Герхард Больдт

Гитлер. Последние десять дней

Рассказ очевидца

1945

Глава 1

Совещание в имперской канцелярии

Берлин, начало февраля 1945 г. Холодный и пустынный Вильгельмплац — всего лишь нагромождение выгоревших зданий. Куда ни взглянешь, повсюду обсыпающиеся стены зданий с зияющими провалами оконных проемов и груды мусора. От старой имперской канцелярии, дворца в стиле необарокко, когда-то символизирующего гордую эпоху кайзера Вильгельма, остался только полуразрушенный фасад. Неповрежденным сохранилось лишь здание новой имперской канцелярии с небольшим балконом, с которого Адольф Гитлер имел обыкновение приветствовать восторженные толпы немецких подданных. Огромное и угрожающее, возведенное в высокопарном стиле нацистской архитектуры, это строение протянулось вдоль Фоссштрассе от Вильгельмплац до Герман-Геринг-штрассе. Снаружи здание охраняли гвардейцы фюрера, рослые, крепко сбитые парни, какие давно уже не встречались на улицах германских городов.

За несколько недель до этого Гитлер укрылся в лабиринте подземных убежищ, расположенных под канцелярией и примыкающим садом. Тяжелые стальные двери во время воздушных налетов перекрывали все проходы. Ежедневно Гитлер проводил в канцелярии совещания, на которых в присутствии представителей всех трех родов вооруженных сил подробно обсуждалось положение на фронтах и принимались решения относительно практических военных действий сухопутных войск, военно-воздушных и военно-морских сил. Через две недели после назначения на должность старшего помощника начальника Генерального штаба сухопутных войск Хайнца Гудериана мне пришлось впервые сопровождать его в имперскую канцелярию на совещание у Адольфа Гитлера, главнокомандующего вооруженными силами Германии. Мне предстояло быть официально представленным фюреру, чтобы в случае надобности я мог заменить майора Бернда фон Фрайтаг-Лорингхофена, которого намечали назначить адъютантом Гудериана.

Огромный «Мерседес» начальника Генерального штаба остановился перед гигантской колоннадой новой имперской канцелярии, с правой стороны, возле входа, зарезервированного для представителей вермахта. Другой вход, с левой стороны, был предназначен только для членов нацистской партии — довольно красноречивое разграничение. За генералом Гудерианом, назначенным начальником Генерального штаба после известных событий 20 июля 1944 г., через тяжелые дубовые двери мимо салютующих часовых проследовал майор Фрайтаг-Лорингхофен, затем я.

За последние три недели русские войска вплотную подошли к Одеру, в 70 километрах от ворот Берлина, с ходу форсировали реку и захватили несколько плацдармов на западном берегу. У немецкого Верховного командования уже не было резервов, чтобы заткнуть образовавшиеся в обороне бреши. Судьба столицы Германии, казалось, была предрешена, оставалась слабая надежда, что, быть может, советские войска под командованием маршала Георгия Жукова вдруг по какой-либо причине откажутся от дальнейшего продвижения на Берлин.

Просторный вестибюль с высоким потолком производил мрачное впечатление, которое усугублялось скудным освещением. На стенах не было привычных картин и гобеленов, на полу — ковров: все убрали из-за частых массированных бомбардировок. По потолку и по одной из стен змеились гигантские трещины. Многие оконные стекла были заменены картонными и фанерными листами. Сторона, выходящая на старую имперскую канцелярию, была отгорожена дощатыми щитами, прикрывавшими поврежденную бомбами стену. Дежурный офицер попросил меня предъявить служебное удостоверение или другой документ. В конце концов он нашел мою фамилию в длинном официальном списке приглашенных и позволил мне проследовать. Майор сопроводил меня в адъютантскую комнату, представил армейскому адъютанту подполковнику Г. Боргману и поинтересовался, где состоится совещание; поскольку опасность воздушного налета была пока минимальной, участники совещания собирались не в бомбоубежище, а в просторном рабочем кабинете Гитлера.

Мы миновали множество различных коридоров и приемных. У входа в каждое помещение охрана тщательно проверяла наши пропуска. Идти пришлось окружным путем из-за значительных повреждений, причиненных помещениям бомбежками, особенно досталось церемониальному внутреннему двору, полностью разрушенному. Однако крыло здания, где помещался рабочий кабинет Гитлера, почти не пострадало. Полы были по-прежнему до блеска натерты, на стенах висели картины, на окнах — великолепные гардины. Перед приемной, ведущей в совещательную комнату и охраняемой эсэсовцами с автоматами, офицеры СС подвергли нас еще более тщательному досмотру. Мы сдали личное оружие и портфели, содержимое которых досконально инспектировалось. После покушения 20 июля 1944 г. портфели находились под особым подозрением. Нас не обыскивали, но опытные глаза эсэсовских офицеров внимательно изучали каждый квадратный сантиметр нашей тесно облегавшей фигуру военной формы. Снова подробно исследовались наши пропуска, после чего нам, наконец, позволили пройти в приемную.

Однако мы прибыли слишком рано, часы показывали только 3.45, и приемная пока пустовала. В ней находились только трое дежурных, чинно стоявших около стола с прохладительными напитками, и еще трое вооруженных эсэсовцев у двери в кабинет Гитлера, где должно было состояться совещание.

Генерал Гудериан воспользовался паузой, чтобы позвонить в штаб армейского командования в Цоссене и узнать последние новости о положении на Восточном фронте. Вскоре личный адъютант Гитлера штурмбаннфюрер Гюнше пригласил майора Фрайтага и меня пройти в рабочий кабинет фюрера, только окончившего консультации с Борманом. Через несколько минут я заметил в дверях и самого Мартина Бормана. Он был среднего роста, примерно 45–50 лет, коренастый, довольно полный, с толстой короткой шеей. На круглом лице с выступающими скулами и широкими ноздрями выражение почти свирепой жестокости, глаза и весь внешний вид свидетельствовали о коварстве, жидкие волосы были гладко зачесаны назад. Я как завороженный смотрел на человека, который, по слухам, имел огромное влияние на Гитлера, был злым гением команды фюрера. Проходя вслед за Гюнше мимо Бормана, мы коротко его поприветствовали.

В кабинете с очень высоким потолком почти не было мебели, хотя пол устилали роскошные ковры. Выделялся громадный письменный стол Гитлера, на противоположной стороне помещения — небольшие стулья с твердыми сиденьями. Четыре узких и высоких окна, достигавших потолка, и стеклянная дверь выходили в сад канцелярии; на окнах — тяжелые серые шторы. Мягкое кресло у искусно сработанного мраморного стола для карт было поставлено таким образом, чтобы Гитлер мог сидя любоваться видом сада. На этом столе лишь телефон, кнопка электрического звонка, два увесистых пресс-папье и несколько цветных карандашей. Кроме того, в комнате я заметил круглый столик и глубокие кожаные кресла, расставленные справа и слева вдоль стен.

Я и майор Фрайтаг стали раскладывать на столе в заранее обусловленном порядке штабные карты: сверху — касающиеся положения дел в Венгрии, в самом низу — отражающие состояние курляндской группировки. Рядом стоял Гюнше, пристально наблюдавший за нашими манипуляциями, которые заняли всего пару минут. Ровно в 16.00 мы вернулись в приемную, где уже собрались почти все участники совещания. Стоя или сидя небольшими группами, они с серьезным видом пили кофе или шнапс и уплетали бутерброды. Вскоре меня поманил к себе генерал Гудериан и представил начальнику Верховного командования вермахта (ОКВ) генерал-фельдмаршалу Вильгельму Кейтелю, начальнику Генерального штаба сухопутных войск Альфреду Йодлю, гросс-адмиралу Карлу Дёницу и рейхсляйтеру Борману. Оглядевшись, я заметил их адъютантов, державшихся вместе поблизости единой группой, а в дальнем углу приемной — рейхсляйтера СС Генриха Гиммлера, беседовавшего с группенфюрером СС и генерал-лейтенантом войск СС Германом Фегелейном, своим постоянным представителем в ставке Гитлера. Заносчивая манера поведения Фегелейна объяснялась тем фактом, что его жена Грета Браун была родной сестрой Евы Браун, многолетней подруги Гитлера, с которой он незадолго до капитуляции Германии обвенчался. Фегелейн держал себя так, будто уже приходился свояком самому фюреру. Немного в стороне внимательно изучал какой-то документ Эрнст Кальтенбруннер, наводящий страх грозный шеф Главного управления имперской безопасности. Заместитель заведующего отдела печати НСДАП и представитель этого ведомства в ставке фюрера Хайнц о чем-то разговаривал с Вильгельмом Цандером, штандартенфюрером СС и советником Бормана. Рейхсмаршал Герман Геринг сидел вместе с членами своего штаба генералами Карлом Коллером и Кристиансеном возле круглого столика. Вскоре через приемную в совещательную комнату проследовал генерал Бургдорф, старший адъютант Гитлера. Через минуту он вновь показался в дверях и заявил: «Господа, фюрер приглашает вас». Выстроившись в соответствии с воинскими званиями, мы, имея во главе Германа Геринга, прошли в рабочий кабинет Гитлера.

Фюрер стоял особняком посредине огромного помещения, повернувшись лицом к дверям. Почти каждого входившего он приветствовал по отдельности, молча пожимая руку. Иногда задавал вопросы, на которые получал короткие ответы: «да, мой фюрер» или «нет, мой фюрер». Я стоял у порога, с волнением ожидая официальной церемонии моего формального представления Гитлеру. Должно быть, генерал Гудериан упомянул обо мне, ибо я заметил, как фюрер взглянул в мою сторону, и тут же Гудериан жестом подозвал меня. Я направился к Гитлеру, и он, волоча ноги, сделал несколько шагов мне навстречу, ссутулившийся, немощный. Затем он протянул мне правую руку, и я ощутил слабое и вялое рукопожатие, абсолютно лишенное какой-либо силы или чувства. Его голова слегка тряслась, и это поразило меня больше всего. Левая рука безжизненно висела вдоль туловища, и левая ладонь дрожала мелкой дрожью. Двигался он как очень больной и дряхлый старик. Лицо говорило о крайнем утомлении и полном изнеможении, лишь глаза горели внутренним нестерпимым огнем, который моментально настораживал и казался почти неестественным; взгляд был пронизывающим.

Это был вовсе не тот бодрый и энергичный Гитлер, каким представлял его себе германский народ и каким его продолжал изображать рейхсминистр пропаганды Пауль Йозеф Геббельс.

Но вот он повернулся и, сопровождаемый Борманом, шаркая ногами, медленно направился к столу и сел в кресло перед стопкой карт, которые мы недавно заботливо разложили. Совещание должно было начаться с рассмотрения военной ситуации на юго-востоке, юго-западе, на западе и севере. Эти боевые участки находились в ведении начальника Верховного командования вермахта Кейтеля, который, однако, предпочел дать высказаться начальнику штаба сухопутных войск Альфреду Йодлю. Офицеры помоложе называли Кейтеля «имперским гаражным». Причем имелись в виду ворсе не особенности характера генерал-фельдмаршала, а чрезвычайная ограниченность его служебных полномочий. Пожалуй, это прозвище наиболее точно описывало круг его оперативных и стратегических обязанностей: по-настоящему ведал он только вопросами обеспечения Третьего рейха горюче-смазочными материалами. На все другие сферы военного руководства Кейтель не имел никакого влияния и лишь ради сохранения видимости единодушия при принятии решений послушно ставил свою подпись под приказами Гитлера.

Докладывал Йодль тихим, спокойным голосом; фюрер терпеть не мог громкой речи, и Йодль всеми силами стремился его не раздражать и не выводить из себя.

— Мой фюрер, — говорил Йодль, — армейская группа «Д» на юго-востоке потеряла четыре танка. В данном районе мы смогли успешно решить поставленные задачи. К югу от Дравы нашим соединениям удалось оторваться от противника. По обе стороны дороги Сараево — Брод наша 104-я пехотная дивизия продолжает наступать. В приграничной зоне между Сербией и Хорватией, на реке Дрине, наша 22-я пехотная дивизия продвигается вперед. Крупные партизанские отряды появились в Словении. По сообщению командования, на юго-восточном участке фронта оно располагает войсками общей численностью в 25 тысяч человек. 22-ю пехотную дивизию должна сменить 104-я дивизия. Четники[1] ведут наступление на Тузлу, что поможет нашим соединениям в данном районе на границе с Сербией.

После этого наступила небольшая пауза, во время которой меняли карты. Гитлер сидел неподвижно при всеобщем молчании, только слегка приподнял руку, когда убирали карту юго-восточного отрезка фронта.

Затем Йодль продолжил свой доклад. На этот раз речь зашла об итальянском театре военных действий, где сражалась группа армий «Ц(С)».

— На Итальянском фронте, мой фюрер, — возобновил свой доклад Йодль, — противник активно ведет разведку боем; в остальном никаких серьезных соприкосновений с ним нет. Отход 356-й пехотной дивизии в Венгрию осуществляется по плану. 16-я моторизованная дивизия СС готовится передислоцироваться на новые позиции.

Здесь Йодль обратил внимание собравшихся на успешные действия инженерно-саперной роты в районе к северу от Флоренции, хвалил проявленную ею доблесть и отвагу, стараясь изо всех сил приободрить Гитлера, пребывавшего, по всем признакам в этот день, не в лучшем настроении, отвлечь его от общей безрадостной картины положения на фронтах. В действительности же обе немецкие армии после ожесточенных боев отступили на рубеж севернее Флоренции. Однако Гитлер нетерпеливым движением руки прервал его дифирамбы, и Йодль продолжил говорить о войсках, выдвигаемых на западное направление. Фюрер по-прежнему сидел сгорбившись над столом, не отрывая взгляда от штабной карты. Верхняя часть туловища, будто обессилев, навалилась на руки.

— Мой фюрер, — говорил далее Йодль, — на Западе наши войска прочно удерживают плацдармы в нижнем течении Мозеля, отбивая настойчивые атаки Первой канадской армии. Вражеские войска в районе Оре, где действует группа армий «Б», окружены. Вместе с тем наши резервы — 12-я моторизованная дивизия и 9-я танковая дивизия СС — связаны ожесточенными атаками противника на левом фланге 15-й армии.

На ситуацию на Западе в значительной мере повлияло наступление в Арденнах. Теперь войска обеих сторон были заняты перегруппировкой. Если не считать этого частичного успеха, никаких признаков возможной победы Германии в этой войне при всем желании обнаружить не удавалось. А потому Йодль вновь заострил внимание на единственном локальном достижении, восхваляя храбрость и находчивость какого-то безвестного унтер-офицера, взявшего в плен несколько вражеских солдат в ходе разведывательной операции севернее Холлерата. Однако Гитлер прервал повествование Йодля, предложив ему закончить описание обстановки на западном направлении.

— В расположении группы армий «Ц(С)», в полосе действия 19-й армии, противник продолжает наступление. В районе Кольмара наши войска предприняли ряд успешных контратак. Отход 25-й моторизованной дивизии благополучно завершился. На южном фронте пока наблюдается затишье, если не считать отдельных мелких стычек. Снабжение наших войск, удерживающих, укрепления на Атлантическом побережье, организовано вполне удовлетворительно. Из Лa-Рощели к дельте Жиронды удалось перебросить живую силу и материальные средства, что должно усилить морскую блокаду. Бордо. Перегруппировка в Норвегии, последовавшая за отводом 199-й пехотной дивизии, идет по плану. Ненастная погода в северной части Балтийского моря препятствует эвакуации наших войск из Осло.

Из Дании поступили сообщения лишь о мелких диверсиях. Собраны вместе 16 маршевых батальонов, подлежащих эвакуации. В Дании же пройдут необходимую боевую подготовку в качестве пехотинцев 20 тысяч матросов, переданных в распоряжение сухопутных войск командующим военно-морскими силами.

Йодль кончил. На протяжении всего доклада Кейтель не проронил ни слова. Только Геринг иногда позволял себе дилетантские реплики, касающиеся ведения войны на суше. В последовавшей затем дискуссии время от времени участвовал и Борман.

Судя по всему, Гитлера доклад Йодля удовлетворил. Слегка приподнявшись в кресле, он, обращаясь к адъютанту Кейтеля подполковнику фон Йону, сказал шутя: «Дорогой Йон, позаботьтесь о том, чтобы эти два господина при воздушных налетах своевременно оказывались в бомбоубежищах».

Фюрер явно симпатизировал обоим военачальникам, которые всегда умели приноровиться к его настроению и никогда и ни в чем ему не возражали. Поведение Кейтеля и Йодля как бы лишний раз подтверждало позицию Гитлера как Верховного главнокомандующего, и именно этого требовал он от своих ближайших сподвижников.

Следующим докладчиком был генерал Гудериан, обрисовавший положение дел на восточном направлении. Начал он с описания общей обстановки.

— Войска группы армий «Юг» в районе озера Балатон, — сказал Гудериан, — отразили все атаки противника. Гарнизон, остававшийся в Дунапентеле, вышел из окружения. Предполагается отвод войск к следующему рубежу обороны на уровне озера Веленце. Сосредоточение крупных соединений в районах южнее Штульвейссенбурга и севернее излучины Дуная свидетельствует о готовящемся наступлении русских. Положение окруженного гарнизона Будапешта с каждым часом ухудшается. Горючее, боеприпасы и продовольствие доставляем по воздуху, но в количестве, далеко не покрывающем потребности. Бои идут вокруг замка. Советские войска продвинулись на километр через внешний обвод обороны.

Что касается группы армий «Центр», то ее соединения отводятся на заранее подготовленные рубежи в связи с угрозой прорыва ее обороны противником. Чтобы сдержать его, мы предприняли локальное контрнаступление. Захваченный русскими плацдарм у Ратибужа продолжает расширяться. Командование группы армий сменило здесь 20-ю танковую дивизию. Некоторый успех достигнут в боях на вражеских плацдармах по обе стороны Ополе. С другой стороны, советские войска сумели расширить свой плацдарм у Олавы. Ухудшилась ситуация и с плацдармом у Штейнау, идут бои в самом городе. Возле Кульма подбито 27 танков противника. Корпус генерала Дитриха фон Заукена с боями пробился к Одеру и готовится его форсировать.

В районе действия группы армий «Висла» наши части восточнее Глогува оторвались от противника. Окруженный противником город Познань подвергается непрерывным атакам. В городе свыше двух тысяч раненых немецких солдат. Положение с продовольствием и материально-техническим обеспечением хуже критического. К северо-востоку от Франкфурта-на-Одере идут ожесточенные бои близ Бишофсзее и Зоннеберга. В районе Кюстрина продвижение передовых советских частей остановлено. Около Циленцига, к северо-западу от Кюстрина, русским удалось захватить плацдарм на западном берегу Одера. Линия обороны на рубеже Тиштигеля прорвана в нескольких местах. Швибус и Шнайдермюль окружены русскими. Идут ожесточенные бои в окрестностях Киница, Нойдамма и Фрайенвальде. Торнский гарнизон успешно провел вылазки в северо-восточном направлении и потеснил противника. Также идут бои вокруг замка Мариенбург. Вблизи Эльбинга открыт коридор на запад. В Восточной Пруссии русские захватили Хайльсберг и Фридланд. Наши контратаки успеха не имели. Ожесточенные бои к юго-западу от Кенигсберга. Здесь русские блокировали залив Фришес-Хафф. Севернее Кенигсберга русские продвигаются вперед. Их атака на Земланд отбита.

На Курляндском фронте лишь мелкие стычки. Снабжение группировки всем необходимым вполне обеспечиваем. Эвакуация 3-го корпуса СС, остатков 4-й танковой и 32-й пехотной дивизий проходит по плану. Кроме того, отведены на другие позиции 389-я, 281-я и 81-я пехотные дивизии.

В докладе Гудериана, немногословном и деловом, вовсе отсутствовали заискивающие нотки, присутствовавшие в речи Йодля. Это было обусловлено не только различиями в характерах обоих генералов, но также переживаниями Гудериана в 1941 г., когда после провала наступления на Москву ему пришлось выслушать от Гитлера много горьких слов и он был отстранен от должности и отправлен в резерв Верховного главнокомандования. Гитлер не любил Гудериана; фюрера раздражала независимая манера поведения генерала, и он сделал его козлом отпущения, ответственным за провал зимней кампании под Москвой, хотя идея скорейшего прорыва к столице Советского Союза принадлежала самому Гитлеру. Однако после попытки покушения 20 июля 1944 г. список надежных, с точки зрения Гитлера, генералов значительно сократился. Отправляя в отставку с поста начальника Генерального штаба сухопутных войск Курта Цайтцлера, он намеревался заменить его Вальтером Буле, но состояние здоровья последнего не позволило это сделать. В конце концов выбор пал на Гудериана, считавшегося великолепным специалистом в вопросах использования танков в боевых операциях.

Возвращение Гудериана на активную военную службу произошло не в очень благоприятной обстановке. После неудавшегося покушения доверие Гитлера к германскому офицерскому корпусу, и особенно к генералитету, было окончательно подорвано. Но он все-таки поддерживал с Гудерианом на протяжении нескольких месяцев более или менее нормальные отношения, но уже в ноябре 1944 г. они снова испортились. Взаимная неприязнь проистекала из коренных разногласий, касающихся военной тактики, однако существовал и значительный дополнительный фактор. Гудериан, когда считал нужным — а это случалось довольно часто, — смело выступал против мнений и решений Гитлера, открыто предупреждая его о негативных последствиях. Гудериан был одним из немногих из ближайшего окружения фюрера, не боявшихся отстаивать собственные взгляды и вступать в полемику с Гитлером.

После провала наступления в Арденнах, начавшегося 16 декабря 1944 г., в мозгу Гитлера крепко засела новая сумасшедшая идея. Он почему-то вообразил, что, применяя наступательную стратегию, ему удастся ввести в заблуждение противника, скрыть от него собственную слабость. Другими словами, Адольф Гитлер старался придерживаться своей политической и военной доктрины — наступать любой ценой, во что бы то ни стало. Разумеется, ему также хотелось и выиграть время. Неудивительно, что Гудериан по всем важным вопросам ведения войны расходился с Гитлером. По мнению генерала, германский фронт был чересчур растянут. Как считал Гудериан, страна не располагала даже приблизительно необходимыми ресурсами, чтобы осуществлять крупные наступательные операции и одновременно создавать надежную оборону в первую очередь на Востоке. Гудериан слишком хорошо понимал чрезмерную протяженность немецких оборонительных линий на Востоке и видел свою главную задачу в том, чтобы удержать Красную армию от проникновения в Центральную Европу. Поэтому он предложил сосредоточить все силы на создании мощных оборонительных рубежей на Восточном фронте. Он понимал: достигнуть этого можно было лишь за счет ослабления сопротивления на Западе и пожертвовав курляндским анклавом. И тем не менее Гудериан был полон решимости убедить Гитлера в разумности своего замысла и с этой целью выехал из Цоссена в ставку фюрера под названием «Орлиное гнездо», расположенную в Бад-Нойхейме, куда тот перебрался в ночь под Рождество 1944 г. из «Волчьего логова» в Восточной Пруссии, чтобы лично руководить наступлением в западном направлении. Рискуя собственной жизнью, Гудериан потребовал от Гитлера отдать приказ о прекращении наступательных действий в Арденнах и о переброске высвободившихся воинских частей на Восточный фронт, где сложилась угрожающая обстановка. Как предполагал генерал, русские, по всей вероятности, начнут генеральное наступление 12 января 1945 г.

Гитлер наотрез отказался последовать совету Гудериана. Вместо этого он приказал в ночь под Новый год начать наступательную операцию под кодовым названием «Северный ветер», рассчитывая в итоге вернуть территорию Эльзас-Лотарингии, разгромить 7-ю американскую армию, увенчать себя лаврами победителя и возобновить захлебнувшуюся Арденнскую кампанию, с которой связывал большие надежды. Подобные картины воображаемых военных подвигов часто возникали в мозгу Гитлера, подменяя реальные события различными фантазиями, выдавая желаемое за действительное. В этих видениях он многократно уничтожал англо-американские вооруженные силы, не принимая во внимание серьезные неудачи на Западном фронте и настойчивые предупреждения о предстоящем в ближайшее время крупном наступлении русских с наревского и трех висленских плацдармов.

Но Гудериан не хотел так легко отказываться от своих планов и 31 декабря 1944 г. вновь отправился в «Орлиное гнездо», чтобы еще раз попросить Гитлера выделить для Восточного фронта дополнительные воинские части, боеприпасы и технику. Используя составленный разведывательным ведомством генерала Рейнхардта Гелена подробнейший отчет о численности и передвижении стрелковых и бронетанковых соединений русских, Гудериан пытался наглядно продемонстрировать фюреру степень серьезной опасности, грозящей Германии на Востоке. Все полученные документы недвусмысленно указывали на 12 января как на вероятную дату начала русского наступления. Однако никакие доводы на Гитлера не действовали, но и Гудериан пока не сдавался. 9 января он вновь попробовал обрисовать фюреру реально складывавшуюся ситуацию, приводя новые, более свежие документальные доказательства, вновь упоминающие 12 января как срок перехода русских в наступление. Все напрасно. Гитлер оставался глух к любым аргументам, называя сообщения Гелена «идиотскими» и «неуклюжей дезинформацией». Он отказывался верить сведениям о концентрации советских войск и об их приготовлении к нападению, потому что эти сведения не вписывались в его планы. Он ясно дал это понять, заявив, что «Восточный фронт должен обходиться наличными ресурсами». Нет нужды особо подчеркивать, что, как и ожидалось, 12 января русские нанесли мощный удар с плацдармов, созданных на реках Нарев и Висла, южнее и севернее Варшавы. Намного превосходящие силы противника в течение двух дней преодолели значительно более слабую линию обороны на всем пространстве от Восточной Пруссии до Карпатских гор. Были потеряны Польша и Силезский промышленный бассейн, бывшая часть Восточной Пруссии и все немецкие земли восточнее Одера, за исключением Верхней Померании. Красная армия приблизилась вплотную к Кюстрину, то есть оказалась у ворот Берлина.

Окончив свой доклад, Гудериан с легким поклоном отступил в сторону. Во время короткой паузы я убрал карты со стола, затем вперед вышел генерал Кристиансен из оперативного штаба военно-воздушных сил, чтобы изложить обстановку в воздушном пространстве Германии. Присутствовавшие Геринг и начальник штаба ВВС генерал Коллер молча слушали.

— Мой фюрер, — начал Кристиансен, — осуществлено 38 самолето-вылетов в поддержку наших частей, сражающихся в районе Моншау. Сбито 10 «Москитов», направлявшихся бомбить Берлин. Около 900 английских четырехмоторных бомбардировщиков совершили массированный дневной налет на Людвигсхафен. 54 четырехмоторных самолета противника бомбардировали Вену. Еще 150 самолетов атаковали…

Пока генерал Кристиансен докладывал, Гудериан подошел к гросс-адмиралу Дёницу, и они вместе уединились в самом конце комнаты. Наблюдая за ними, я припомнил один неприятный инцидент, произошедший со мной в этом помещении, благополучным завершением которого я всецело обязан вмешательству гросс-адмирала. А случилось это в начале того же месяца, когда я только что был назначен старшим помощником начальника Генерального штаба и еще не совсем освоился в новой должности. Тогда фон Фрайтаг-Лорингхофен задержался в Цоссене, и мне пришлось одному сопровождать генерала Гудериана на очередное совещание в имперской канцелярии, в рабочем кабинете Гитлера. Перед началом я остался один в комнате и стал под пристальным взглядом личного адъютанта Гитлера эсэсовца Гюнше раскладывать на столе карты, нужные для иллюстрации высказываний Гудериана. В соответствии с установленным порядком он всегда начинал с Венгрии и заканчивал Курляндией. Так уж случилось, что я по невнимательности положил карту Курляндии сверху, а карту Венгрии — последней. Кто-то, незнакомый с тогдашними условиями в стране, может посчитать это незначительной промашкой, не заслуживающей внимания, на самом же деле в те времена подобная оплошность приравнивалась к тяжелейшему преступлению.

Настал момент, когда генерал Бургдорф пригласил участников совещания, собравшихся в приемной, пройти в обширный кабинет Гитлера. Поприветствовав каждого в отдельности, фюрер занял свое обычное место в кресле во главе стола перед стопкой оперативных карт. Гудериан стоял слева от него, готовый приступить к докладу, а я, тогда еще официально не представленный Гитлеру, занял место справа, ожидая команду к смене карт по мере перехода с одного фронта на другой. Генерал Гудериан, как и положено, начал с обстановки в Венгрии, но уже в середине первой же фразы он вдруг запнулся и уставился на меня свирепым взглядом. Гитлер молча посмотрел на меня с выражением, которое трудно описать, и откинулся назад. Поняв свою ошибку, я в ужасе стал что-то бессвязно бормотать, все присутствующие смотрели на меня, будто на отпетого негодяя. Только гросс-адмирал Дёниц, улыбнувшись и проговорив несколько утешительных слов, кивком пригласил меня разложить карты вновь в нужной последовательности. Инцидент быстро был предан забвению, а у меня сохранилось к гросс-адмиралу глубочайшее чувство благодарности за проявленную им доброту.

Гудериану было известно об особом влиянии Дёница на Гитлера, и он считал, что у адмирала больше шансов убедить фюрера согласиться с предложениями Генерального штаба сухопутных войск. Гудериан хотел во что бы то ни стало перевести в Германию изолированные в Курляндии 16-ю и 18-ю армии и использовать эти 23 дивизии для усиления восточного сектора обороны Берлина. О прорыве в Восточную Пруссию, на чем настаивал Гудериан в последние месяцы 1944 г., теперь уже не могло быть и речи. Но было еще не поздно эвакуировать воинские части из Курляндии через порты Виндавы и Либавы. Решать нужно было быстро: с каждым днем шансы на успешную эвакуацию заметно уменьшались. Гудериан старался доказать Дёницу настоятельную необходимость скорейшего укрепления оборонительных рубежей на Одере. Все прежние попытки Гудериана в данном направлении Гитлер парировал своим любимым аргументом относительно угрозы вступления в войну Швеции. И хотя германское посольство отрицало наличие подобных намерений у шведского правительства, Гитлер неизменно утверждал, что только присутствие немецких дивизий в Курляндии удерживало Швецию от присоединения к союзникам. Кроме того, по мнению фюрера, которое разделял и Дёниц, с потерей Курляндии возникает реальная опасность для тренировочной базы подводников в районе Данцига.

Между тем генерал Кристиансен продолжал докладывать:

— Задействовано 6 самолетов для снабжения окруженных в Будапеште наших воинских подразделений. В Силезии наши войска уничтожили 20 вражеских танков и 600 автомашин. Особенно успешно действовал 1-й истребительный полк. Авиационные удары по советским плацдармам по эту сторону Одера и по скоплениям вражеских войск в полосе обороны 9-й армии…

Генерал скрупулезно перечислял отдельные случаи бомбардировок авиацией противника в ходе ожесточенных столкновений на всех фронтах, усилия по материально-техническому обеспечению окруженных немецких войск.

Но вот Гитлер прервал докладчика и, обращаясь к Герингу, спросил:

— Геринг, как обстоит дело с новыми боевыми самолетами?

Геринг что-то пробормотал в замешательстве и жестом приказал генералу Коллеру дать нужные пояснения. Тот, в свою очередь, предоставил слово Кристиансену.

— Мой фюрер, — начал Кристиансен. — Возникли непредвиденные производственные трудности: сильно ограничены возможности транспортировки по железной дороге и другими средствами…

Здесь Гитлер вновь прервал генерала:

— Ах, оставьте… не имеет значения… докладывайте дальше, — проговорил он еле слышно, слегка хриплым голосом.

И откуда могли взяться новые самолеты? Ведь всякий раз, как только приступали к выпуску новой модели, — Гитлер тут же, поддавшись на чьи-нибудь уговоры, вносил существенные поправки в уже утвержденную конструкцию, останавливал конвейер и приказывал подготовить новые чертежи. И эта чехарда длилась уже не один год. В результате немецкая авиационная промышленность не смогла наладить массовое производство действительно скоростных реактивных самолетов Ме-262, оснащенных мощными огневыми средствами, которые по всем параметрам превосходили аналогичные самолеты союзников. Еще в 1943 г. Гитлер запретил их производство, поскольку считал оборонительным оружием. Тогда же он распорядился увеличить выпуск бомбардировщиков и интенсифицировать бомбовые атаки на Англию. К тому времени уже несколько германских городов были превращены в руины. Немецкая противовоздушная оборона оказалась не в состоянии противостоять англо-американским воздушным армадам, немецкие истребители по своим боевым качествам уступали союзнической авиации, которая не испытывала трудностей при отражении разрозненных наскоков немецких самолетов.

Когда генерал Кристиансен окончил, настал черед адмирала Вагнера, начальника оперативного штаба ВМС, изложить состояние дел с морскими операциями. Гросс-адмирал Дёниц в этот момент стоял у противоположного от Гитлера конца стола с картами, рядом с ним — адмирал фон Путткамер, с 1934 г. военно-морской адъютант фюрера. Доклад Вагнера главным образом касался морских перевозок живой силы и техники между норвежскими, датскими и немецкими портами. Он также упомянул об огневой поддержке артиллерией крейсеров «Принц Евгений», «Лютцов» и «Шеер» немецких войск, ведущих ожесточенные сражения на побережье Восточной Пруссии, о транспортировке морским путем немецких военных частей, продовольствия и боеприпасов между Курляндией и портами в западной части Балтийского моря и долго распространялся о мужестве моряков, осуществляющих эвакуацию гражданского населения из Восточной Пруссии и Данцига по еще не занятым противником проливам.

По окончании доклада Вагнера почти каждый из присутствовавших, имевших по своему положению или чину на это право, принял участие в последующем обсуждении, причем независимо от наличия соответствующих специальных познаний и опыта. На этом официальная часть совещания закончилась, однако гросс-адмирал Дёниц вновь обратился к Гитлеру:

— Мой фюрер, я должен проинформировать вас по вопросу эвакуации курляндской группировки. Верховное командование сухопутных войск разработало план по ее транспортировке в Германию. Он предусматривает тотальное использование всех наличных судов и активную поддержку со стороны военно-воздушных сил. И Виндава, и Либава располагают вполне адекватными погрузочными возможностями. Всего операция затронет полмиллиона человек. По моим подсчетам для перевозки войсковых частей и важной техники понадобится не более четырех недель. Некоторые виды тяжелого вооружения придется оставить на месте.

Дёниц со всей страстью, на какую был способен, отстаивал план Гудериана. Изменить прежнее мнение адмирала побудил тот неоспоримый факт, что русские уже подошли вплотную к Данцигу и Гдыне. Медленно поднявшись, Гитлер, волоча ноги и сцепив руки за спиной, несколько раз прошелся по комнате, затем, резко повернувшись, сердито ответил Дёницу:

— Я, кажется, уже говорил, что об эвакуации курляндской группировки не может быть и речи. Я не могу бросить тяжелую технику и, кроме того, должен иметь в виду Швецию. — Потом, уже спокойнее, добавил: — Одну дивизию можно перебросить в Германию… Гудериан, представьте мне завтра соответствующий план… Я благодарю вас, господа… Борман, останьтесь, пожалуйста.

Отдав честь и забрав принесенные с собой документы, все, за исключением Бормана, покинули помещение.

Как только за ними закрылись массивные двери совещательной комнаты, в приемной сразу стало очень оживленно. Геринг с помощником тотчас же покинул помещение, за ними последовали Гиммлер, Кальтенбруннер и Фегелейн. Адъютанты взялись за телефоны, остальные расселись за столами, чтобы немного подкрепиться и обменяться мнениями. К Кейтелю подошел дежурный офицер и предложил сигар. Довольный фельдмаршал, улыбаясь, тщательно выбрал одну и торжественно закурил, другая сигара исчезла в его правом нагрудном кармане. Дёниц наслаждался бокалом шнапса, беседуя со своим штабным офицером. Мы оставались в приемной примерно с полчаса, после чего проделали обратный путь по бесконечным коридорам и комнатам мимо множества часовых с бесчисленными проверками и в конце концов снова оказались на свежем воздухе. Часы показывали почти половину восьмого вечера, когда подъехала автомашина, чтобы доставить нас обратно в Цоссен.

Была ясная звездная ночь, и мы ехали по затемненному Берлину с потушенными фарами. Мимо скользили сплошные развалины, огромные кучи битого кирпича, улица за улицей, без малейших признаков жизни, без единственного лучика света. Действительность выглядела мрачно и жутко, будто мир призраков, полуразрушенные здания тянулись остатками стен к ночному небу. Было трудно поверить, что когда-то здесь шумел процветающий большой город с ярко освещенными улицами и искусно декорированными витринами, с толпами нарядно одетых людей. В одном месте мы чуть было не налетели на поспешно возведенную баррикаду вокруг неразорвавшейся бомбы. Но скоро Берлин остался позади, и мы стали ощущать не гарь пожарищ, а чудесный запах соснового леса. После получасовой езды автомобиль повернул налево и миновал большие ворота: мы прибыли на центральный командный пункт, расположенный в Цоссене, в 30 километрах к югу от Берлина.

Штаб-квартира включала два комплекса зданий, возведенных в Бранденбургском лесу: в Майбах-II размещались управления Генерального штаба сухопутных войск, в Майбах-I, в 500 метрах далее к югу, находились члены Верховного главнокомандования вермахта и сотрудники оперативного управления. Двенадцать строений были сгруппированы в форме подковы, прекрасно замаскированы и связаны между собой подземными переходами. Весь комплекс был готов уже в 1939 г. и являлся первой штаб-квартирой германских вооруженных сил во время польской кампании. Два здания имели по два подземных уровня. Подземный ход вел также в так называемую «службу 500», самый крупный телекоммуникационный центр Германии, помещенный на глубину 20 метров. Сюда сходились все военные и важнейшие гражданские телефонные линии, соединявшие Верховное командование и администрацию Берлина со всеми уголками Третьего рейха и всеми оккупированными европейскими территориями. Центр значился под условным названием «Цеппелин».

Не успели мы прибыть на командный пункт, как нас уже предупредили о предстоящем в скором времени воздушном налете: дескать, английские бомбардировщики уже на подходе к Берлину. Потом, около 9 часов вечера, позвонили из имперской канцелярии и передали телефонограмму: «В полночь в подземном убежище фюрера состоится брифинг. Подъезд со стороны Герман-Герингштрассе. Генералу Гелену взять с собой досье, касающееся фронтов в Венгрии и Померании».

Гитлер часто устраивал подобные ночные совещания, демонстрируя полное пренебрежение к нашему самочувствию. Он сам давно уже принадлежал к так называемым «полуночникам», для нас же эти мероприятия были не чем иным, как напрасной, изнуряющей тратой времени. Поступившее требование буквально вывело из себя генерала Гудериана, прекрасно знавшего, насколько мы все были перегружены текущей работой. Едва я положил телефонную трубку, как снова позвонили из имперской канцелярии: «В связи с воздушной тревогой совещание переносится на 1 час ночи. В остальном распоряжение остается в силе». Судя по всему, в эту ночь нам предстояло обойтись без сна.

Воздушный налет мы переждали в бомбоубежище на втором, более глубоком уровне, и после сигнала отбоя вновь выбрались на поверхность. Эти хождения вниз и вверх были сопряжены с определенными сложностями: всякий раз мы должны были брать с собой все важные документы. Перед возвращением в Берлин нам, кроме того, следовало получить как можно больше информации о последствиях воздушного налета: какие части города претерпели наибольшие разрушения, где возникли серьезные пожары. Знать это было необходимо, чтобы благополучно объехать временные заграждения и не опоздать на совещание в имперской канцелярии.

Глава 2

Предшествовавшие годы

Быть может, оттого, что я недавно побывал в совсем ином мире — на семейных торжествах в Любеке по случаю моего 27-летия, — или потому, что я отчетливо сознавал ожидавший меня новый и непривычный круг обязанностей в качестве адъютанта Гудериана, но только когда я собирал нужную для предстоящего ночного совещания информацию, перед моим внутренним взором тянулась непрерывной чередой вереница предшествовавших настоящему моменту событий.

Любек всегда был вольным имперским городом. Свою независимость он утратил только в 1937 г., когда при нацистском правлении вошел в состав Пруссии. Расположен Любек — бывший центр Ганзейского торгового союза северных немецких городов — в нижнем течении реки Траве, впадающей в Любекскую бухту. Старые церкви, городские дома с остроконечными крышами, торговые ряды и старинные крепостные стены напоминают о былом величии Любека; здесь я родился в 1918 г. в довольно состоятельной семье и рос в обстановке благополучия и относительной безопасности, сопутствующей обычно людям среднего сословия. С ранних лет меня интересовали музыка, хорошие книги, гребля и верховая езда.

Ощущение внутренней гармонии с окружающим миром внезапно исчезло, когда Гитлер в 1933 г. стал канцлером Германии и власть в стране захватила так называемая Национал-социалистическая рабочая партия Германии (НСДАП). В том же году я вступил в гитлерюгенд, политическую нацистскую организацию для юношей 15–18 лет. В ней я впервые соприкоснулся с политикой. Привлекли меня, пожалуй, возможность деятельно участвовать в решении конкретных задач и в достижении четко обозначенных целей, а также сугубое внимание к спорту и военизированным играм. Мне бесконечно нравился незнакомый мне прежде коллективный дух товарищества, насквозь пронизанный юношеским идеализмом, и я вскоре был назначен руководителем своей группы. Однако занимал я этот пост недолго. Дело в том, что я с детства был приучен иметь и открыто выражать собственное мнение. Именно эта особенность моего характера послужила причиной конфликта с руководством местного отделения гитлерюгенда. В 1936 г. меня исключили из организации. Кому-то нынче, особенно незнакомым с тогдашними условиями, данный случай может показаться незначительным, однако в тот период в Германии он был чреват весьма серьезными последствиями. В какой-то мере я узнал на собственном опыте, что означает диктаторский режим и какие способы воздействия на отдельного гражданина может использовать авторитарная система. У меня возникли трудности в школе и неприятности с полицией, и в конце концов пришлось примириться со странным отказом армии зачислить меня в свои ряды, хотя я выдержал экзамены на офицерский чин с отличием. Этот удар отбил у меня всякое желание стать кадровым военным, и в 1937 г. я покинул школу в Любеке, получив свидетельство об окончании средней школы и намереваясь продолжить образование в университете. Но прежде мне надлежало отбыть трудовую повинность и выполнить свою воинскую обязанность. Трудовую повинность мне пришлось отбывать в лагере Сёрап близ датской границы.

Лагерная жизнь пришлась мне не по вкусу, хотя моя кандидатура намечалась к выдвижению на лидирующую позицию. Я стал подумывать о службе в кавалерии в качестве альтернативы. Определяющими факторами при принятии этого решения были: моя давняя любовь к верховой езде, уверенность, что у кавалеристов нет времени заниматься каждодневными политическими вопросами, и, наконец, воспоминания о моих предках с материнской стороны, служивших в 13-м полку королевских улан в Ганновере. В итоге я записался в 13-й кавалерийский полк, дислоцированный в Люнебурге.

Служба в 1-м эскадроне, начавшаяся в ноябре 1937 г., открыла мне совершенно новый, особый мир, тем более поразивший меня после горьких разочарований, испытанных в гитлерюгенде, в лагере трудовой повинности и с государственными органами. В тот период в кавалерийский полк, расквартированный в Люнебурге, шли служить люди с ферм и поместий Нижней Саксонии и Шлезвиг-Гольштейна. С первых же дней я встретил в полку истинную дружбу и товарищеские отношения, о чем я мечтал задолго до того, как присоединился к гитлерюгенду. Здесь считалось само собой разумеющимся не жалея сил помогать друг другу. Но существовала и еще одна чрезвычайно важная составляющая нашей повседневной солдатской жизни — наши лошади. Мы непрерывно холили их и порой проклинали, но они являлись частью каждого из нас и уж совершенно определенно равноправными членами нашего воинского братства.

Ни во время обучения, ни в последующий период не было ни малейшей попытки политической обработки личного состава или навязывания кому бы то ни было партийной идеологии. У нас, кавалеристов, была своя духовная атмосфера. И когда ученые ломали головы над созданием первой атомной бомбы, мы выезжали коней и скакали галопом с обнаженными саблями к набитым соломой чучелам, насаженным на шесты. На тренировках нами двигало не столько стремление половчее пронзить кривой саблей воображаемого противника, сколько желание приучить лошадей, повинуясь давлению бедер всадника, мчаться, не сворачивая, прямо на пугающие соломенные чудовища. Я так и не смог до конца понять, почему Нелли — венгерская кобыла и мой верный компаньон на протяжении пяти лет — постоянно пугалась этих уродливых мешков с соломой, хотя в остальном всегда была понятливой и надежной лошадью. Порой она сбрасывала меня, не доскакав до цели.

Несмотря на превалирующее среди немецкого населения чувство общего беспокойства и некой скрытой неуверенности, я и мои родители усердно готовились к тому, чтобы по окончании двухгодичной военной службы я мог осенью 1939 г. начать учебу в Берлине. Все требуемые документы были переданы в университет, и даже подыскано подходящее жилье. Но случилась беда: в конце июля я неудачно упал с коня, сломал большую берцовую кость и должен был провести несколько месяцев в любекском гарнизонном госпитале. После начала войны 1 сентября 1939 г. пребывание в госпитале стало для меня тяжелым испытанием. Эскадрон, в котором я до падения служил, сразу же послали на Западный фронт, где он влился в сформированную в Любеке 58-ю пехотную дивизию в качестве 158-го разведывательного отряда. Боевое крещение дивизия получила в Саарской области, на стыке границ Германии, Франции и Люксембурга.

Шел сентябрь 1939 г., первый месяц войны. Когда по радио передавали очередное сообщение об успехах в Польше, я всякий раз приходил в ужас от одной только мысли, что победа будет достигнута без моего участия. Получая письма от своих сослуживцев, писавших о первых сражениях и потерях, я просто терял терпение. Составляя бесчисленные прошения, докучая докторам, я настолько всем надоел, что мне в конце концов в начале октября позволили немного ходить, хотя, надо признаться, делать этого не следовало. Я все еще передвигался с помощью палочки, и нога по-прежнему оставалась в гипсе, когда мне в начале ноября разрешили присоединиться к эскадрону, дислоцированному в местечке Игель на границе с Люксембургом.

В первые недели после выхода из госпиталя и возвращения в родной эскадрон верховая езда, да и ходьба давались мне с трудом и были связаны с сильной болью. Рентгеновский снимок в декабре показал, что хотя кости срослись, но со смещением. Меня этот факт нисколько не встревожил. Главное — я опять в строю, и с этого момента никакие беды мне были больше не страшны.

Несколько месяцев мы провели готовясь к вторжению во Францию. В этот период мне было присвоено воинское звание прапорщика, и я отпраздновал свое первое военное Рождество в кругу своих боевых товарищей. В январе 1940 г. меня откомандировали в кавалерийскую академию, расположенную в Крампнице, близ Берлина. Всем новичкам пришлось пройти через суровые отборочные физические и психические испытания, и мы узнали, каким образом молодые офицеры могут заслужить уважение подчиненных солдат. Быть вожаком может не каждый; способности лидера нельзя приобрести в процессе постоянных упражнений. Умение руководить людьми — врожденное качество, оно или есть, или же его нет, и тут уж ничего не поделать. Однако в любом случае полезно иметь под рукой некие общие правила и решения для типичных ситуаций. Командир нашего отделения, подполковник Ленгерке, погибший позднее под Сталинградом, сталкиваясь с проявлением высокомерия со стороны молодых лейтенантов и прапорщиков, любил повторять: «Хорошо воспитанного и порядочного человека всегда отличают скромность и благородство».

Во время весьма напряженных классных и практических занятий, посещений берлинских театров, музеев и концертов я не переставал думать о своем родном эскадроне. Когда обучение завершилось и были объявлены результаты, я оказался в числе немногих, не произведенных в лейтенанты. В итоговой характеристике, зачитанной и прокомментированной моим офицером-инструктором, которого я терпеть не мог, было записано: «Прапорщику Герхарду Больдту присущи заносчивость и несдержанность в поведении. Ему следует сначала проявить себя на фронте». Нечего скрывать, тогда я был очень рассержен и разочарован. Но, оглядываясь назад, нужно согласиться, что этот эпизод пошел мне на пользу.

10 мая 1940 г. германские войска вступили на землю Франции. Во вторжении участвовала 16-я армия, а в ее составе и мой 58-й разведывательный отряд. После неудачного финала в кавалерийской академии и короткого пребывания в резервной части в Люнебурге меня откомандировали в родной эскадрон, вместе с которым я принимал участие в боевых действиях первых дней войны.

Путь 16-й армии пролегал через территорию Люксембурга, предгорье бельгийских Арденн и далее в направлении французской линии Мажино на отрезке Чарлевилль — Мезьер — Седан — Монмеди. Я присоединился к своему эскадрону в Южной Бельгии, когда он готовился пересечь французскую границу. Произошло это 14 мая, на четвертый день войны. У меня было такое ощущение, словно я вернулся домой после долгого путешествия, настолько велика была моя радость от встречи со старыми друзьями и моей лошадью.

Май 1940 г. выдался сухим и теплым. Асфальтовое покрытие главных магистралей было буквально содрано проходившими немецкими моторизованными соединениями. Мы, кавалеристы, продвигались проселочными грунтовыми дорогами, а кое-где и обыкновенными песчаными тропами. В полосе нашего наступления дела шли чрезвычайно успешно: в коммюнике германского командования 18 мая 1940 г. сообщалось о взятии Сен-Кантена и Ретеля, а 20 мая — уже о падении Арраса, Амьена и Абвиля.

О действиях 16-й армии, в частности, говорилось: «Немецкие войска захватили обширную территорию южнее Седана». Предполагалось, что на данном рубеже 16-я армия остановится, чтобы обеспечить защиту фланга германских войск, проникших далеко в западном направлении. В книгах, посвященных истории Второй мировой войны, указывается, что бои на подступах к линии Мажино длились с 15 мая по 6 июня 1940 г. Итак, мы заняли оборону на большой излучине реки Мёз среди холмов северного берега, между Музоном и Стене. Напротив, на расстоянии нескольких сотен метров — французские окопы, откуда время от времени велся минометный и артиллерийский огонь из стволов главным образом крупного калибра, напоминая нам, что мы не на обыкновенных маневрах. Иначе даже наши ночные разведывательные вылазки на ничейную территорию не могли бы убедить меня, что мы действительно воюем.

Но уже в первых числах июня эта идиллия внезапно закончилась. Германские войска начали 5 июня между Монмеди и Абвилем генеральное наступление в южном направлении. Перед 58-й дивизией поставили задачу атаковать вражеские силы, оборонявшиеся в обширном лесном массиве к юго-востоку от Седана, и состоявшие в основном из колониальных частей, сформированных в Северной Африке; поддерживала их французская артиллерия. Сражались африканцы отменно, особенно на северной окраине леса, и два полка 58-й дивизии, наступавшие в первом эшелоне, понесли тяжелые потери. Немецкое командование не рассчитывало на столь упорное сопротивление на данном этапе войны. Атаки в конце концов захлебнулись, а два полка, шедших в первых рядах, пришлось отвести в тыл. Наш эскадрон был в числе воинских подразделений, посланных на смену.

До сих пор в моей жизни не было переживаний более сильных, чем испытанных в эти дни у злополучного лесного массива. Наши лошади, велосипеды и автомашины были оставлены в обозе, в нескольких километрах от линии фронта, и мне представилась возможность попробовать себя в роли рядового пехотинца. Действовали на нервы крики раненых, лежащих в нейтральной полосе. Чтобы подобрать их и мертвых, нужно было дождаться темноты. Воздух был насыщен тошнотворно-сладковатым запахом разлагавшихся трупов и свежей крови. В эти недели, перед лицом близкой смерти и парализующего страха, я раз и навсегда избавился от собственного гнездившегося глубоко в душе страха. Не знаю почему, но я снова и снова принуждал себя под ураганным огнем французских фортов спасать раненых, выполнять разные опасные поручения командиров. Торжество над собственными слабостями, их преодоление во многом помогало мне в дальнейшем выдерживать подчас непомерные тяготы затянувшейся войны.

В результате успешного продвижения вперед немецких дивизий и армий по всему фронту французы были вынуждены в ночь с 11 на 12 июня оставить лесной массив в 25 км южнее Седана. Мы немедленно присоединились к войскам, наступающим на Верден, причем уже верхом на лошадях. Наш эскадрон двигался ночью и днем в походном порядке, колонной, и часто выполнял функции головного дозора, далеко опережая авангард пехоты, забывая о пыли и жажде, радуясь, что под нами снова поскрипывает седло.

После короткой стычки 14 июня Верден на следующий день вместе со всеми крепостными сооружениями сдался войскам 16-й немецкой армии, и мы проследовали дальше на юго-восток в общем направлении на город Туль. Наш 1-й эскадрон получил приказ от командования дивизии обойти город и атаковать его с востока. Выступить мы были должны в 2 часа ночи 18 июня, а до того времени мы расположились на желанный отдых в покинутой деревне, подвернувшейся кстати на нашем маршруте. Ночь была теплой, всего несколько дней отделяли нас от летнего солнцестояния. Когда мы сели на коней, уже были заметны первые признаки близкого рассвета. С понятным внутренним волнением мы ожидали сигнала к выступлению, но командир сначала приказал получить в полевой кухне причитающееся нам шампанское. Пить его уже не было времени, и мы привязали пузатые бутылки к седельным вьюкам.

Я помню все подробности тогдашнего похода до мельчайших деталей, словно все это произошло только вчера. Сначала шагом, затем рысью мы приближались не замеченные французами к Тулю, объекту нашей атаки; свернули на широкий проспект, обсаженный по сторонам столетними деревьями. Подскакавшая галопом запыхавшаяся передовая разведка доложила о воздвигнутом впереди заграждении. Вместе с ними выехал на рекогносцировку и я, чтобы лично оценить ситуацию. Примерно в 200–300 метрах за поворотом французы завалили дорогу вековыми деревьями, сделав ее непроходимой для автотранспорта. Внезапно прогремел выстрел, за ним другой. Передовое отделение перешло на легкий галоп, за ним устремился весь эскадрон. Был подан сигнал для атаки, и мы, выхватив сабли, помчались на город, перескакивая через поваленные стволы деревьев. Все действия были четкими, как на учении в Люнебурге. Никто не обращал внимания на редкий ружейный огонь. Но внезапно под копытами наших лошадей что-то начало взрываться, возникло минутное замешательство. В тот момент нам и в голову не могло прийти, что взрывались бутылки с шампанским, падавшие на дорогу во время скачки.

Когда мы достигли первых домов, ружейный огонь французов заметно усилился. Сначала это были разрозненные выстрелы застигнутых врасплох полуодетых французов, не ожидавших кавалерийской атаки с шашками наголо, сопровождаемой взрывающимися бутылками с шампанским. В конце концов им удалось навести в своих рядах порядок, и ружейный огонь заметно усилился. Мы слезли с лошадей и продолжали наступление в пешем строю с винтовками и автоматами в руках. С группой своих солдат я бросился на мост через Мозель и пробился в городские кварталы. В ходе уличных боев я был ранен в грудь: пуля прошла насквозь чуть повыше сердца. На этом французская кампания для меня закончилась. За это сражение я был награжден Железным крестом 2-го класса, и, кроме того, мне вручили значок раненного в бою.

После лечения в военном госпитале и периода последующего выздоровления я в начале осени вернулся в свой эскадрон, который в тот момент находился во Фландрии и готовился к вторжению на Британские острова. Наш разведывательный отряд был расквартирован в деревнях Неерпель и Оверпель, близ голландской границы, и мы здесь же провели весь последний месяц 1940 г. Наши отношения с местным населением были настолько хорошими, насколько можно было ожидать, учитывая обстоятельства. В этом же месяце, к моему большому огорчению, меня перевели из моей родной части в моторизованный «тяжелый» эскадрон, одновременно мне присвоили звание лейтенанта. Мои обязанности, естественно, существенно расширились, они теперь включали не только обучение подчиненных, но и решение вопросов снаряжения и транспорта. Эти дополнительные заботы, которые вначале показались мне чересчур обременительными, потом я выполнял с большим удовольствием.

В апреле 1941 г. в нашей походной жизни произошли крупные перемены: 58-ю дивизию, в том числе и мое подразделение, по железной дороге перебросили в Восточную Пруссию. Мы были так сильно огорчены необходимостью покинуть удобную и уютную Фландрию, что нам было не до размышлений о причинах нашей передислокации. Во всяком случае, мне даже и не снилось как-то связать наш переезд с вероятной войной против России.

Мой отряд обосновался немного южнее Эльбинга, где оставался на протяжении двух месяцев. Я с большим удовольствием прожил эту весну в Восточной Пруссии с ее многочисленными озерами и девственными лесами, с великолепными пейзажами, полными тихой грусти, окруженный массой добрых людей, для которых гостеприимство — непреложный закон человеческого общения.

Потом мы стали выдвигаться от Эльбинга все дальше и дальше на восток, ускоряя темп нашего движения с наступлением летних дней. Скорость сделалась особенно заметной после 15 июня. В конце концов мы расположились близ города Хайдекруг, неподалеку от германо-российской границы, и стали ждать дальнейших распоряжений.

Наступило 21 июня 1941 г. После полудня разведывательный отряд выстроился в два ряда лицом на восток. Майор Зитлов, великолепный командир, терпеливый и отзывчивый, вышел перед шеренгами солдат и угрюмо зачитал нам приказ Адольфа Гитлера дислоцированным на востоке войскам начать военные действия против Советского Союза. Нападение намечалось начать предстоящей ночью. Приказ Гитлера заканчивался словами: «Да поможет нам Бог в этой битве».

22 июня 1941 г., 3 часа ночи. Окрестности погружены в призрачную тишину, лишь время от времени слышится кваканье лягушек и крик какой-то сонной птицы. Мы ждем, когда наступит момент, чтобы начать маршировать на восток. Стрелки часов показали 3.15, и в то же мгновение тишину потряс оглушительный грохот; стало светло как днем. Насколько хватало глаз, немецкая артиллерия уже вела ураганный огонь по советской территории.

Наступая, мы прошли Литву и Латвию, у Риги форсировали Даугаву, а через три недели уже маршировали по пылающему городу Плескау на южном берегу озера Пейпус. В Прибалтийских государствах нашей инженерной службе постоянно приходилось доказывать, на что она способна. Единственное, с чем она была не в силах справиться, — это жара и назойливая пыль. Здесь нас прежде всего поразили возбуждение и радость, с какой нас встречало местное население, а также первые наглядные свидетельства беспощадной жестокости, которая стала отличительной чертой этой войны с Россией.

Наш отряд понес потери уже через несколько дней после вторжения в Литву. В их числе был и наш эскадронный доктор, попавший в засаду, устроенную какой-то разрозненной группой красноармейцев, которых в тот период немало бродило по лесам. Следует признать, что нежеланию сдаваться в плен во многом способствовал пресловутый «Приказ о комиссарах», предписывавший расстреливать на месте всех захваченных в плен советских комиссаров и сочувствующих идеям большевизма. Однако большинство частей вермахта, включая и 58-ю дивизию, игнорировало приказ.

В восьми километрах к северу от Плескау дивизия вместе с разведывательным отрядом разбила лагерь под открытым небом, выставив охрану от возможных нападений отдельных групп противника. Война стала превращаться для нас в осязаемую суровую действительность.

16 июля мы взяли штурмом упорно оборонявшийся небольшой город Гдов. 18 июля я получил приказ взорвать крупный мост стратегического значения через реку Нарву, по которому шла дорога от озера Пейпус к Балтийскому морю. Вернувшись в отряд 19 июля после выполнения задания, я застал его изготовившимся к атаке на оборону противника в полосе нашего наступления, на так называемую «линию Сталина». Во время атаки я был серьезно ранен; перед отправкой на перевязочный пункт мне был вручен Железный крест 2-го класса, первому из военнослужащих 58-й дивизии, награжденных в ходе восточной кампании.

После двух месяцев лазарета и короткого отпуска в семье я вернулся в свой эскадрон, участвовавший в блокаде Ленинграда и занимавший позиции сначала на Пулковских высотах, а затем — близ города Урицка, ленинградского предместья, и вдоль дороги у Финского залива. Штабные офицеры нашей части разместились в Стрельне, маленьком городке между Ленинградом и Петергофом, вместе с инженерной службой дивизии, находившейся в резерве. В ночь на 7 октября к западу от Ленинграда русские предприняли атаку силами пехоты и бронетанковых частей, включавших 52-тонные танки Т-34. В этой схватке мой небольшой отряд показал, чего он стоит. Едва первый тяжелый танк прогромыхал по прибрежному шоссе в сторону Ораниенбаума, как наши солдаты уже установили на дороге противотанковые мины, на которых подорвались второй и третий танки. Под покровом темноты мы сумели взобраться на следующие два танка и уничтожить экипажи в рукопашной схватке. До рассвета удалось захватить еще два танка. Остальные 30 прорвавшихся русских бронированных машин были уничтожены огнем тяжелой зенитной артиллерии. Сражение продолжалось почти три дня с переменным успехом, и в минуты отчаяния я искал утешения, играя на пианино, обнаруженном в одной из школ, знакомые мне с детства мелодии. И я вновь имел возможность убедиться в том, какую искреннюю радость доставляет успешное преодоление собственных страхов.

В этом бою с танками был ранен только я один: осколки снаряда попали мне в грудь и в правое бедро, но я остался на ногах и мог ходить, преодолевая боль. Тем не менее меня сочли временно негодным для активной военной службы и отчислили в резерв. Одновременно мне сообщили о награждении меня Рыцарским Железным крестом. Воспользовавшись передышкой, я нагрузил дивизионный автомобиль табаком и сигаретами и поехал в Эстонию, где обменял табачные изделия и бензин на сливочное масло, рыбу, водку и лососевую икру — наказуемое деяние, но заслуживающее снисхождения, учитывая наши повседневные лишения и невзгоды.

Возвратившись на Ленинградский фронт, я застал киносъемочную группу, журналистов и технических экспертов. Оказалось, что наше успешное отражение танковой атаки русских вызвало небольшую сенсацию. На титульном листе официального армейского журнала «Вермахт» появилась моя фотография с надписью «Маленький король Ленинграда». Должен признать, что это прозвище намекало не только на мои фронтовые подвиги. Мою радость по поводу внезапно обрушившейся на меня славы несколько омрачило известие, что Рыцарским Железным крестом наградили вовсе не меня, а командира нашей части полковника Крайпе.

Между тем наступила настоящая русская зима. Немецкие позиции у Финского залива и на Пулковских высотах сковал жестокий мороз. Я еще не совсем оправился от последних ранений, а потому с радостью последовал приказу начальника Верховного командования германских вооруженных сил продолжить учебу и выехал домой; на целых четыре месяца война перестала для меня существовать. Я поступил на факультет международных отношений Берлинского университета, рассчитывая после окончания войны поступить на службу в министерство иностранных дел. Если не считать отдельных трений с членами студенческой нацистской корпорации, в работе которой я не участвовал, и с некоторыми эсэсовцами, с которыми нередко расходился во мнениях, эта пауза была для меня приятным событием.

В феврале и марте 1942 г. я стал опять получать письма от своих друзей с Ленинградского фронта; их положение резко ухудшилось в результате прорыва русских. Дивизию, в которой я служил, вместе с пехотными полками перебросили на новые позиции в районе озера Ильмень; разведывательный отряд должен был последовать за ними. Хотя об этом ничего не говорилось, но, читая между строк, я понял, что все ждут моего скорейшего возвращения. Закончив семестр и отказавшись от положенного мне краткосрочного отпуска, я в конце марта 1942 г. поспешил на фронт.

Севернее озера Ильмень, между Новгородом и Чудовом, где фронт проходил по реке Волхов, — если не считать железнодорожного полотна и единственной мало-мальски нормальной дороги, — все пространство представляло собой болото, с дремучими лесами и трясинами. Именно в этой дикой местности обосновался разведывательный эскадрон. В последующие месяцы мы вели здесь ожесточенные бои, но еще труднее было бороться со здешним климатом. В апреле, когда наступила оттепель, казалось, что сюда стекалась талая вода со всей России. Палатки, огневые средства, линии связи — все приходилось перегружать на плоты. Неделями в болотистых лесах вода держалась на уровне более метра, и наши траншеи были наполовину затоплены. Когда морозы стали отступать и солнце начало интенсивно прогревать землю, позволяя воде просачиваться вглубь, на нас набросились тучи комаров. Появились во множестве и вши. Не обошла меня стороной и так называемая «волховская лихорадка», известная своими пятидневными приступами. Годы спустя она продолжала напоминать о пребывании в этом губительном для здоровья крае. В довершение ко всему наш перевязочный пункт находился в 16 километрах от передовой линии. Словом, с этим гибельным местом связаны самые худшие мои воспоминания о прошлой войне.

Сражение, развернувшееся севернее озера Ильмень против 2-й ударной армии русских под командованием генерала Власова, завершилось в первых числах июня. Из личного состава 16 окруженных дивизий и бригад в плен попало лишь около 30 тысяч человек. Около 10 тысяч погибли: умерли от голода или ран или же утонули в непроходимых топях. Солнце нещадно палило разбросанные повсюду трупы, над ними висели тучи насекомых.

В июне нашу дивизию отвели в тыл на отдых; мы тоже понесли большие потери и нуждались в пополнении. На фронт мы прибыли уже под Ленинградом, на так называемый Ораниенбаумский плацдарм. Здесь меня назначили командиром роты русских добровольцев. К счастью, в этой должности я пробыл всего два месяца. Нельзя сказать, что я был особенно счастлив, имея в своем подчинении столь пеструю компанию, состоящую из отъявленных фантазеров и сомнительных личностей. Вместе с тем удобства обустроенных долговременных позиций, возможность развлекаться, хорошо и разнообразно питаться помогали порой забывать о том, что мы находимся на передовом рубеже.

Но уже в начале декабря идиллия нарушилась. В конце ноября 1942 г. южнее озера Ильмень русские начали широкое наступление силами 11-й, 34-й, 53-й и 1-й ударной армий под общим командованием маршала Тимошенко. Оно было нацелено на 50-километровый коридор близ Демянска, который защищала группа армий «Север».

В первый же день на наших новых позициях в южной оконечности коридора, в 10 километрах южнее деревни Софронково, мы оказались втянутыми в непрерывные оборонительные бои. Всякий раз, когда русским удавалось вклиниваться в наши порядки или соседей слева, я поднимал своих людей в контратаку, используя также при этом и имевшийся у нас танк, украденный нами у немецкой воинской части, которую меняли еще на Ленинградском фронте. Канун Рождества 1942 г. я провел вместе со своим старшим унтер-офицером, с трудом пробираясь через снежные заносы метровой толщины в надежде получить почту за последние два дня и порадовать своих солдат весточкой из дома.

После Рождества нашу часть перебросили с южного на северный участок упомянутого коридора, где русским удалось пробить брешь в нашей обороне. Во время контратаки я был легко ранен, но остался в строю. При повторной контратаке на следующий день я уже получил серьезное ранение осколком снаряда, и с наступлением темноты меня доставили на носилках в полевой госпиталь. Мое состояние сочли безнадежным, но, к счастью, у меня были друзья с хорошими связями на самом верху. Они устроили так, что меня транспортировали самолетом в Восточную Пруссию и далее поездом (в вагоне 1-го класса) в военный госпиталь им. Гинденбурга, расположенный в Берлине-Целендорфе.

Благодаря врачебному искусству знаменитого хирурга Вейнке и первоклассному уходу в госпитале, оснащенном самым современным оборудованием, моя правая нога была спасена от ампутации. Однако прошло немало недель, прежде чем я полностью оправился после сложнейшей операции на бедре. И мое пребывание в госпитале совпало с двумя радостными событиями: в день моего рождения, 24 января, мне было присвоено воинское звание «старший лейтенант», и я познакомился с медсестрой Ренатой Зоммерфельт, проходившей практику в этом лечебном учреждении. 1 марта я вновь встал на ноги и начал ходить, и вскоре мы обручились. Обряд венчания состоялся непосредственно перед моим возвращением в действующую армию.

В начале мая 1943 г. мне вручили Рыцарский Железный крест за участие в обороне Демянского коридора. Наши положенные две недели медового месяца, которые мы проводили в июне в Вёртерзее, закончились преждевременно с получением телеграммы о моем новом назначении. К тому времени при активной поддержке жены и ее прусской семьи я уже почти совсем пришел в норму, хотя еще и не годился для активной фронтовой службы. Оставшиеся шесть месяцев 1943 г. я провел во Франции, где командовал эскадроном тяжелой кавалерии, входившим в состав 389-й пехотной дивизии, дислоцированной возле Сен-Лo в Нормандии.

В первых числах апреля 1944 г. меня откомандировали в 1-ю кавалерийскую дивизию Венгерской королевской армии, где мне предстояло возглавить группу немецких офицеров связи.

Прибыв в местечко Калуш близ города Стрый, я узнал, что моя группа с автомашинами, переводчиками и всем нужным скарбом еще находится в Санкт-Пёлтене (Австрия) и, вероятнее всего, доберется до новой штаб-квартиры группы 4 или 5 мая. Более того, как мне стало известно, кавалерийская дивизия, совместно с которой моя группа должна была действовать, находилась еще в стадии формирования в Восточной Венгрии. Мое немецкое вышестоящее начальство, не зная, чем меня пока занять, решило послать меня в Венгрию, чтобы на месте проследить за формированием кавалерийской дивизии.

Для меня это решение оказалось исключительно благоприятным. С вылетом из галицийского Стрыя в Будапешт начался в моей жизни период, длившийся всего два месяца и теперь представляющийся мне чудесным сном. Позади осталась серая, утопающая в грязи, дикая Галиция. Пролетая над Карпатами, мы видели повсюду на горных склонах снег. Но, приземлившись в Будапеште, мы с удивлением обнаружили, что попали в самую настоящую весну, делавшую эту истинную жемчужину среди красивейших европейских городов еще более привлекательной. Я пробыл в столице Венгрии несколько дней, консультируясь с германским военным атташе, и проживал все это время в знаменитой гостинице «Геллерт», числясь почетным гостем. Здесь сыграл определенную положительную роль и мой Рыцарский Железный крест. После лишений и невзгод последних лет дни и ночи, проведенные в Будапеште, почти не затронутом войной, казались какими-то странными, нереальными.

Проработав досконально с военным атташе свои конкретные обязанности в качестве руководителя группы немецких офицеров связи при 1-й кавалерийской дивизии, я покинул гостеприимный Будапешт и отправился в город Ньиредьхазу (Восточная Венгрия). На другой день после прибытия на место я официально представился командиру создаваемой кавалерийской дивизии генерал-лейтенанту Ватакси, бывшему адъютанту Миклоша Хорти, и тут же получил приглашение посетить его на дому. Принят я был исключительно приветливо, с таким искренним радушием, какого мне еще не доводилось видеть у нас в Германии. На малом приеме, устроенном в мою честь, я удостоился первого официального поручения. Быть может, генерал хотел получше узнать меня, или просто познакомить меня со своей прекрасной страной, или же продемонстрировать особое ко мне отношение, но, независимо от причины, поручение было довольно необычным и весьма приятным.

Генерал пожелал, чтобы я по утрам сопровождал его 20-летнюю дочь, прекрасную и страстную наездницу, во время прогулок верхом. Итак, каждое утро мы отправлялись на великолепных породистых лошадях по красивейшим окрестностям, иногда завтракая с друзьями в соседних поместьях. Приобретенные многочисленные знакомства позволили мне лучше узнать страну и ее людей, научиться любить и уважать их. Они же помогли мне во время жесточайших боев с русскими, по сути, спасли меня от смерти.

Из всех знакомств мне особенно запомнилось двухдневное пребывание в усадьбе графа Кароли, кузена тогдашнего премьер-министра. Поездка к нему по приглашению походила на путешествие в иной, непривычный мир. Встречала меня вся семья, стоя на широкой лестнице, ведущей в замок. Графиня лично проводила меня в отведенные мне покои, по сути, в ее собственную комнату, в которой она, по ее признанию, родила двух своих детей. На рояле специально для меня поставили огромный букет алых роз. Окна комнаты и ее широкий балкон выходили в тенистый парк, где чинно прогуливались павлины и фазаны, в пруду плавали белые и черные лебеди, в загоне скакали рысью по кругу на корде великолепные лошади. За время, пока я гостил у графа, у меня была возможность осмотреть его обширную коллекцию медных гравюр, совершить прогулку в экипаже в ближайшую деревню и, уж конечно, насладиться деликатесами его превосходной кухни.

Когда примерно через две недели дивизию отправляли в Россию, графский слуга передал мне письмо от графини, в которое была вложена высушенная между страницами книги алая роза из того букета, который стоял на рояле в день моего приезда в замок. Цветок должен был служить мне талисманом, и в какой-то мере он, по-видимому, действительно оберегал меня от всякого рода напастей.

В канун отъезда из Венгрии, вечером граф устроил для офицеров штаба дивизии прием в «Шёшдо», пригородном ресторане. Под цыганские песни и музыку мы ели, пили и танцевали. Графская дочь и ее друзья учили меня танцевать чардаш. Однако общую атмосферу все-таки несколько омрачало сознание предстоящей скорой разлуки. В этот вечер я долго сидел со своим новым другом графом Штипши, капитаном резерва, чье поместье находилось в Южной Венгрии. Он пел мне венгерские народные песни, и мы много говорили о жизни, браке и красивых женщинах.

15 июня 1944 г. я прибыл с последним отрядом к месту сосредоточения дивизии в Припятских болотах, в 80 километрах к юго-востоку от Барановичей. Здесь дивизия влилась в состав 2-й армии группы армий «Центр». 22 июня русские начали на данном участке генеральное наступление, в ходе которого были почти полностью уничтожены 4-я и 9-я немецкие армии. 3 июля дивизия вместе с 4-й кавалерийской бригадой заняла оборону на северной оконечности Припятских болот. Уже в самом начале дивизия понесла тяжелые потери в живой силе и технике, и сражение не утихало ни на минуту. В первые недели боев я старался изо всех сил как-то помочь своим венгерским знакомым, впервые попавшим в самую гущу войны, освоиться в новой для них обстановке. Наконец к концу июля фронт несколько стабилизировался и стало возможным отвести дивизию в тыл на отдых и переформирование.

Через три недели я телеграммой был вызван в Хиршберг (Силезия), на курсы Генерального штаба. Фельдмаршал Вальтер Модель, командующий группой армий «Центр», не захотел меня отпускать.

— С какой стати они требуют вас к себе в Генеральный штаб? — заявил он. — Я не могу обойтись без вас, место ваше в венгерской дивизии. Война все равно уже проиграна. — Затем, помолчав немного, добавил: — Вам лучше после войны слыть просто капитаном, чем бывшим работником Генерального штаба.

В итоге я на курсы не поехал.

Долго отдыхать не пришлось: 20 августа 1-я кавалерийская дивизия выступила на фронт и уже 25 августа заняла оборону на отрезке к востоку от Варшавы, последнем немецком плацдарме на восточном берегу Вислы. В последних числах августа, вслед за выходом Румынии из союза с Германией и объявлением ей войны, подало в отставку правительство Венгрии. В результате Южный фронт передвинулся к румыно-венгерской границе.

Венгры приняли решение перевести все свои войска с Русского фронта в Венгрию и использовать для защиты страны. Выполняя приказ, части 1-й Королевской кавалерийской дивизии 27 сентября отправились по железной дороге домой. 9 октября я прибыл на дивизионный командный пункт, расположенный в городе Кечкемете; город имел стратегическое значение для обороны Будапешта. На другой день русские предприняли танковую атаку, в завязавшемся бою обе стороны понесли большие потери, и город пришлось временно оставить. Однако в тот же день нам удалось вновь отбить его. Когда я вернулся на свою квартиру и приготовился отдохнуть, ко мне зашел мой приятель Штипши. Я едва узнал его. Всегда олицетворение жизнерадостности и энергии, он выглядел крайне утомленным и отчаявшимся. Он рассказал мне о судьбе семейства Кароли, с которым поддерживал близкие отношения. Когда в их поместье ворвались русские, граф, графиня и двое их детей покончили с собой.

В это самое время, когда война уже катилась по венгерской земле, когда росло число сообщений о зверствах русских среди гражданского населения, а надежда на сохранение государственного суверенитета Венгрии таяла с каждым днем, ко мне в штаб группы связи 12 и 13 октября без ведома дивизионного начальства приходили несколько венгерских друзей из числа младших офицеров 2-го и 4-го гусарских полков, которые рассказывали о том, что, по сведениям из надежных источников, близких к правительственным кругам в Будапеште, вскоре предстояла смена государственного руководства и выход Венгрии, по примеру Румынии, из союза с Германией. Многие венгерские воинские часта, в том числе и соседняя 23-я венгерская пехотная дивизия, уже якобы перешли на сторону противника.

Вместе мы договорились, что мои друзья постараются через свои контакты прояснить ситуацию с правительством, а также узнать наверняка, какие венгерские боевые подразделения готовы продолжать сражаться на стороне Германии. Я же со своей стороны обещал подготовить план вывода немецких и верных венгерских подразделений из района боев между Дунаем и Тисой. Все эти действия должны были осуществляться в строжайшей тайне, поскольку командование дивизии занимало в данной ситуации несколько двойственную позицию.

Я связался с графом фон Ноштицем, начальником штаба армейского корпуса, в который входила венгерская кавалерийская дивизия, в общих чертах обрисовал ему политическую обстановку и попросил его организовать мне, как можно быстрее, встречу с командующим генералом Кирхнером. Фон Ноштиц обещал помочь. 14 октября на моей квартире собрались 16 офицеров дивизии. По полученной информации из Будапешта, в ближайшую субботу в 14.00 правительство намеревалось объявить о разрыве с Германией, после чего большая часть венгерской армии должна была сложить оружие. В тот момент значительные участки фронта занимали только венгерские воинские контингенты. А потому такое развитие событий означало бы полное крушение оборонительных линий, окружение и пленение германских войск, сражающихся в Венгрии. По моему плану немецкие и дружественные венгерские соединения, отведенные из района между Дунаем и Тисой, образуют плацдарм у переправы через Дунай возле города Дунафёльдвар, а основные силы создают мощный оборонительный вал на западном берегу Дуная. Присутствовавшие венгерские офицеры единодушно, без всяких изменений, одобрили этот план.

В этот вечер граф фон Ноштиц наконец уведомил меня о предстоящей на следующий день встрече с генералом Кирхнером. Застал я генерала в чрезвычайно раздраженном состоянии. Кратко описав ему и фон Ноштицу сложившуюся в стране крайне неустойчивую политическую ситуацию, я сообщил о принятых мною мерах. Однако генерал Кирхнер опасался осложнений с венгерским правительством, которые могли возникнуть как следствие моих инициатив. Как заявил генерал Кирхнер, все разговоры о капитуляции Венгрии, по его мнению, — обыкновенная сплетня, досужие домыслы, и ему-де крепко достанется от политического и военного руководства Германии, если он станет принимать эти слухи всерьез и на них реагировать. В заключение генерал приказал мне прекратить всякую самодеятельность в этом вопросе. Я был буквально вне себя от подобного приема и, возвращаясь в свой штаб, всю дорогу честил генерала Кирхнера на все корки. После такого реприманда я только удвоил свои усилия в прежнем направлении. Вечером я собрал своих офицеров группы связи, разъяснил обстановку и изложил суть чрезвычайных мер, вступающих в действие в субботу в 14.00. Таким образом, каждый из моих людей точно знал, что он должен делать и как поступать. Ввиду возможного нападения объединенных вражеских сил венгров и русских верные войска были приведены в состояние повышенной боевой готовности.

В эту ночь я почти не сомкнул глаз, непрерывно прибывали посыльные с сообщениями о положении в Будапеште и в расположении венгерской кавалерийской дивизии. Согласно поступающей информации, время выхода Венгрии из союза с Германией неумолимо приближалось, в армии царил хаос, следовало быть готовым ко всему.

В 13.30 в субботу зазвонил телефон. На другом конце провода был командир дивизии генерал-лейтенант фон Ибрани. Он просил меня немедленно пожаловать к нему в штаб, находившийся всего в сотне метров от моего пункта, для срочного разговора. Прежде чем уйти, я приказал офицерам своей группы, в случае моего невозвращения в 14.10, сразу же атаковать штаб дивизии, освободить меня, если возможно, и не мешкая пробиваться в сторону Дунафёльдвара.

Сверив еще раз наши часы, я поспешил на встречу, не ведая, что меня ожидает. В венгерском штабе меня принял сам фон Ибрани. В компании со штабными офицерами мы выпили по рюмочке, поболтали немного о второстепенных вещах, стрелки часов неумолимо приближались к роковому сроку. Всякий раз, когда я смотрел на часы, фон Ибрани, будто забавляясь, улыбался. За несколько минут до 14 часов генерал, в который раз улыбнувшись, проговорил:

— Мой дорогой капитан, вам следовало пригласить меня участвовать на вашей стороне. А теперь поторопитесь предупредить вашу команду по телефону прежде, чем они нападут на нас!

Позднее в этот же день пришло известие, что на Карпатском фронте 1-я венгерская армия практически в полном составе перешла на сторону врага — точно в 14.00.

20 октября в мой штаб офицеров связи прибыл майор Хак с приказом передать ему руководство группой. Сначала меня эта неожиданная смена очень удивила, но вскоре я узнал, что меня переводят в штаб Верховного командования сухопутных войск.

Район боев постепенно переместился дальше к югу. Моя воинская часть покинула Кечкемет, а я самостоятельно выехал на фронт, чтобы попрощаться со своими венгерскими друзьями. Возле города Кишкункалаш я наткнулся на отряд венгерских кавалеристов, которые после неудачного наступления решали вопрос о дальнейших действиях. Был среди них и мой приятель граф Штипши, чье поместье находилось неподалеку. Он стоял немного в стороне в окружении примерно двадцати добровольцев. Мнения явно разделились, большинство пребывало в нерешительности. Но вот Штипши, выпрямившись в седле, что-то сказал своим кавалеристам, затем, приподнявшись на стременах, обернулся ко мне и крикнул:

— Благополучного возвращения домой, приятель! Прощай и помни обо мне!

И они поскакали, все двадцать, пригнувшись к гривам коней, за своим командиром. Только один вернулся следующей ночью, остальные погибли под пулеметным огнем русских. 24 октября 1944 г. я покинул чудесную Венгрию, чтобы уже никогда туда не вернуться.

Глава 3

Управление «Иностранные войска — Восток»

В Майбах-I и Майбах-II расположились Верховное главнокомандование вооруженными силами Германии (ОКВ) и Верховное главнокомандование сухопутными войсками (ОКХ). На поверхности сторонний наблюдатель мог заметить лишь ничем не примечательное одноэтажное здание с коньковой черепичной крышей. При возведении подземных убежищ всеми силами старались не нарушить верхний лесной массив. Благодаря, по-видимому, подобным мерам предосторожности союзные бомбардировщики проглядели эти два важных командных центра.

В октябре я отрапортовал о прибытии к новому месту службы в ОКХ. Служебные кабинеты начальника Генерального штаба и его ближайших помощников находились в строении № 5 Майбах-II, а оперативное управление — в строении № 6. В строении № 3 разместилось особое аналитическое управление («Иностранные войска — Восток»). Начальником Генерального штаба в то время являлся генерал-полковник Гудериан, а начальником военно-разведывательного и аналитического управления — генерал Рейнхард Гелен, оперативным управлением руководил генерал Венк. Служба Гелена занималась обработкой всей информации, поступавшей по каналам военной разведки и из других источников с Восточного фронта и необходимой для военного планирования, определения тактических задач и стратегических целей, а также порядка их достижения.

Методы работы управления можно было бы сравнить с кропотливым сложением довольно замысловатой и запутанной мозаики. Сотни сообщений, полученных от агентов, в процессе допросов военнопленных и перебежчиков, от диверсионных групп, заброшенных за линию фронта, в результате перехвата радиопередач и телефонных разговоров, воздушной и наземной разведки, изучения заявлений гражданских лиц и документов убитых военнослужащих противника, — все это создавало общую картину военной обстановки, позволяющую оценивать противостояние силы русских, готовить боевые операции и принимать важные решения. Каждое отдельное сообщение подвергалось всестороннему, тщательному анализу, сравнивалось со сведениями из других разнообразных источников и затем с почти педантичным вниманием к мельчайшим деталям укладывалось на подобающее ему место в мозаике, отражающей реальное положение дел на каждом конкретном участке растянутого фронта.

Многие годы скрупулезной работы посвятил Гелен изучению советских вооруженных сил, он составил подробнейшие досье о боевой мощи и личном составе различных воинских подразделений русских, вплоть до дивизионного, а в некоторых случаях и до полкового уровня. Ему была известна обеспеченность специальных частей автомашинами, танками и иным снаряжением. Кроме того, он собрал уникальную информацию о военно-промышленном потенциале Советской России, о размерах материальной помощи союзников и о моральном духе в войсках противника. Имелась даже особая книга, которую мы называли «Красной Библией», содержавшая интимнейшие характеристики на русских ведущих военных и политических деятелей, директоров крупных промышленных предприятий.

После окончательной классификации всей наличной информации приступали к делу другие сотрудники Генерального штаба. Необходимо было тщательно исследовать и переработать полученные результаты, определить вероятные цели и задачи обеих противоборствующих сторон, затем передать эти выводы в оперативное управление для использования в качестве исходного материала оперативного планирования. Наши данные относительно точных сроков намечаемых русскими наступлений, сосредоточения вражеских войск и направления главных ударов, безусловно, служили основой для принятия Гитлером в качестве главнокомандующего вооруженными силами Германии стратегических решений.

После доклада о прибытии на службу в Генеральный штаб мне сказали, что я должен явиться к генералу Рейнхарду Гелену. Генерал сразу же произвел на меня неизгладимое впечатление. Он разительно отличался от тех кадровых службистов вермахта, с какими мне обычно приходилось иметь дело на фронте. Ухоженный, подтянутый, с массивным лбом, свидетельствующим о высоком уме, он скорее походил на профессора, случайно надевшего военную форму, чем на офицера, воюющего вот уже целых пять лет. И его манера высказываться вполне соответствовала внешнему виду. Гелен никогда не произносил лишних слов, его речь всегда была взвешенной и культурной, а вопросы — краткими и четкими. В беседе он избегал неопределенных выражений. В споре — двусмысленных аргументов. Мой ознакомительный разговор с Геленом, по-видимому, удовлетворил его: по окончании он провел меня в помещение, где проводились ежедневные совещания. Здесь были разложены большие штабные карты, испещренные голубыми линиями с пометками красными чернилами. До тех пор мне еще не приходилось иметь дело с военной разведкой, и я был совершенно не знаком с ее методами.

И вот предо мною предстала война абсолютно под иным углом зрения. До этого момента через мои руки проходили карты с нанесенными на них позициями батальонов, полков или — самое большее — дивизий, а теперь я увидел карты, отображающие расположение войск на всем Восточном фронте. Должно быть, Гелен заметил мое легкое смущение, так как дал мне несколько минут собраться с мыслями, прежде чем приступить к объяснению общей фронтовой обстановки. Новым для меня явилось и то, что Гелен, не останавливаясь на расположении германских войск, не касаясь численности личного состава и находящихся в распоряжении ОКВ материальных ресурсов, прямо заговорил о позициях, занимаемых дивизиями русских, об их военно-морских и военно-воздушных силах. Затем он познакомил меня с собственными выводами, сделанными с учетом конфигурации фронтовой линии, характера передвижений советских воинских частей и мест сосредоточения крупных танковых соединений.

На южном участке фронта, действуя против немецкой группы армий «Юг», русские, по словам Гелена, усиливали нажим на Будапешт, двигаясь в северо-западном направлении и приближаясь к границам Австрии. Далее к востоку и северо-востоку, высоко в горах и на северных отрогах Карпат, русские вели бои местного значения с 8-й немецкой общевойсковой, 1-й немецкой танковой и 1-й. венгерской армиями, которые занимали выгодные позиции: с тыла их прикрывали крутые склоны карпатского горного хребта. Предвидя ожидавшие их на данном участке трудности, русские сконцентрировали основные силы на 2-м и 3-м Украинских фронтах, где столкнулись с определенными осложнениями.

Затем Гелен перешел к положению дел на рубеже между Карпатами и Варшавой. В ходе мощного наступления, которое позволило русским пройти от Могилева через Минск и Брест-Литовск до стен Варшавы и которое закончилось для Германии еще более крупной катастрофой, чем Сталинградская битва, противник сумел захватить и прочно удерживает на западном берегу Вислы три плацдарма.

Именно этим плацдармам, расположенным в районе городов Варка, Пулавы и Баранува, в 60-200 километрах к югу от Варшавы, уделил особое внимание Гелен. Затем он подчеркнул, что действия 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов вышли далеко за рамки обычного тактического маневра и приобрели размах генерального сражения; коснулся Гелен и ситуации на других участках Восточного фронта и, заметив некоторую мою растерянность от услышанного, добавил:

— Боюсь, что именно так развиваются сейчас события.

С окончанием моего первого урока лейтенант Вессель, ведающий у Гелена вопросами комплектования кадров, представил меня новым коллегам и показал мне сектор Восточного фронта, за который мне предстояло отвечать. Речь шла об отрезке между Карпатами и местом впадения реки Нарев в Вислу, где русские захватили три плацдарма у городов Варка, Пулавы и Баранува. В данной полосе наступления противника оборону держала группа армий «Центр» в составе 9-й и 17-й общевойсковых и 4-й танковой армий.

Увиденное и услышанное мною в этот день на главном командном пункте сухопутных войск не давало мне уснуть почти до самого рассвета. За все годы на фронте я никогда не терял присутствия духа, всегда знал, как мне поступить и что делать в самой, казалось, безвыходной ситуации, ибо в ожесточенной схватке все мое внимание, вся энергия неизменно концентрировались на одном: как одолеть врага и не погибнуть самому. Но нынешнее мое положение выглядело иначе: я больше не являлся непосредственным и активным участником событий, а был всего лишь пассивным наблюдателем. И было очень и очень непросто освоиться в этой новой для меня ситуации, недаром мне пришлось пережить приступ глубочайшей, но, к счастью, кратковременной депрессии. В течение нескольких последующих дней — до официального утверждения меня в должности — я присутствовал на внутренних совещаниях, слушал доклады об обстановке на фронтах и знакомился с моими новыми служебными обязанностями. Гелен еще раз пригласил меня к себе и, беседуя со мной, подробно обрисовал потенциальную ударную мощь русских, скрупулезно перечислил имеющиеся в нашем распоряжении вооруженные формирования и материальные ресурсы. При этом он опять остановился на важном значении трех упомянутых ранее плацдармов русских на Висле, предсказывая, что судьба всего Восточного фронта непременно решится именно на этих стратегических участках в ходе зимней кампании. По полученным его ведомством сведениям, русские, захватив плацдармы, не теряли времени даром; они немедленно перебросили сюда солидные подкрепления и создали прочную оборону. Все наши попытки ликвидировать плацдармы потерпели неудачу главным образом потому, что действовали мы недостаточно настойчиво и слишком малыми силами. Русские даже успели после месяцев летнего наступления несколько улучшить свои позиции в отдельных местах и расширить территории плацдармов.

В июне союзные войска высадились в Нормандии, и в развернувшихся там сражениях германские войска понесли серьезные потери; это вынудило Верховное командование вермахта перебросить на вновь открывшийся театр военных действий дополнительные воинские части, в первую очередь элитные танковые дивизии. Постоянные требования Сталина относительно открытия второго фронта заставляли немецкое командование держать во Франции значительные силы, которых как раз и не хватило, чтобы отбросить русских за Вислу и создать на этой реке непреодолимый заградительный вал.

Впечатляющее и темпераментное описание Геленом сложившейся ситуации на Восточном фронте отражало глубину переживаемого им, начальником военно-разведывательного и аналитического управления, внутреннего конфликта, быть можёт даже трагедии. Он день за днем всю свою энергию без остатка отдавал разведывательной работе против русских, хотя хорошо знал о пренебрежительном и недоверчивом отношении Гитлера к его информации и о нежелании прислушиваться к выводам и рекомендациям руководимого им ведомства. Гелен вовсе не принадлежал к преданным сторонникам Гитлера, скорее наоборот, но, как солдат, он исполнял свой долг и, не жалея ни сил, ни времени, организовывал разведывательные мероприятия против русских.

Повседневная работа управлений Генерального штаба регулировалась порядком проведения совещаний в ставке Гитлера, на которых представители всех трех родов войск докладывали фюреру об обстановке в зоне их внимания. За сухопутные войска докладывал обыкновенно генерал Гудериан. Готовясь к выступлению у Гитлера, он проводил с соответствующими работниками Генерального штаба свое собственное совещание, на котором получал самую свежую информацию о последних событиях на фронтах. Ото позволяло ему не только эффективно руководить подведомственными департаментами, но и компетентно высказывать Гитлеру хорошо обоснованные предложения. В то утро, о котором пойдет речь, совещание у фюрера было назначено на 11 часов, а потому у Гелена мы собрались уже в 10. Чтобы успеть со своими выкладками, на работу мы явились ровно в 7 часов. Нужно было просмотреть отчеты штаба группы армий «Центр» о действиях противоборствующих сторон в течение прошедшей ночи, нанести на карты последние сведения о расположении и передвижении частей Красной армии и иные важные детали. Кроме того, пришлось проконсультироваться с некоторыми отделами военно-воздушных сил и получить нужную информацию в других военных и гражданских организациях и учреждениях.

На фронте разведывательную информацию добывали различными способами: засылали в тыл противника небольшие группы специально подготовленных бойцов, организовывали разведку боем, даже прислушивались к характерным шумам в полосе действия противника, стараясь определить их происхождение. Кроме того, обстоятельно допрашивались военнопленные и перебежчики, проводились беседы с гражданскими лицами, контролировались радиопередачи и телефонные переговоры противника, напрямую или путем параллельного включения; специальными самолетами забрасывались в глубокий вражеский тыл агенты из дивизии «Бранденбург» или специальных центров обучения для выполнения особых заданий, однако возвращаться им приходилось уже пешком через линию фронта. По разным каналам поступали также сведения о перевозках по железной дороге живой силы и техники и о выпуске военной продукции промышленными предприятиями. Фронтовая авиация снабжала нас аэрофотосъемками передовой линии обороны русских и непосредственно примыкающей к ней территории; эти фотографии фиксировали маршруты передвижения и места сосредоточения воинских частей противника, мосты и дороги, существующие и находящиеся в стадии строительства, аэродромы, стационарные и полевые, артиллерийские позиции и множество других полезных вещей. Все эти разрозненные детали сложной и красочной головоломки мы должны были собрать вместе, вставляя кусочек за кусочком, чтобы получилась стройная и ясная картина реальной обстановки на текущий момент. На основании получаемой таким образом информации управлению Гелена всегда удавалось заблаговременно узнавать и загодя предупреждать руководящие органы вермахта и государства о готовящейся мало-мальски крупной операции русских.

Гитлер, однако, постоянно и упорно отрицал надежность подобных методов сбора сведений, хотя в большинстве случаев с заключениями Гелена соглашались высокопоставленные и заслуженные военные, прошедшие отличную подготовку на курсах Генерального штаба и прекрасно сознающие, что без хорошо налаженной разведки успешно вести войну невозможно. Гитлер мнил себя великим стратегом, и первоначальные легкие успехи позволили ему укрепить веру в собственную полководческую гениальность. Он никак не мог смириться с мыслью, что какие-то обстоятельства в силах повлиять на его непревзойденное дарование руководить масштабными военными кампаниями. В этом крылась одна из причин наших серьезных неудач на фронтах и сокрушительного поражения на востоке.

В периоды стремительных наступлений русских на долю управления Гелена выпадало особенно много работы. Кроме утреннего, проводилось еще вечернее совещание, и мы постоянно были готовы в любой момент представить требуемую информацию. А это означало, что нам приходилось трудиться вплоть до позднего вечера. Но и после этого всегда нужно было срочно что-то доделать, а потому нередко раннее утро заставало меня за письменным столом.

Я полностью зависел от телефона, и если в период крупного наступления телефонная линия оказывалась перегруженной, заблокированной или разрушенной, то ситуация становилась критической, особенно в дневное время. Фронтовые части обычно находились в непрерывном движении и зачастую не имели времени подготовить и переслать очередные отчеты, и мне волей-неволей приходилось выискивать иные, альтернативные источники информации. Меньше возникало трудностей ночью. Мы, как правило, не очень полагались на сухие доклады лишь с перечислением голых цифр и фактов, которые почему-либо не вызвали доверия. В подобных случаях мы обычно стремились проверить информацию путем личных бесед по телефону и, получив более полную картину происходящего на фронте, лучше подготовиться к утреннему совещанию у фюрера.

В октябре, ноябре и декабре 1944 г. чаще всего в планах моей работы фигурировали три названных висленских плацдарма; поток письменных отчетов из этих районов возрастал с каждым днем. Пока Гитлер формировал две новые армии, укомплектованные лучшими офицерскими кадрами и поддержанные наиболее боеспособными танковыми дивизиями, в надежде, что это поможет коренным образом изменить ситуацию в нашу пользу, русские сосредоточили на Восточном фронте невиданные по численности и мощи ударные силы. К началу ноября у нас уже было довольно точное представление о людских и материально-технических ресурсах русских, о местах их преимущественной концентрации, о тактических планах и стратегических замыслах. Наблюдения за передвижением советских воинских частей в районе Баранувского плацдарма и на прилегающей территории восточного берега Вислы убедили нас в том, что именно отсюда маршал Конев, командующий 1-м Украинским фронтом, намеревается вторгнуться в Верхнесилезский промышленный бассейн. У висленских плацдармов близ Варки и Пулав маршал Жуков собрал наиболее боеспособные подразделения 1-го Белорусского фронта — справедливо заслужившего славную репутацию, — явно нацелившись на Берлин, столицу Третьего рейха.

Этим двум фронтам, занимавшим оборонительный рубеж протяженностью 200 километров от Варшавы до главной излучины Вислы, противостояла группа армий «Центр», основательно потрепанная в ходе летнего наступления русских, хотя и усиленная 4-й и 9-й танковыми дивизиями. Сообщения из районов этих трех плацдармов, поступавшие в первой половине ноября 1944 г., убедили нас в том, что подготовка русских к наступлению далеко еще не завершена и они продолжают пополнять личный состав, накапливать и обновлять технику, подвозить боеприпасы. В рапортах немецких командиров постоянно упоминались номера и места дислокации совершенно новых пехотных соединений, танковых дивизий, артиллерийских частей и авиационных эскадрилий противника. Об их передвижении мы получали вполне достоверные сведения от дезертиров, число которых было необычайно велико, и от гражданских лиц, пробиравшихся с оккупированных русскими территорий на германскую сторону. Поступавшая информация указывала на столь небывалое, прямо-таки невероятное, сосредоточение военной мощи русских, что было решено задействовать все доступные каналы и средства, которые могли бы подтвердить правдивость подобных сообщений или обоснованно опровергнуть их. Проведенные в течение двух недель интенсивные разведывательные мероприятия не дали нам ни малейшего повода усомниться в правдоподобности поступивших ранее сведений. Скорее напротив, мы получали с каждым днем все больше материла, убеждающего нас в правильности наших первоначальных выводов.

Что же касается меня, я уже не справлялся с увеличившимся потоком информации в дневные часы и, следовательно, должен был трудиться большую часть ночи. Почти всегда в полночь в нашем кабинете появлялся Гелен с кофейником, помогая нам справиться с текущим заданием добрым советом и делом. Иногда он лично вызывал к телефону знакомых ему командиров частей, противостоящих зонам концентрации советских войск. Видя искреннюю доброжелательность Гелена, его постоянное стремление помочь в минуты крайнего напряжения, я проникся чувством глубокой симпатии к этому человеку.

Как-то в конце ноября или в начале декабря Гелен, беседуя со мной ночью, сообщил, что, по данным авиационной разведки и по донесениям пользующихся доверием агентов, русские стянули восточнее Вислы значительные силы и приготовились переправить их на известные уже читателю висленские плацдармы. Впервые была названа предполагаемая дата русского наступления: 10–15 января. Вместе с тем, сказал Гелен, весьма вероятно, что русские преднамеренно пытаются ввести нас в заблуждение, а сами атакуют уже в декабре. Ввиду, мол, поспешности сосредоточения советских войск на территориях, прилегающих непосредственно к плацдармам, такого развития событий вполне можно ожидать. Упомянул Гелен и еще одну возможность. Дескать, не исключено, что русские просто хотят накопить на плацдармах людские и материальные ресурсы, чтобы избежать трудностей с транспортировкой, если Висла вскроется слишком рано и начнется ледоход.

— Мне нужна любая информация, какой бы ничтожной она ни казалась, — заявил Гелен. — Только в этом случае я смогу определить дату начала наступления русских более или менее точно. Зная ее, мы сможем добавить эту деталь к нашему докладу об общей численности живой силы и техники русских на данном участке фронта и попытаться убедить Гитлера в необходимости выделить дополнительные резервы, в первую очередь танков и артиллерии, для усиления группы армий «Центр». Иначе нас ожидает здесь ужасная катастрофа, вы даже не представляете себе, насколько ужасная. У группы армий «Центр» чересчур мало войск на передовой линии и только одна дивизия в резерве!

Гитлеру было уже хорошо известно, какая в этом районе сложилась ситуация. Его регулярно информировал генерал Гудериан, высоко ценивший знания и опыт Гелена, да и сам Гелен постоянно докладывал фюреру, устно и письменно. Однако, невзирая на все настораживавшие факты и неопровержимые свидетельства, Гитлер отказался передать группе армий «Центр» для укрепления обороны хотя бы несколько пехотных дивизий, а направил все резервные армейские части, танковые соединения и материальные ресурсы на Западный фронт.

14 декабря 1944 г. Гитлер начал в Арденнах свое последнее крупное наступление. Молодые офицеры, и я в том числе, первые дни находились под впечатлением наших успехов. Гелен, с другой стороны, не очень-то разделял наш оптимизм. Как-то в беседе в канун Рождества он, между прочим, сказал: «Какой смысл во всем этом? Сражающиеся на западе танковые дивизии до зарезу нужны на Висле, чтобы защитить Силезию, Померанию, Западную и Восточную Пруссию и, возможно, Берлин от атак русских».

Сведения, поступавшие с середины декабря, подтвердили, что русское наступление следует ожидать не раньше 12–15 января. Между Рождеством и Новым годом Гелен вновь специально занялся моим участком работы. Мы вместе наметили дополнительные операции по сбору разведывательной информации на наиболее опасных направлениях и приступили к практическому воплощению наших планов в жизнь. Гудериан, желая еще раз попробовать убедить Гитлера, стал добиваться внеочередной аудиенции с ним. Наконец на 31 декабря была назначена встреча, на которую Гудериан намеревался взять с собой и Гелена.

Зная, как трудно будет убедить Гитлера что-то предпринять на Восточном фронте на основе полученных военной разведкой сведений, Гелен решил применить некий психологический метод, несвойственный руководящему работнику Генерального штаба. Мы еще раз перепроверили данные о концентрации советских армий на восточном берегу Вислы вблизи трех пресловутых плацдармов. Гелен запросил в оперативном управлении ОКВ новейшие сведения относительно численности наших войск на угрожаемых участках. Следуя указаниям Гелена, я подготовил карту для показа Гитлеру. На ней я графически изобразил противостоящие друг другу военные силы, подчеркивая значительное превосходство русских в пехоте, танках, артиллерии, самолетах и материально-техническом обеспечении. В этих целях я на карте нарисовал красными чернилами большую схематичную фигуру советского солдата, такие же силуэты танка и склада боеприпасов и противопоставил те же самые символы, но значительно уступающие им в размерах и исполненные уже голубыми чернилами. Рядом с каждой условной фигурой, красной или голубой, проставил конкретные цифры, отражающие количественное содержание сведений; таким путем мы старались отвести возможные упреки в поверхностном подходе или в стремлении оптически воздействовать на фюрера. Карта наглядно показывала, что противник превосходил нас в живой силе в 10 раз, а в танках и материальном обеспечении диспропорция в пользу русских была еще заметнее.

Встреча и разговор с фюрером обернулись сокрушительным поражением для всех сотрудников, связанных со службой Гелена. Гитлер не проявил ни малейшего интереса к нашей информации. Лишь уступая настойчивым просьбам Гудериана, он распорядился дополнительно выделить группе армий «Центр» две стрелковые роты в качестве подвижного резерва. Вернулся Гелен от Гитлера в еще более подавленном состоянии. Фюрер не удосужился даже взглянуть на специально подготовленный для него разведывательный материал и, принимая решение, не счел нужным принять во внимание содержавшиеся в нем сведения. Судьба германского фронта от Карпат до Восточной Пруссии была, таким образом, окончательно предрешена.

1 января Гелен пригласил офицеров управления в свой кабинет на стаканчик шнапса. Хотел ли он отметить давно положенное ему повышение в звании, или просто затушевать чувство подавленности после неудачной аудиенции у Гитлера, или же, быть может, таким способом выразить подчиненным сотрудникам свою признательность за добросовестную работу — сказать трудно. Провозглашая тост в честь Нового года, Гелен увлекся и долго говорил о произошедших за последние двенадцать месяцев событиях в военной области и в политике, а под конец изложил в очень общих чертах собственное видение ожидавших нас в новом году перемен.

По его мнению, война на востоке закончится в апреле или, в крайнем случае, в мае 1945 г., потому что русские теперь стали намного сильнее нас как в военном, так и в экономическом отношении, и положение Германии постоянно ухудшается. Воюя на два фронта, мы не в состоянии долго сопротивляться нажиму русских; наши ресурсы по всем показателям быстро истощаются, немецкий народ устал и утратил веру в победу. Мол, огромный экономический потенциал западных союзников, их превосходство в воздухе и наличие практически неограниченных резервов в живой силе и технике оставляют нам на западе еще меньше надежд на успех, чем даже на востоке. Гелен не скрыл от нас, что, как он считает, продолжать воевать с западными союзниками больше не имеет смысла, а потому, по его мнению, необходимо, невзирая на последствия, снять все без остатка немецкие войска с Западного фронта и направить их на борьбу с наступающими русскими полчищами. Главная цель: не дать Красной армии продвинуться дальше на запад, в глубь Центральной Европы. Коснулся он и предстоящей Ялтинской конференции, на которой, дескать, союзники будут решать судьбу Германии и ее народа. Когда Гелен окончил, в помещении на некоторое время воцарилась тишина. После такого разговора пропала всякая охота веселиться, и мы молча разошлись, каждый погруженный в свои невеселые мысли.

Поступавшая в первых числах января 1945 г. информация подтверждала высказанные ранее Геленом предположения, касавшиеся сроков наступления на востоке. Русские сосредоточили на висленских плацдармах невиданное количество войск и техники. Реальные цифры намного превышали наши предварительные оценки и превосходили все, с чем мы сталкивались ранее на протяжении войны. Ситуация сделалась настолько угрожающей, что Верховное главнокомандование приказало отвести танковый корпус генерала фон Заукена, направленный в январе для усиления группы армий «Центр», подальше от передовой, чтобы он не пострадал от мощного артиллерийского огня русских, обычно предшествовавшего крупному прорыву. Командование, кроме того, надеялось в результате этого решения держать танковый корпус в постоянном боевом резерве и задействовать его немедленно там, где возникла бы острая необходимость. Однако Гитлер, узнав об этом приказе, распорядился оставить танки в 3–6 километрах от переднего края; в итоге они оказались в пределах досягаемости артиллерийского огня русских. Никаких разумных объяснений причин отмены приказа Верховного главнокомандования Гитлер представить не соизволил, да и времени исправить ошибку уже не было: наступление русских должно было вот-вот начаться.

Точно 12 января войска маршала Конева устремились в глубь Германии с Баранувского (Сандомирского) плацдарма. 13 января перешли в наступление с Пулавского и Варкского плацдармов войска под руководством маршала Жукова. Находившийся в резерве танковый корпус генерала фон Заукена понес значительные потери в ходе артиллерийской подготовки русских, которая длилась часами, расчищая пехоте дорогу для атаки.

Советские войска, продвигаясь в западном направлении, сметали все на своем пути; словно бушующие потоки воды, прорвавшиеся через плотину, они сокрушали немецкие позиции по всему фронту, обходя немецкие воинские части, которые оказывались у русских в тылу, подобно островкам среди бурного океана. У русских была единственная цель — ворваться в Германию как можно скорее.

В эти тревожные дни все сотрудники разведывательно-аналитического управления работали сутками, не покладая рук, до полного изнеможения. Гелен разделял с нами все тяготы и невзгоды. Но было уже слишком поздно: военная разведка уже ничем не могла помочь немецкому командованию. Фронт в полосе наступления русских рухнул, командные пункты были уничтожены, офицеры связи попали в плен или бродили где-то, стараясь уйти от опасности и пробиться к своим. Обстановка на фронте менялась так быстро и радикально, что мы потеряли всякий контакт с ведущими бой немецкими частями и не имели ни малейшего представления о реальных событиях. Крупные воинские соединения, с которыми у нас всегда сохранялась устойчивая связь, постоянно куда-то пропадали, будто вовсе исчезали с лица земли. В конце концов Гитлер распорядился о направлении железнодорожным транспортом в район боев значительных подкреплений, однако когда эти войска прибыли к месту назначения, то обнаружили, что уже сами находятся в тылу русских. На пятый или шестой день наступления передовые отряды Конева достигли Верхнесилезского промышленного бассейна, а на десятый день вышли к Одеру у города Глогау.

В связи с назначением меня помощником генерала Гудериана я 20 января покинул управление Гелена. В качестве последней услуги, оказанной мною Гелену, я перевез его семью из Саксонии в Баварию. Генералу уже было известно: по решению Ялтинской конференции Саксония после войны должна была войти в зону советской оккупации Германии. Но и после ухода из разведывательно-аналитического управления я встречался с Геленом на рабочих совещаниях в кабинете Гудериана почти ежедневно до тех пор, пока Гитлер не снял их обоих с должностей и не упразднил службу Гелена.

Однажды, когда я предавался воспоминаниям о счастливых днях совсем недалекого прошлого, ход моих мыслей нарушил Гудериан, объявивший о предстоящем втором совещании у Гитлера. Вскоре после полуночи в дождливом и холодном феврале мы выехали из Цоссена в Берлин. Далекий горизонт был освещен заревом пожарищ. Никто не проронил ни слова, все были молча погружены в невеселые думы, особенно Гудериан. Скоро мы свернули с Герман-Геринг-штрассе на узкую дорогу, ведущую к убежищу фюрера. В эту ночь меры безопасности были еще более строгими. На каждом углу стояли часовые с автоматами и ручными гранатами у пояса. Один из них сопроводил нас с автостоянки до входа в убежище и передал другому охраннику.

Строительство этого подземного убежища началось во дворе имперской канцелярии лишь в 1944 г., когда подвальные помещения непосредственно под зданием самой канцелярии были признаны ненадежными и не обеспечивающими полной безопасности фюрера и его ближайших сподвижников. Строительство велось в большой спешке и так и не было доведено до конца.

Мы спускались, казалось, по бесконечным ступенькам между голыми и холодными бетонными стенами. Внизу нас встретил тот же самый офицер СС, проверявший наши документы в полдень. Мы снова сдали личное оружие и стояли, стараясь сохранять непринужденный и довольный вид под пристальными взглядами дрессированных охранников. Затем нам позволили пройти в приемную, где Кальтенбруннер любезно приветствовал Гудериана и сообщил, что Гитлер уединился с Борманом. Через несколько минут в дверях появился Борман и пригласил Кальтенбруннера пройти в кабинет Гитлера. Наблюдая за Кальтенбруннером, я старался обнаружить причину моей острой неприязни к этому человеку. Возможно, какую-то роль играла при этом его наружность. Грубые черты лица свидетельствовали о жестокости, и, если бы не шрам от дуэли, указывающий на его студенческое прошлое, любой бы сказал, что он скорее похож на грузчика. Почти двухметрового роста, широкоплечий, с лопатообразными руками, он обладал значительной физической силой, и я всякий раз трепетал, когда он пожимал мне руку. Австриец по рождению, Кальтенбруннер сделал головокружительную карьеру благодаря своему политическому фанатизму, беспощадной жестокости и склонности к интригам.

В описываемый момент Кальтенбруннер являлся главой могущественного Главного управления имперской безопасности (РСХА), объединявшего под своей крышей как уголовную, так и политическую полицию, или гестапо. Его восхождение к вершинам власти началось после покушения на Рейнхарда Гейдриха. В период между приходом Гитлера к власти и началом Второй мировой войны обергруппенфюрер СС Гейдрих, заместитель рейхсфюрера Гиммлера, сумел полностью починить собственного шефа своему влиянию. В то же время ни для кого не было секретом, что Гиммлер всегда поступал так, как хотел или рекомендовал Гейдрих. Но в первые годы войны некоторым людям из окружения Гиммлера, и в первую очередь Вальтеру Шелленбергу и Отто Олендорфу, удалось в какой-то мере дискредитировать Гейдриха в глазах Гиммлера, уменьшить его влияние. Однако Гейдрих смог заручиться поддержкой самого фюрера, который даже назначил его имперским протектором Богемии и Моравии, где он в 1942 г. был убит бойцами чешского движения Сопротивления. Когда Гиммлеру понадобилось подобрать кандидатуру на ставший вакантным пост начальника РСХА, он не захотел выдвигать на эту должность кого-либо из кадровых работников своего аппарата, опасаясь повторения истории с Гейдрихом, который с течением времени превратился в опасного соперника в борьбе за власть. Поэтому выбор Гиммлера пал на Кальтенбруннера, тогдашнего руководителя СС и полиции Верхней и Нижней Австрии.

На первых порах Кальтенбруннер проявлял сугубую осторожность и старался казаться послушным орудием Гиммлера. Затем постепенно он начал плести интриги, искусно используя в своих целях взаимную неприязнь Геббельса, Гиммлера и Бормана, постоянно боровшихся между собой за благосклонность Гитлера. Раньше к этой группе примыкал и Геринг, но его престиж был настолько подорван серьезными провалами в действиях военно-воздушных сил, что ему уже было не под силу тягаться с троицей на равных. Каждый из трех соперников непрерывно строил козни с целью очернить остальных двоих перед фюрером. Поэтому Борман счел нешуточной угрозой своему положению в партийной иерархии назначение Гиммлера в 1944 г. на должность командующего группой армий и начал открыто наращивать собственную военную мощь. Борман решил для противодействия растущему влиянию Гиммлера использовать Кальтенбруннера, которого начал постепенно и исподволь вводить в круг ближайших доверенных лиц Гитлера. Реализации его замысла благоприятствовало то обстоятельство, что Гиммлеру приходилось много времени проводить в войсках, подтверждая свою компетентность в качестве командующего крупным армейским соединением. Авторитет Кальтенбруннера у Гитлера уже настолько поднялся, что фюрер отдавал распоряжения непосредственно ему через голову Гиммлера.

Мои размышления и воспоминания были прерваны совместным появлением Гитлера, Бормана и Кальтенбруннера. Коротко обменявшись приветствиями, мы все направились в совещательную комнату, небольшое, довольно пустое помещение с серыми крашеными стенами, со скамьей у одной из них, большим столом для карт и единственным стулом. Присутствующих было немного, и Гитлер сразу попросил Гудериана доложить обстановку на востоке. Начальник Генерального штаба решил воспользоваться редкой возможностью и еще раз попытаться убедить фюрера в целесообразности осуществления плана, позволяющего сдержать продвижение русских. Говоря твердо и решительно, он начал с главной темы — нависшей над Берлином угрозы. Он особо подчеркивал, что от судьбы Берлина зависит, выстоит ли Германия или потерпит поражение, настаивал на необходимости отвести угрозу, выиграть время и дать возможность миллионам немцев с восточных территорий спастись от наступающей Красной армии, не щадящей гражданское население.

После короткой паузы Гитлер холодным, безучастным тоном спросил о силе русских передовых частей, продвигающихся к Берлину. Как доложил генерал Гелен, по личному составу русские превосходили немецкие войска в пять раз; в танках, артиллерии и в обеспечении боеприпасами это соотношение было еще более неблагоприятным для германской стороны. Докладывая, Гелен начал раскладывать карты, но Гитлер остановил его нетерпеливым движением руки.

В этот момент Гудериан выступил со своим предложением, касающимся флангового удара из Померании, который являлся составной частью общего плана предотвращения катастрофы. Для этого, по мнению Гудериана, следовало осуществить следующие меры: вывести из Курляндии в Германию две попавшие в окружение армии, собрать в кулак все имеющиеся в Третьем рейхе и в Италии воинские резервы и срочно перебросить их в Померанию, направить туда же 6-ю танковую армию СС под командованием Йозефа Дитриха (наиболее боеспособное танковое соединение Германии), хотя это и ослабляет немецкие позиции на западе. С этими 30–40 дивизиями и полутора тысячами танков Гудериан намеревался нанести удар из Померании в южном направлении и из района Глогау в северо-восточном направлении, надеясь таким путем отвести непосредственную угрозу Берлину и создать мощный оборонительный рубеж на линии укреплений вдоль старой немецко-польской границы, составлявших основу так называемого Тирштигельского вала. Нужно, мол, все поставить на эту последнюю и единственную карту. Гудериан уже говорил со страстной убежденностью, не обращая внимания на неодобрительные жесты фюрера, выражавшие его несогласие с доводами начальника Генерального штаба сухопутных войск. Свои аргументы Гудериан подкреплял диаграммами, схемами, выкладками, числами, подготовленными сотрудниками управления Гелена на основании данных, полученных в результате обработки агентурных донесений, опроса военнопленных и перебежчиков, а также средствами воздушной разведки.

Сжав ладони и тупо уставившись на разложенные перед ним карты, схемы и диаграммы, Гитлер продолжал хранить молчание. Гудериан просто уже выбился из сил; он глядел на фюрера, ожидая хоть какой-нибудь реакции, но напрасно. Молчание затягивалось и становилось мучительным, тишину нарушали лишь глухие взрывы авиационных бомб. Затаив дыхание, я ожидал решения судьбы населения восточных германских территорий. Гитлер медленно поднялся, сделал, прихрамывая, несколько шагов, уставившись невидящим взглядом в пространство. Затем он внезапно остановился и холодно распрощался с нами, так и не высказав своего отношения к только что услышанным предложениям Гудериана. С Гитлером остался Борман. Жребий был брошен.

Глава 4

Генералы и люди Гитлера

Принимая решение, Гитлер проигнорировал предложения своего Генерального штаба. На самом деле степень его доверия к рекомендациям генералов была настолько мала, что он 6 марта 1945 г. отстранил Гудериана от должности начальника Генерального штаба, а разведывательно-аналитическое управление Гелена сократил до размеров небольшой группы, неспособной эффективно выполнять сколько-нибудь полезную работу. Двадцать две дивизии 16-й и 18-й армий в ожидании своей участи продолжали топтаться в Курляндии, полностью отрезанные от сухопутной связи с Германией. Самая боеспособная 6-я танковая армия СС и еще несколько дивизий, снятых с Западного фронта и выведенных из Италии, были переброшены в Венгрию, а не в Померанию, где немецкие войска с трудом сдерживали намного превосходящие силы противника. В итоге на территории между озером Балатон и Будапештом было сосредоточено 1200 танков для запланированного немецкого наступления, не имевшего никакого смыла и значения ввиду смертельной угрозы, нависшей над Берлином. Помимо 6-й танковой и 6-й общевойсковой армий, вместе образовавших группу армий «Балканы» под командованием генерала Дитриха, здесь же находились кавалерийский полк и части 3-й венгерской армии. Гитлер намеревался ударом в южном и восточном направлениях вернуть территории от города Печ до впадения Дравы в Дунай, снова включить Будапешт в общую немецкую линию обороны и превратить Дунай на всем протяжении до слияния с Дравой в становой хребет германского защитного вала в Венгрии. А в Померании тем временем с немецкой стороны в наступлении участвовали серьезно обескровленная 3-я танковая армия, отдельные соединения 11-й общевойсковой армии и не более 500 танков.

Но Гудериан не хотел сдаваться. Даже в первых числах марта он все еще пытался, используя тщательно выверенные выкладки службы Гелена, касавшиеся количественных оценок и дислокации сил противника, побудить Гитлера отказаться от своих планов на юге. Все эти усилия способствовали лишь тому, что оба они — и Гудериан, и Гелен — все больше впадали у Гитлера в немилость. Был и такой случай: Гелен во время очередного доклада у Гитлера вновь представил абсолютно достоверные сведения, подготовленные специалистами высочайшего уровня, относительно стратегических замыслов советского командования и мест концентрации ударных частей русских. Выслушав, Гитлер в сильнейшем раздражении и тоном, не допускающим возражений, заявил: «Я категорически отвергаю эти негодные предложения. Только истинный гений в состоянии предугадать намерения противника и сделать нужные выводы. И никакой гений не станет обращать внимание на разные мелочи».

Отношения ухудшились до такой степени, что всякий раз, когда Гудериан или Гелен упоминали какую-нибудь неудачу или неприятный факт, Гитлер обвинял их в «одностороннем и предвзятом освещении» событий; при этом он любил повторять, что, планируя военные операции, руководствуется неизменно собственной интуицией и присущим ему вдохновением, свободным от постороннего влияния. И все-таки было немало примеров, когда интуиция подводила Гитлера — не помогала ему сохранять доминирующее положение и настоять на своем. Например, такое случилось однажды в моем присутствии 12 марта 1945 г.; тогда мне вновь пришлось сопровождать Гудериана на очередное рабочее совещание у Гитлера.

Оно началось, как всегда, в имперской канцелярии ровно в 16.00. После докладов представителей сухопутных войск, военно-воздушных и военно-морских сил об обстановке на западе и на востоке, все участники совещания покинули помещение, за исключением Бормана и Гудериана, которых Гитлер попросил остаться. Гудериан, в свою очередь, задержал и меня, так как я имел при себе все документы по Восточному фронту. Фюрер ожидал также генерала танковых войск Дитриха фон Заукена, только что назначенного Гитлером командующим 2-й армией, сражающейся в районе Данцига, Гдыни и дельты Вислы. Армия была полностью отрезана от остальной Германии, всецело полагалась на собственные ресурсы и сохраняла весьма призрачную связь с 4-й армией, обороняющейся в Восточной Пруссии.

В 1939 г. Заукен участвовал в Польской кампании, командовал кавалерийским полком. Позднее сменил лошадь на танк и возглавил одну из лучших танковых частей вермахта. Воевал на Восточном фронте. Особенно проявил себя в январе — феврале 1945 г., когда сумел вывести свой танковый корпус из окружения, пробившись к Одеру у Штейнау, затем переправился через реку и соединился с основными немецкими войсками. Награжден Рыцарским Железным крестом с дубовыми листьями и мечами.

Мы ждали недолго, вскоре Гюнше, адъютант Гитлера, объявил о прибытии фон Заукена. Мы стояли рядом с Гитлером, сидевшим у стола с разложенными картами. И вот вошел танковый генерал, стройный, элегантный, левая рука небрежно опиралась на эфес кавалерийской сабли, в глазу монокль. Приветствуя присутствовавших, он взял под козырек и затем слегка склонил голову. Таким образом фон Заукен совершил сразу три «тяжких преступления»: он приветствовал не по-нацистски, как того требовал строгий этикет, то есть вытянув руку вверх и произнося «хайль Гитлер»; он не сдал оружия, перед тем как войти в рабочий кабинет фюрера, и, отдавая честь, взирал на него через монокль. Я смотрел попеременно на Гитлера и фон Заукена, уверенный, что вот-вот произойдет что-то ужасное. Гудериан и Борман тоже стояли не шелохнувшись, будто окаменев. Но ничего не случилось, вообще ничего. Гитлер лишь попросил Гудериана проинформировать фон Заукена о военной обстановке в Восточной Пруссии и в районе Данцига, где генералу предстояло принять командование над 2-й армией. Когда Гудериан окончил, заговорил Гитлер. Кое в чем поправив Гудериана, он затем обрисовал основные стоявшие перед 2-й армией задачи, которые фон Заукену придется решать.

Стоя рядом с сидящим у стола с картами Гитлером, фон Заукен молча выслушал его и Гудериана. После короткой паузы, будто переводя дыхание, Гитлер возобновил инструктаж и при этом особо подчеркнул, что во время армейских операций вокруг и в самом Данцинге компетенции фон Заукена распространяются только на вопросы, непосредственно связанные с ведением боевых действий, верховная же власть принадлежит местному гауляйтеру Альберту Фросту, в подчинении которого находятся и расположенные на подвластной ему территории войсковые части. Гитлер замолчал и уставился на фон Заукена, как бы приглашая его высказать свое мнение. Ничуть не смутившись под пристальным взглядом и не вынимая монокля, фон Заукен с решительным видом хлопнул ладонью по мраморной поверхности стола и заявил: «Я не собираюсь, господин Гитлер, подчиняться какому-то гауляйтеру!» Можно было услышать, как летит муха. Мне даже показалось, что от этих слов генерала Гитлер как-то съежился, поник и еще больше сгорбился.

Первым нарушил затянувшееся молчание Гудериан. Дружеским тоном призвавший фон Заукена проявить понимание. К нему присоединился и Борман. Но генерал упрямо повторил: «Я не буду ему подчиняться». Гудериан и Борман не знали, что еще сказать. Наступившая затем повторная пауза, казалось, никогда не кончится. Но вот, наконец, заговорил Гитлер. Тихо, без всякого выражения, он произнес: «Хорошо, фон Заукен, пусть будет по-вашему». После обмена несколькими ничего не значившими репликами Гитлер, не подавая руки, отпустил генерала, и фон Заукен, выходя, едва кивнул.

В последние недели перед катастрофой Гитлер утратил не только былую настойчивость в достижении своих целей, но также прежнюю решительность и большую часть умственной энергии. Быть может, он не выдержал, как и многие, ужасного нервного напряжения, или дало себя знать регулярное употребление медикаментов. Во всяком случае, налицо были явные признаки не только физической, но и умственной деградации. Стала сильнее трястись голова и левая часть тела, явственнее дрожать левая рука, и особенно ладонь, движения сделались менее плавными и скоординированными, увеличилась сутулость. Во время ходьбы Гитлер уже придерживал правой рукой левую, чтобы скрыть от посторонних непроизвольную дрожь; с этой же целью он, когда сидел, непременно клал правую ногу на левую. Бросались в глаза его возросшая неуверенность при принятии решений, не свойственные ему прежде колебания. В начале марта, например, возникла необходимость кратчайшим путем перебросить 22 танка в помощь немецким войскам, сражавшимся в Рейнской области. Учитывая подавляющее превосходство союзников в воздухе и повсеместное разрушение железнодорожного транспорта, на доставку боевых машин к месту назначения требовались уже не часы, а дни. Сначала Гитлер приказал направить танки в район города Пирмазенс, потом, с резким ухудшением обстановки на Мозеле, он распорядился повернуть их к Триру. Когда же стало ясно, что танки не смогут прибыть туда вовремя, Гитлер решил послать их в Кобленц. Потом он столько раз менял маршруты и пункты назначения несчастных танков, что в конце концов никто уже не мог сказать определенно, где они действительно находятся. В результате этим танкам так и не удалось добраться до линии фронта, и они, так и не побывав в бою, новехонькими попали в руки американцев.

Между тем русские уже форсировали Одер и подошли достаточно близко к Берлину. В связи с возникшей угрозой столице Германии фюрер приказал подготовить перевод своей ставки куда-нибудь в центральные районы страны. Часть правительства и военного командования должна была разместиться близ армейского полигона у местечка Ордруф в Тюрингии. Однако американские моторизованные соединения, переправившиеся через Рейн возле Дармштадта, достигли этих мест (командного пункта «Ольга») гораздо раньше немецкого начальства. Свою новую ставку (кодовое название «Сераль») Гитлер намеревался устроить в Берхтесгадене, куда предполагалось срочно перевести некоторые службы вермахта и разведывательный аппарат; туда же перевезли архивные материалы, учетные каталоги и другие канцелярские документы в надежде сохранить их до будущих, более благоприятных времен. Но когда русские, начав наступление с территории Венгрии, все глубже вторгались в Австрию и Богемию, когда пришло известие о падении Вены и уже никто не сомневался, что скоро рухнет фронт на Одере — последний оборонительный рубеж на подступах к Берлину, — Гитлер отказался от плана переезда в «Сераль» и стал искать подходящее для командного пункта места в Шлезвиг-Гольштейне. И все-таки в конце концов он остался с небольшой управленческой группой в Берлине, совсем не подготовленный к грядущим событиям, без надлежащей связи с войсками и различными районами страны и без других средств, необходимых для устойчивого руководства государственными делами.

Передовые танковые соединения американцев к тому времени уже появились западнее Магдебурга и в окрестностях Дессау, а на совещаниях у фюрера все еще шли жаркие дискуссии о том, следует ли взрывать мосты через Эльбу, и в первую очередь мост стратегического значения, по которому проходила важная автомагистраль. Гитлер колебался. Трижды я передавал соответствующий приказ компетентным ведомствам Верховного главнокомандования сухопутных войск, и дважды пришлось их отменять. Всякий раз в действие приводилась вся длинная армейская цепочка последовательного подчинения, вплоть до крайнего звена фактических исполнителей у моста. Под конец никто уже не знал толком, каков подлинный приказ фюрера и как следует на самом деле поступить.

Ожесточенные сражения бушевали и на востоке, и на западе, по всем направлениям, создавая еще большую неразбериху. Взлетали на воздух мосты, полыхали деревни и города, превращаясь в руины и пепелища. Все, что не пострадало от бомб, уничтожалось ураганным артиллерийским огнем. Германия лишалась бесценного культурного наследия. Но мысль о прекращении бессмысленного сопротивления, по-видимому, даже не возникала в голове Адольфа Гитлера. Можно проиллюстрировать сказанное выше наглядным примером.

С приближением американцев к Мюнстеру в Вестфалии им навстречу выехал кардинал Гален, чтобы договориться о сдаче города без боя. Кардинал был непримиримым противником нацизма и никогда не стеснялся резко и открыто критиковать существовавший режим за творимые им жестокости и злодеяния, причем невзирая на прямые угрозы в свой адрес. Он только хотел избежать напрасных человеческих жертв и уберечь от разрушения немногочисленные памятники культуры. Сообщение о капитуляции Мюнстера содержалось в докладе, переданном Гитлеру в приемной имперской канцелярии в тот момент, когда он приветствовал собравшихся. Тогда я стоял в нескольких шагах от него и видел, как его лицо исказила гримаса бешеной ярости. Вне себя Гитлер воскликнул: «Как только эта свинья попадет мне в руки, я тотчас же прикажу его вздернуть!»

По-прежнему продолжались внутренние распри в кругу ближайших сподвижников Гитлера. В разгар сражения на границах Восточной Пруссии генерал Гудериан издал приказ, касавшийся подготовки и использования вновь создаваемых отрядов самообороны (фольксштурма). Борман усмотрел в этом вмешательство в его компетенцию. Последовали бурные дебаты, и Гудериану пришлось уступить. Вскоре между ними вновь возникла полемика; на этот раз речь шла о компетенциях нацистских уполномоченных по воспитанию, приданных каждой воинской части после покушения на фюрера 20 июля 1944 г. Они представляли собой нечто вроде политкомиссаров Красной армии, по инструкции обязанных наблюдать за моральным духом солдат, но на деле они осуществляли слежку за офицерами. Некоторые из этих нацистских уполномоченных предпочитали докладывать через голову военного командования лично Борману, например, «о пораженческих настроениях среди офицерского корпуса армейской группы, воюющей в Силезии». Это не подкрепленное никакими вескими доказательствами обвинение было к тому же в отчете сильно раздуто как самой формой изложения, так и произвольными обобщениями. Разумеется, Борман поспешил передать эти сведения Гитлеру, который немедленно задал Гудериану по этому поводу настоящую головомойку. После этого нагоняя Гудериан направил Борману письмо; в нем он предупреждал Бормана, что не станет терпеть вмешательства с его стороны в дела, которые его не касаются, и приказал сурово наказать офицеров-уполномоченных, направивших доклад прямо Борману, игнорируя установленный в армии порядок прохождения подобных бумаг. Дело в том, что этот контингент офицеров находился в прямом подчинении армейского командования, а не партийных органов.

Другой скандал, в котором был замешан Гудериан, связан с генералом СС Фегелейном, постоянным представителем Гиммлера в ставке фюрера. Как известно, Фегелейн отличался чересчур заносчивым и грубым обращением со старшими по званию заслуженными офицерами вермахта и государственными деятелями. Хотя ему было всего 37 лет, он не стеснялся бесцеремонно прерывать любого докладчика, невзирая на возраст и должность, своими, подчас нелепыми, репликами и замечаниями. Как-то в марте 1945 г. на одном из регулярных совещаний Гудериан описывал обстановку, сложившуюся в Померании. Внезапно Фегелейн перебил его, заявив, что все названные факты и цифры лживы, и предъявил в подтверждение имевшиеся у него данные. Позднее оказалось, что представленные Фегелейном сведения абсолютно не соответствовали действительности.

Героем наиболее разительной из этих личных схваток в верхних эшелонах власти Германии следует, безусловно, считать Германа Геринга, которому под конец все чаще давали почувствовать, что фюрер не испытывает к нему прежнего доверия. В последние недели Геринг появлялся на публике в форме военно-воздушных сил без орденов и медалей, вероятно полагая, что в суровых условиях ведения войны целесообразнее одеваться попроще, временно отложив в сторону нежно-голубой френч из тонкой оленьей кожи, красные сапоги из русской кожи, золотые шпоры, замысловатую шляпу и другие изысканные принадлежности верхней одежды, в которых все привыкли его видеть. Судя по всему, его все меньше и меньше интересовали чисто фронтовые проблемы. В прежние времена он при обсуждении положения на фронтах имел обыкновение низко склоняться над разложенными на столе штабными картами, загораживая своей массивной фигурой обзор стоящим за его спиной участникам совещания. Прерывая докладчика — Гудериана и Йодля — на полуслове, он имел привычку, подкрепляя свою точку зрения, водить жирными пальцами по карте, хотя его реплики очень часто обнаруживали полную неосведомленность в военных делах. На одном из последних совещаний в ставке фюрера рейхсмаршал авиации, демонстрируя, как обычно, плохие манеры, превзошел самого себя. Мы, все присутствовавшие, стоя окружали стол с разложенными на нем штабными картами, только Геринг сидел на стуле напротив Гитлера. Слушая выступления военных, Геринг всем своим видом показывал, что ему скучно; он постоянно зевал, и его лицо выражало неподдельное утомление. В конце концов он, не выдержав, уперся локтями в крышку стола и уткнулся массивной головой в лежащий перед ним портфель из зеленой марокканской кожи. Гитлер как будто не замечал его вовсе. Очень возможно, что Геринг действительно спал, когда Гитлер тихо, почти мягким голосом, попросил его приподнять локти и позволить сменить карту.

На другом совещании в имперской канцелярии, когда генерал Кристиансен отчитывался об обстановке в воздушном пространстве, Гитлер, остановив его на полуслове, поинтересовался, сколько истребителей новейшей конструкции уже сошло с заводских конвейеров. Кристиансен попробовал уклониться от прямого ответа, но из его слов и так было ясно: ни один самолет еще не поднялся в воздух. Какое-то мгновение Гитлер не шевелился и не произносил ни слова. Но вот его кулаки судорожно сжались, по бледному лицу забегали красные пятна, и он, обращаясь через стол к рейхсмаршалу, в бешенстве крикнул: «Нет смысла держать ваше люфтваффе, Геринг, в качестве самостоятельного рода войск!» За этим последовала неистовая брань. Гитлер грозился расформировать военно-воздушные силы, подчинить их руководству сухопутных войск. Полностью утратив контроль над собой, Гитлер в присутствии всех нас, обращаясь с рейхсмаршалом как со школьником, вопил, что разжалует Геринга в солдаты и отправит на фронт рядовым. Когда Гитлер немного успокоился и утих, Геринг поспешил в приемную, где торопливо пропустил несколько рюмок коньяку. И как это часто бывало, когда Гитлер выходил из себя, участники совещания один за другим постарались незаметно улизнуть в приемную, чтобы — боже упаси! — не стать следующим объектом вспышки гнева фюрера. Если в подобной ситуации все же возникала необходимость продолжить обсуждение других вопросов, то адъютанты и помощники вновь приглашали своих начальников в совещательную комнату.

Помимо всего прочего, март 1945 г. был месяцем острейшей кадровой проблемы. Трудно стало находить достаточно опытных военачальников, способных в тяжелейших условиях продолжать войну. На одном из рабочих совещаний Гудериан напомнил Гитлеру о генерал-фельдмаршале Эрихе фон Манштейне и предложил снова использовать его в действующей армии. Как известно, Манштейн провел наиболее успешные военные операции в южном секторе Восточного фронта, командуя 11-й армией, штурмом взял Севастополь. В свое время, в начале войны, в качестве члена Генерального штаба он принимал участие в разработке почти всех крупных военных кампаний на востоке. Однако он совершил «непростительную ошибку», неоднократно указывая фюреру на его промахи при подготовке и осуществлении важных операций, прежде всего на Восточном фронте. Когда Гудериан опять напомнил о Манштейне, то Гитлер в ответ заметил: «Если бы у меня было сорок прекрасно оснащенных дивизий, способных нанести врагу сокрушительный удар, то на роль командующего этой группой войск мог бы претендовать только фон Манштейн. Из всех членов Генерального штаба он, пожалуй, самый талантливый. Однако в нынешней ситуации он мне не годится. Фон Манштейн не верит в идеи национал-социализма и, следовательно, не в состоянии выдержать напряжения, связанного с военным положением Германии в эти дни».

Узнав о провале начатого 6–7 марта немецкого, наступления в районе венгерского озера Балатон и забыв, что наступление было предпринято по его личному приказу, Гитлер вновь пережил один из своих приступов необузданной ярости. Единственной причиной неудачи он считал отсутствие должной фанатичной преданности Великой Германии у командующего группой армий «Юг» генерала Отто Вёлера. Сжав, по обыкновению, кулаки, он кричал: «Вёлер всегда отрицательно и высокомерно воспринимал идеалы национал-социализма. У него нет ни малейшей фантазии и вдохновения. Разве можно ожидать от такого человека решимости и стойкости в трудных условиях?»

Вёлера немедленно отстранили от командования. Еще одной жертвой крайнего недовольства фюрера стал полковник фон Бонин. Его падение связано с крушением обороны на Висле в результате наступления русских, предпринятого 12, 13 и 14 января 1945 г. Перед этим Гитлер издал свой знаменитый приказ «о крепостях», которые требовалось защищать при любых обстоятельствах «до последнего человека и последней капли крови». Причем вовсе не следует думать, что в данном случае под «крепостью» подразумевались хорошо укрепленные города или оборонительные сооружения из бетона и стали, с обширными запасами продовольствия и боеприпасов, мощным артиллерийским вооружением и крупным гарнизоном, занимающие удобные стратегические позиции, позволяющие выдерживать длительное время мощный натиск неприятеля. Напротив, отдавая приказ, Гитлер имел в виду такие беззащитные города и населенные пункты, которые он перед вражеским наступлением или уже в ходе его произвольно причислял к категории «крепостей», исходя из собственных, субъективных мнений о важности того или иного рубежа. За малым исключением они не имели ничего общего с бытующими в народе традиционными представлениями о крепостях и обозначали лишь территории, которые, как полагал фюрер, необходимо было удерживать во что бы то ни стало.

К такой «крепости» Гитлер отнес и Варшаву, приказав 5-тысячному гарнизону во главе с генералом держаться до последнего солдата. Однако приказ фюрера командир гарнизона получил слишком поздно, когда войска 17 января 1945 г. уже покинули город. В задержке с передачей приказа Гитлер обвинил фон Бонина, начальника оперативного управления Верховного главнокомандования сухопутных войск, хотя не было никаких доказательств его вины; в итоге фон Бонин и два его помощника были арестованы гестапо и заключены сначала в одну из берлинских тюрем, а потом отправлены в концентрационный лагерь. Несколько позже, когда зашла речь о подборе подходящего коменданта для «крепости» Франкфурт-на-Одере, Йодль, обращаясь к Гитлеру, сказал:

— Если вам, мой фюрер, нужен самый лучший и опытнейший командир, то на эту должность есть только один кандидат. Я имею в виду, разумеется, полковника фон Бонина.

Гитлер мгновенно взорвался и раздраженно заявил:

— Человек, который не в состоянии как следует выполнить мой приказ, мне не нужен!

С этого момента тема полковника фон Бонина была окончательно закрыта, и он оставался в концлагере до конца войны.

Особенно неистовствовал Гитлер, когда ему сообщали о неудаче или поражении кого-нибудь из нацистской старой гвардии, хотя он никогда не утруждал себя проверкой фактической достоверности информации или расследованием истинных причин неудачи. 14 апреля 6-я танковая армия СС под руководством оберстгруппенфюрера Йозефа (Зеппа) Дитриха оставила Вену. Генерал был ветераном нацистской партии, до 1933 г. руководил личным полком фюрера «Лейбштандарт Адольф Гитлер». 6-я танковая армия СС являлась в тот момент наиболее боеспособным и закаленным в сражениях объединением, однако, узнав о том, что эта армия отступила, сдав Вену, Гитлер просто взбеленился и распорядился послать Дитриху радиограмму следующего содержания: «Фюрер считает, что вверенные вам войска не проявили себя так, как того требовала обстановка, и приказал лишить нарукавных нашивок личный состав дивизий СС „Адольф Гитлер“, „Великая Германия“, „Мертвая голова“ ил „Гогенштауфен“».

Нашивки на рукавах военной формы имели то же самое символическое значение — по крайней мере, так предполагалось, — что и кокарды в старой армии. Получив телеграмму фюрера, Дитрих ответил, что скорее пустит себе пулю в лоб, чем выполнит этот приказ.

В феврале и марте 1945 г. положение на западе было таким же катастрофическим, как и на востоке. Американские и английские войска проникали все дальше и дальше в глубь Германии, переправившись через Рейн сначала у Ремагена, а потом захватив плацдармы в других местах на восточном берегу. Шли они почти безостановочно, не встречая серьезного сопротивления.

В этот критический момент Гитлер объявил о формировании ополченческих подразделений «Вервольф» для ведения диверсионно-подрывной работы в тылу наступающих войск. Идею широко разрекламировал пропагандистский аппарат Геббельса. Создавались отряды и группы «Вервольф» по образцу советских и польских партизанских отрядов (действовавших на оккупированных немецкими войсками территориях России и Польши) из подростков и пожилых людей, не подлежащих призыву в вооруженные силы, практически на пустом месте и в неимоверной спешке.

Вообразил ли Гитлер в самом деле, что эта отчаянная мера каким-то образом поможет добиться перелома, изменить ситуацию или в крайнем случае оттянуть на неопределенное время неминуемую развязку? Думал ли он, что немецкий народ охотно и безропотно последует за ним в небытие? Видел ли он себя главным персонажем какой-то вагнеровской оперы, стоящим в языках пламени на огромной сцене, именуемой Третьим Рейхом? Хотел ли он обречь на гибель вместе с собой и всю германскую нацию «тысячелетней империи»? Сейчас невозможно сказать, какие мысли бродили в тот момент в голове этого человека. Гитлер уже давно утратил всякую связь со своим народом, не имел о нем никакого представления. А народ уже смертельно устал от войны, длившейся почти шесть лет, был обескровлен, измотан непрерывными массированными бомбардировками и не желал уже больше ничего, кроме мира и покоя.

Диверсионные группы «Вервольф» могли бы принести хоть какую-то пользу, если бы их готовили не в последний момент и не на скорую руку, а заблаговременно обучая и создавая опорные пункты. В России и на Украине партизанские методы ведения войны имели успех, помимо прочего, еще и потому, что у германского руководства не хватало войск надежно контролировать всю огромную захваченную территорию. Во Франции, Норвегии и Дании подпольные движения Сопротивления могли успешно функционировать длительное время исключительно благодаря поддержке союзных государств, снабжавших оружием и проводивших соответствующую пропагандистскую кампанию за рубежом. Германия ничем похожим не располагала.

Довольно скоро стало очевидно, что группы «Вервольф» не в состоянии что-либо предпринять против стремительно продвигающихся англо-американских войск. К тому времени даже элитные воинские части уже перестали слушаться приказов Гитлера. Когда американцы окружили в Таунусских горах переброшенную из Норвегии 6-ю горнострелковую дивизию СС численностью в 5 тысяч человек, Гитлер приказал личному составу разбиться на мелкие группы и присоединиться к организации «Вервольф», но приказ фюрера никто и не думал выполнять. И если на западе перед «Вервольфом» ставилась задача хотя бы как-то замедлить продвижение союзников, то на востоке все средства пропаганды из кожи лезли вон, чтобы побудить местное население к тотальному сопротивлению наступающей Красной армии. С подобным призывом выступил и Гудериан. А в это время из восточных немецких земель шел нескончаемый поток отчаявшихся, измученных гражданских беженцев, и этот поток превратился вскоре в бурную реку. По обе стороны основных дорог, ведущих на запад, высились горы из брошенных автомобилей, повозок, домашнего скарба вперемежку с трупами людей и животных, погибших от голода и холода. Состав за составом прибывали на железнодорожные станции Берлина поезда, битком набитые беженцами. Многие из ехавших в открытых вагонах и на платформах замерзали в пути, погребенные под толстым слоем снега. Казалось, сам воздух был насыщен невыносимыми страданиями и невыразимым горем.

Но Адольф Гитлер ничего этого не видел или не желал видеть, чтобы, быть может, не лишаться пресловутого «вдохновения». В последние годы войны он редко покидал свою ставку близ Растенбурга в Восточной Пруссии, сооруженную среди великолепных зеленых лугов, дремучих лесов и прозрачных озер. Царивший здесь покой и красота казались нереальными на фоне бушующей повсюду в Европе войны с ее жестокостями и кровью. И Гитлер воспринимал войну как некий меняющийся набор цифр, голубых и красных линий на штабных картах. Он ни разу не выразил желания посмотреть какой-нибудь документальный фильм, показывающий истинные масштабы разрушений от массированных бомбежек, который помог бы ему составить хотя бы приблизительное представление о реальностях войны. Что мог Гитлер знать о подлинных мучениях своего народа? Его ближайшие сподвижники из партийной и правительственной верхушки всеми силами старались скрывать от него неприятности любого рода, чтобы не разрушать его роковые для страны иллюзии. И невозможно сказать, поступали ли они таким образом по слабости характера, из трусости и страха перед фюрером или же из-за отсутствия мужества честно признаться в собственных ошибках. Однажды Гитлер назвал Черчилля «военным идиотом». Но в то время как Черчилль карабкался по грудам кирпича разрушенных лондонских кварталов, воодушевляя убитых горем людей, навещал солдат в окопах, дымя сигарой и помахивая тросточкой, Гитлер прятался в дебрях Восточной Пруссии за спинами бесчисленных тяжеловооруженных охранников, ни разу не появился вблизи фронта или среди гражданского населения пострадавших от авианалетов городов. Только однажды ему довелось мельком увидеть масштабы разрушений в Берлине. Случилось это в ноябре 1944 г., когда он, покинув «Волчье логово» возле Растенбурга, отправился на специальном поезде в Бад-Нойхейм. Проезжая пригороды Берлина, он был поражен картинами тотального опустошения. По словам Гитлера, обращенным к сопровождавшим его лицам, он никак не думал, что последствия бомбежек могут быть столь пагубными. Между тем он всегда находил время для мелких дел и второстепенных занятий. Государственные дела и проблемы военной стратегии, от которых порой зависели жизнь или смерть тысяч сограждан, откладывались в сторону, если вдруг возникал, например, вопрос, касающийся учреждения новой воинской медали. Так, в последних, числах марта 1945 г., когда положение на фронтах серьезно осложнилось, Гитлер приказал доставить ему с предприятий эскизы новой боевой награды. Он мог часами размышлять над своими фантастическими проектами реконструкции Берлина и других немецких городов. Кто-то может утверждать, что подобное времяпровождение помогало фюреру расслабляться и отдыхать и что Рузвельт отвлекался, рассматривая свою коллекцию почтовых марок. Не спорю, это верно, но у «идиотов» Черчилля и Рузвельта хватало ума предоставлять решать вопросы ведения войны своим генералам.

Гитлер же считал себя и верховным правителем, и главнокомандующим. Вместе с тем он никому еще не позволял совмещать политическую деятельность с руководством военными операциями. Тем не менее в начале 1945 г., видя, как экономическая и военная ситуации неуклонно ухудшаются, Гудериан счел своим долгом все же вмешаться в политику. Вечером 23 января его посетил посланник доктор Барандон, чтобы официально представиться в качестве нового чиновника связи между имперским министерством иностранных дел и начальником Генерального штаба сухопутных войск. Уже в свой первый визит Барандон услышал от Гудериана правдивое изложение причин крушения Восточного фронта с переходом русских 12 января в широкое наступление — откровенный рассказ о катастрофе, по масштабам сравнимой разве только с развалом германских вооруженных сил в октябре 1918 г. В заключение Гудериан потребовал от министерства иностранных дел не откладывая начать переговоры с воюющими западными государствами о перемирии.

Уже той же ночью Барандон передал содержание разговора с Гудерианом рейхсминистру иностранных дел Риббентропу. Но эта частная инициатива не нашла отклика в кабинетах почтенного ведомства. Руководство министерства не было готово поставить перед Гитлером вопрос о заключении между воюющими сторонами временного перемирия, не говоря уже о полной и безоговорочной капитуляции перед западными державами. Через два дня Гудериан вновь обратился в это министерство, еще настойчивее требуя немедленно без посредников и напрямую начать переговоры о перемирии с западными союзниками. И опять безрезультатно.

О содержании разговоров между Гудерианом и министерством иностранных дел Гитлеру стало известно в тот же день из докладной записки посла Вальтера Хевеля, постоянного представителя этого министерства в ставке фюрера. На состоявшемся вечером очередном рабочем совещании Гитлер в резкой форме напомнил о своем приказе № 1, изданном в 1939 г. перед началом войны, строго-настрого запрещающем кому бы то ни было передавать любую информацию, относящуюся к сфере его служебной деятельности, представителям Другого ведомства. Затем Гитлер подчеркнуто добавил: «Если начальник Генерального штаба информирует сотрудников министерства иностранных дел о ситуации на востоке с целью заручиться их поддержкой идеи перемирия, то он тем самым совершает государственную измену».

Позднее Гудериан неоднократно пытался вмешаться в решение политических вопросов, надеясь все-таки убедить руководство Третьего рейха принять его предложение о немедленном перемирии с Западом. В середине марта 1945 г. Гудериан из передачи радиостанции нейтрального государства узнал о поисках путей к достижению мира, предпринимаемых неким доктором Хессе в Стокгольме. И снова посредником между Гудерианом и министерством иностранных дел выступил доктор Барандон. Но и на этот раз из разговора на Вильгельмштрассе, на который я сопровождал генерал-полковника, ничего не вышло.

Как поняли наконец Гудериан и Барандон, добиваться перемирия, рассчитывая на содействие внешнеполитического ведомства, не имело смысла; по-видимому, на данном этапе войны нужно было искать другие подходы. Кроме того, по мере затягивания военных действий, прежде всего на востоке, дипломаты утрачивали свое влияние на фюрера и уже не пользовались у него прежним авторитетом. Особенно ярко это нашло свое выражение в политическом завещании Гитлера.

Гудериан по-прежнему не отступал, но теперь он уже старался действовать через Гиммлера и Геринга. На другой день после неудачного похода на Вильгельмштрассе он отправился в Пренцлау, в штаб группы армий «Висла», которой командовал Гиммлер, чтобы убедить его подать прошение об отставке с этой должности. Гиммлер, судя по всему, откликнулся на просьбу Гудериана с радостью, вероятно, потому, что, во-первых, правильно оценивал свои способности в качестве командующего мощной боевой группировкой, а во-вторых, потому, что таким путем обретал прежнюю свободу действий. Его заменил генерал-полковник Хейнрици, до того командовавший армией в Словакии. На этой встрече в Пренцлау Гудериан говорил с Гиммлером и о необходимости быстрейшего заключения перемирия. Вскоре после этого разговора, 21 марта, оба вновь встретились в имперской канцелярии, и Гудериан буквально умолял Гиммлера срочно уделить внимание проблеме. Соглашаясь с доводами начальника Генерального штаба, Гиммлер наотрез отказался поддержать его у фюрера, так как, не без основания, опасался, что Гитлер прикажет его расстрелять, если он только осмелится заикнуться о подобном предложении.

И снова Гитлер узнал об этом разговоре в тот же день и на вечернем совещании 21 марта посоветовал Гудериану тоном, не допускающим возражений, взять отпуск и отправиться в какую-нибудь хорошую клинику полечиться в связи с непрекращающимися «жалобами на сердце». Гудериан, однако, не сразу последовал совету фюрера, так как его предполагаемый преемник, генерал Кребс, еще не оправился от ранения.

Понимая, что остается все меньше времени для маневра, Гудериан и Барандон решают обратиться к Герингу. Поговорить с ним вызвался знакомый с делом Гиммлер. Беседа, длившаяся свыше четырех часов, состоялась во дворце Каринхолл, личной резиденции Геринга. Рейхсмаршал авиации безоговорочно признал настоятельную необходимость немедленных переговоров о перемирии, но, как и другие, категорически отказался даже затрагивать эту тему с Гитлером. Геринг тоже не сомневался, что Гитлер просто прогонит его или, чего доброго, быть может, даже посадит в тюрьму. Таким образом, все старания Гудериана, невзирая на личную опасность, поскорее прекратить кровопролитную и губительную для Германии войну, хотя бы против западных союзников, закончились безрезультатно. Приближался и конец его активного участия в боевых действиях.

Обойдя Кюстрин с севера и юга, русские в ходе зимнего наступления создали западнее этого города, на противоположном берегу Одера, небольшой плацдарм, а 13 марта сдался русским и сам город, объявленный накануне Гитлером «крепостью» и оборонявшийся войсками под руководством генерал-лейтенанта войск СС Рейнефарта. По настоянию начальника ОКВ 9-я общевойсковая армия под командованием генерала Буссе 23 и 24 марта предприняла попытку ликвидировать плацдарм или, по крайней мере, восстановить связь с Кюстрином. Для выполнения этой задачи в распоряжении генерала Буссе были только 20-я и 25-я моторизованные дивизии. Но поскольку русские сосредоточили на плацдарме огромное количество войск и, главным образом, артиллерии, а немецких сил оказалось недостаточно, добиться успеха не удалось. Из-за чрезвычайно плотного артиллерийского огня обе дивизии понесли тяжелые потери.

Тогда Гудериан выделил Буссе дополнительно еще две дивизии и приказал возобновить усилия. 27 марта 20-я и 25-я дивизии вместе с приданными двумя дивизиями СС («Мюнхеберг» и «Гвардия фюрера») вновь внезапно атаковали советские части, оборонявшие плацдарм, и даже продвинулись на 3 километра, затем наступление захлебнулось ввиду больших потерь с нашей стороны. Для ликвидации плацдарма и освобождения Кюстрина просто не хватило сил. О неудаче под Кюстрином Гудериану доложил в полдень 27 марта командующий группой армий «Висла» генерал-полковник Хейнрици. Я хорошо помню, как расстроен был Гудериан, получив это сообщение: он очень верил, что мы еще в состоянии добиться хотя бы местного успеха. Все солдаты и офицеры сражались отменно, но что они могли поделать, если противник намного превосходил нас в количественном отношении? Верный своим принципам, Гудериан без промедления, в тот же день, информировал Гитлера о ситуации с плацдармом на ближайшем совещании в имперской канцелярии. Выслушав Гудериана, фюрер пришел в ярость и обрушился на Буссе и его солдат с совершенно несправедливыми упреками и незаслуженной бранью; его реакция свидетельствовала о полной утрате всякого чувства реального. Окончив бурно выражать свое неудовольствие, Гитлер приказал Гудериану явиться к нему 28 марта в 14.00 вместе с генералом Буссе для подробного отчета о ходе сражения. Вечером 27 марта Гудериан направил Гитлеру письмо с детальным описанием подготовки и осуществления Кюстринской операции. Он представил фюреру точные данные относительно соотношения сил наступавших немецких частей и оборонявшихся советских войск, упомянув наши колоссальные потери в личном составе и технике. В заключение Гудериан в резких выражениях отверг как несправедливые обвинения Гитлера, выдвинутые против генерала Буссе на дневном совещании.

28 марта ровно в назначенное время Гудериан и Буссе прибыли в имперскую канцелярию. Холодно встретив вошедших генералов, Гитлер сразу предложил Буссе отчитаться. Но не успел тот открыть рот, как фюрер набросился на него с упреками сугубо личного характера, стал бранить последними словами всех участников битвы за плацдарм, рядовых и офицеров одинаково. Но вот громкий, зычный голос прервал гневную тираду Гитлера. Несмотря на понятное волнение, Гудериан слово в слово повторил фюреру те же аргументы, которые он уже приводил накануне в письме. Он абсолютно не согласился с обвинениями Гитлера, касавшимися предполагаемых ошибок при подготовке и проведении операции. Не имея возможности опровергнуть обоснованные доводы начальника Генерального штаба, Гитлер, сидя в кресле, все заметнее сутулился и бледнел.

Но затем внезапно вскочил с места с такой живостью, какой никто от него и не ожидал. Лицо покрылось красными пятнами, левая рука да и вся левая сторона тела затряслись сильнее, чем обычно. Казалось, еще немного — и он бросится с кулаками на Гудериана. А Гудериан стоял не шелохнувшись, как, впрочем, и все, кто в этот момент находился в кабинете фюрера. Несколько мгновений царила мертвая тишина, только явственно было слышно взволнованное, прерывистое дыхание двух человек. Потом из уст Гитлера хлынул поток упреков и ругательств, окрашенных лютой ненавистью. При этом он уже имел в виду не сражение за Кюстринский плацдарм, а лично Гудериана, руководимый им Генеральный штаб и офицерский корпус вермахта в целом, возлагая на них вину за все неудачи последних месяцев. Причем он противоречил сам себе практически в каждом слове. Гудериан со своей стороны тоже начал, теряя самообладание, приходить в ярость. Он напомнил о своих просьбах относительно дополнительной помощи людьми и техникой, в которых было безосновательно отказано, об упущениях самого Гитлера в стратегическом планировании; Гудериан говорил о ненужном и заранее обреченном на провал наступлении в Арденнах, об отказе спасти немецкую группировку в Курляндии и вывести оттуда окруженные 23 дивизии, о нежелании укрепить фронт на востоке за счет существенного ослабления Западного фронта и сконцентрировать достаточно войск перед прорывом в районе озера Балатон. Затронул он и горькую долю немецкого населения восточных германских земель, брошенного, по сути, на произвол судьбы.

Первым очнулся от оцепенения, вызванного этой жаркой перепалкой, майор фон Фрайтаг-Лорингхофен, помощник Гудериана. Опасаясь, что генерала тут же арестуют, он поспешил в приемную, позвонил генералу Кребсу и, описав создавшуюся в имперской канцелярии ситуацию и вытекающие из нее возможные неприятные последствия, стал умолять Кребса пригласить Гудериана к телефону якобы для передачи ему важного сообщения с фронта.

Тем временем генерал Томале и еще один офицер из присутствовавших старались разъединить Гудериана и Гитлера, а адъютант последнего осторожно, но настойчиво усаживал фюрера в его кресло. Затем Гудериан вышел в приемную, чтобы переговорить с Кребсом, и вернулся в совещательную комнату уже опять полностью владеющим собой. Все сделали вид, будто ничего экстраординарного не произошло. Гитлер задал генералу Буссе несколько тривиальных вопросов, и тема Кюстринского плацдарма была на этом закрыта. Совещание продолжалось как обычно, однако в помещении сохранялась чрезвычайно напряженная и гнетущая атмосфера. Выступавшие высказывались сжато и кратко; почти никто не задавал вопросов. Всем хотелось как можно скорее покинуть имперскую канцелярию.

По окончании совещания Гитлер попросил Кейтеля и Гудериана задержаться. Через два дня отправленный в отставку Гудериан, сдав дела своему преемнику генералу Кребсу, покинул Цоссен, как оказалось, навсегда.

Как только Гитлер потребовал от Гудериана оставить свой пост и армейскую штаб-квартиру, майор фон Фрайтаг-Лорингхофен подал рапорт с просьбой немедленно отправить его в любой должности на фронт. Но генерал Кребс сумел уговорить его остаться в Берлине в качестве помощника начальника Генерального штаба сухопутных войск.

Я продолжал служить, как и прежде, адъютантом, но теперь уже у генерала Кребса, и мне снова часто приходилось сопровождать его на совещания в имперской канцелярии.

Уже через два дня после отставки Гудериана, 30 марта, мне довелось вместе с генералом Кребсом присутствовать на очередном рабочем совещании у фюрера. Доклад Кребса был в основном посвящен не санкционированному Гитлером прорыву около тысячи солдат и офицеров во главе с генерал-лейтенантом войск СС Рейнефартом и окруженной «крепости» Кюстрин. Фюрер принял сообщение практически без возражений, что было довольно необычным и лишний раз свидетельствовало об абсолютной непредсказуемости его настроений. Но быть может, у него было еще свежо в памяти неприятное столкновение двухдневной давности, возникшее при обсуждении проблем Кюстринского плацдарма.

Главным же докладчиком в тот день был генерал Хейнрици, командующий группой армий «Висла», включавшей 3-ю танковую и 9-ю общевойсковую армии, то есть войска, которые должны были оборонять Берлин от ожидаемого наступления русских. Генерал, впервые встретившийся с Гитлером лицом к лицу, казался сдержанным и спокойным, но внешность была обманчива, ибо он приготовился во что бы то ни стало добиваться своего и отстаивать собственную точку зрения, касавшуюся неотложных мер по защите столицы Третьего рейха. Докладывая о положении в полосе действия группы армий «Висла», Хейнрици преследовал главную цель: убедить Гитлера лишить Франкфурт-на-Одере статуса «крепости». Генерал надеялся таким путем высвободить две дивизии, крайне необходимые ему для укрепления сильно поредевшего оборонительного рубежа на Одере. Спокойно выслушав хорошо обоснованные доводы Хейнрици, Гитлер потребовал у Кребса кое-какие карты и документы, относящиеся к району вокруг Франкфурта-на-Одере. Я живо отыскал среди вороха принесенных с собой бумаг то, что нужно, и передал фюреру, который молча стал их просматривать. Хотя Гитлер часто пользовался очками, все предназначавшиеся для него документы печатались на специально изготовленной пишущей машинке с особо крупным шрифтом.

Затем, довольно неожиданно, опираясь на подлокотники кресла, Гитлер поднялся и стал громко и истерично цитировать важнейшие места из хорошо всем известного собственного приказа «о крепостях». Он кричал, что ни Генеральный штаб, ни генералы и никто из офицеров так и не поняли, да и не хотели понять, содержания и значения приказа, то ли из трусости, то ли из-за отсутствия должной преданности идеям национал-социализма. Взрыв негодования закончился так же внезапно, как и начался, и Гитлер, совершенно изможденный, опустился в кресло. Даже сегодня я ясно вижу перед собой ошеломленное лицо Хейнрици с выражением крайнего недоумения. Словно пораженный ударом молнии, он переводил свой вопрошающий взгляд поочередно с одного участника совещания на другого. Но никто из военных руководителей, отобранных лично Гитлером и постоянно находившихся в его близости, не был готов встать на сторону Хейнрици против фюрера, и генерал продолжал упрямо отстаивать свою точку зрения в гордом одиночестве. Несколько позже тема «крепости» всплыла вновь при обсуждении кандидатуры на должность коменданта Франкфурта-на-Одере. Гитлер хотел бы кого-нибудь в духе Гнейзенау, немецкого полководца, героя Наполеоновских войн, Хейнрици же предложил полковника Билера, которого считал трезвомыслящим, исполнительным офицером с глубоким чувством долга и большим опытом ведения боевых действий. Когда через несколько дней выяснилось, что Гитлер, несмотря на настоятельные просьбы Хейнрици, не желает видеть Билера в качестве коменданта франкфуртской «крепости» и что никто из Генерального штаба не поддерживает предложения командующего группой армий «Висла», Хейнрици подал прошение об отставке. После этого Гитлер, не объясняя причин, изменил свою позицию и согласился с кандидатурой, предложенной Хейнрици.

Широкая публика мало что знает о некоторых наиболее влиятельных людях из приближенных Гитлера. И если о Гиммлере и Геббельсе написано вполне достаточно, то о рейхсляйтере Мартине Бормане имеются лишь весьма скудные сведения. Известно, например, что среди ведущих членов НСДАП он слыл самым яростным антиклерикалом и атеистом.

Мартин Борман родился в 1900 г., фронтовик Первой мировой войны, после капитуляции Германии окончил агрономические курсы и работал по специальности в крупном поместье Мекленбурга, активно участвовал в работе нацистской партии, принадлежал к ее руководящему звену. С приходом Гитлера к власти получил должность начальника штаба заместителя фюрера по партии Гесса. Осуществлял связь между НСДАП и Гитлером, не жалея сил для консолидации собственной власти. Первым делом Борман постарался ликвидировать влияние Гесса на Гитлера. Ему удалось шаг за шагом отдалить их друг от друга, вплоть до полного и окончательного отчуждения. Вне всякого сомнения, Борман был отличным психологом и великолепным знатоком человеческой натуры. Он довольно быстро распознал слабости Гитлера и прекрасно научился использовать их к своей выгоде. Оказывая мелкие личные услуги, Борман сумел втереться в доверие к Гитлеру. Ловко подхватывая идеи и мысли Гитлера, он живо придавал им форму четких, хорошо сформулированных приказов, которые не мешкая представлял на подпись фюреру. Такая расторопность не могла не произвести впечатления на Гитлера, исподволь, подсознательно усиливая его мнение о собственных способностях вождя национал-социалистского движения. В результате в конце концов Борман в апреле 1942 г. особым приказом Гитлера был назначен «личным секретарем фюрера».

Борман также всячески стремился, демонстрируя преувеличенное восхищение мудростью фюрера, поддерживать и укреплять фанатичную веру Гитлера в собственную непогрешимость и божественную гениальность. После того как Гесс 10 мая 1941 г. тайно улетел в Великобританию, уже никто не мог помещать Борману реализовать его честолюбивые замыслы сделаться ближайшим советником и доверенным лицом Гитлера. Будучи рейхсляйтером, заместителем фюрера, он руководил также партийной и имперской канцеляриями. Всякий, кто хотел встретиться лично с Гитлером или передать ему что-либо, мог сделать это, лишь предварительно получив согласие Бормана. И это касалось не только партийных, но и важных государственных дел. Все бумаги должны были сначала пройти через руки Бормана, прежде чем их увидит Гитлер. Честолюбие Бормана простиралось так далеко, что он заранее лишал доступа к фюреру любого, кто отказывался выполнять его распоряжения. Очень возможно, что он намеревался в один прекрасный день захватить верховную власть в Германии. Это было бы вполне логично, если принять во внимание присущие ему амбиции. Его ненавидели все, кто имел дело и работал с ним. О его отношении к людям можно судить по резолюции, которую он наложил на документе одного высокопоставленного руководителя СС. Борман, в частности, написал на полях: «Я не общаюсь с идиотами». Среди сподвижников Гитлера у него не было ни одного друга, его уважали… и боялись.

В некотором роде весьма похожим на Бормана был и гауляйтер Эрих Кох, тоже частенько имевший доступ к Гитлеру. Массивнее Бормана, но с еще более грубыми и свирепыми чертами лица, он ничуть не уступал рейхсляйтеру в честолюбии, эгоизме и высокомерии. Находясь в разгар войны в гостях у Геринга в его сказочной резиденции Каринхолл, Кох похвалился хозяину, что к осеннему охотничьему сезону, до которого оставалось всего несколько месяцев, он построит еще более прекрасный охотничий дом. И вот в напряженный период, когда авиация союзников обращала в груды развалин один германский город за другим, Кох превратил свой замок Бухенхоф близ Цихенау в роскошный дворец, потратив на перестройку несколько миллионов марок. Посчитав немецкий мрамор недостаточно красивым, он израсходовал дорогую валюту на доставку мрамора из Швеции. Когда через Цихенау проходили отступавшие с востока немецкие части, он не разрешил устроить в своем дворце госпиталь для раненых солдат. Поместье за поместьем переходило в его собственность. Назначенный в 1942 г. рейхе комиссаром Украины, Кох уговорил Гитлера подчинить ему Белостокскую область, чтобы иметь повод утверждать, что его владения простираются от Балтийского до Черного моря. И в критической ситуации, когда русские захватили в апреле 1945 г. Кёнигсберг, когда окруженные 3-я и 4-я армии вели в Восточной Пруссии отчаянную, но безнадежную борьбу, а тысячи немецких беженцев напрасно ждали транспортных средств, чтобы добраться до западных земель Германии, Кох преспокойно, будто ничего не происходит в подведомственной ему территории, отирался на-совещаниях у Гитлера. В апреле 1945 г. Кох попытался удрать из имперской канцелярии, чтобы где-нибудь спрятаться. Для этого он сменил нацистскую форму на ветровку, видимо справедливо считая, что, если берлинцы узнают его на улице, без церемоний расправятся с ним. Но Гитлер не приказал его за это повесить, как тысячи солдат и офицеров, спасавших свои жизни в действительно безнадежных ситуациях. Просто Коха после этого эпизода никто больше не видел.

Другим типичным представителем партийной верхушки можно считать Отто Карла Заура, начальника технического управления имперского министерства вооружений и боеприпасов. Вместе с министром Альбертом Шпеером он отвечал за обеспечение вооруженных сил Германии всеми видами боевой техники. Уже из-за одной своей слоноподобной фигуры интриган и обманщик Заур должен был попасть в группу избранных, чье слепое повиновение и полная неразборчивость в средствах достижения цели всегда так импонировали Гитлеру. Заур тоже испытывал неистребимую жажду власти. Достаточно рельефно характеризует этого человека следующий эпизод, который я наблюдал лично. В ходе ожесточенных боев на территории Венгрии в марте 1945 г. у немецких войск группы армий «Юг» возникла острая нужда в стрелковом оружии. В тот момент на складе крупного оружейного завода в Словакии, к которому уже приближались части Красной армии, оставалось более 20 тысяч винтовок. Узнав об этом, Гитлер передал информацию Шпееру, обязав его без промедления переслать винтовки в группу армий «Юг». Когда Шпеер стал высказывать сомнения относительно возможного практического осуществления трансакции, Гитлер вызвал к себе Заура. Явившись, Заур молодцевато щелкнул каблуками и, вздернув, как и положено, руку в нацистском приветствии, лихо гаркнул «хайль, мой фюрер», чем и произвел на Гитлера нужное впечатление. Узнав, в чем дело, Заур с энтузиазмом принял поручение и пообещал доставить винтовки по назначению в течение 48 часов. Проблема была, таким образом, решена, и Гитлер остался доволен. Но войска так и не получили оружие, которое вовсе и не покидало склада предприятия. Именно после этой встречи с Зауром фюрер в своем завещании назначил его преемником Шпеера.

Глава 5

Рассредоточение немецкого руководства

15 апреля 9-я армия вновь подверглась настойчивым атакам восточнее Берлина. По обе стороны шоссе Кюстрин — Берлин русские задействовали значительное количество войск, особенно артиллерии. По сравнению с предшествовавшими днями заметно возросла активность советской авиации, прежде всего на передовой линии немецкой обороны. Общее напряжение как наступающих, так и обороняющихся достигло наивысшей точки. Мне, не один год воевавшему на различных фронтах, это состояние было хорошо знакомо, когда солдат, лежащий ничком под ураганным огнем, испытывает непреодолимое желание вскочить на ноги и бежать куда глаза глядят из этого ада.

Однако партийные и правительственные высокопоставленные чиновники предпочитали обо всем этом не думать. В те полные драматизма дни в радиопередачах, газетных статьях, официальных выступлениях и частных беседах первых лиц германского государства превалировала одна тема — смерть президента США, последовавшая 12 апреля 1945 г. И хотя не было абсолютно никаких оснований рассчитывать, что данное событие как-то повлияет на общую политическую ситуацию, министр пропаганды Геббельс, тем не менее, громогласно объявил смерть Рузвельта чудом, важным поворотным пунктом в судьбе Германии. В поддержку этого утверждения он вновь использовал привычную пропагандистскую риторику, сравнивая смерть американского президента с внезапной кончиной российской императрицы Елизаветы в годы Семилетней войны — кончиной, спасшей Пруссию от неминуемого поражения. Геббельс настойчиво убеждал измученный немецкий народ, что альянс Америки с Советским Союзом теперь неминуемо распадется и война непременно закончится победой Третьего рейха.

Но вот 16 апреля наступила давно ожидаемая разрядка нечеловеческого напряжения, в полной мере обнажившая и солдатам на передовой линии, и немецкому населению в тылу всю ложь геббельсовской пропаганды, связанной со смертью Рузвельта.

Еще ночная темнота покрывала землю, когда тысячи артиллерийских орудий русских открыли бешеный огонь по расположениям 9-й общевойсковой и 4-й танковой армий. Творилось что-то невообразимое. Было такое ощущение, словно невидимая рука подняла занавес последнего акта величайшей трагедии, которую когда-либо переживало человечество. Батареи русских стояли плотными рядами, буквально соприкасаясь колесами орудий. Артиллерийская подготовка продолжалась несколько часов, затем русские полки, дивизии и армии двинулись вперед. Атака на 4-ю танковую армию, занимавшую позиции между Мускау и Форстом, началась в 7.30 утра, а на 9-ю армию, оборонявшую рубежи на Одере, часом раньше.

В приказах фюрера, направленных в этот день войскам на Восточном фронте, опять упоминалась смерть Рузвельта. Гитлер в который раз уверял солдат, что кончина американского президента непременно изменит весь ход событий в их пользу, что «Берлин останется столицей Германии, а Вена вновь станет немецким городом». Между тем на улицах Берлина началось лихорадочное движение. Доносившийся издалека сплошной глухой гул, в котором еще не различались отдельные разрывы, выгнал берлинцев в эти ранние часы из их квартир и подвалов. Кучки недавно призванных фольксштурмистов спешили на сборные пункты. В полдень первый отряд ополченцев уже выехал пригородным поездом на отведенные ему позиции. В самом Берлине и вокруг него соорудили сплошные противотанковые заграждения, оставлены были лишь узкие проходы. Испуганные женщины и дети жались друг к другу, со страхом прислушиваясь к отдаленному грому военной грозы. Всех тревожила одна мысль: захватят ли русские первыми их город, или же удастся продержаться до прихода американцев, которые уже перешагнули Эльбу? Этот вопрос был ясно обозначен на усталых, озабоченных лицах людей, сновавших по улицам и стоявших в очередях возле продовольственных магазинов. Царившая повсюду паника была вызвана сообщением о злодеяниях, творимых Красной армией среди мирного населения, о которых беспрестанно трубили все немецкие средства массовой информации. Только надежда на скорейший приход американцев позволяла сохранять хоть какую-то видимость порядка, не терять окончательно головы. А они должны были прийти первыми, просто обязаны.

Я находился в приемной служебного кабинета генерала Кребса в Цоссене, срочные телефонные звонки следовали непрерывной чередой. Часто звонили сразу все три телефона на моем письменном столе. Но вот позвонил генерал Кребс, и я проследовал в его кабинет через двойные звуконепроницаемые двери. Он стоял склонившись над разложенными на столе картами, помеченными красными и синими линиями, обозначавшими расположения наших и советских войск на Одере. Генерал был настолько погружен в свои явно невеселые мысли, что мне пришлось осторожным покашливанием напомнить о своем присутствии. Только после этого он медленно выпрямился и некоторое время смотрел на меня отсутствующим взглядом, затем сказал: «Я хотел попросить вас снова связать меня с генералом Бургдорфом. Мне нужно, в конце концов, твердо знать, куда предполагается перебазировать наш командный пункт. Попытайтесь выяснить в Берхтесгадене и пришлите ко мне майора Фрайтага. Да, и еще: принесите мне, пожалуйста, бокал вермута». Вернувшись в приемную, я позвонил в Берхтесгаден и в имперскую канцелярию, затем пошел искать майора фон Фрайтаг-Лорингхофена. Это он информировал меня о том, что русская артиллерия начала интенсивный обстрел наших позиций возле Кюстрина в 3.50, а через три часа войска противника перешли в наступление. В момент разговора стрелки часов уже показывали почти 10 часов утра. В последний час доклады с фронта стали поступать реже, артиллерийский огонь русских, очевидно, серьезно нарушил линейную связь.

Невольно на ум пришли мои товарищи, находившиеся там, в кромешном аду: к тому времени сражение должно было достичь своего апогея. Как часто мне самому приходилось попадать в тяжелейшую ситуацию, сколько раз я лежал зарывшись в землю на необъятных российских просторах, моля Бога, чтобы смерть обошла меня стороной. Только солдат доподлинно знает, как тоскливо раненому, когда кругом идет жестокий бой, и какое облегчение он испытывает, когда товарищи подбирают его и выносят из-под обстрела в безопасное место.

Все молодые штабные офицеры стремились быть на фронте, участвовать в сражении. Вынужденная пассивность, несмотря на полную бесперспективность дальнейшего сопротивления, сильно угнетала, тяжелым грузом давила на психику. Это состояние души не понять тому, кого никогда не тревожила судьба своей отчизны.

Я и майор фон Фрайтаг-Лорингхофен несколько минут стояли молча и слушали, каждый погруженный в собственные скорбные мысли, но думая об одном и том же. Майор, жизнерадостный подтянутый офицер, выглядел крайне утомленным и печальным, ведь последнее время мы много работали, день за днем, без отдыха, порой до утра. Не говоря ни слова, он встал, коротко взглянул на меня и пошел в кабинет генерала Кребса. Я Достал из сейфа бутылку вермута и налил бокал. Через короткое время, вслед за прозвучавшим сигналом воздушной тревоги, над нашими головами стремительно пронеслись пять советских штурмовиков. Это было нам в диковинку: обычно до тех пор русские самолеты очень редко отваживались проникать на вражескую территорию глубже чем на 20 километров от передовой линии, если не были уверены в отсутствии немецких истребителей. Телефоны продолжали звонить не переставая. Всякий раз звучал только один вопрос: «Есть ли какие-либо новости с фронта?»

Около 11 часов утра в приемной столпились генералы и полковники: ровно в 11.00 должно было состояться совещание в рабочем кабинете начальника Генерального штаба сухопутных войск генерала Кребса. В этот день ожидавшие приглашения оживленнее, чем обычно, обменивались мнениями. Всех волновали одни и те же вопросы: куда следует эвакуироваться армейской штаб-квартире и какие для этого необходимы подготовительные меры? Обсуждалась также пока существующая возможность добраться до Берхтесгадена через Богемию, которая, однако, по мнению большинства присутствовавших, в ближайшее время будет безвозвратно потеряна. Гитлер все еще не решил, в какое место перевести свою ставку вместе со вспомогательными службами. Вскоре позвонил унтер-офицер нашей передовой группы, выехавшей несколько дней тому назад поездом в Берхтесгаден. С этой группой отправились также жена и дочь Кребса, и я расспросил унтер-офицера обо всем, что, на мой взгляд, будет интересовать генерала. В конце разговора прозвучал вопрос: «Что будет с нами?» Откуда было мне знать? Ни один человек во всей Германии не имел ни малейшего представления о том, что нас ожидает впереди.

Около полудня с фронта поступил первый более или менее вразумительный доклад: «Атаки отбиты, на отдельных участках бой продолжается. Наши потери чрезвычайно высоки». Это были хорошо знакомые формулировки, которые мы так часто слышали под Ленинградом и Волховом, у озера Ильмень, в Припятских болотах и под Варшавой… После полудня, точно в 16.00, русская артиллерия возобновила обстрел, продолжавшийся, как и прежде, полтора часа, и затем они пошли в атаку, волна за волной. В вечернем докладе говорилось: «Позиции по-прежнему удерживаем. Сдерживаем противника от более глубокого проникновения. Пришлите подкрепление и боеприпасы».

Русским удалось вклиниться в наши позиции в нескольких местах южнее и севернее Франкфурта. Еще дальше они продвинулись западнее Кюстрина по обе стороны автомагистрали Кюстрин — Берлин и приблизились к зееловскому рубежу обороны.

Около 10 часов вечера Кребс и сопровождавший его в этот день майор фон Фрайтаг вернулись с очередного рабочего совещания в имперской канцелярии. Я уже распорядился приготовить для них ужин и поставить все на стол с тем, чтобы они могли поесть, прежде чем приступать к работе, которая, как я знал, не кончится раньше 3–4 часов ночи, а быть может, продлится до самого утра. За чашкой кофе майор рассказал:

— Сегодня ночью придется оставить позиции западнее Кюстрина. Основная линия обороны перенесена к Зееловским высотам. Но никакой надежды. Быть может, и удастся удержать зееловский рубеж, но не дольше 24 часов. Положение на западе ничуть не лучше. На севере англичане подходят к Люнебургу. Американцы переправились через Эльбу между Магдебургом и Дессау. Они ближе к Берлину, чем русские, в Саксонии приближаются к Галле и Лейпцигу, а на юге американцы вступили в Баварию. Русские занимают позиции в районе Брюнн и западнее Вены. В Лаузице русские, атакуя 4-ю танковую армию между Мускау и Форстом, в первый же день сумели осуществить прорыв наших оборонительных линий, и хотя дальнейшее продвижение приостановлено, сомнительно, чтобы наши части смогли выдержать беспрерывные атаки. Наши силы истощены, и почти не осталось резервов.

Майор помолчал, уставившись в пространство; вероятно, подумал о своих жене и ребенке, проживавших недалеко от Лейпцига, и затем продолжал:

— И еще. Когда мы ехали вечером через Берлин — Темпельхоф, толпы собравшихся людей кричали нам: «Кровопийцы! Все, все кровопийцы!» — Майор замолчал, потом сел за свой письменный стол и стал просматривать дневную почту.

На следующий день, 17 апреля, битва за Берлин и в районе Лаузица продолжилась с неослабеваемым ожесточением. Под натиском превосходящих сил немецкие дивизии шаг за шагом медленно отступали. В вечернем отчете 4-й танковой армии говорилось: «В основном наши позиции мы отстояли. Авиация помогла, совершив более 1000 самолето-вылетов. В результате контратаки, предпринятой вдоль шоссе Кюстрин — Берлин 9-й армией, удалось остановить противника. Бои шли в зонах проникновения вражеских частей в глубь немецких оборонительных рубежей. Левофланговый корпус этой армии успешно отразил атаки русских и удержал свои позиции».

18 апреля при чудесной весенней погоде бои возобновились с удвоенной силой. Русские упорно атаковали, обходя Берлин с юга. С не меньшим ожесточением обе стороны сражались в Силезии и в лесистой местности вокруг Лаузица, где особенно ощущалось численное превосходство Красной армии. Около 9 часов утра еще посчастливилось связаться по телефону с женой в Любеке. Не имея полного представления о подлинных масштабах разразившейся катастрофы, она, тем не менее, была крайне встревожена и напугана.

— Все говорят, что русские уже на окраине Берлина, — услышал я взволнованный голос жены. — Я так боюсь за тебя… ты меня слышишь? Ты не мог бы приехать сюда к нам? Что будет со всеми нами? Правильно ли говорят люди, что англичане уже у Люнебурга?

Прежде чем я успел ответить, связь оборвалась. Это был наш последний разговор с женой, через четыре недели ей сообщили, что я погиб в Берлине.

Первый решающий прорыв русские осуществили 19 апреля: небольшой передовой отряд танков, выдвинувшийся от места главного сражения, бушевавшего в районе городов Форст и Губен, форсировал Шпрее около Шпремберга. Немецкие войска оставили Форст. Русские явно нацелились не на Прагу, как постоянно утверждал Гитлер, а на Берлин с тыла, в полном соответствии с предсказаниями германского Генерального штаба. Наши части, занимавшие позиции между Форстом и Фюрстенбергом, были отброшены далеко назад. Бои восточнее Берлина продолжались с неослабевающей силой, русские продвигались на Янсфельде и Мюнхеберг и заняли Врицен; севернее Букова в наш тыл прорвались 150 танков противника. На Одере свои рубежи 9-я армия сумела сохранить только в предместье Франкфурта.

К вечеру 19 апреля стало ясно, что русские намереваются окружить Берлин и 9-ю армию встречными ударами с севера и юга. В этот день Геббельс зачитал по радио обращение к немецкому народу, которое на следующее утро, вдень рождения фюрера, было опубликовано в газетах, все еще продолжавших выходить. В нем, помимо прочего, повторялось обещание, ранее высказанное Гитлером, что Берлин останется немецким, а Вена непременно вновь будет немецким городом. И что удивительно: даже теперь, на краю пропасти, многие немцы свято верили словам Гитлера. Приносила свои плоды многолетняя обработка изощренной геббельсовской пропагандистской машиной. И они не переставали уповать на пресловутое секретное оружие, которое якобы должно быть задействовано в ближайшие дни или даже часы. Кроме того, разве Геббельс не уверял, что американцы и русские скоро передерутся между собой? Искусно инициированная кампания слухов не без успеха убеждала немецких солдат, оборонявших Берлин, в неизбежном объединении с ними американцев для совместной борьбы с большевистской Россией. По распоряжению Геббельса над Берлином разбрасывались листовки, в которых утверждалось: «Армейские части и танки уже идут нам на помощь». Это также вселяло надежду гражданскому населению и солдатам на фронте, побуждало их держаться из последних сил. Очевидно, авторы листовок имели в виду 12-ю армию под командованием генерала Венка, чересчур слабую, чтобы реально повлиять на обстановку. Большинство ее дивизий существовали лишь на бумаге. Более или менее укомплектованными были всего три дивизии, сведенные в корпус во главе с генералом кавалерии Кёлером. Три недели тому назад Кёлер, явившийся в Генеральный штаб для официального представления после своего возвращения из Норвегии, рассказал мне, что ему только что стало известно, что его единственный сын погиб в бою. По словам Кёлера, его дивизии были плохо оснащены и вооружены. Около 90 процентов личного состава совсем не имело опыта боевых действий. Большинство — юнцы 17–18 лет из рабочих команд и военных училищ, и только половина из них вооружена. И эта армия, по утверждению Гитлера, должна была спасти Германию, обеспечить ей победу. Объявляя Венку о его назначении на должность командующего 12-й армией, Гитлер с пафосом произнес: «Венк, я вверяю вам судьбу Германии».

Отдавая приказ о формировании этой армии, Гитлер планировал использовать ее против англо-американских союзников. Согласно его первоначальной инструкции, Венку следовало, двигаясь из района восточнее горного массива Гарца, соединиться с группой армий «Б», блокированной в рурском анклаве. Потом, когда события стали развиваться быстрее, чем предполагалось, и союзники окружили в Гарце 11-ю армию, Венку было приказано пробиваться к ней. В тот момент спешить на выручку группе армий «Б» уже не было никакого смысла, весь вопрос заключался в том, сколько еще дней сможет она удерживать рурский анклав.

20 апреля, в день 56-летия Гитлера, русские развили наступление из района Лаузица на северо-запад; и к вечеру уже достигли Шпревальда. В это время генерал Кребс отправил хорошо вооруженный моторизованный отряд численностью в 250 человек — последний боевой резерв лично начальника Генерального штаба сухопутных войск — встретить противника близ Лукау, в 40 километрах южнее нашей штаб-квартиры.

Вскоре поступило еще более печальное известие. Русские войска, сосредоточенные к северу от Берлина, пройдя через Эберсвальде, достигли Ораниенбурга. Это наступление фактически началось еще накануне, но было упомянуто в рапорте всего лишь как прорыв на отдельном участке 150 танков неприятеля. В действительности это был решающий удар целого танкового корпуса, осуществленный по приказу маршала Жукова.

В имперской канцелярии тем временем продолжались торжества по случаю дня рождения фюрера. В праздновании приняли участие почти все старые соратники Гитлера. Среди присутствовавших можно было увидеть Геринга, Гиммлера, Бормана, Шпеера и руководителей трех родов войск. Сначала все было спокойно, но вскоре ближайшие сподвижники фюрера стали требовать, чтобы он вместе со своей ставкой покинул Берлин и перебрался в Верхнюю Баварию. Не уговаривал его только Геббельс, гауляйтер и верховный комиссар обороны Берлина. Но Гитлер колебался. Пока что он согласился лишь на то, чтобы гросс-адмирал Дёниц стал правителем северной части Германии на тот случай, если американцы и русские договорятся расчленить Третий рейх надвое. Поскольку он не назвал правителя южной части разъединенного государства, можно было с полным правом предположить, что он еще не отказался от мысли переселиться на юг. Гиммлер со своим штабом и министерство иностранных дел переходили на территорию, подконтрольную Дёницу, а Герингу надлежало следовать на юг.

Оставаться в Берлине, как неоднократно подчеркивал Гитлер, побуждала его прямо-таки фанатичная вера в собственную гениальность и неуязвимость. Он был, кроме того, твердо убежден, что его личное присутствие в столице вдохновит солдат на героические подвиги, которые помогут остановить и уничтожить наступающие полчища русских. В полдень Гитлер лично вручил Железные кресты подросткам из гитлерюгенда, проявившим мужество и смелость. Только под вечер, когда гости покинули имперскую канцелярию, фюрера познакомили с исключительно тревожными сообщениями фронтовых частей, о чем шла речь выше. Имеются в виду продвижение Красной армии из района Мускау — Форст в северо-западном направлении и прорыв русских танков, ранее дислоцированных севернее Берлина, к Ораниенбургу. Эти последние события означали неизбежную катастрофу Германии, ибо свидетельствовали о намерении советского командования взять Берлин в клещи. В довершение ко всему русские повели наступление на позиции 3-й немецкой танковой армии. Вечером войска маршала Константина Рокоссовского захватили два плацдарма на западной стороне Одера, южнее Штеттина, где река разлилась в ширину на три километра. На этом же военном совете Гитлера проинформировали о том, что генерал Штейнер перевел свою армейскую группу на открытый южным фланг 3-й танковой армии. В действительности же это сообщение было сплошной фикцией. Штейнер в самом деле получил подобный приказ от командования группой армий «Висла», но у него не было войск, чтобы выполнить его. Планировалось сформировать эту армейскую группу из остатков разбитых немецких воинских частей, в беспорядке отходивших от линии фронта, а также включить в нее одно или два боевых соединения из группы армий «Висла». Однако все эти планы остались на бумаге, и воплотить их в жизнь в наступившем хаосе не представлялось возможным.

Гитлер приказал Штейнеру в течение 24 часов атаковать русские войска, прорвавшиеся севернее Берлина, отсечь их от главных сил и уничтожить. В его расчетах Одер по-прежнему оставался основой оборонительных рубежей на востоке. Отдельные соединения 9-й армии, все еще находившиеся во Франкфурте-на-Одере, должны были организовать наступление в южном направлении и вместе с частями группы армий «Центр» под командованием генерал-фельдмаршала Шёрнера отразить войска маршала Конева, продвинувшиеся до реки Нейсе, от оставшихся далеко позади тыловых баз снабжения. Предполагалось, что в результате совместных решительных действий армейской группы Штейнера, частей 9-й армии и отдельных соединений Шёрнера Красная армия будет наголову разбита.

В действительности Гитлер не знал, да и не желал знать, что происходило на самом деле за пределами имперской канцелярии. Когда военный совет в это достопамятное 20 апреля закончился и наступила ночь, начался великий исход из Берлина. Гиммлер со своим штабом отправился на север, Геринг и его Главный штаб военно-воздушных сил, за исключением задержавшихся на время генералов Кёлера и Кристиансена, поехали на юг. С ними ушла и основная масса партийных и государственных чиновников.

На следующее утро, в 6 часов, меня разбудил телефонный звонок старшего лейтенанта Кренкеля, руководителя отряда, посланного накануне в разведку. «Мимо нас проследовали около 40 русских танков и моторизованная пехота, — доложил он. — Через час собираюсь атаковать». Мы сразу поняли: наш командный пункт обречен. У нас совсем не осталось резервов. Армия Венка, которая, возможно, спасла бы положение, воевала на Эльбе с американцами. В 9 часов снова позвонил Кренкель и сказал: «Наша атака отбита с большими потерями. Посланные в разведку танки доложили о продвижении к северу крупных танковых колонн русских». Догадаться было не трудно: они шли на Берлин и по пути непременно захватят Цоссен. Я передал все эти тревожные сообщения генералу Кребсу, который немедленно информировал имперскую канцелярию, настаивая на решении о передислокации Генерального штаба, поскольку иначе, мол, будет невозможно надежно руководить войсками. Однако Гитлер все еще тянул. 22 апреля плохие новости посыпались словно из рога изобилия как с Северного, так и с Южного фронта, и распространились молниеносно по коридорам и комнатам нашей штаб-квартиры. Я не успевал класть телефонную трубку. Каждый хотел знать, состоится ли очередное совещание у генерала Кребса, учитывая дурные вести. И я неизбежно отвечал, что состоится, как обычно, в 11.00, но тут же, в нарушение приказа моего начальника, советовал на всякий случай быть готовым к поспешной эвакуации.

Совещание еще не началось, а в приемной уже стоял несмолкаемый шум и гомон; офицеры связи, снабженцы, секретари сновали туда и сюда, собравшиеся генералы и полковники разговаривали так громко, что мне пришлось несколько раз просить их вести себя потише и не мешать мне принимать телефонограммы. Но за несколько минут до начала совещания в комнате внезапно воцарилась мертвая тишина, и тотчас же вновь раздались глухие отрывистые удары, хорошо знакомые каждому, кто когда-либо участвовал в боях. Мы молча переглядывались, на лицах большинства присутствовавших застыло выражение скорее не страха, а изумления. «Это, должно быть, русские танки в Баруте, — проговорил кто- то. — Не далее 10–15 километров отсюда, думается мне. Они могут оказаться здесь через полчаса».

— Прошу вас, господа, — сказал генерал Кребс, появляясь в дверях своего кабинета.

Так началось последнее совещание у начальника Генерального штаба сухопутных войск. Но уже через несколько минут меня вызвали в приемную, где находился только что прибывший с фронта старший лейтенант Кренкель, крайне усталый и выпачканный в грязи. Он доложил, что от его усиленного разведывательного отряда осталось всего 30–40 человек и пара автомашин. По его словам, русские заняли Барут, но группа из примерно 50 солдат и фольксштурмистов с двумя зенитными орудиями все еще оказывала сопротивление. Продвижение противника замедлилось. Закончив рапортовать, Кренкель спросил, какие будут дальнейшие указания.

— Держите ваших людей и автомашины готовыми к действию, — распорядился я и, вернувшись в совещательную комнату, доложил генералу обстановку. Кребс немедленно связался по телефону с фюрером, чтобы добиться разрешения на перемещение нашей штаб-квартиры, но Гитлер вновь ответил отказом. Глядя на лица участников совещания, было нетрудно догадаться, что все они думали об уготованной им участи — вскоре очутиться в советском лагере для военнопленных.

Через короткий промежуток времени последовал телефонный звонок из Бургдорфа, который передал приказ Гитлера: всем войскам, сражающимся по обе стороны Эльбы между Дрезденом и Дессау-Рослау, с наступлением темноты отойти к Берлину, освободив пространство для беспрепятственной встречи американцев и русских.

Но, как часто уже бывало в этой войне, русские повели себя совсем иначе, чем мы от них ожидали. Несмотря на отсутствие немецких воинских частей в южном направлении, их танки не двинулись с места, а продолжали угрожать Берлину, находясь примерно в 15 километрах от нашей штаб-квартиры. Наконец в 13.00 нам поступил приказ Гитлера переехать в Потсдам-Айхе и занять бывшие казармы военно-воздушных сил. Одновременно сообщалось, что совещание в имперской канцелярии состоится в 14.30. Необходимо было срочно подготовиться к передислокации. Отключив напоследок телефонную связь, я ровно в 14.00 миновал входные ворота комплекса Майбах-II и с колонной автомашин административного отдела Генерального штаба взял курс на Потсдам. Генерал Кребс с адъютантом выехали туда же пятнадцатью минутами раньше.

По шоссе нескончаемой вереницей двигались сотни тысяч людей на повозках, велосипедах, но большинство пешком с ручными тележками и детскими колясками — все стремились на запад, куда-нибудь, лишь бы уйти подальше от вражеских войск. Повсюду на городских и деревенских заставах занимали боевые позиции наши танки. На возведенных наспех искусственных заграждениях и баррикадах играли дети, по-настоящему еще не осознававшие весь трагизм надвигавшейся смертельной опасности. С бумажными шлемами на головах и деревянными мечами в руках, они весело махали нам, желая доброго пути. С трудом пробиваясь сквозь плотный поток беженцев, мы стремились в Потсдам. Ехавший навстречу мотоциклист рассказал нам, что русская артиллерия уже обстреливает центральную часть Берлина, на Доротеештрассе якобы уже имеются первые жертвы среди гражданского населения.

В этот момент в имперской канцелярии шло последнее совещание с участием фюрера. К сожалению, мне не довелось на нем присутствовать: пришлось руководить перевозкой штабного имущества. Однако, как только фон Фрайтаг-Лорингхофен и генерал Кребс вернулись в штаб, они информировали меня о ходе совещания. В последний раз Гитлер собрал в своем обширном кабинете всех военных, партийных и государственных руководителей, которые еще пребывали в столице Третьего рейха или где-нибудь поблизости. И совещание началось 22 апреля, как обычно, с доклада Йодля и Кребса. Гитлер слушал довольно безучастно и, только когда Кребс заговорил о военных действиях на территории между Судетами и Штеттином, заметно оживился и стал проявлять интерес. Со слов Кребса, к тому моменту русские юго-западнее Берлина достигли рубежей восточнее линии Тройенбритцен — Белиц — Тельтов. К северу от столицы бои развернулись на подступах к Лихтенбергу, Нидешёнхаузен и Фронау. Танки противника были уже замечены на Пренцлауераллее. В ходе предпринятых отчаянных атак противник занял Ораниенбург. Это означало, что через день или самое большее через два Берлин окажется в плотном кольце вражеских войск. На этом месте Гитлер прервал докладчика и спросил, где находится генерал СС Штейнер со своей армейской группой. Дело в том, что еще 20 апреля фюрер приказал нанести мощный фланговый удар по войскам противника, наступавшим на Ораниенбург. После непродолжительной паузы Гитлеру объяснили, что фланговая атака не состоялась и что только из-за переброски наиболее боеспособных частей, оборонявших Берлин, в помощь Штейнеру русским удалось преодолеть ослабленную оборону к северу и северо-востоку от столицы и достичь внешних окраин Берлина.

Тут Гитлер не выдержал и приказал покинуть помещение всем, кроме Кейтеля, Кребса, Йодля, Бургдорфа и Бормана. В комнате некоторое время царила напряженная и угрожающая тишина. Но вот, будто под воздействием неведомой силы, Гитлер вскочил на ноги и разразился неистовой бранью. Лицо его попеременно то бледнело, то багровело, и он трясся, как в лихорадке, хрипло крича об измене, трусости, неподчинении. Как и в прежние необузданные взрывы ярости, Гитлер обвинял во всех бедах и неудачах вооруженные силы и войска СС. В конце концов он в категорической форме заявил, что отказывается покинуть город, остается с берлинцами и будет лично руководить сражением. Затем присутствовавшие свидетели этой невероятной сцены увидели, как Гитлер внезапно смолк и опустился в кресло совершенно изнеможденный. Контраст с предшествовавшим припадком был разительным. Согнувшись на сиденье, фюрер рыдал как малое дитя и впервые, не оправдываясь, открыто признал свое поражение.

— Все кончено, — сказал он. — Война проиграна. Я должен застрелиться.

Почти пять минут собравшиеся в совещательной комнате, не зная, что предпринять, хранили молчание. Первым его нарушил Йодль. Говоря спокойно, но твердо и тщательно подбирая слова, он напомнил Гитлеру о его долге перед немецким народом и вооруженными силами. Другие тоже попытались успокоить фюрера, вселить Новую надежду, напоминая ему об обширных немецких территориях на севере и юге Германии, которые по-прежнему стойко защищают верные своему долгу войска. но и теперь, невзирая на настойчивые просьбы своих ближайших соратников и коллег немедленно выехать в Берхтесгаден и оттуда руководить дальнейшими военными операциями, Гитлер был непоколебим в своем решении остаться в Берлине.

Позднее он подтвердил, что вся гражданская и военная власть в северных немецких землях переходит к гросс-адмиралу Дёницу. Кейтель и Йодль должны были, находясь в Берхтесгадене, руководить войсками, которые вели боевые действия в Южной Германии, Австрии, Богемии, Хорватии и Северной Италии, хотя, как оказалось, сделать это практически не представлялось возможным. Объявление о передаче Герингу власти над югом Германии было туманным и весьма расплывчатым. Фюрер также предложил Геббельсу переселиться с женой и детьми в убежище под имперской канцелярией и выпустить воззвание к населению Берлина, оповестив о том, что Гитлер по-прежнему с ними, лично руководит обороной города и готов разделить с берлинцами их судьбу. Он также распорядился, чтобы Борман, который, вопреки приказу, выехал из Берлина, Бургдорф, Кребс и офицеры связи постоянно находились с ним в убежище.

Принятые на последнем совещании решения были немедленно переданы по телефону или через офицеров связи соответствующим военачальникам в войска. Правда, в связи с этими решениями, как показали последующие события, возникли некоторые неувязки в вопросах разграничения компетенции между Герингом и Гиммлером.

Кейтель и Йодль, отказывавшиеся покинуть Гитлера, не отбыли, как планировалось, сразу на юг, но торжественно пообещали фюреру сделать все, что в их силах, для защиты и, если понадобится, освобождения Берлина. В эту же ночь Кейтель отправился к генералу Венку, командующему 12-й армией, а Йодль — сначала к генералу Штейнеру, затем в Крампниц, где расположилась ставка Верховного главнокомандования сухопутных войск, чтобы оттуда направлять действия в первую очередь 5-й общевойсковой армии. В это же самое время по приказу Гитлера из Берлина выехали его личный врач профессор Морель, адмирал фон Путткамер, адъютант Юлиус Шрауб и другие лица, выполнявшие в ставке Гитлера второстепенные и вспомогательные функции.

Когда ближайшие сподвижники Гитлера наконец оправились от шока, вызванного его бурной реакцией на последнем совещании, им удалось до известной степени приободрить его, вселить в него некоторую уверенность и надежду. Остаться в Берлине постарались в первую очередь Кейтель, Йодль и Борман, ну и, конечно, Геббельс, обреченный в силу своих служебных обязанностей. Кейтель и Йодль красочно описали благоприятные возможности, которые открывались перед Германией в результате комбинированного наступления 9-й и 12-й армий, поддержанных атаками войск Штейнера и Хольста. Йодль также предложил снять все воинские части, противостоящие западным союзникам, и использовать их в битве за Берлин.

Геббельс и Борман напомнили Гитлеру о реально существующей колоссальной потенциальной силе, которой располагает Берлин, если поставить под ружье всех его жителей, способных носить оружие. Все это вместе с телефонными звонками сторонников Гитлера, узнавших от офицеров связи о случившемся с ним нервном припадке, помогло взбодрить его для последнего акта трагедии Германии. В итоге во второй половине дня последовали один за другим следующие приказы и распоряжения:

1. 9-й армии, которая по-прежнему ведет ожесточенные бои в районе Франкфурта и все еще удерживает отдельные позиции на Одере, следует пробиваться в западном направлении, имея целью объединиться с армией Венка.

2. Генерал-фельдмаршалу Кейтелю незамедлительно отправиться в армию Венка, оценить на месте обстановку и лично отдать приказ объединиться с 9-й армией и сняться с Американского фронта. Затем ему следует подготовить удар в направлении Ферч, к юго-западу от Потсдама, с целью деблокирования Берлина.

3. Йодлю силами армии Штейнера организовать наступление на Берлин из района севернее Ораниенбурга.

4. Гросс-адмиралу Дёницу дано указание прекратить все остальные военные операции и сосредоточить усилия на защите Берлина.

5. Геббельс, как верховный комиссар обороны Берлина, уполномочен мобилизовать любые внутренние силы и средства для нужд обороны города.

Следуя из Цоссена в Берлин с автоколонной, мне пришлось по дороге задержаться, чтобы подождать, пока подтянутся отставшие автомашины. Низко над головами пронеслись два немецких самолета, направляясь на восток. Издалека, подобно глухим раскатам весеннего грома, доносился сплошной несмолкаемый гул гигантского сражения. Возле железнодорожной станции Потсдам мы миновали около 20 или 30 неразорвавшихся авиабомб, оставшихся после последнего воздушного налета. У мостов возле потсдамского дворца мы были вынуждены задержаться: путь нам преградили тысячи автомашин, скопившихся у противотанковых заграждений. Я вышел из автомобиля и попытался навести хоть какой-то порядок среди огромной толпы возбужденных водителей, простых обывателей с повозками и ручными тележками, матерей с детьми на руках, завернутыми в одеяла, — все страшно напуганные и растерянные. На наших глазах саперы спешно минировали оба моста, используя взрывчатку и неразорвавшиеся авиабомбы.

В конце концов мы все-таки проехали в город. Дальше мы следовали боковыми улочками: большинство главных магистралей были загромождены остатками, разрушенных домов и пестрели кратерами от бомб. Колокола бывшей гарнизонной церкви Потсдама, в которой Гитлер когда-то провозгласил образование Третьего рейха и принял присягу, валялись среди мусора и обуглившихся деревянных конструкций, пустые глазницы выгоревшей церкви горестно взирали на нас. Когда мы прибыли к месту назначения — казарме в Потсдам-Айхе, — нас встретили работники штаба, выехавшие из Цоссена раньше нас, и целый ворох поручений, посыпавшихся со всех сторон. В 20.00, когда с наиболее неотложными делами было покончено, из имперской канцелярии вернулся совершенно измотанный майор фон Фрайтаг-Лорингхофен, и мы сели с ним немного передохнуть и поговорить о событиях минувшего дня. Все в новой штаб-квартире было организовано на скорую руку, мы знали: долго мы здесь не задержимся. Что будет с нами обоими теперь, когда генерал Кребс твердо решил остаться в столице, мы не знали.

На следующий день ранним утром поползли слухи, что штаб-квартира должна передислоцироваться в Рейнсберг, а оттуда, по всей вероятности, в Любек. Я просто боялся поверить в такую возможность и не отваживался даже надеяться через несколько дней увидеться с женой и ребенком. Вскоре я получил новые поручения от генерала Детлефзена, ответственного за оборону штаб-квартиры Генерального штаба сухопутных войск. Я еще не успел приступить к работе, когда позвонил генерал Кребс из имперской канцелярии и приказал майору фон Фрайтаг-Лорингхофену немедленно явиться к нему со всем необходимым для пребывания в подземном убежище фюрера в течение нескольких дней. Мы оба отлично поняли, что это означает, и прощание далось нам нелегко.

Согласно поручению генерала Детлефзена, я собрал всех, кого смог, в боевой отряд, послал бронетранспортеры в разведку и выставил надежные заслоны в Гельтове, Вердере и Маркварде к западу, северу и юго-западу от Потсдама, где час от часу возрастал поток беженцев.

Дороги за пределами городов представляли собой странное зрелище. Впервые в толпах спасавшегося гражданского населения стали попадаться люди в военной форме: сначала один или два, потом небольшими группами, затем уже во множестве. Некоторые, по-видимому, стремились к какой-то определенной цели, знали, к кому и зачем идут, но большинство безучастно брело куда глаза глядят. Они недавно побывали в гигантской мясорубке Восточного фронта и находились в состоянии полнейшей апатии. Это было заметно по тому, как они переставляли ноги, отражалось в их взглядах. Было среди них много раненых, наспех перебинтованных мужчин всех возрастов.

В 17.00 я был вызван к генералу Детлефзену. Когда я вошел, генерал, высокий и крайне утомленный, поднялся и, подавая мне руку, сказал:

— Час тому назад звонил генерал Кребс. Вам надлежит немедленно явиться в убежище имперской канцелярии, чтобы помочь майору фон Фрайтаг-Лорингхофену. Возьмите с собой все личные вещи. Надеюсь, вы понимаете, чем это может обернуться для вас. — Положив руку мне на плечо и пристально глядя на меня, он добавил: — Когда наступит решающий момент и вся эта свора бросится наутек, постарайтесь вовремя выбраться из норы и умереть, как и подобает солдату, с достоинством на Вильгельмплац. — Заключительную фразу он произнес медленно и проникновенно, будто отец, дающий наставление сыну. Под конец он спросил: — Могу ли я что- нибудь еще сделать для вас?

В комнате наступила короткая тишина. Затем, сообщив генералу адрес моей жены, я распрощался и вышел. Лишь оказавшись в полумраке длинного казарменного коридора, я в полной мере осознал жуткий смысл слов генерала. Все предшествовавшие дни и недели я находился в самой гуще событий, в центре лихорадочной деятельности и реагировал на происходящее вокруг так же, как и другие на протяжении всех лет войны на фронте; мы не задумывались над причинами и не заглядывали далеко в будущее: у нас просто не оставалось времени на отвлеченные размышления. Не скрою, в первые недели и месяцы моей работы в Генеральном штабе сухопутных войск я отчетливо сознавал, что в скором времени Германию ожидает полное поражение. Но и тогда оно не воспринималось так непосредственно близко, как в этот момент. Какое жестокое пробуждение!

Не торопясь я собрал свои немногочисленные пожитки, попрощался с сослуживцами и отбыл к новому месту дальнейшего пребывания. Не взял я с собой своего верного ординарца Гуммерсбаха, поручив ему доставить мое последнее послание моей жене. Мой путь лежал в обход Потсдама через Недлиц, Крампниц и Хеерштрассе. Прямо через Ванзее и Далем проехать было уже нельзя: по слухам, русские уже перерезали эту дорогу у Целендорфа.

Наступили сумерки, улицы опустели, гул сражения за Берлин почти стих. Проезжая по широкому проспекту, ведущему с востока на запад, мы не встретили ни души, лишь изредка мелькала тень человека, перебегавшего из одного подвала к другому. Чем ближе к центру, тем безжизненнее казался гигантский город. Наконец мы благополучно и без приключений добрались до Вильгельмплац и свернули на Фоссштрассе. На фоне ясного ночного неба перед нами высилось темное массивное здание имперской канцелярии.

Глава 6

Битва за Берлин

Когда мы подъезжали к имперской канцелярии, глухой взрыв артиллерийского снаряда мгновенно разрушил иллюзию мира и спокойствия. Перед входом в канцелярию, зарезервированным для партийных и государственных деятелей, громоздились груды обломков обвалившейся стены здания напротив. Я велел водителю остановиться перед входом, предназначенным для представителей вооруженных сил, здесь уже было припарковано несколько автомашин. Никаких признаков привычной наружной охраны. Один автомобиль был серьезно поврежден. Я невольно зябко повел плечами. Пронзительный вой и грохот разорвавшегося тяжелого снаряда, упавшего поблизости, вероятно на Потсдамерплац, вновь раскололи призрачную тишину. За руинами зданий, откуда доносилась артиллерийская канонада, поднимаясь к небу, разгоралось зарево далеких пожарищ. Через несколько минут раздался новый взрыв снаряда, но на этот раз не так близко. После долгих поисков я, наконец, обнаружил охрану: она держалась в тени подъезда. Ко мне подошел солдат-эсэсовец и поинтересовался, куда я направляюсь. Затем какой-то унтер-офицер распорядился проводить меня в убежище. Мы пошли по боковому, слабо освещенному проходу. Вдоль стен стояли и сидели вооруженные солдаты, разговаривали или курили, а кто-то спал, уткнувшись головой в колени. Приглушенное бормотание смешивалось с монотонным жужжанием вентиляторов. В конце концов мы очутились в штабе бригаденфюрера СС Монке, еще недавно командовавшего одной из дивизий СС. Теперь он возглавил добровольческий корпус «Адольф Гитлер», сформированный из волонтеров, представителей всех германских земель, еще не оккупированных советскими или союзническими войсками. Всего набралось около 2 тысяч человек, которые должны были образовать последнее оборонительное кольцо вокруг имперской канцелярии. В момент нашего появления Монке громко отдавал приказания группе офицеров СС, сопровождая свои слова внушительной жестикуляцией. Несмотря на беспрестанно работающие вентиляторы, воздух в почти пустой комнате был сперт до удушливости. Проверив через адъютантов правильность моих полномочий, Монке поручил двум эсэсовцам сопроводить меня во внутренние помещения бункера. Здесь звуки рвущихся снарядов были едва слышны.

Комнаты убежища показались мне еще более суровыми и мрачными, чем прежде. Холодные серые стены из бетона источали запах влажного цемента, характерный для всех новых построек. Наш путь пролегал через лабиринт комнат, соединенных между собой узкими проходами или разделенных лишь тонкими стальными дверями, везде одно и то же: обрывки разговоров, жужжание вентиляторов и назойливый затхлый запах влажного цемента. Всего под имперской канцелярией было не менее 50–60 помещений. Из этого лабиринта на поверхность вели шесть выходов: три прямо на улицы, а остальные — на первый этаж канцелярии и в личное убежище Гитлера, расположенное под внутренним двором. Несколько помещений были набиты до потолка консервированными продуктами, хлебом и другими запасами, среди которых мы едва протискивались. Ряд комнат был полон вооруженных эсэсовцев, многие сидели или спали, растянувшись прямо на голом бетонном полу. Рослые, крепко сбитые парни. По их внешнему виду нельзя было сказать, чтобы их уж очень воодушевляла перспектива скорой схватки с врагом, скорее они просто смирились с уготованной им участью. Преобладала полная апатия, причем не только среди солдат, но и среди генералитета. В последующие несколько дней это первоначальное впечатление лишь усилилось.

Наконец мы прибыли к месту назначения — небольшому помещению с тем же характерным запахом и переполненному штабными работниками самых разнообразных специальностей. Генерал Кребс вместе с майором фон Фрайтаг-Лорингхофеном находились с докладом у Гитлера. Я стал ждать, прислушиваясь к неясному бормотанию собеседников вокруг меня, прерываемому глухими разрывами снарядов русской артиллерии, обстреливающей центр города. Мозг сверлила одна мысль: «Как долго все это может продлиться и что нас ожидает в конце?» Ждать пришлось довольно долго, но наконец появился Фрайтаг, казавшийся еще выше в низенькой комнате. Увидев меня, он радостно заулыбался. Строго по уставу я доложил о прибытии.

— Оставим этот официальный тон. Он здесь вряд ли уместен, — сказал Фрайтаг, протягивая мне руку, и, помолчав, добавил: — Мы теперь все в одной лодке, мой дорогой друг. Следуйте за мной, и я обрисую вам круг ваших обязанностей. Генерал все равно задержится надолго.

Мы миновали уютно обставленные комнаты генерала Бургдорфа и его начальника штаба подполковника Вайса, прошли через стальную дверь и оказались в нашем рабочем помещении. С левой стороны, рядом с входной дверью — две койки, напротив — два письменных стола. Длинная штора делила комнату на две части, за ней — половина генерала Кребса. Стены, как и везде, — серые, голый бетон. После того как я распределил личные вещи по своим местам, фон Фрайтаг-Лорингхофен познакомил меня с расположением важнейших секций убежища и описал компанию людей, в которой мы волею судьбы оказались.

Убежище Гитлера включало кабинет, спальню, две гостиные и ванную комнату. К его частным апартаментам примыкала уже хорошо мне знакомая совещательная комната. Находившееся рядом обширное помещение во время совещаний служило приемной. Маленькая комнатка на низшем уровне убежища Гитлера предназначалась для его восточноевропейской овчарки Блонди и ее четырех щенят. Над нею целый ряд небольших помещений, в которых размещались телефонный узел и электрогенератор, здесь же обитали личный врач Гитлера доктор Штумпфеггер (две комнаты), Геббельс (две комнаты), охрана и прислуга фюрера. На самом верхнем уровне в пяти комнатах обитала жена Геббельса с пятью детьми. Были здесь также кухня, в которой мадемуазель Манциали готовила для Гитлера вегетарианские блюда, столовая, помещения для слуг, ординарцев, охранников.

С внешним миром подземные сооружения Гитлера были связаны вентиляционной шахтой, лестницей, ведущей на внутренний двор, и переходом к убежищу под имперской канцелярией, расположенному гораздо выше бункера фюрера. В конце перехода располагался пресс-центр, руководимый Хайнцем Лоренцем. Здесь же квартировался Борман со своими секретарями и персональным советником штандартенфюрером Цандером. Рядом с ним поместились генерал Фегелейн, полковник Клаус фон Бюлов, адмирал Фосс, посол Хевель, военный советник Гитлера майор Майер, первый пилот фюрера Байер и второй пилот Беетц, представитель министерства пропаганды доктор Науман. Бригаденфюрер Альбрехт делил комнату со своим сводным братом штандартенфюрером Цандером. В этом комплексе под имперской канцелярией разместились также несколько личных секретарей Гитлера и некоторые сотрудники спецслужб, немного в стороне представители армейской военной разведки, генерал Бургдорф с подполковником Вайсом и мы, то есть я, фон Фрайтаг-Лорингхофен и генерал Кребс.

Вместе с охранниками, ординарцами, вольнонаемными служащими, работниками кухни и другим обслуживающим персоналом в убежище укрылось от 600 до 700 человек; кроме того, в подвале имперской канцелярии расквартировались формирования СС.

Посол Хевель являлся постоянным полномочным представителем министерства иностранных дел в ставке фюрера. Это был добродушный толстячок умеренных талантов, всецело преданный Гитлеру и находившийся под полным его влиянием. Будучи кадровым дипломатом, он долгое время жил на острове Ява, пока Гитлер, придя к власти, не перевел его в Германию. Служба у него была не из легких: фюрер не очень жаловал своих профессиональных дипломатов, послов и посланников, редко встречался с ними, считая их всех зараженными пораженческими настроениями и смотрящими на вещи сквозь иностранные очки. Он просто отмахивался от любых предостережений, если вообще читал их отчеты и меморандумы. Типичным было его отношение к заслуженному дипломату графу Фридриху Вайнеру фон Шуленбургу, возглавлявшему германское посольство в Москве. В своих памятных записках Шуленбург неоднократно предостерегал от войны с Советским Союзом и даже 25 апреля 1941 г. добился личной встречи с фюрером, чтобы еще раз попытаться отговорить его от нападения на СССР. Все напрасно. А после покушения на Гитлера 20 июля 1944 г. Шуленбурга казнили, хотя и не было никаких доказательств его причастности к заговору.

Адмирал Фосс являлся представителем гросс-адмирала Дёница, он сменил адмирала фон Путткамера, занимавшего этот пост с 1934 г. и до отъезда в Берхтесгаден. Майор Майер был преемником армейского адъютанта Боргмана, назначенного командиром дивизии и убитого пулеметным огнем с самолета по пути к новому месту службы.

В мои обязанности входило следить за военной обстановкой в Берлине и Потсдаме и вокруг них и ежечасно докладывать результаты. Бернд фон Фрайтаг-Лорингхофен занимался всеми остальными театрами военных действий, где сражались немецкие солдаты. Чтобы ввести меня в курс дела, он рассказал мне о развитии ситуации на фронтах в последние 24 часа.

К югу от Берлина русские продвигались от Ютербога к Виттенбергу. Передовые части Красной армии, находившиеся накануне на рубеже Тройенбритцен — Белиц— Тельтов, продвинулись до пункта южнее Потсдама и юго-восточнее Бранденбурга. Основные силы 9-й немецкой армии были по-прежнему сосредоточены в квадрате меж городами Люббен, Губен, Франкфурт-на-Одере и Фюрстенвальде. Бои шли у Тельтов-канала южнее Берлина, а также в восточных и северо-восточных предместьях. На Пренцлауераллее попал в окружение передовой отряд русских. На Хавеле мы еще удерживали свои позиции, но как долго это могло продолжаться?

В этот день Гитлер снял с должности коменданта Берлина генерала Реймана, заменив его 27-летним подполковником Беренфенгером, ранее награжденным Рыцарским Железным крестом с дубовыми листьями и мечами. Гитлер и особенно Геббельс сочли генерала Реймана недостаточно суровым и непоколебимым в сложившейся ситуации. Созданные усилиями Реймана три рубежа обороны Большого Берлина — внешняя заградительная зона, внешний оборонительный обвод и внутренний оборонительный обвод протяженностью в 120 километров — уже утратили свое военное значение. На этих рубежах жители Берлина еще до 16 апреля выкопали глубокие траншеи и возвели противотанковые заграждения. Однако для Красной армии они ке стали серьезным препятствием. Единственная дорога, связывающая столицу Третьего рейха с внешним миром, вела на северо-запад через Науэн. Предполагалось, что на следующий день, 24 апреля, кольцо вокруг Берлина полностью замкнется.

12-я армия генерала Венка находилась в стадии передислокации с Западного фронта, где она воевала с американцами, на Восточный фронт, где ей предстояло столкнуться с войсками русских. Ее северный фланг на Участке Ратенов — Плауэ прикрывал значительно ослабленный 12-й танковый корпус под командованием генерала Хольсте, на южном фланге к западу от линии Виттенберг — Бельциг успешно действовал 20-й корпус под руководством генерал Кёлера, имевший в своем составе три наиболее боеспособные пехотные дивизии.

Однако в целом эта обескровленная армия, ощущавшая острую нехватку в транспорте, танках, артиллерийских орудиях, средствах связи, не могла считаться боевой единицей в традиционном понимании. Но, объединившись с сохранившимися в районе Франкфурта-на-Одере подразделениями 9-й армии, она, по замыслу руководителей Третьего рейха, должна была вызволить Берлин из вражеской блокады. Для обороны самого города в распоряжении военного командования имелись остатки 56-го танкового корпуса, пробившегося с боями во главе с генералом Вейдлингом с фронта на Одере, вернувшиеся оттуда же изрядно потрепанные дивизионы зенитных орудий и отряды ополченцев (фольксштурмистов), плохо обученных, примитивно вооруженных и едва ли пригодных для серьезных боевых операций. На всем 120-километровом фронте, опоясывавшем Берлин, почти не было артиллерии, а для небольшого количества орудий недоставало снарядов. Намечалось восполнить изрядно поредевшие солдатские ряды за счет молодых членов гитлерюгенда. В городе, кроме того, все еще оставалось не менее 2 млн. гражданских лиц. Две дивизии стояли в Потсдаме, командовать ими в этот день был назначен генерал Рейман. Защитники Берлина располагали 40 или 50 танками. В то же время для штурма Берлина советское командование выделило четыре армии, несколько тысяч танков и бронетранспортеров.

— Как по-вашему, долго ли сражение здесь продлится? — спросил я Бернда.

— Восемь, самое большее десять дней, — ответил он.

— И что можно ожидать от армии Венка?

— Ничего, абсолютно ничего. При ее численности и материально-техническом обеспечении эта армия не может существенно повлиять на соотношение сил и на ход боевых действий.

— Значит, по-вашему, нет совершенно никакой надежды?

— Вообще никакой, кроме как затянуть битву за Берлин еще на несколько дней, — заявил Бернд и с горечью добавил: — Быть может, хоть какая-то надежда и появилась бы, если бы не Гитлер. Видите ли, он по-прежнему грезит наступлением, все еще не отказался от своего плана атаковать противника и восстановить немецкие позиции на Одере!

И хотя фюрер уже однажды во всеуслышание признал, что война проиграна, он, судя по всему, был еще как будто не в состоянии в полной мере осознать, как на самом деле развивается ситуация за пределами подземного бункера. После возвращения в Берлин в январе 1945 г. Гитлер ни разу не покинул имперскую канцелярию. Потребовалось бы всего несколько часов, чтобы уяснить себе истинное положение вещей, увидеть все собственными глазами, но именно этого-то он и не желал. Гитлер боялся разрушить свой иллюзорный мир фантазий, соприкоснувшись с реальной действительностью. В тех редких случаях, когда кто-то отваживался говорить ему правду, противоречащую его фантазиям, фюрер моментально выходил из себя. Между тем снаружи шел полным ходом процесс дезинтеграции немецких вооруженных сил, распадались сами основы германского государства; но Гитлер не хотел этому верить, он все еще мечтал о наступлении и приказал вешать любого солдата и фольксштурмиста, самовольно покинувшего позиции или утратившего веру в победу и выражающего пораженческие настроения.

И в это утро на берлинцев, все еще живущих и сражающихся в городе и на его подступах, опять обрушился мутный поток лживой оптимистической пропаганды в виде плакатов, листовок и радиосообщений — плод буйной фантазии Бормана и Геббельса. Трудно себе представить, но, как видно, Гитлер после случившегося с ним накануне припадка вновь собрался с духом и даже приободрился. И хотя верится с трудом, но факт остается фактом: одержимый бредовой идеей предстоящего победоносного прорыва генералов Штейнера, Хольсте, Венка, Шёрнера и Буссе, он без всякого сожаления обрекал на тотальное уничтожение Берлин и его население. Быть может, торжественные обещания Кейтеля и Йодля вселили в него совершенно беспочвенные надежды, или же сказывались страх и безумство человека ввиду неумолимо приближающейся собственной смерти.

В первой половине дня были учреждены так называемые «летучие» военные суды, облеченные в нарушение всех существующих законов неограниченной властью и составленные из сотрудников берлинских филиалов гестапо, службы безопасности (СД), военной и уголовной полиции. Это были почти без исключения нацистские фанатики, послушные орудия в руках Геббельса и Бормана. Они вешали людей без разбора, прикрепляя к груди своих жертв плакаты с обвинениями в трусости или измене. Сотни солдат, офицеров и генералов, многие награжденные за мужество и отвагу, были вздернуты на фонарных столбах и придорожных деревьях только за то, что убедились в бесполезности дальнейшей бойни и разрушений и не хотели в них участвовать. Порой лишь минутное помутнение сознания или какое-то обыкновенное недоразумение, которое не удавалось сразу прояснить, заканчивалось в буквальном смысле линчеванием.

Кое-как приспособившись к окружающей обстановке, я принялся за работу; требовалось подготовить штабные карты к утреннему совещанию у Гитлера. Осложнялась же работа тем, что за последние три дня сменились три военных коменданта Берлина, и каждый раз смена сопровождалась полной реорганизацией порядка подчиненности сверху донизу. После отстранения, по инициативе Геббельса, генерала Реймана на этот пост назначили «человека Геббельса», фанатичного нациста подполковника Катера, а после его ранения — подполковника Беренфенгера. В конце концов я нашел собственное решение проблемы, возникшей из-за комендантской чехарды. Я стал, минуя главного столичного коменданта, получать информацию по телефону непосредственно от комендантов восьми секторов обороны города, на которые был поделен Берлин.

Этот день еще не кончился, когда мне довелось быть свидетелем занимательного спектакля театра абсурда, разыгранного в имперской канцелярии. Как мне сказали, сразу после полудня по радио было передано послание от Геринга; в нем он, ссылаясь на поступившую информацию о том, что ход военных действий не позволит Гитлеру в полной мере выполнять обязанности главы государства, заявил о своем намерении взять на себя функции руководителя Третьего рейха и главнокомандующего вооруженными силами в соответствии с положениями закона от 29 июня 1941 г. Далее в послании говорилось: если он, Геринг, до 10 часов 23 апреля не получит от Гитлера ответа по существу, то будет считать, что фюрер одобряет его инициативу. Чтобы послание не попало в руки Бормана прежде, чем его увидит Гитлер, Геринг отправил идентичные сообщения своему представителю в имперской канцелярии полковнику Бюлову и генерал-фельдмаршалу Кейтелю. Но случилось именно то, чего Геринг больше всего опасался и что старался предотвратить. Первым прочитал послание как раз Борман и не теряя времени доставил его Гитлеру, разумеется, с комментариями, сводившимися к тому, что, дескать, ультиматум Геринга — это очевидная государственная измена. Между тем послание вовсе не походило на ультиматум, а по тону скорее напоминало обычный запрос и буквально пестрело всевозможными заверениями в преданности Гитлеру. И все-таки Борман сумел убедить Гитлера в коварных замыслах Геринга. В результате интриги Бормана этим же вечером Гитлер своим приказом, переданным по радио, снял Геринга со всех постов и должностей, исключил из рядов нацистской партии и лишил звания рейхсмаршала.

Кроме того, по предложению Бормана органам СС было поручено немедленно арестовать и заключить Геринга в тюрьму.

Истерику Гитлера, вызванную посланием Геринга, и дьявольские происки Бормана воочию наблюдали рейхс-министр Шпеер, а также Кейтель и Йодль, явившиеся в имперскую канцелярию, чтобы доложить о результатах инспекционных поездок в зоны боевых действий.

На пост главнокомандующего военно-воздушными силами Германии вместо Геринга генерал Бургдорф порекомендовал назначить генерал-полковника Риттера фон Грейма, командующего 6-м воздушным флотом со ставкой в Мюнхене. О принятом решений в известность фон Грейма не поставили, а лишь приказали явиться в имперскую канцелярию.

Свою работу я окончил около двух часов ночи. Коменданты секторов сообщили о некотором снижении к вечеру интенсивности боев и о почти повсеместном затишье — к ночи. Ранним утром, около 5.30, меня разбудили оглушительные разрывы артиллерийских снарядов, пять или шесть из них упали совсем близко от канцелярии, а в 6.00 русские возобновили регулярный обстрел ставки Гитлера; разрывы следовали один за другим с интервалом в три минуты, как накануне. Не успел я закончить утренний туалет, как уже появился личный адъютант Гитлера эсэсовец Гюнше, присланный фюрером получить свежую информацию об обстановке на фронтах. Когда он ушел, я обзвонил по телефону всех офицеров связи Генерального штаба в берлинских секторах обороны и в Потсдаме. Их доклады мало чем отличались друг от друга: с рассветом, после часовой артподготовки, русские повсеместно перешли в наступление. Через несколько часов пришло сообщение: советские войска вот-вот перережут последнюю главную магистраль, связывавшую Берлин с остальной территорией Германии. Русские танки появились в лесистой местности между Дёберицем и Дальговом, а это означало: Берлин оказался практически во вражеском кольце. Подземный телефонный кабель был теперь единственным средством связи с внешним миром. Эта линия исправно функционировала до утра 28 апреля. По ней майор фон Фрайтаг установил контакт со ставкой Верховного главнокомандования вермахта, 23 апреля переехавшей в Фюрстенберг (в 60–70 километрах северо-западнее Берлина); получив сведения о ситуации в Южной и Северной Германии, в Богемии, Курляндии и в устье Вислы, я и Бернд фон Фрайтаг информировали генерала Кребса, а затем мы втроем около 10.00 отправились в бункер Гитлера.

Прямая дорога была загромождена грудами мусора, битого кирпича, обломками бетонных сооружений, и нам пришлось идти обходными путями, чтобы попасть в длинный подземный коридор, проложенный под внутренним двором имперской канцелярии. Бетонный потолок в нескольких местах был пробит снарядами и бомбами, в мрачном, плохо освещенном проходе по щиколотку стояла вода. Мы шли, осторожно балансируя, по доскам, миновали кухонное подсобное помещение и две столовых и затем спустились в убежище фюрера. Путь под землей занял немногим более пяти минут, и за это время мы шесть раз подвергались проверке охранниками, стоявшими по двое и по трое и вооруженными автоматами и ручными гранатами. В обеих столовых за длинными столами сидели эсэсовские офицеры и унтер-офицеры, пили коньяк и настоящий (не суррогатный) кофе и угощались бутербродами, разложенными на больших блюдах. Нас, армейских офицеров, они едва удостаивали небрежным кивком. В приемной рабочего кабинета Гитлера нас принял Гюнше, который попросил нас несколько минут обождать: фюрер, мол, заканчивает завтракать. В проходе, непосредственно примыкающем к приемной, находились пять вооруженных до зубов офицеров СС из личной охраны Гитлера. Мне невольно вспомнился вчерашний наш приезд на Фоссштрассе, когда мы долгое время не могли найти ни одного охранника. Так где же все-таки больше опасались врага? На берлинских улицах или здесь, в подземелье?

Можно было заметить, что кто-то постарался сгладить общее угрюмое впечатление от помещения. Справа, прямо над длинной скамьей, на стене висели шесть картин старых итальянских мастеров. У противоположной стены стояли стол и четыре стула, сработанных в псевдодеревенском стиле, рядом — дверь в совещательную комнату, слева — дверь в апартаменты Гитлера.

Вскоре левая дверь отворилась, и на пороге показался фюрер, сразу за ним — прихрамывающий Геббельс и затем — Борман. Пожав руки Кребсу и нам, Гитлер направился в свой кабинет; сутулился он еще больше, шаркал ногами еще сильнее; глаза не горели тем странным огнем, который я заметил на первой встрече, черты лица обвисли, и он выглядел больным и очень дряхлым стариком. Кребс встал у одного конца стола, слева от кресла Гитлера, Геббельс занял место напротив. Этот невысокий, щуплый человечек тоже заметно сдал. Выражение бледного лица с впалыми щеками выдавало крайнее беспокойство. Слушая доклады, Геббельс постоянно сверял наши высказывания с лежащей на столе штабной картой и иногда задавал вопросы. Его озабоченное лицо и тревожный взгляд когда-то фанатично горевших глаз были красноречивее любых слов. Как Верховный комиссар обороны Берлина, ни он, ни его семья не могли покинуть город; Геббельс, по сути, сделался заложником собственной пропаганды. Другие, по крайней мере, смогли обезопасить свои семьи, у него же не было такой возможности; его жена и пятеро детей должны были разделить с ним печальную участь.

Мне пришлось на короткое время отлучиться: принять телефонный звонок. Когда я вернулся, Гитлер продолжал разговор с Кребсом, а Геббельс, подойдя ко мне, шепотом спросил о последних новостях. Видимо, он не ожидал услышать что-то обнадеживающее или утешительное. В ответ я прошептал, что танковые колонны русских, наступавшие с плацдарма в Гарце, продвинулись на 50 километров к западу и достигли пункта к югу от Штеттина, где у нас очень слабая линия обороны.

Как только Кребс кончил докладывать, Гитлер вопросительно посмотрел на меня. Какой-то момент я колебался, мне было бы предпочтительнее сначала обрисовать ситуацию Кребсу, но генерал нетерпеливо шевельнул рукой, и мне не оставалось ничего другого, как докладывать фюреру, так сказать, экспромтом, без предварительной тщательной подготовки. Все время мне мешали как следует сосредоточиться трясущиеся левая сторона тела и голова Гитлера. Всякий раз, когда он принимался водить дрожащей рукой по карте, я боялся потерять нить моих рассуждений. Когда я закончил, фюрер некоторое время молчал, как бы размышляя, затем, внезапно повернувшись к Кребсу, стал осыпать его бранью. При этом он всем телом подался вперед, руки судорожно вцепились в подлокотники кресла.

— Успех русских в полосе 3-й танковой армии, занимавшей оборону вдоль такой выгодной естественной преграды, какой является Одер, можно объяснить лишь некомпетентностью немецкого военного руководства! — кричал Гитлер, тыкая рукой в лежащую перед ним карту.

Кребс попытался осторожно возражать, напоминая, что на данном участке фронта у нас были лишь наспех сформированные части и отряды фольксштурма, в то время как маршал Рокоссовский бросил в атаку отборные гвардейские дивизии. Кребс также напомнил, что незначительные резервы 3-й танковой армии были использованы ранее на обоих флангах, где складывалась угрожающая обстановка, и частично переброшены на защиту Берлина. Но Гитлер раздраженно отмахнулся от этих доводов.

— Наступление севернее Ораниенбурга, — сказал он, — должно непременно начаться самое позднее завтра. Для этого 3-я армия должна собрать в кулак все наличные силы, сняв с других участков фронта, где пока противник не проявляет активности, любые воинские части. Нужно во что бы то ни стало восстановить прямую связь Берлина с северными немецкими землями. Немедленно передайте в войска мой приказ.

Когда Бернд фон Фрайтаг-Лорингхофен на минутку вышел из кабинета, чтобы переслать в нужные инстанции приказ фюрера, генерал Бургдорф, присоединившийся к нам в ходе совещания, упомянул генерала СС Штейнера, готовившего наступление от Ораниенбурга. До последнего времени Штейнер командовал в Курляндии элитным 3-м танковым корпусом СС и пользовался особой протекцией руководства военизированных формирований СС и самого фюрера. Но теперь имя Штейнера вызвало у Гитлера очередной неконтролируемый приступ ярости.

— Эти надутые недалекие и нерешительные руководители СС мне не нужны! — бушевал он. — Я вовсе не хочу, чтобы Штейнер здесь командовал, ни при каких условиях!

И Гитлер тут же распорядился отстранить Штейнера от руководства операцией; на этом совещание закончилось.

В полдень поступило сообщение о возросшем давлении советских войск на город с юга. Не прошло и часа, как нас уведомили о том, что русская артиллерия начала обстреливать территорию аэропорта Темпельхоф, и взлетно-посадочная полоса приведена в негодность. С этого момента снабжение города по воздуху можно было осуществлять только с аэродрома Гатов. Однако в 17.00 мы узнали, что и этот аэродром находится под интенсивным артиллерийским огнем противника.

Советская пехота появилась в лесистой местности к северу от Дёберица, три танка Т-34 блокировали шоссе Берлин — Науэн, последнюю главную дорогу из столицы на запад.

С полудня в качестве крайней меры спешно готовили взлетно-посадочную полосу в центре Берлина, на проспекте по обе стороны от Колонны Победы. Ближе к вечеру обстрел центральных кварталов города заметно усилился. До тех пор складывалось впечатление, что огонь вела лишь одна батарея с целью психологического воздействия, но теперь снаряды падали почти непрерывно: русские, как видно, подтянули значительные огневые средства крупных калибров. Поздно вечером из штаба группы армий «Висла» нас известили о тяжелых оборонительных боях, которые ведет 9-я армия на линии Люббен — Губен — Франкфурт — Фюрстенвальде. Поэтому она не могла, согласно приказу, перегруппироваться для атаки в западном направлении и соединиться с армией Венка. Передовые части русских в это время уже вышли в район южнее Потсдама и юго-восточнее Бранденбурга. Как сообщили из штаба 12-й армии, им пока не удалось выстроить сплошной рубеж обороны или создать ударный кулак из боеспособных соединений для прорыва извне блокады Берлина; более того, войска 12-го корпуса разделились на самостоятельные группы и вели бои с наступающим противником.

В ночь на 24 апреля Гитлер издал приказ о расформировании Верховного главнокомандования сухопутных войск и передаче его функций Верховному главнокомандованию вооруженными силами Германии и о слиянии армейского Генерального штаба со ставкой вермахта под общим руководством генерала Йодля, который в конце концов осуществил свою давнюю мечту, хотя слишком поздно.

Вечером 24 апреля поступила не подтвержденная пока из других источников информация о встрече близ Кетцина, в 15 километрах к северу-западу от Потсдама, передовых частей маршала Конева, наступавших на Берлин с юга, с такими же частями маршала Жукова, прорывавшимися к столице Третьего рейха с севера.

К полуночи 24 апреля появились первые признаки того, что сопротивление с нашей стороны заметно возросло; сказывались драконовские меры военно-полевых судов и беспощадная тотальная мобилизация всех гражданских лиц, способных носить оружие, которую осуществили Геббельс и Борман еще в течение прошедшего дня. Высказанное ранее предположение о том, что русские подтянули значительное количество артиллерии, подтвердилось полностью 25 апреля, когда противник ровно в 5.30 открыл ураганный огонь по центральным кварталам Берлина. Продолжался обстрел около часа, а потом он вновь принял уже знакомую форму психологического давления. Около 10.30 нам было приказано явиться к Гитлеру с докладом. В приемной мы застали уже ожидавших Бормана и Лоренца, постоянного представителя министерства печати в ставке фюрера. После коротких взаимных приветствий мы проследовали в кабинет Гитлера. Не успел Кребс приступить к докладу, как Лоренц прервал его и попросил разрешения проинформировать собравшихся о последних событиях.

Используя радиооборудование министерства пропаганды, Лоренц ранним утром прослушал новости, передававшиеся радиостанциями нейтральных стран. В них, в частности, шла речь о состоявшейся встрече на Эльбе, близ Торгау, американцев и русских и о возникших при этом разногласиях между командирами американских и советских подразделений относительно разграничения зон оккупации. Русские, мол, жаловались, что в данном вопросе американцы не соблюдают договоренности, достигнутые ранее на Ялтинской конференции.

Гитлера как будто воодушевило это сообщение: его глаза вспыхнули прежним огнем и он резко выпрямился в кресле.

— Господа! — произнес он с пафосом. — Перед нами неопровержимые свидетельства наличия серьезных противоречий в стане наших врагов. Разве немецкий народ и наши потомки не заклеймят меня преступником, если я заключу мир сегодня, когда существует реальная возможность, что наши враги передерутся уже завтра? Разве исключено, что в любой день или час вспыхнет война между англосаксами и большевиками из-за Германии, которую они уже считают своей добычей?

Я вспомнил это высказывание Гитлера, когда позднее, после войны, беседовал с одним офицером, принимавшим участие в переговорах о безоговорочной капитуляции, которые состоялись в Реймсе 6 мая 1945 г. Как он мне рассказал, немецкая делегация прибыла на место в условленное время, но переговоры не начинались: ждали Дуайта Эйзенхауэра, который запаздывал. Войдя, Эйзенхауэр направился к Йодлю и после короткого взаимного официального представления спросил:

— Почему вы продолжали воевать и после поражения у Авранша? Ведь по крайней мере в этот момент вы должны были понять, что победа в войне будет за нами.

И Йодль ответил:

— Гитлер и я придерживались мнения, что наши противники непременно перессорятся из-за будущего дележа Германии и из-за идеологических противоречий.

Закончив говорить и утешать себя несбыточными надеждами, Гитлер вновь повернулся к Кребсу. В процессе нашего доклада он несколько раз осведомился о местонахождении армии генерала Венка и о результатах прорыва блокады Берлина с севера силами 3-й армии в соответствии с ранее изданным приказом. Но у нас не было ничего нового по обоим вопросам. Именно в этот день начала нарушаться наша прежде регулярная телефонная связь с внешним миром. Не располагали мы и радиосвязью и по нескольку часов вообще не получали никаких сведений с фронтов за пределами Берлина. С часу на час интенсивность артиллерийского обстрела со стороны противника нарастала. В полдень мощные снаряды стали падать непосредственно на здание имперской канцелярии. Пришлось на четверть часа отключить вентиляцию, которая иначе втягивала в убежище вместо свежего воздуха известковую пыль, дым и едкий запах серы. После полудня и на протяжении всего вечера непрерывной чередой поступали тревожные сообщения о повсеместно ухудшающемся положении.

В полдень штаб Верховного главнокомандования вермахта доложил о прорыве фронта на Одере. Крупные танковые соединения маршала Рокоссовского пробили широкую брешь в наших оборонительных позициях и устремились на запад, в направлении Нойштрелица и Нойбранденбурга.

По полученным сведениям, неудачей закончилась попытка прорваться к Берлину со стороны севернее Ораниенбурга. Как мы помним, операция осуществлялась по прямому распоряжению Гитлера. Хотя нашим войскам и удалось углубиться на 2 километра и отвоевать небольшой плацдарм южнее Руппин-канала, дальше продвинуться они не смогли из-за огромных потерь в живой силе и технике и ввиду превосходящих сил противника.

Из 12-й армии сообщали об ожесточенных вражеских атаках на линии Виттенберг — Тройенбритцен. Еще ранним утром армейское командование доложило об успешном сосредоточении трех дивизий 12-го корпуса во главе с генералом Кёлером в районе юго-западнее рубежа Нимечк — Бельциг, однако их задействованию в кратчайшие сроки сильно препятствовали беспрерывные атаки неприятеля. Руководство 12-й армии все еще надеялось, что сможет использовать эти три дивизии для удара в Направлении Белица и Треббина и последующего воссоединения с 9-й армией.

Части Красной армии продолжали наступать в сторону запада, и мы в Берлине невольно все глубже оказывались в тылу советских войск. Настроение многих в бункере упало до нуля, когда в 18.00 стало известно, что передовые отряды русских проникли в южные окраины города и достигли районов Целендорф и Нойкёльн. Бои шли также южнее Далема в окрестностях Тельтов-канала. Разведывательная группа русских на бронетранспортерах появилась — правда, лишь на короткое время — на аэродроме в Гатове. Около двух тысяч слушателей расположенного неподалеку училища противовоздушной обороны засели в траншеях на территории этого учебного заведения. Между тем аэродром в Гатове был уже полностью непригодным для практического использования. Гитлер распорядился организовать снабжение Берлина всем необходимым по воздуху, сбрасывая в ночное время грузы на парашютах. Примерно в 19.00 нас вновь пригласили к фюреру для промежуточного доклада о ситуации на фронтах. Когда мы прибыли в рабочий кабинет Гитлера, он находился в состоянии глубокой депрессии. Даже тот факт, что Штейнер не выполнил приказ о наступлении с плацдарма севернее Ораниенбурга, против ожидания, не вызвал у него уже привычного эмоционального взрыва. Гитлер лишь устало заметил:

— Я же вам говорил… Штейнер непременно провалит операцию.

Поскольку наступление русских на Шпандау представляло собой серьезную угрозу западным оборонительным рубежам Берлина, «имперский руководитель молодежи НСДАП» Артур Аксман получил приказ направить на угрожаемый участок как можно больше членов гитлерюгенда. Нужно было во что бы то ни стало, любой ценой удержать мосты через Хавель у Пикельсберга. Таковой была их главная задача в общей битве за Берлин. В последние дни Аксман оставил обычную официальную резиденцию на Адольф-Гитлерплац и развернул свой командный пост на Вильгельмплац, поблизости от имперской канцелярии. Он ежедневно появлялся в убежище, чтобы доложить об обстановке или узнать последние новости о положении на фронтах. В остальное время он почти всегда находился на передовой с членами своей организации, которых непрерывно толпами посылали умирать за пропащее дело.

Известие о нашей резко ухудшавшейся ситуации быстро распространилось среди обитателей бункера под имперской канцелярией. Офицеры СС и личной охраны Гитлера, прежде не замечавшие или относившиеся к нам с высокомерной снисходительностью, вдруг превратились в саму любезность. Майору Фрайтагу и мне с трудом удавалось избегать прямых ответов на многочисленные вопросы, которые сыпались на нас отовсюду в обширном убежище. Эти надменные, чванливые эсэсовцы, ранее презиравшие нас, армейских офицеров, теперь искали у нас утешения, заискивали перед нами. Большинство из них никогда не были на фронте и не сталкивались лицом к лицу со смертью. Некоторые оглушали себя алкоголем из страха перед неотвратимым концом. Вынужденная пассивность, постоянные разрывы снарядов над головой — все это действовало на нервы, угнетало и давило на психику. Многие из них в этот вечер впервые по-настоящему осознали, что убежище фюрера может стать их общей могилой. И тем не менее ни одному из этих людей даже не приходило в голову добровольно принять участие в обороне Берлина.

Поздно вечером я обзвонил все восемь секторов обороны столицы и поинтересовался моральным состоянием наших войск, о чем обычно не говорилось в ежедневных сводках. Картина повсеместно была одинаковой. Многие фольксштурмисты пожилого возраста, плохо вооруженные, недостаточно обученные и снабжаемые, с приближением даже незначительных сил противника старались покинуть позиции и присоединиться к женам и детям, укрывшимся в подвалах своих жилых домов. Большинство явилось на сборные пункты только из страха перед военно-полевыми судами, эсэсовцами и военной полицией. Немногие регулярные части держались стойко, но катастрофически не хватало боеприпасов. В рядах защитников Берлина было все-таки мало солдат, имеющих боевой опыт. Очаги упорного сопротивления русские, как правило, обходили с тыла. Во всех секторах с трудом справлялись с бушевавшими пожарами. Не было воды для тушения, и огонь превращал в пепелища целые улицы и кварталы, останавливаясь лишь перед руинами разрушенных бомбами домов, где уже нечему было гореть.

Красная армия обладала многократным превосходством в живой силе и технике, особенно в танках и артиллерийских орудиях. Из одного южного сектора сообщили, что русским помогают ориентироваться в городе бывшие немецкие военнопленные, члены созданного в Советском Союзе так называемого «Национального комитета». Обо всем этом я доложил генералу Кребсу.

Было уже довольно поздно, когда майор Бернд фон Фрайтаг-Лорингхофен и я поднялись наверх и вышли из убежища, чтобы подышать свежим воздухом. Почти утих шум гигантского сражения, лишь изредка тишину нарушали звуки разрывов одиночных снарядов. Видны были отблески многочисленных пожаров, но ночной воздух был чистым и прохладным, и мы с наслаждением вдыхали его полной грудью после долгого пребывания в подземелье. Высоко над городскими руинами раскинулось усыпанное звездами великолепное ночное небо. Долго мы стояли молча, вглядываясь в далекое зарево.

— Через несколько дней все будет кончено, — наконец проговорил тихо Бернд. — Я не желаю умирать вместе с теми людьми… внизу. Когда наступит развязка, я хочу быть живым и свободным.

И он опять замолчал, но сказанное им глубоко запало в душу нам обоим. В полночь мы вернулись в бункер: предстояло еще много работы.

На следующее утро, 26 апреля, в 8 часов нам сообщили из нескольких секторов о сброшенных на рассвете с самолетов «Мессершмит-109» в центре Берлина нескольких сот тюков с припасами. К сожалению, удалось обнаружить среди развалин домов только пятую часть грузов. Что касается боеприпасов, то это была всего лишь капля в океане фактических потребностей. Особенно остро нуждались в снарядах немногочисленные танковые и артиллерийские подразделения 56-го танкового корпуса, которые иначе невозможно было как следует задействовать. И мы послали Верховному главнокомандованию вермахта радиограмму с просьбой направить в Берлин два самолета с боеприпасами, которые должны, невзирая на существенный риск, постараться приземлиться на главном проспекте, рядом с Колонной Победы. Фонарные столбы и деревья по обе стороны проспекта были заблаговременно удалены, чтобы создать более или менее подходящую для посадки площадку. В 9.30 нас уведомили по радио о том, что два транспортных самолета «Юнкерс-52» со снарядами для танков уже вылетели к нам. Во избежание путаницы и ошибочных действий я немедленно оповестил об этом соответствующую инстанцию. Одновременно дали указание руководству военного госпиталя подготовить в течение двух часов 50 тяжелораненых к эвакуации. В 10.30 оба самолета благополучно приземлились возле Колонны Победы. Наше ликование невозможно было описать. Мы уже привыкли надеяться только на себя, на свои внутренние ресурсы, а тут вполне осязаемая связь с внешним миром. К 11.00 оба самолета загрузились тяжелоранеными и приготовились взлетать. Все делалось в лихорадочной спешке: не было нужды без надобности подвергать самолеты опасности артиллерийского обстрела дольше чем необходимо. Первый самолет стартовал без каких-либо осложнений. Однако второй задел левым крылом стену ближайшего полуразрушенного дома и упал сразу же после взлета. Позднее я узнал, что не все пассажиры этого самолета погибли: он еще не успел набрать высоту и развить скорость.

В 8 часов утра, после артиллерийской подготовки, русские атаковали наши позиции в районе Тельтов- канала, на участке Тельтов — Драйлинден, и довольно быстро захватили эти пункты. К вечеру в руках противника оказались берлинские районы Махнов, Никласзее, Целендорф, Шлахтензее и Штеглиц. В Нойкёльне шли бои на южной оконечности аэродрома Темпельхоф. Попытка русских развить наступление в лесопосадке Грюневальда силами моторизованных подразделений была пресечена на узком перешейке между озерами Шлахтензее и Крумме-Ланке, однако сражавшиеся здесь 18-я и 20-я немецкие мотострелковые дивизии оказались в труднейшем положении.

Два сообщения из восточных и северных секторов столицы были такими же неутешительными. Здесь неприятель после короткой артподготовки тоже пошел вперед. В течение всего дня шли ожесточенные затяжные бои возле Штеттинского и Гёрлицкого вокзалов. Был полностью утрачен контроль над районами Рейникендорф и Тегель. Особенно опасным было продвижение русских к Сименсштадту, которое удалось остановить только на берегах Шпрее, где развернулась ожесточенная схватка. К вечеру поступила информация о столкновениях в районе Шарлоттенбург.

Поступающие из различных частей города сведения становились все более противоречивыми и туманными, и нам приходилось создавать общую картину ситуации, получая данные, так сказать, из первых рук. Мы решили для наших целей использовать все еще функционировавшую телефонную сеть столицы. Достаточно было позвонить кому-нибудь из знакомых, проживающих в районе или на улице, где, по нашим предположениям, шли бои, или же выбрать наугад подходящий номер телефона в справочнике и мы уже имели нужные сведения. Способ, слов нет, примитивный, но для наших целей вполне пригодный, а главное — надежный.

— Извините, мадам, у вас русские уже появились?

— Да, — отвечал испуганный женский голос гораздо чаще, чем нам бы хотелось слышать. — Полчаса тому назад на перекресток поблизости выехало около десятка танков. Стрельбы у нас нет, но примерно четверть часа тому назад я наблюдала колонну танков, шедших в направлении Рингштрассе.

Меня вполне устраивала подобная информация. Из множества аналогичных телефонных разговоров создавалась довольно законченная картина общей обстановки, более достоверная, чем сводки немецких воинских частей.

Глава 7

Конец самоуничтожения

Когда мы вечером 26 апреля в 19.00 явились в убежище Гитлера для очередного доклада о ходе боевых действий, то застали в приемной необычное оживление. Здесь находились генерал Риттер фон Грейм, прибывший в ставку из Мюнхена по приказу фюрера, и доставившая его прославленная летчица Ханна Райч. Во время полета фон Грейм был ранен в ногу осколком снаряда зенитного орудия, и, пока доктор занимался раной, Гитлер объяснял фон Грейму причину его срочного вызова в имперскую канцелярию. Он рассказал генералу о «предательстве» Геринга, не стесняясь в выражениях, бранил рейхсмаршала и в заключение произвел Грейма в фельдмаршалы, назначив его главнокомандующим военно-воздушными силами Германии.

Мне еще не доводилось видеть человека до такой степени ошарашенного, каким выглядел генерал Грейм. При этом его, видимо, сильнее всего поразили не столько причины и сопутствующие обстоятельства неожиданного повышения и назначения на столь высокую и ответственную должность, сколько сам факт, что его оторвали от действительно неотложных дел и заставили проделать весь долгий путь от Мюнхена до Берлина, связанный с риском лишиться жизни или оказаться в плену, только для того, чтобы объявить ему о переменах в руководстве немецких ВВС. До Рехлина его полет проходил над территорией, оккупированной союзниками, и был сопряжен с реальной опасностью, учитывая подавляющее превосходство противника в воздухе. От Рехлина и до берлинского аэродрома Гатов его сопровождали истребители люфтваффе, где они благополучно приземлились, невзирая на интенсивный артиллерийский обстрел. Оттуда и до центра Берлина они летели на медленном тренировочном самолете, за штурвалом находился сам генерал Грейм. Когда его ранило над занятым русскими Грюневальдом, управление взяла на себя Райч и мастерски посадила машину у Бранденбургских ворот.

Ханна Райч и Гитлер были давно знакомы и тепло приветствовали друг друга. Во время всеобщего разговора Райч скромно держалась в стороне, но тем не менее было заметно, что эта миловидная, незаурядная во всех отношениях женщина пользовалась безраздельным уважением всех присутствовавших в бункере. Два дня спустя Гитлер предусмотрительно передал ей ампулу с ядом. В ответ на ее лице появилась лишь слабая улыбка, выражавшая беззаветную преданность.

Возвращаясь с совещания, мы в переходе повстречались с Магдой Геббельс; удивительно, но в последние трагические дни она, как и Ханна Райч, не проявила ни малейшего чувства страха или хотя бы беспокойства. Ее поведение могло показаться странным, если не вспомнить фанатичную, почти религиозную веру госпожи Геббельс в гениальность Гитлера. Насколько она, эта вера, в тот заключительный период агонии Германии была искренней, мы, разумеется, никогда не узнаем. Ведь одним из важнейших инструментов трагической власти Гитлера над умами немцев было конечно же свойственное ему сильное гипнотическое воздействие на людей, особенно женщин.

Около половины девятого майор фон Фрайтаг связался с Верховным главнокомандованием вермахта. Согласно последним данным, передовые части 9-й немецкой армии, отбивая атаки русских с плацдарма у Франкфурта-на-Одере, пересекли магистраль Цоссен — Барут к югу от Берлина. Наступление 12-й немецкой армии развивалось крайне медленно ввиду упорного сопротивления противника в лесистой местности вокруг Белица. В ближайшие 24 часа станет, мол, ясно, каковы здесь шансы на успех. Никаких сведений о действиях корпуса Хольсте или о «наступлении» Штейнера на Ораниенбург не поступало; тем временем русские серьезно потеснили 3-ю танковую армию, двигаясь из района южнее Штеттина на Нойбранденбург и Нойштрелиц.

Примерно в 23.00 нас вновь вызвали на совещание. По дороге майор фон Фрайтаг встретил возле кухни подполковника Вайса, возвращавшегося из убежища Гитлера. Ожидая окончания их разговора, я стоял у двери, ведущей в кухню, и стал невольным свидетелем перепалки женщин-посудомоек с эсэсовцами. Ругая «подпольных вояк», они говорили: «Послушайте, если вы в ближайшее время не начнете воевать, то надевайте наши фартуки, а мы сами возьмем в руки ваше оружие и пойдем сражаться. Вам должно быть стыдно… Подумайте о детях, которые теперь там наверху подбивают русские танки…»

В приемной ожидал аудиенции командир 56-го танкового корпуса генерал Вейдлинг, отмеченный множеством наград за храбрость и мужество в бою. Он выглядел очень моложавым и подвижным, несмотря на свои 55 лет. По словам фон Фрайтага, Вейдлинга прочили на должность военного коменданта Берлина, эту новость, дескать, сообщил ему только что подполковник Вайс. С 23 апреля эти функции поочередно выполняли молодые офицеры, которые, хотя и преданные идеям нацизма, не обладали нужным опытом работы в чрезвычайных условиях боевых действий и не всегда справлялись со своими весьма непростыми обязанностями. Теперь наконец было принято решение вверить эту должность закаленному в сражениях генералу. Однако Вейдлинг был достаточно ответственным человеком, чтобы безоговорочно принять свое назначение на новый пост, учитывая крайне запутанную общую ситуацию в Берлине. Он согласился только при условии, что никто из обитателей имперской канцелярии не будет вторгаться в сферу его компетенций. После некоторых колебаний Гитлер выразил готовность соблюдать это условие.

На следующее утро меня с трудом разбудил Бернд фон Фрайтаг. Вентиляторы не работали, воздух в комнате был насыщен резким запахом серы, смешанным с удушливой вонью влажного бетона. Наверху — ад кромешный. Бункер ходил ходуном, как при землетрясении: снаряд за снарядом поражал имперскую канцелярию. Примерно через четверть часа интенсивность обстрела уменьшилась; судя по звукам разрывов, теперь главной целью была Потсдамерплац.

Со всех концов Берлина поступали плохие вести. Вот уже целую неделю женщины, старики, инвалиды, раненые солдаты вынуждены были прятаться по подвалам и среди разрушенных домов в центральной части города. Никакой мало-мальски организованной системы обеспечения населения всем необходимым уже не существовало. Жажда мучила сильнее голода, ибо водопровод не действовал уже много дней. Пожары бушевали практически бесконтрольно, наполняя подвалы, временные укрытия и проходы клубами едкого дыма. И на весь этот бедлам нещадно палило горячее апрельское солнце. Больницы, военные госпитали, бомбоубежища были давно переполнены ранеными. Тысячи их, военных и гражданских, лежали на перронах и в туннелях берлинской подземки; никто никогда не узнает, сколько их на самом деле было. Но даже в этой отчаянной ситуации некоторые обитатели бункера воспрянули духом, когда в 22.30 удалось вновь связаться с армией Венка. К юго-западу от Потсдама, в обширном лесу возле Белица, передовые части этой армии слегка потеснили русских и продвинулись в направлении Швиловзее, Их отделяло всего несколько километров от корпуса Реймана, сражавшегося близ Потсдама. А в бункере только и говорили о короткой дистанции, отделявшей 12-ю армию от корпуса Реймана, и о предстоящем деблокировании Берлина генералом Венком. Но уже через несколько часов из расположения армии Венка пришло сообщение о настойчивых фланговых атаках русских, а когда позднее стало известно, что продвижение армии Венка остановлено около санатория Белица и она вынуждена вести тяжелые оборонительные бои, даже неисправимые оптимисты поняли: трех дивизий явно недостаточно для прорыва кольца окружения Берлина. Настроение опять резко упало, и у многих окончательно опустились руки.

Этим утром я впервые увидел Еву Браун. Она сидела, оживленно беседуя, в приемной с Гитлером и ближайшими его сподвижниками; Гитлер внимательно ее слушал. На ней были серый костюм, подчеркивавший стройную фигуру, и элегантные туфли. Мне бросились в глаза красивые, усыпанные бриллиантами дамские наручные часы. Слов нет, довольно привлекательная женщина, но несколько жеманная и напыщенная.

Когда мы вошли, Гитлер поднялся и проследовал в рабочий кабинет, мы — за ним. Несмотря на отсутствие каких-либо обнадеживающих вестей от Венка, фюрер продолжал уповать на него, как утопающий на соломинку, и стремился как можно дальше оттянуть неизбежный конец схватки за Берлин, не думая о тысячах и тысячах немцев, страдающих от голода, жажды и умирающих от ран. И вскоре он отдал, пожалуй, самый бесчеловечный из всех приказов, какие издавались в последние дни. Узнав, что русские часто преодолевают нашу оборону и заходят в тыл нашим войскам, пользуясь туннелями городского метро, Гитлер распорядился открыть шлюзы на Шпрее и затопить все туннели к югу от имперской канцелярии, в которых скрывались десятки тысяч гражданских лиц и раненых солдат. Большинство из них погибло. Но судьба этих людей его не интересовала и не трогала.

После совещания мы встретили Ханну Райч. Она уже дважды пыталась взлететь у Бранденбургских ворот с раненым фельдмаршалом фон Греймом, но всякий раз должна была отступить из-за интенсивного артиллерийского обстрела. Находясь в бункере, Райч близко сошлась с Магдой Геббельс, и я часто видел их вместе.

После полудня охранники Гитлера доставили в убежище паренька, пребывавшего в тяжелейшем шоке и явно не спавшего несколько ночей, который, со слов очевидцев, только что на Потсдамерплац подбил русский танк. С показной торжественностью Гитлер собственноручно прикрепил подростку Железный крест к слишком большому пальто, прикрывавшему худенькую грудь, и послал его назад на улицу на верную гибель.

Вернувшись в свои комнаты, Фрайтаг, Вайс и я еще долго обсуждали этот странный эпизод. Нам, боевым офицерам, имевшим за плечами многие годы активной службы, было тягостно прятаться в убежище в относительной безопасности, в то время как наверху люди сражались не на жизнь, а на смерть. Разгоряченные, мы не заметили, как в комнате оказался Борман и какое-то время слушал наши рассуждения. Внезапно он, покровительственно обняв за плечи меня и фон Фрайтага, заговорил об армии Венка, об освобождении Берлина от блокады и о скором победоносном окончании войны. Затем с каким-то неестественным пафосом он добавил:

— Когда война закончится нашей победой, — а это не за горами, — все, кто сохранял верность фюреру в труднейший для него период, займут ответственные государственные должности и в награду за свою лояльность получат крупные поместья.

И, дружески нам улыбнувшись, он медленно вышел. Будто громом пораженный, я не сразу нашелся что сказать. И мне хотелось знать: в самом ли деле 27 апреля 1945 г. Борман мог говорить абсолютно серьезно о «победоносном окончании войны»? И как прежде, когда приходилось слушать рассуждения Бормана, Геббельса, Геринга и других людей из окружения Гитлера, я вновь задавался вопросом: действительно ли они верили в то, о нем говорили, или же это была дьявольская мешанина из притворства, мегаломании и фанатичной тупости?

После того как поздно вечером пришло известие о том, что передовые части армии Венка с боями достигли Ферча у Швиловзее, новый комендант Берлина настоял на встрече с фюрером. При разговоре присутствовали Борман, Кребс и Бургдорф, которые стояли молча за спиной Гитлера. Как пояснил генерал Вейдлинг, армия Венка слишком слаба и в живой силе и в технике, чтобы удержаться хотя бы на отвоеванной территории южнее Потсдама или пробиться к центру Берлина. Между тем у берлинского гарнизона вполне достаточно сил, чтобы с хорошими шансами на успех осуществить прорыв в юго-западном направлении и соединиться с армией Венка.

— Мой фюрер, — сказал далее Вейдлинг. — Я беру на себя личную ответственность вывести вас в целости и сохранности из Берлина. Это позволит спасти столицу рейха от разрушения в заключительной стадии сражения.

Однако Гитлер отверг эту идею. На следующее утро с аналогичным предложением выступил Аксман, пообещавший обеспечить надежное сопровождение из наиболее преданных членов гитлерюгенда, но Гитлер вновь отказался покинуть Берлин.

Узнав, что ждать помощи от армии Венка не приходится и что Гитлер в категорической форме отказался покинуть осажденный город, обитатели бункера впали в уныние, будто им уже мерещился конец света. Мы еще продолжали в поте лица трудиться, а большинство из них уже пытались утопить свой ужас перед неизбежным в алкоголе. Запасы изысканной еды, лучших вин и шнапса хранились в избытке в кладовых имперской канцелярии. В то время как бесчисленные раненые томились в подвалах и туннелях метро, умирая от голода и жажды в сотне метров от убежища фюрера, например на станции «Потсдамерплац», в самом бункере вино лилось рекой.

Около двух часов ночи я, совершенно измученный долгими часами изнурительной работы, прилег на кровать, рассчитывая соснуть пару часов; из соседней комнаты доносился неясный шум. Там сидели вместе за дружеской попойкой Борман, Кребс и Бургдорф. Вероятно, я проспал часа два с половиной, когда Бернд фон Фрайтаг, спавший на нижней койке, разбудил меня и сказал:

— Старина, вы пропускаете кое-что весьма интересное… только послушайте… Они так разговаривают уже довольно давно.

Я поднялся и стал прислушиваться к происходившему в соседней комнате.

И я услышал, как Бургдорф, обращаясь к Борману, кричал:

— С самого начала, когда я принял эту должность… около года назад, я взялся за дело со всей присущей мне энергией и верой в наши идеалы. Пытался всеми доступными мне способами примирить армию и партию, и что же? Прежние друзья в вооруженных силах отвернулись от меня, а некоторые стали презирать. Я изо всех сил пытался развеять недоверие Гитлера и партийцев к людям в военной форме. В итоге мне навесили ярлык изменника, предавшего немецкий офицерский корпус, и теперь я вижу, что эти обвинения были вполне справедливы, что я старался напрасно и мои идеалы были ошибочными, наивными и глупыми.

Бургдорф на минуту остановился, чтобы перевести дух. Кребс успокаивал его, напоминая о присутствии Бормана. Но Бургдорф упрямо продолжал:

— Ах, оставь меня, Ганс, пожалуйста, когда-то нужно об этом сказать. Через 48 часов будет, вероятно, уже слишком поздно. Наши молодые офицеры пошли воевать с великой верой и воодушевлением. Сотни тысяч из них погибли. И ради чего? За свою родину? За великую Германию? За наше будущее? За достойную жизнь немецкого народа? Сердцем, быть может, они верили в это, но в реальности все было иначе. Они умерли за вас, за ваше роскошное житье и вашу манию величия. Цвет немецкой нации проливал кровь на полях сражений повсюду, миллионы людей были принесены в жертву, а вы, руководители партии, в это время набивали карманы несметными богатствами, вы наслаждались жизнью: конфисковывали у побежденных великолепные поместья, строили сказочные дворцы, купались в роскоши, обманывали и угнетали народ. Вы втоптали в грязь наши идеалы, нашу здоровую мораль, нашу веру и наши души. Люди для вас были лишь средством удовлетворения вашей ненасытной жажды власти. Вы разрушили нашу культуру, имевшую многовековую славную историю, вы уничтожили немецкий народ. Вы ужасные грешники, и в нашей теперешней трагедии виноваты только вы!

Последнюю фразу генерал прокричал, будто выступая на суде под торжественной присягой. В комнате рядом воцарилась мертвая тишина, было слышно лишь тяжелое дыхание Бургдорфа. Затем раздался голос Бормана. Выражался он сдержанно, осторожно, придерживаясь дружеского тона.

— Нет нужды переходить на личности, дружище, — сказал Борман. — Быть может, кто-то и разбогател внезапно, но я к этому непричастен. Клянусь всем, что есть у меня святого… На здоровье, старина!

И он клялся всем, что есть у него святого! А я ведь точно знал, что Борман прибрал к рукам обширные поместья в Мекленбурге и в Верхней Баварии и построил роскошную виллу на озере Кимee. И разве не он всего каких-то несколько часов назад обещал нам крупные земельные угодья? Такова была цена клятве главного руководителя — после Гитлера — Национал-социалистической рабочей партии Германии.

Я попытался снова уснуть, но безуспешно. Утром 28 апреля в 5.30 русская артиллерия вновь начала обстреливать имперскую канцелярию, интенсивность огня быстро нарастала, и вскоре снаружи стало твориться что-то невообразимое; это был сущий ад. За все время пребывания на фронте мне еще не доводилось переживать столь длительную и мощную артподготовку. Постоянно приходилось на час и более отключать вентиляторы. На верхнем уровне снаряды в ряде мест пробили перекрытия. Было слышно, как с грохотом валились на пол огромные глыбы бетона. Глухие удары авиационных бомб мешались с хлесткими разрывами артиллерийских снарядов. Тысячи тонн металла и огненный смерч обрушились на имперскую канцелярию и на прилегающие правительственные здания. Была разбита антенна нашего 100-ваттного радиопередатчика, нарушена телефонная связь с некоторыми оборонительными секторами. Поддерживать контакт с внешним миром мы могли лишь через посыльных и с помощью радиоаппаратуры, которой располагал Лоренц, представитель министерства пропаганды в ставке фюрера. Всякий раз, когда нам казалось, что обстрел достиг своего апогея, мы неизменна убеждались, что опять ошиблись. Мучительно не хватало свежего воздуха, большинство страдало головными болями и приступами удушья, донимала жара в помещениях: все ужасно потели. Постепенно обитатели бункера погрузились в полуобморочное состояние. Когда обстрел на короткое время затихал, русские поднимались в атаку, снова и снова. Бои шли уже на Александрплац, русские танки, двигаясь от Галлешестора, приблизились к Вильгельмштрассе. Нас отделяло от неприятеля не более тысячи метров. Даже отборные части добровольческого корпуса СС «Адольф Гитлер» не выдерживали напора превосходящих сил противника.

В течение утра и ближе к полудню ряд наших посыльных как-то сумели добраться до коменданта Берлина и вернуться в бункер невредимыми. Как и у нас в центре, обстановка на всех других участках обороны города с катастрофической быстротой ухудшалась. Русские почти полностью овладели районом Шарлоттенбург и, наступая с севера, вплотную подошли к главной артерии города восток — запад. Основой обороны центральной части города оставались теперь только зенитные батареи в Гимбольдхайне, Фридрихсхайне и в Зоологическом саду и зенитные пулеметы на административном здании нефтяной компании «Шелл». В районах этих очагов сопротивления русские не добились заметных успехов. Но в других местах они быстро и в значительных количествах почти беспрепятственно проникали в центральные кварталы города.

Спортивный самолет, на котором Ханна Райч и Риттер фон Грейм 26 апреля прилетели в Берлин и на котором намеревались покинуть истерзанный город, был разбит 28 апреля во время утренней бомбардировки.

Уход за ранеными быстро превращался в острую проблему во всех оборонительных секторах. Не хватало медицинского персонала, перевязочных средств, лекарств и прежде всего питьевой воды.

Когда я в полдень с документами для совещания спустился вниз, то застал странную, почти комическую сцену. После горячих ночных полемик Бургдорф, Кребс и Борман перебрались из своих жилых и рабочих помещений в небольшую переднюю личных апартаментов Гитлера. Громко храпя и вытянув перед собой ноги, все трое, завернувшись в шерстяные одеяла, крепко спали рядышком в своих глубоких креслах, прислоненных к стене справа. В нескольких шагах от них за столом сидели Гитлер и Геббельс, а на скамье у стены слева пристроилась Ева Браун. Увидев меня, Гитлер поднялся. Нам обоим было нелегко перешагивать через вытянутые ноги, не разбудив спящих. Последовавший за нами в рабочий кабинет Геббельс тоже постарался не мешать им, что для него было совсем не просто, принимая во внимание его искалеченную ногу. Глядя на его забавные движения, Ева Браун не могла удержаться от улыбки.

В течение ночи 27 апреля, когда на время вышли из строя все телефонные коммуникации, нам все-таки удалось, хотя и с великим трудом, наладить связь между имперской канцелярией и Верховным главнокомандованием германскими вооруженными силами. Но уже утром в 5.00 этот канал снова оказался прерванным. Мы почти перестали получать сведения о ситуации в войсках, сражавшихся за пределами Берлина. Теперь у нас с майором фон Фрайтагом остались лишь два источника информации: радиопередатчик и приемник Лоренца и радиостанция 56-го танкового корпуса генерала Вейдлинга. В самой имперской канцелярии уже не было вообще технических средств связи.

Когда Гитлер, используя радиостанцию министерства пропаганды, лично попросил Верховное главнокомандование вермахта сообщить ему о результатах наступления ударной группы Штейнера к северу от Берлина и корпуса Хольсте к западу от столицы, штаб ОКВ не смог дать точной информации и прислал чрезвычайно уклончивый и расплывчатый ответ. Сведения, поступавшие от 9-й армии, не имели на самом деле почти никакой практической ценности. Продвигаясь от Франкфурта-на-Одере, она дошла с большим трудом и значительными потерями лишь до рубежа Цоссен — Барут южнее Берлина. Зажатая на небольшом пространстве в огромной массе беженцев, атакуемая со всех сторон превосходящими силами противника, фактически лишенная транспорта, боеприпасов, медикаментов и перевязочного материала для многочисленных раненых, 9-я армия была просто не в состоянии продолжать движение в западном направлении. Штейнер задержался, дожидаясь разрешения Гитлера оставить позиции на Одере, и начал отход на запад на 5–6 дней позднее, чем следовало. В районе Мекленбурга войска маршала Рокоссовского достигли линии Нойштрелиц — Нойбранденбург — Анкам и готовились идти далее на запад.

Постепенно назревала угроза расчленения обороны Берлина. Наступавшие с севера и востока части Красной армии были готовы соединиться в окрестностях Тиргартена. В результате должны были образоваться восточный анклав (к северу от Франкфуртераллее — Александрплац — Галлешестор — Ландвер-канал, включающий центр города, а также частично округа Фридрихсхайн и Пренцлауерберг) и западный анклав (вокруг Района Вильмерсдорф), с узким коридором к участку возле Пизельсдорфских мостов через Хавель и имперского спортивного стадиона, который защищали отряды гитлерюгенд. Еще один анклав между озером Ванзее и Потсдамом, включавший также Пфауенинзель, защищала 20-я моторизованная дивизия. С окруженным близ Потсдама корпусом генерала Реймана связи не было. 28 апреля этот корпус к юго-востоку от Вердера имел контакт через озеро Альт-Гельтов, в его самом узком месте, с 20-м корпусом армии Венка.

Мой доклад о ситуации в Берлине, который Гитлер слушал молча, проходил под непрекращающийся аккомпанемент интенсивного артиллерийского огня русских. Когда убежище сотрясло несколько прямых попаданий тяжелых снарядов и послышался грохот падающих бетонных перекрытий верхнего уровня, Гитлер, дотронувшись левой рукой до моей руки, прервал меня. Опираясь на подлокотник кресла и повернувшись ко мне, он спросил:

— Как по-вашему, из орудий какого калибра они стреляют? Могут эти снаряды пробить все перекрытия до самого нижнего уровня? Ведь вы были на фронте, воевали и должны, собственно говоря, знать.

Я ответил, что русские используют осадные пушки самого крупного калибра и что, по моему мнению, их мощности все же недостаточно, чтобы разрушить нижний уровень бункера. Судя по всему, мой ответ удовлетворил Гитлера, и он дал мне знак продолжать доклад.

Возвращаясь с совещания у фюрера, мы встретили в переходе генерал-лейтенанта Фегелейна под конвоем двух вооруженных эсэсовцев из личной охраны фюрера. Погоны и другие знаки отличия были с его мундира сорваны. Я с трудом узнал в этом бледно-зеленом исхудавшем человеке того самого бравого и высокомерного Фегелейна, которого я часто привык видеть в последние недели. Каким-то образом он 26 апреля ухитрился незамеченным улизнуть из здания имперской канцелярии. Но уже на следующий день Гитлер заметил отсутствие Фегелейна, постоянного представителя Гиммлера в ставке фюрера. Это показалось ему подозрительным, и он тотчас же отправил на поиски своих охранников, которые обнаружили беглеца в собственном доме в Шарлоттенбурге переодетым в гражданскую одежду. Узнав о случившемся, все ближайшие соратники Гитлера пришли в ярость от дезертирства столь высокопоставленного представителя генералитета. Фегелейна лишили всех званий, должностей, наград и поместили в импровизированную тюремную камеру, где он пробыл 24 часа. Когда мы с ним повстречались, его как раз вели на допрос в бункер фюрера.

В 18.00 мы снова должны были явиться на совещание у Гитлера, хотя я практически ничего не мог добавить к тому, что уже доложил в полдень. Однако, как видно, Бернду фон Фрайтагу посчастливилось узнать что-то весьма важное через радиовозможности Лоренца и Вейдлинга. В отличие от предшествовавших дней это совещание было довольно многолюдным. Помимо прочих, присутствовали также Геббельс, Бургдорф, Кребс, адмирал Фосс и почти все офицеры связи.

Поступившие из 9-й армии сообщения вновь — в который раз! — совершенно недвусмысленно продемонстрировали, что она стоит на грани полного уничтожения и абсолютно не способна атаковать обладающего подавляющим превосходством противника и пройти с боями 25–30 километров, отделяющих ее от армии Венка. 20-й корпус 12-й армии пока еще удерживал занятую территорию по линии Нимегл — Белиц (фронтом к 9-й армии), однако генерал Венк не имел достаточно личного состава и технических средств, чтобы наступать на Берлин или навстречу 9-й армии. 20-й корпус, сражавшийся на правом фланге армии, вел тяжелые оборонительные бои, с трудом сдерживая непрерывно атакующего неприятеля. На левом фланге 41-й корпус под командованием генерала Хольсте занимал малым кислом людей позиции большой протяженности, не имея ни одного солдата и ни одного танка в резерве. Более того, на них оказывали постоянно давление бронированные колонны маршала Жукова. Думать, что они в состоянии пробиться к Берлину, значит предаваться несбыточным мечтам. Командиры этих частей были бы рады хотя бы отстоять существующую линию обороны.

Главные силы Штейнера — вновь сформированная 21-я армейская группа под руководством генерала фон Типпельскирха — занимали северный берег Руппин-канала и узкий плацдарм на другом берегу, имея перед собой в десятки раз более мощного врага. С наличными силами, слишком слабыми, нечего было даже думать о продвижении в сторону Берлина хотя бы еще на несколько десятков метров. 25-ю моторизованную и 7-ю бронетанковую дивизии, входившие в 21-ю армейскую группу, пришлось снять с их позиций на левом фланге близ Ораниенбурга и вывести из состава этой группы, чтобы бросить против наступающих передовых частей маршала Рокоссовского, которые приготовились атаковать позиции на линии Нойштрелиц — Нойбранденбург.

Даже Гитлер, наконец, понял: всякая надежда на деблокирование Берлина эфемерна. Это совещание не открыло ничего нового, кроме того, что уже было хорошо известно всем здравомыслящим обитателям бункера, и тем не менее суровая правда, произнесенная вслух и без прикрас, произвела на всех нас, включая и Гитлера, чрезвычайно тяжелое впечатление. Некоторое облегчение доставила почти невероятная новость: спортивный самолет, присланный за Риттером фон Греймом, благополучно приземлился в центре Берлина, его немедленно доставили в укрытие, чтобы уберечь от артиллерийского огня.

Позднее, около 19.00, дождавшись очередного затишья, из министерства пропаганды еще с одним сенсационным сообщением прибежал запыхавшийся Лоренц. Он поймал очередную передачу новостей радиостанции Би-би-си из Лондона. Агентство Рейтер, в частности, информировало слушателей о предложении рейхсляйтеpa СС Генриха Гиммлера союзникам заявить от имени всех вооруженных сил Германии о согласии на безоговорочную капитуляцию. Фактически к тому времени переговоры о капитуляции уже шли полным ходом в течение пяти дней со шведским графом Фольке Бернадотом при посредничестве шведского консульства в Любеке.

Эта новость вывела Гитлера из себя сильнее, чем предполагаемое дезертирство и измена Германа Геринга. В радиограмме Геринга, по крайней мере, признавалось верховенство власти фюрера. Гиммлер же, наоборот, полностью игнорировал Гитлера и действовал совершенно самостоятельно в вопросе, имеющем самое важное значение для существования Германии как государства. Кроме того, Гитлер всегда считал Гиммлера наиболее лояльным своим сподвижником и политическим единомышленником. А теперь превращались в пепел еще сохранившиеся остатки веры в преданность ему и самых близких сторонников общим идеалам. И Гитлер пережил припадок буквально неистовой, неудержимой ярости, какой мне еще не приходилось наблюдать прежде у кого-либо из людей. Он назвал переговоры Гиммлера самым бессовестным и постыдным предательством в истории человечества.

Немного успокоившись, Гитлер удалился с Борманом и Геббельсом в свой рабочий кабинет, где они втроем долго совещались, пока все остальные ожидали в приемной. Появившись вновь, Гитлер приказал привести арестованного накануне Фегелейна и стал его подробно допрашивать о деятельности и намерениях Гиммлера. Однако Фегелейн не мог сказать ничего конкретного или заслуживающего внимания. И хотя не было никаких веских доказательств его участия в кознях Гиммлера, Гитлер тут же приказал расстрелять опального генерала, что и было сразу же исполнено во внутреннем дворе имперской канцелярии.

Сообщение об экзекуции Фегелейна фюрер воспринял в состоянии патологического возбуждения. Он подбежал к фельдмаршалу Риттеру фон Грейму, по-прежнему лежащему на носилках, и приказал ему немедленно покинуть Берлин и отправиться в Шлезвиг-Гольштейн, чтобы арестовать Гиммлера. Свои распоряжения Гитлер выкрикивал в неконтролируемой истерии, не оставляя сомнения в том, что самое лучшее для фон Грейма — ликвидировать Гиммлера на месте. И хотя оба они — и фон Грейм и Ханна Райч — настаивали на своем желании разделить с Гитлером его судьбу (вероятно, из чувства лояльности), они не смогли убедить Гитлера изменить свое решение. В бронетранспортере обоих доставили к самолету, и они, к нашему великому изумлению, успешно взлетели в невероятных условиях и, благополучно преодолев плотный зенитный огонь русских над Берлином, без дальнейших приключений приземлились ночью 28 апреля на аэродроме Рехлина в Мекленбурге.

Можно было только гадать: явилось ли это следствием удачного отлета фон Грейма или понятного утомления после двух часов волнений, почти бешенства, но Гитлер вновь пришел в себя и совершенно успокоился. Не говоря ни слова присутствующим, с холодным, ничего не выражающим лицом он удалился в свое жилище. В этот же вечер Мартин Борман в радиограмме в ставку Дёница близ Плёна (земля Шлезвиг-Гольштейн) открыто обвинил руководителей Верховного главнокомандования вооруженных сил (то есть Кейтеля и Йодля) в откровенной измене, поскольку они, мол, не сделали все возможное для организации помощи находящемуся в жестокой блокаде Берлину. Свое послание он заключил следующими словами: «Имперская канцелярия уже превращена в груду развалин!» Характерными для Бормана были не только содержащиеся в радиограмме обвинения, но и сам способ ее передачи. Он использовал для этого возможности адмирала фон Путткамера в Берхтесгадене, ибо не доверял техническим службам ОКВ. Никто из них — ни Борман, ни Гитлер, ни Геббельс, ни другие из их ближайшего окружения — не желал признавать, что немецкая армия окончательно обессилена и истощена, что противник превосходит ее многократно по всем статьям: и в живой силе, и в материально-техническом обеспечении. В каждой неудаче или поражении им сразу мерещилась измена и козни продажных генералов.

На рассвете 29 апреля меня разбудил Бернд фон Фрайтаг. Он уже сидел за своим письменным столом и работал, и прошло несколько минут, прежде чем он взглянул на меня и спокойно, как бы между прочим, произнес:

— Знаешь, Герхард, прошедшей ночью наш фюрер женился.

Видя, как я опешил, он так громко и весело расхохотался, что я не удержался и засмеялся вместе с ним. Из-за занавески, делившей комнату, послышался строгий голос генерала Кребса:

— Вы что, господа, совсем рехнулись? Смеетесь столь неуважительно над верховным руководителем нашего государства?

Подождав, когда Кребс покинет помещение, Бернд рассказал мне о событиях прошедшей ночи.

Хотя и с трудом верится, но ночью действительно состоялась настоящая свадебная церемония с регистрацией брака, с громкими и четкими подтверждениями жениха и невесты своего желания сочетаться узами Гименея, со свидетелями и торжественным ужином. Формальности гражданского бракосочетания выполнил один из чиновников министерства пропаганды, в качестве свидетелей свои подписи поставили Мартин Борман и Геббельс. Гостями за праздничным столом были: генералы Кребс и Бургдорф, Геббельс с женой, Борман, секретари Гитлера и Манциали, повариха фюрера, готовившая ему вегетарианские блюда.

Через некоторое время Гитлер оставил праздничный стол и уединился со своим личным секретарем Гертрудой Юнге, чтобы продиктовать ей тексты двух завещаний: политического и частного, душеприказчиком он определил Мартина Бормана. Как узнал Бернд фон Фрайтаг, были приняты меры по изготовлению копий этих завещаний и передаче их адмиралу Дёницу, которого Гитлер избрал своим преемником, и фельдмаршалу Шёрнеру, командующему группой армий, сражающихся в Богемии. Вывезти завещания из Берлина и доставить их по назначению должны были армейский адъютант Гитлера майор Майер, правая рука Бормана штандартенфюрер СС Цандер и Хайнц Лоренц, сотрудник министерства пропаганды.

Когда Бернд закончил свое повествование, мы вернулись к своей обычной работе, сопоставляя разрозненные и отрывочные утренние сводки. А наверху сражение в центре города продолжало бушевать с неослабевающим ожесточением. Снаряды и бомбы противника сыпались непрерывным дождем на правительственный квартал, и русские солдаты неуклонно подбирались все ближе и ближе. Около 9.00 ураганный огонь внезапно прекратился, и вскоре наши разведчики доложили, что танки и пехота противника уже подступают к Вильгельмплац. В бункере воцарилась тишина. В атмосфере почти нечеловеческого напряжения все чутко прислушивались к происходящему наверху. Наконец, примерно через час, другой разведчик сообщил, что русские остановились в 400–500 метрах от имперской канцелярии.

В разгар всеобщего волнения из ставки генерала Вейдлинга поступила информация о все еще существующей связи между 12-й армией, занимавшей позиции юго-восточнее Вердера, и окруженным в районе Потсдама корпусом генерала Реймана. В этом сообщении мы с Берндом увидели наш шанс. Все последние дни мы обсуждали важную для нас тему: как избавиться от пассивного созерцания, сидя в подземелье, и принять активное участие в боевых операциях наверху.

Когда Кребс вернулся в комнату, у нас уже были готовы и карты, и письменные резюме для доклада об обстановке на фронтах по состоянию на данное утро. Я доложил о ходе боев на Потсдамерштрассе и о результатах усилий по сдерживанию наступления русских между Кантштрассе и Бисмаркштрассе. Все другие поступившие сводки были, по моим словам, чрезвычайно запутанными и противоречивыми. Затем майор Бернд фон Фрайтаг рассказал о положении в армии Венка и в корпусе Реймана и упомянул о существующем контакте между ними в пункте юго-восточнее Вердера. Здесь наступил подходящий момент для осуществления нашего замысла. Бернд постарался доказать генералу целесообразность нашего выезда в расположение 12-й армии, чтобы лично ознакомить генерала Венка с ситуацией в Берлине и с обстановкой, сложившейся вокруг имперской канцелярии. По словам Бернда, мы не только могли бы убедить Венка поторопиться, но и служить проводниками при выборе наиболее оптимального пути наступления на Берлин. В меру своих способностей я поддержал эту идею, подчеркивая особо тот факт, что в бункере нам обоим, по сути, все равно уже больше нечего делать. Кребс никак не мог решиться сказать ни да, ни нет, боясь неприятностей с Гитлером, однако генерал Бургдорф, вскоре присоединившийся к нам, с энтузиазмом воспринял наше предложение, посчитав его весьма разумным и своевременным. Его адъютант, подполковник Вайс, вызвался сопровождать нас с Берндом. Наш план неожиданно поддержал и Борман; вместе с Бургдорфом они убедили Кребса в необходимости нашей поездки, детали которой тому следует обсудить с Гитлером уже на ближайшем совещании. В 12.00 фюрер созвал очередное совещание с участием Бормана, Бургдорфа и Геббельса. Докладывал Кребс, имея под рукой лишь карты с весьма приблизительными позициями воюющих сторон. Более или менее ясной была обстановка только в центре города. Представления о ситуации в других берлинских очагах сопротивления были довольно неопределенными и туманными, поскольку основывались на слухах, догадках и противоречивых отчетах с мест.

Кребс собирался заручиться согласием Гитлера с нашим планом. Никогда еще в жизни мои нервы не испытывали такого напряжения, как в этот самый момент.

Закончив докладывать, Кребс как бы между прочим добавил, что трое молодых офицеров вызвались попробовать вырваться из Берлина, добраться до генерала Венка, подробно обрисовать ему ситуацию в Берлине и в имперской канцелярии и убедить в необходимости поспешить на помощь осажденным. Оторвав взор от карты, Гитлер поднял голову и уставился невидящими глазами в пространство. После непродолжительного молчания он спросил:

— Кто эти офицеры?

Кребс назвал наши имена и нужные детали плана. Опять несколько минут молчания и невероятного нервного напряжения: каждая секунда казалась вечностью. Фрайтаг посмотрел в мою сторону, и я знал: его нервы тоже, подобно моим, были натянуты как струна. Внезапно Гитлер, взглянув мне прямо в лицо, спросил:

— Как вы планируете выбраться из Берлина?

Я подошел к столу и разъяснил наш путь, указав основные пункты нашего движения: Тиргартен, станция метро «Зоологический сад», Йохимталерштрассе, Кюрфюрстендамм, Адольф-Гитлерплац, спортивный стадион, мосты у Пизельсдорфа. Отсюда мы намеревались проплыть по Хавелю в весельной лодке между позициями русских до озера Ванзее.

Здесь Гитлер прервал меня и, повернувшись к Борману, сказал:

— Борман, обеспечьте этих трех офицеров моторной лодкой, иначе им никогда не добраться до цели.

Я почувствовал, как кровь хлынула мне в голову, стало горячо. Неужели этой идиотской моторной лодке было суждено похоронить наш великолепный план? Откуда мог взять Борман несчастную моторную лодку в нашем теперешнем положении?

Прежде чем Борман мог что-то ответить, я, собравшись с духом, заявил:

— Мой фюрер, мы сами достанем моторную лодку и отладим мотор, чтобы он не очень шумел. Я убежден: мы непременно доберемся.

К нашему колоссальному облегчению, мой ответ удовлетворил Гитлера. Он медленно поднялся, устало взглянул на меня и, пожав нам троим руки, сказал:

— Передайте мой привет Венку. Попросите его поторопиться, иначе будет слишком поздно.

Документы, необходимые для прохождения через немецкие позиции, были изготовлены заранее, и теперь Бургдорф вручил их каждому из нас. После этого мы, наконец, смогли покинуть комнату. Оказавшись снаружи, в переходе, мы радостно пожали друг другу руки. У нас снова появилась возможность принять участие в сражении, хотя и довольно призрачная. Однако нам уже не нужно будет сидеть сложа руки в подземелье, безучастно ожидая решения своей судьбы. Часы показывали 12.45. Мы стали готовиться к походу: запаслись продуктами питания, надели камуфляжные комбинезоны и стальные шлемы. Напоследок перекинули через плечо автоматы и распределили по карманам столь необходимые карты местности, по которой пролегал наш маршрут. Коротко распрощавшись с коллегами, мы 29 апреля в 13.30 вышли из бункера и отправились в путь.

Глава 8

Дорога к дому[2]

Пригнувшись за стенами выхода из бункера на Герман-Герингштрассе, мы переждали очередной артиллерийский налет. Откуда-то послышалась длинная автоматная очередь, и пули впились в стену над нашими головами. Густые клубы черного дыма нес ветер с Потсдамерплац в нашу сторону. Затем мы побежали к Тиргартену, огибая воронки от бомб и снарядов, лавируя между поверженными и разбитыми автомашинами, многочисленными трупами солдат и гражданских лиц. Вскоре мы вышли из зоны интенсивного обстрела и оказались в относительной безопасности среди жилых кварталов. Внезапно над нашими головами появились 6–8 русских пикирующих бомбардировщиков, мы бросились в ближайший подъезд. А в это время снаружи уже рвались бомбы, слышались характерные хлопки авиационных пушек. Подъезд был забит сидящими и лежащими людьми: отчаявшимися женщинами, перепуганными детьми, солдатами, потерявшими свои части, из дальнего угла доносились стоны раненых. Мы поспешили дальше. Вокруг воронки от мины лежало 9 или 10 трупов в гражданской одежде, некоторые изуродованные до неузнаваемости. Не задерживаясь, мы продолжали свой путь. Воздух был насыщен запахом разлагающихся человеческих тел, повсюду попадались мертвые лошади, брошенные автомобили, горящие дома. Мы ползли, карабкались, брели, спотыкаясь, по избранному маршруту, постоянно стремясь на запад. В прифронтовых садах мы видели хорошо подготовленные артиллерийские позиции с неповрежденными орудиями, принадлежавшими 56-му танковому корпусу, которые сделались совершенно бесполезными из-за отсутствия снарядов. Они молчали уже много дней.

За четыре часа мы покрыли расстояние, на которое в нормальных условиях понадобилось бы не более получаса, и примерно в 18.00 достигли станции метро «Зоологический сад», где смогли тридцать минут отдохнуть, перевести дух и собраться с мыслями. Наземные бои шли уже в непосредственной близости, но вокруг мы видели только напуганных и отчаявшихся берлинцев. Под покровом темноты мы пробирались мимо развалин по Йоахимштрассе, Кюрфюрстендамм и Адольф-Гитлерплац. Первые русские танки проследовали по этим улицам уже нынче, 29 апреля, во второй половине дня. Руководитель местного отряда самообороны, состоявшего из членов гитлерюгенда, выделил нам подростка, который должен был доставить нас в автомашине через наполовину занятую территорию к имперскому спортивному стадиону, где обосновалась еще одна боевая группа юнцов. С необыкновенной ловкостью и головокружительной скоростью подросток провез нас по западному сектору Шарлоттенбурга. Через каких-нибудь полчаса мы уже шагали по каменным плитам Олимпийского стадиона. Кругом — ни души. Бледная луна заливала тихим светом казавшиеся призрачными неповрежденные здания… Несколько ночных часов мы провели с небольшим подразделением гитлеровской молодежи в помещениях, расположенных в западном крыле стадиона, и с первыми признаками рассвета отправились к мостам через Хавель у Пизельсдорфа.

Наша группа, подкрепленная несколькими солдатами, была уже достаточно крупной, чтобы при необходимости постоять за себя. К нам присоединился также полковник фон Бюлов, он покинул имперскую канцелярию с письмом для фельдмаршала Кейтеля через несколько часов после нас.

Бойцы гитлерюгенда, вооруженные винтовками и фаустпатронами, занимали в одиночку или парами окопы и щели по обе стороны Хеерштрассе перед Пизельсдорфскими мостами. В сумрачном свете начинающегося утра, на фоне молочного неба отчетливо вырисовывались силуэты русских танков, занявших позиции вдоль Хеерштрассе. Они находились на расстоянии не более километра, вблизи железнодорожной станции, и их пушки были нацелены на мосты. Группами по три человека мы перебежали длинный мост и, запыхавшись, повалились на землю на другом берегу, радуясь, что нас прикрывает невысокий бугор.

Молодежная боевая группа окопалась в небольшой роще рядом с дорогой. После долгих поисков мы в конце концов обнаружили ее командира, окружного руководителя гитлерюгенда Шлюндера в землянке, устроенной на обратном склоне неглубокой выемки. Проверив наши документы, он поведал грустную историю.

— Когда мы вступили здесь в бой, — сказал он, — нас, членов гитлерюгенда, было пять тысяч. Бывалых солдат среди моих бойцов практически не было, но нам пришлось сражаться с превосходящими силами противника. Наше вооружение — винтовки и фаустпатроны. Ребята все неопытные, необстрелянные. Под ураганным артиллерийским огнем, которого до тех пор никто из них никогда не видел, они гибли сотнями… Ни резервов, ни смены, чтобы дать им хотя бы коротко отдохнуть или поспать.

Мы вышли наружу, и Шлюндер с горечью добавил:

— Самое худшее время для моих ребят — это ночь. Когда все стихает, до нас отчетливо доносятся отчаянные крики девушек и женщин.

Было заметно, что Шлюндера мучили сомнения, но тем не менее приказ Гитлера заставлял его и подростков оставаться на позициях возле мостов. Эти убийственные, преступные приказы втиснули оружие в руки необученных детей и бросили их навстречу неминуемой гибели под колесами чудовищной по мощи военной машины противника.

После полуночи 1 мая мы отплыли в утлой лодке от острова, образуемого двумя рукавами Хавеля возле Пизельсдорфа, взяв курс на озеро Ванзее. Оно находилось в 10 километрах в тылу оккупированной советскими войсками территории. По сведениям, полученным накануне, здесь все еще удерживало свои позиции подразделение 20-й немецкой мотострелковой дивизии. Я сидел на носу, готовый в любую секунду открыть огонь из автомата. Сзади меня работали веслами подполковник Вайс и Бернд фон Фрайтаг. Сначала мы придерживались середины течения более широкого рукава, но, поравнявшись с памятником кайзеру Вильгельму, заметили впереди противолодочное заграждение и поспешили укрыться в тени близ западного берега Хавеля. Ночь была звездной и довольно прохладной. Около Кладова мы плыли так близко вдоль берега, что отчетливо слышали русскую речь, шум работающих моторов и другие лязгающие звуки. Примерно в 2.45 мы миновали Шваненвердер. Из стоявших на берегу ярко освещенных коттеджей доносились смех и радостные возгласы упоенных победой русских офицеров. Сразу же за Шваненвердером нашу тяжело нагруженную лодку чуть было не опрокинул налетевший с озера Ванзее сильный порыв ветра. Как только забрезжил рассвет 1 мая, мы уже были на песчаной косе этого озера, напротив Шваненвердера. Только высадившись, мы, к нашему великому изумлению, заметили хорошо замаскированную противотанковую пушку, державшую под прицелом нашу лодку.

Здешняя боевая часть уже планировала ночью 1 мая прорваться из окружения и соединиться с армией Венка южнее Потсдама. На командном посту, куда мы явились для проверки документов, нас сердечно приветствовали майор Майер, Цандер и Лоренц, покинувшие имперскую канцелярию раньше нас. Они вместе с полковником Бюловом собирались выйти на берег где-нибудь между Кладовом и Гатовом и дальше двигаться пешком на запад. Мы же трое остались с воинской частью: ведь наша миссия была связана с армией Венка.

Прорыв был изначально плохо продуман и скверно организован. Катастрофа произошла на путепроводе, ведущем к мосту, между большим и малым озерами. Почти все солдаты, бросившиеся на прорыв, погибли под ураганным пулеметным и минометным огнем. Бесчисленные тела убитых и раненых лежали кучами на узком пространстве вокруг полуразрушенного моста и непосредственно на нем. Те немногие, которым удалось прорваться на другую сторону и захватить крошечный плацдарм, были истреблены в результате предпринятой русскими контратаки. Подполковник Вайс попал в плен. Я и Бернд укрылись в ближайшем ельнике. Еще до наступления темноты мы, работая руками и ногами, закопались в мягкую лесную почву и замаскировались прошлогодними сухими листьями. Нам повезло: хотя русские весь день прочесывали местность, нас они не обнаружили.

На рассвете 3 мая мы сменили военную форму на гражданскую одежду и в тот же день узнали, что битва за Берлин закончилась и что Гитлер мертв. Эти важные новости освобождали нас от выполнения поручения, данного ранее в имперской канцелярии, и мы оба немедленно направили наши стопы на юго-запад, имея целью достичь на первых порах переправы через Эльбу у Виттенберга. Избранный нами маршрут пролегал через Тельтов и территорию бывшего военного полигона в Ютербоге. Мы исходили из предположения, что русские скорее предпочтут придерживаться густонаселенных районов, чем пустынных пространств покинутого полигона. Непрерывный поток иностранных рабочих, стремившихся из Германии на запад, навел нас на мысль выдавать себя за жителей Люксембурга, пробирающихся долгой. Мы оба довольно сносно владели французским языком, чтобы чувствовать себя относительно уверенно в этой роли.

Около полудня нам пришлось пережить очень неприятные минуты. Я и Бернд стояли, облокотившись на перила моста, перекинутого через автостраду, по которой двумя бесконечными колоннами двигались на запад русские войска. Мы были настолько заняты нашими мыслями и разговором, что даже не услышали, как прямо за нашей спиной остановился военный грузовик. Русский офицер коснулся моего плеча и на ломаном немецком языке стал расспрашивать о дороге к нужному ему пункту. На еще более ломаном немецком с французским акцентом я сообщил ему требуемую информацию. С чувством огромного облегчения мы смотрели вслед отъезжавшему грузовику. И в этот момент мы были потрясены еще сильнее: в кузове автомобиля вместе с дюжиной немецких солдат-военнопленных сидел подполковник Вайс, которого мы в последний раз видели во время прорыва у озера Ванзее.

На следующий день мы достигли озера Бланкензее и улеглись спать в необитаемой охотничьей хижине. В час ночи нас разбудили громкие крики. Свет карманных фонарей бил прямо в глаза, дула винтовок, просунутых снаружи в окно, были направлены прямо на нас. Русский военный патруль! Но мы так превосходно сыграли роль иностранных рабочих, угнанных немцами и теперь возвращающихся домой, что после короткого обмена репликами русские оставили нас в покое и отправились своей дорогой.

Солнце клонилось к закату, и мы только что миновали последний дом пустующей деревни на территории военного полигона у Ютербога, как из-за угла внезапно выехал советский военный грузовик и со скрежетом затормозил рядом с нами. В мгновение ока на дорогу выпрыгнуло с десяток русских солдат во главе с комиссаром, которые окружили нас, держа под прицелами автоматов. С наигранным возмущением мы старались опровергнуть все обвинения в принадлежности к германским вооруженным силам; мы уверяли и клялись, употребляя множество французских выражений и сопровождая слова живейшей жестикуляцией. Однако наше представление, видимо, не очень-то их убедило: после некоторых колебаний они решили обыскать странных «французских рабочих». В итоге русские солдаты изъяли у нас армейские наручные часы, компасы, шоколад, амулеты и — какая неудача! — штабные карты. Неопровержимые улики! Комиссар, потрясая картой и компасами, возбужденно повторял: «германский зольдат». Внезапно он приказал нам сесть на землю, и мы уже начали опасаться худшего сценария. Но ничего не произошло, просто внимание комиссара привлекли наши сапоги! Пока один солдат, выполняя распоряжение старшего, стаскивал нашу обувку, среди других разгорелся горячий спор вокруг остальной добычи. Спор постепенно превращался в настоящую ссору, в которой, к нашему счастью, принял самое непосредственное участие и комиссар. В пылу завязавшейся перебранки о нас совершенно забыли. В этот момент симпатичный пожилой русский солдат подошел к нам и выразительно большим пальцем показал в сторону. Мы поняли и не мешкая в одних носках исчезли за ближайшим углом.

На следующий день у дорожного знака с надписью «Виттенберг, 18 км» мы снова напоролись на русский военный пост, скрытый от взоров поворотом дороги. Нас отконвоировали к группе из 60 или 70 французов, голландцев и бельгийцев и вместе с ними поместили в пересылочный лагерь для иностранных рабочих, расположенный в 8 километрах от места нашего задержания. По иронии судьбы, всех немцев без дальнейших проволочек отпускали, разрешив идти, куда они хотят!

В лагере нас перерегистрировали и сообщили, что скоро всех отправят на запад в американских грузовиках. Мы с Берндом предпочли действовать самостоятельно и, в ту же ночь покинув лагерь, через сутки без приключений добрались до Виттенберга. Последующие несколько дней мы провели, пытаясь найти возможность незаметно переправиться через Эльбу. В одно туманное утро нам это удалось в 5 километрах от Виттенберга вниз по течению. Однако в итоге близ Ораниенбаума, в районе между Эльбой и Мульде, мы вновь очутились на занятой русскими территории. Первая попытка преодолеть Мульде окончилась неудачей. Течение оказалось слишком быстрым для меня, ослабевшего из-за болезни. В конце концов в полдень 11 мая к северу от Рагуна мы нашли подходящее место и благополучно преодолели и эту преграду. На другом берегу мы повалились на траву, усталые, но счастливые: наконец-то мы были в американской оккупационной зоне.

На другое утро, в 5.00, мы с грустью распрощались друг с другом. Бернду нужно было на юг, в сторону Лейпцига, а мне — на север, в Любек. За недели совместного странствия мы успели крепко подружиться и проникнуться взаимным доверием.

Мне пришлось идти пешком еще почти две недели, прежде чем в конце мая я смог обнять жену и ребенка. В начале 1946 г. я был арестован британскими властями и помещен в фильтрационный лагерь; потом меня перевели в лагерь для интернированных, где я начал писать свои воспоминания.

Эпилог

Смерть Гитлера. Конец имперской канцелярии. Капитуляция Берлина

Как мне стало известно позднее, обстановка в Берлине 29 и 30 апреля еще больше ухудшилась[3]. 29 апреля комендант обороны Берлина генерал Вейдлинг вновь предложил Гитлеру организовать всеми силами прорыв в направлении Потсдама, чтобы соединиться с армией генерала Венка. И Гитлер опять отказался последовать этому совету. 30 апреля между 15.00 и 16.00 фюрер застрелился в своих апартаментах, расположенные в бункере имперской канцелярии. Ева Браун в это же самое время покончила с собой, приняв сильнодействующий яд. Тела обоих, завернутые в одеяла, вынесли во внутренний двор имперской канцелярии, облили бензином и сожгли.

По распоряжению Геббельса генерал Кребс той же ночью начал переговоры с командующим частями Красной армии в Берлине маршалом Жуковым о временном прекращении в городе боевых действий. Однако эти переговоры, длительные и утомительные, не дали положительных результатов. Только через 24 часа после смерти фюрера Геббельс и Борман сочли нужным проинформировать об этом событии адмирала Дёница, которого Гитлер назначил в завещании своим преемником. Вообще же Геббельс оказался в безвыходном положении, когда переговоры о перемирии закончились ничем. В полдень 1 мая он отравил пятерых своих детей. Через несколько часов, между 20.00 и 21.00, охранник-эсэсовец, выполняя приказ Геббельса, застрелил его и жену Магду во внутреннем дворе имперской канцелярии. Адъютанту Геббельса гауптштурмфюреру СС Швегерманну было поручено облить их тела бензином и сжечь.

Между тем оставшиеся в имперской канцелярии обитатели бункера намеревались под руководством Монке и Бормана попытаться прорваться из Берлина на запад. Примерно в 22.00 они пошли в атаку тремя отдельными группами, пройдя предварительно туннелями метро от станции «Вильгельмплац» до станции «Фридрихштрассе» и выйдя на поверхность в районе моста Вайдендамм. Эта попытка окончилась неудачей. Лишь несколько человек пробилось на запад. По словам Аксмана, не подтвержденным другими источниками, Борман и доктор Людвиг Штумпфеггер были убиты[4], погиб тогда же и Хевель. Монке пробыл в русском плену до 1956 г. Генералы Кребс и Бургдорф покончили жизнь самоубийством.

В ночь на 1 мая генерал Вейдлинг, комендант Берлина, договорился с маршалом Жуковым об условиях капитуляции всех немецких воинских частей, защищавших город. Сам генерал Вейдлинг был пленен и увезен в неизвестном направлении. Предполагалось, что с объявлением о капитуляции прекратятся всякие боевые действия. Однако еще два дня в Берлине существовали небольшие очаги сопротивления и отдельные вооруженные группы предпринимали отчаянные усилия, чтобы избежать русского плена. 4 мая все было кончено.

Конец Верховного главнокомандования вермахта и правительства адмирала Дёница

Как мы уже знаем, 22 апреля 1945 г. ставка Верховного главнокомандования вооруженных сил была переведена в Крампниц близ Потсдама, но в связи с приближением русских танков ей пришлось уже на следующий день переехать в Фюрстенберг, расположенный в 70 километрах к северу от Берлина. Здесь, как мне рассказали позднее, она оставалась до 29 апреля, то есть до того дня, когда русские войска подошли вплотную к городу и возникла необходимость переехать в Доббин (Южный Мекленбург). С 22 апреля и до 1 мая своей главной задачей ставка ОКВ считала организацию помощи Берлину. Кейтель и особенно Йодль работали над ее решением не жалея сил. В этот период Кейтеля можно было застать на том или ином командном пункте армии, корпуса, или дивизии, которые предполагалось использовать для спасения столицы Третьего рейха. 1 мая, по приказу нового главы государства адмирала Дёница, Верховное главнокомандование вермахта перебазировалось в Плён (земля Шлезвиг-Гольштейн), где обосновался Дёниц со своим штабом. Когда же Дёниц определил местом пребывания своего правительства город Фленсбург, то туда же последовала и ставка ОКВ.

По инициативе Дёница уже 2 мая начались переговоры между адмиралом Гансом фон Фридебургом и фельдмаршалом Бернардом Лоу Монтгомери об условиях сдачи немецких воинских частей, оперировавших в Северной Германии. Первым свою подпись под актом о безоговорочной капитуляции поставил 7 мая в 2.45 в штаб-квартире Эйзенхауэра в Реймсе генерал-полковник Йодль. Боевые действия на всех фронтах должны были прекратиться в полночь 9 мая.

Затягивая — и до известной степени успешно — переговоры о прекращении огня и о безоговорочной капитуляции, адмирал Дёниц руководствовался следующими соображениями:

1. Очень важно было выиграть время для завершения операций по вывозу по морю немецких войск из дельты Вислы и Курляндии, для чего использовались все доступные плавучие средства.

2. Нужно было успеть перебросить группу армий «Висла» из района Мекленбурга на запад. Входившие в группу 3-я танковая и 21-я общевойсковая армии сопровождали огромную массу беженцев из Померании, Мекленбурга и Штеттина. Когда британское руководство приняло 5 мая от адмирала Дёница заявление о капитуляции немецких воинских частей в Северной Германии, английские и американские войска стояли на линии Людвигслуст — Шверин — Висмар. Дёниц хотел, чтобы как можно больше беженцев и германских военных миновали эту линию.

3. Время являлось чрезвычайно важным фактором и для группы армий «Центр» численностью в 1,2 млн. человек под командованием фельдмаршала Шёрнера, которая застряла в Богемии. Главные силы 1-й и 4-й танковых и 17-й общевойсковой армий были сосредоточены 6 мая в районе Исполиновых гор, примерно на линии Гёрлиц — Глатц, к западу от Остравы и Брюнна. Расстояние до американского фронтового рубежа на уровне Карлсбад — Пльзень — Пассау достигало в отдельных местах 250 километров. В довершение ко всему чехи подняли в Богемии и Моравии восстание. Командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Шёрнер, назначенный Гитлером в завещании начальником Генерального штаба, спасая собственную жизнь, бросил свои войска, находившиеся в отчаянном положении, и бежал на запад.

9 мая 1945 г. в Берлине — Карлсхорсте в 16.00 был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. Под документом поставили свою подпись генерал-фельдмаршал Кейтель, адмирал фон Фридебург и генерал Штумпф. Акт вступил в действие немедленно.

Генерал-фельдмаршал Кейтель, генерал-полковник Йодль и обергруппенфюрер СС Кальтенбруннер были приговорены судом Международного военного трибунала в Нюрнберге к смертной казни и повешены.

Приложение

Последние дни при Адольфе Гитлере. 1945 г.[5]

Будучи одним из тех, кто пережил события апреля 1945 г., за стенами и внутри рейхсканцелярии, я хочу рассказать некоторые из моих воспоминаний, связанных с этими событиями, начиная с 20 апреля, последнего дня рождения Гитлера.

Берлин и восточные окраины города уже находились под случайным орудийным огнем малокалиберной русской артиллерии с дальних дистанций; несколько вражеских бомбардировщиков и самолетов-разведчиков кружили над восточной частью города, особенно перед и сразу после наступления сумерек, но они держались на почтительном расстоянии от наших зенитных орудий на башнях ПВО, которые, помимо обеспечения противовоздушной обороны, точным залпом довольно часто заставляли замолкать русские дальнобойные орудия. Бои уже достигли самых дальних окраин Восточного Берлина, поскольку под Франкфуртом-на-Одере и Кюстрином 9-я армия генерала Буссе была разгромлена, и наша оборона на Одере пала.

Начальник Верховного командования [т. е. сам Кейтель] и его начальник оперативного штаба [Йодль], а также их ближайшие помощники все еще продолжали работать на командном пункте, построенном еще в 1936 г. на улице Фюренвег в Далеме военным министром фон Бломбергом, в то время как оперативный штаб ОКБ бросил свои расположенные неподалеку квартиры в здании командования ВВС на Кронпринцаллее и перебрался [вместе с Генеральным штабом сухопутных войск] в бункер военного министерства в Вюнсдорфе (в Цоссене). У Йодля и меня были там к тому же и свои запасные квартиры, я сам разместился в доме № 16 по Фюренвег, в доме бывшего чемпиона по боксу Шмелинга.

Где-то около полудня 20 апреля британские и американские воздушные силы совершили свой последний массированный авианалет на центр Берлина, где находился правительственный квартал. Мы вместе с женой, гросс-адмиралом Дёницем и его женой, а также с нашими адъютантами наблюдали за этим неистовым и ужасающим спектаклем с маленького холма в саду служебной квартиры гросс-адмирала: он прошлой ночью вернулся в Берлин из «Коралла», своего оперативного штаба под Эберсвальде, поскольку там создалась угроза русского наступления.

Во время этой финальной крупной бомбардировки в прекрасную солнечную погоду зданию рейхсканцелярии, уже сильно поврежденному, удалось избежать дальнейшего разрушения; наши эскадрильи истребителей не смогли отразить эту атаку на Берлин, а наши зенитные установки были просто бессильны против вражеской атаки с такой высоты. Налет продолжался почти два часа, бомбардировщики проходили в вышине в тесном строе, словно это было воздушное представление в мирное время, и сбрасывали бомбы строго одновременно.

Военное совещание в этот вечер было назначено на четыре часа и проходило в бункере фюрера под зданием рейхсканцелярии. Как только Йодль и я появились в бункере, мы сразу же увидели, как фюрер в сопровождении Геббельса и Гиммлера поднимается в рабочие кабинеты рейхсканцелярии; я отказался от приглашения одного из адъютантов присоединиться к ним, поскольку у меня еще не было возможности поприветствовать фюрера. Я знал, что на лестнице рейхсканцелярии выстроились мальчики из гитлерюгенда для получения орденов (включая несколько Железных крестов) за проявленное во время вражеских авианалетов мужество и отличную службу в дружинах и подразделениях противовоздушной обороны.

Когда фюрер вернулся в бункер, Геринг, Дёниц, Кейтель и Йодль были по отдельности вызваны в его маленькую комнату для совещаний рядом с кабинетом министров, чтобы поздравить его по случаю дня рождения. Всех остальных людей, принимавших участие в совещании, фюрер просто поприветствовал рукопожатием, когда вышел в кабинет, и больше внимания его дню рождения не уделялось.

Когда я оказался с фюрером наедине, я понял, что просто не способен поздравить его: поэтому я сказал только о том, что милостивое спасение в теракте 20 июля позволило ему дожить до сегодняшнего дня, его дня рождения, и сохранить в своих руках всю верховную власть в такой серьезный момент, когда над созданным им рейхом нависла невиданная доселе угроза, что внушает нам уверенность, что он примет необходимое в данной ситуации решение: я сказал, что я считаю, что ему следует начать переговоры о капитуляции до того, как столица рейха станет полем битвы.

Я собирался и дальше продолжать в том же духе, когда он остановил меня, сказав: «Кейтель, я знаю, что я хочу; я собираюсь сражаться и дальше, как в самом Берлине, так и вне его». Для меня это прозвучало как пустой девиз, и он предвидел, что я попытаюсь отговорить его от этой идеи, поэтому он протянул мне руку и сказал: «Спасибо вам — позовите, пожалуйста, Йодля. Мы еще поговорим об этом позже». И я вышел из комнаты. О чем он говорил с Йодлем, я так и не узнал.

Военное совещание прошло в своем обычном ритме в гнетущих стенах кабинета бункера; генерал Кребс из военного министерства доложил обстановку на Восточном фронте, а Йодль — на остальных театрах военных действий. Тем временем Геринг и я удалились в личные комнаты и обсудили его намерение эвакуировать свой оперативный штаб в Берхтесгаден, поскольку Каринхоллу уже угрожала серьезная опасность, и «Курфюрст», оперативный штаб ВВС, уже время от времени не выходил на связь. Геринг собирался ехать на машине, поэтому ему уже было пора отправляться, поскольку между Галле и Лейпцигом осталась только одна главная дорога в южном направлении, которая, как я знал, была еще свободна от передовых частей врага. Я посоветовал Герингу ехать, и он спросил у меня, не попрошу ли я Гитлера перевести в Берхтесгаден оперативный штаб ВВС.

Несмотря на критическую обстановку — на Итальянском театре войны — совещание прошло спокойно, без обычных неуравновешенных взрывов. Фюрер принял несколько точных и объективных решений; свою возбудимость он держал под полным контролем. Когда я выдвинул предложение, что Геринга необходимо отвести на юг, до того как связь с ним будет потеряна окончательно, он согласился и быстро вышел, чтобы самому предложить это Герингу.

Мои мотивы этого поступка можно было объяснить, вероятно, моей твердой уверенностью в то время, что Гитлер и оперативный штаб ОКВ — как было предусмотрено в наших приказах — также должны были перевести в Берхтесгаден свое Верховное командование, даже в том случае, если бои вокруг Берлина не усилятся; при необходимости их можно было вывести самолетом и ночью. Самолеты для этого уже были готовы, и все, кто не был жизненно необходим в штабе фюрера в Берлине, уже были отправлены в Берхтесгаден на спецпоездах и в колоннах грузовиков. То же самое относилось к ОКВ и к военному министерству, которые были разделены на объединенный Северный командный штаб (для Дёница) и Южный, в Берхтесгадене. Дёниц должен был взять на себя командование всеми родами вооруженных сил в Северной Германии, после того как Центральная и Южная Германия будет отрезана от севера соединившимися к югу от Берлина американскими и русскими войсками. Гитлер сам подписал эти приказы, поскольку он планировал переправиться на юг, поддерживая радиосвязь с Дёницем.

20 апреля, по возвращении в Далем, я сообщил Йодлю о моем решении отправить самолетом в Берхтесгаден всех, кого можно освободить от службы; мой собственный спецпоезд уже отправился туда двумя днями ранее. Под командованием моего адъютанта Шимонски мой личный самолет совершил идеальный взлет среди бела дня под управлением авиационного инженера Функа [пилота Кейтеля] и полного экипажа, увезя генерала Винтера, д-ра Лемана, фрау Йодль и мою жену в Прагу, где их ждала служебная машина, чтобы доставить их в Берхтесгаден. Этим же вечером самолет вернулся в Берлин и вновь был в моем распоряжении. Все это было сделано для того, чтобы снять напряжение и подготовиться к скорому переезду штаба фюрера в Берхтесгаден, поскольку в тот момент это не подлежало сомнению.

21 апреля к фюреру для личного доклада о сложившейся ситуации прибыл генерал Шёрнер, командующий самой большой и самой сильной группой армий на Восточном фронте [группой армий «Центр»], действовавшей от Карпат почти до самого Франкфурта-на-Одере на юге. Их встреча прошла в полной секретности, и, когда этим же вечером мы с Йодлем вошли в бункер фюрера, Шёрнер как раз прощался с ним. Было видно, что фюрер был весьма воодушевлен их разговором, он высказал несколько оптимистических замечаний, на что Шёрнер поддакивал, а затем попросил нас поздравить самого последнего «фельдмаршала» Германии.

В ходе военного совещания стало совершенно ясно, что Шёрнер внушил фюреру чрезмерную уверенность в возможностях своего фронта и собственных руководящих качествах, и теперь Гитлер ухватился за это, как тонущий хватается за соломинку, совершенно не обращая внимания на то, что в конечном счете это был лишь только небольшой участок фронта, который еще мог кое-как сопротивляться. Ситуация на западе и в Италии была безнадежной; русские стояли у ворот Берлина… Настроение фюрера улучшилось еще больше, когда неожиданно для нас на совещании появился генерал Венк, командующий вновь сформированной 12-й армией, и доложил Гитлеру о положении своих дивизий, о своих оперативных целях и график своей внезапной атаки на американские формирования, действующие в районе Гарца и продвигающиеся к Эльбе. Поскольку генерал Венк остался жив и попал в плен к американцам, я хочу предоставить ему самому когда-либо в будущем рассказать о его тогдашних намерениях, целях и планах, так как у меня самого нет ни карт, ни документов, чтобы свериться с ними. Фюрер весьма ценил Венка, как деятельного, но осмотрительного штабного офицера, когда он лучше узнал его; он был ближайшим коллегой начальника Генерального штаба Гудериана, его правой рукой и постоянным представителем, поэтому он и был выбран фюрером в качестве командующего заново сформированной 12-й армией. Эта последняя, как ожидалось, должна была привнести изменения в ситуацию, сложившуюся между горами Центральной Германии и Эльбой, зачистив от сил противника — предполагалось, что они слабы, — район Магдебург — Люнебург — Брюнсвик, и соединиться с танковой группой, форсировавшей Эльбу на юге от Лауенбурга и ведшей бои в окрестностях Юльцена.

Ввиду импровизационного характера его формирования, сложности ситуации, которая связала наши силы по рукам и ногам, а также численного недостатка данной армии я совершенно не понимал оптимизма фюрера и генерала Венка. Я уверен, что Венк на самом деле и не надеялся добиться чего-либо более крупного, чем локальный успех, и уж, естественно, не стратегической победы. Но и в этом случае очевидный самообман Гитлера только возрос благодаря тем генералам, которым он доверял, что, в свою очередь, вселило в него надежды, оказавшиеся для нас роковыми. Только те, кто — как и я — были очевидцами сотен случаев, когда даже высшие командиры не осмеливались в такие моменты перечить фюреру и высказывать ему то, что они думают, и то, что считают выполнимым, могут по праву отвергнуть упрек в «слабости» ближайшего окружения фюрера.

Когда в этот вечер, после совещания, мы с Йодлем, по традиции, вместе возвращались домой на моей машине, то оба высказали удивление по поводу того, что фюрер выглядел таким оптимистичным, или, по крайней мере, мог говорить так уверенно. Шёрнер и Венк, должно быть, вдохнули в него новую надежду. Неужели он на самом деле не видел, насколько безнадежным было наше положение? Нет, он конечно же понимал это, но он отказывался допустить, что это правда.

Днем 22 апреля в наше обычное время мы прибыли на военное совещание. Я тут же заметил, что в атмосфере вокруг как будто нависли свинцовые облака: лицо у фюрера было желтовато-серого оттенка и словно окаменелым. Он был необычайно нервозен, его мысли постоянно блуждали, и он дважды выходил из зала совещаний в его личную комнату за соседней дверью. В наше отсутствие, в полдень, генерал Кребс, которого генерал Венк назначил представителем Гудериана, начальника Генерального штаба, за несколько недель до этого отправленного в долговременный отпуск, обрисовал фюреру обстановку на Восточном фронте и резко ухудшившееся положение вокруг Берлина.

Теперь это были уже не только-уличные бои на восточной окраине Берлина. В результате поражения на юге 9-й армии русские достигли района Ютербога и непосредственно угрожали нашему самому крупному и наиболее важному центральному военному складу армии; мы должны были приготовиться потерять его. К тому же нарастало давление противника на северные предместья Берлина, несмотря на то что на обоих флангах Эберсвальде на Одере продолжал стойко держаться генерал-полковник Хейнрици. Йодль и я узнали об ухудшении нашего положения в сражении за Берлин только в рейхсканцелярии. Комендант Берлина в полдень получил личный приказ фюрера обеспечить безопасность центральной части города и правительственного квартала.

Йодль провел совещание по возможности кратко. Группу армий «Запад» [т. е. соединения под командованием главнокомандующего фельдмаршала Кессельринга] уже оттеснили на юге Германии из Тюрингии в Гарц, бои велись в Веймаре, Готе, Швайнефурте и т. д.; на севере Германии войска были отброшены к Эльбе и в район южнее Гамбурга.

В конце совещания я попросил фюрера поговорить со мной в присутствии одного Йодля. Дальше откладывать принятие решения было уже нельзя: до того как Берлин станет ареной для уличных боев за каждый дом, мы должны либо предложить капитуляцию, либо ночью на самолетах бежать в Берхтесгаден и оттуда начать вести переговоры о капитуляции. Я выпроводил всех из кабинета и оказался наедине с Гитлером, поскольку Йодля в этот момент вызвали к телефону. И как это было часто в моей жизни, Гитлер прервал меня на первых же словах и сказал: «Я уже знаю, что вы скажете мне: „Решение нужно принять немедленно!“ И я уже принял решение: я больше никогда не покину Берлин; я буду защищать город до последнего вздоха. Либо я буду руководить битвой за столицу рейха — если Венк сможет удержать американцев за моей спиной и отбросит их назад к Эльбе, — либо я погибну в Берлине вместе со своими солдатами, сражаясь за этот символ рейха!»

Я резко возразил ему, что это сумасшествие и что в подобной ситуации я вынужден потребовать, чтобы он этой же ночью вылетел в Берхтесгаден, чтобы и дальше продолжать руководить рейхом и вооруженными силами, что нельзя гарантировать в Берлине, где связь может быть потеряна в любой момент.

Фюрер объяснил: «Ничто не мешает вам немедленно вылететь в Берхтесгаден. На самом деле, я приказываю вам сделать это. Но я сам собираюсь остаться в Берлине. Я уже объявил об этом по радио час назад германскому народу и столице рейха. И я не намереваюсь брать свои слова назад».

В этот момент вошел Йодль. В его присутствии я заявил, что ни в коем случае не полечу в Берхтесгаден без него [Гитлера], это не обсуждается. Вопрос теперь стоит не только об обороне или потере Берлина, а о командовании всеми вооруженными силами на всех фронтах, чего нельзя будет сделать из рейхсканцелярии, если обстановка в столице ухудшится еще больше. Йодль горячо поддержал меня и сказал, что если их связь с югом будет полностью разорвана — а большой кабель в Тюрингском лесу был уже перерезан, — тогда не будет никакой возможности руководить действиями групп армий [ «Центр»] Шёрнера, [ «Юг»] Рендулича, на Балканах [на северо-западе Хорватии], в Италии [на юго-западе, группой армий «С», под командованием генерал-полковника фон Виттинхоф-Шееля] и на западе [под командованием фельдмаршала Кессельринга]; поскольку одной радиосвязи недостаточно. Разделенную командную структуру нужно было реализовывать немедленно, и фюрер должен, как и было запланировано, вылететь в Берхтесгаден, чтобы остаться у командования.

Фюрер вызвал Бормана и повторил всем нам троим приказ этой же ночью вылететь в Берхтесгаден, где я должен был принять командование, с Герингом как его личным представителем. Мы все трое заявили, что отказываемся сделать это. Я сказал: «За семь лет я ни разу не отказался выполнить данный вами приказ, но этот приказ я никогда не выполню. Вы не можете и не должны бросить вооруженные силы в этом шатком положении, тем более в такое время, как сейчас». Он ответил: «Я останусь здесь, и точка. Я сознательно объявил об этом без вашего ведома, для того чтобы обязать себя. Если будет необходимо провести какие-либо переговоры с врагом — как сейчас, — то Геринг это сделает лучше, чем я. Либо я сражаюсь и выигрываю битву за Берлин, либо я погибну в Берлине. Это мое окончательное и бесповоротное решение».

Видя, что продолжать разговор с Гитлером, когда он в таком настроении, бесполезно, я заявил, что немедленно выезжаю из рейхсканцелярии на фронт на встречу с генералом Венком, чтобы отменить все данные ему приказы по его операциям и приказать ему выступать на Берлин для соединения с частями 9-й армии, ведущими бои на юге города. На следующий день, в полдень, я должен буду доложить ему [фюреру] о новой диспозиции и продвижениях Венка, и мы сможем подумать о дальнейшем. Фюрер тотчас же согласился с моим предложением; несомненно, это принесло ему некоторое облегчение ввиду того прямо-таки ужасного положения, в которое он поставил и себя, и нас.

По его приказу мне обеспечили плотный обед; перед отъездом я за тарелкой горохового супа обсудил с Йодлем другие необходимые меры. Он предложил мне позаботиться о высшем командовании, на тот случай, если фюрер на самом деле решит придерживаться своего плана, как он только что описал его нам в столь эмоциональной сцене. Мы оба немедленно согласились, что в подобном случае командовать из бункера фюрера в рейхсканцелярии или даже из Берлина будет невозможно, ибо мы потеряем все контакты со всеми фронтами. С другой стороны, мы не могли уехать в Берхтесгаден и таким образом бросить фюрера и потерять с ним связь.

На этом основании я поручил Йодлю проработать необходимую диспозицию для объединенного командного состава ОКВ и военного министерства, перемещаемого в Берхтесгаден, чтобы незамедлительно переправить в Берхтесгаден все части под командованием генерал-лейтенанта Винтера (заместителя начальника оперативного штаба ОКВ), все еще остающиеся в Вюнсдорфе, и обеспечить на юге оперативное командование, в то время как командный штаб «Север» этим же вечером должен быть переведен в казармы в Крампниц, около Потсдама, куда также переместимся и мы двое с нашими ближайшими помощниками. Общее же командование до определенного момента должно остаться вместе с фюрером, все время поддерживать связь с рейхсканцелярией и, как и раньше, проводить ежедневные совещания. Подобные меры все еще оставляли нам возможность принять запланированное нами в самом начале решение, поскольку мы были полны решимости во что бы то ни стало отговорить фюрера от его навязчивой идеи погибнуть в Берлине. Йодль обязался известить генерала Венка, возможно по радио, о моем приезде и о предназначенном для него приказе; после чего мы расстались.

Я выехал прямо из рейхсканцелярии в сопровождении моего штабного офицера, майора Шлоттмана, и с моим никогда не унывающим шофером Мёнхом за рулем. Мы с огромными трудностями блуждали вокруг Науэна и Бранденбурга, поскольку на днях они подверглись воздушной атаке, после которой остались только безлюдные руины; прямая дорога на юг к штабу Венка была безнадежно перекрыта. В конце концов незадолго до полуночи мне удалось найти Венка в одиноко стоящем домике лесника. Отыскать это место нам удалось по чистой случайности, поскольку я встретил курьера на мотоцикле, который сначала проводил меня в штаб генерала Кёллера, а генерал Кёллер, в свою очередь, предоставил мне водителя, который знал лесные проезды к штабу 12-й армии.

В беседе с генералом Венком tete-a-tete я обрисовал ситуацию, сложившуюся прошлым вечером в рейхсканцелярии, и дал ему понять, что моя последняя надежда вытащить фюрера из Берлина основывается только на успехе его прорыва к столице и соединения с 9-й армией. Я мысленно доходил даже до принудительного увода фюрера — если необходимо, то и силой — из рейхсканцелярии, если нам не удастся привести его в чувство, во что мне верилось с трудом после его вчерашнего ужасного поведения. Все зависит, сказал я ему, от успеха нашей операции, чего бы это ни стоило.

Венк вызвал своего начальника штаба, и я в общих чертах на карте обрисовал ему ситуацию вокруг Берлина, насколько я знал ее на предыдущий день; затем я оставил их наедине и приступил к ужину, накрытому в гостиной домика лесника, в это время Венк диктовал новый приказ для своей армии, о котором я попросил, чтобы забрать его обратно к фюреру. Примерно час спустя я вновь выехал с этим приказом для армии в своем кармане, пообещав по пути назад передать приказ Венка в руки генерала Кёллера, лично проинструктировать его, а также сегодня же ночью навестить его командиров дивизий. Я хотел употребить личное влияние на всех этих командиров частей и донести до них как особую важность поставленной перед ними задачи, так и то, что, если это не удастся, это станет для Германии дурным предзнаменованием. Венк был — и остался — единственным, кому были известны мои сокровенные мысли и мое намерение насильно вывезти фюрера из Берлина до того, как решится судьба столицы.

На рассвете, после утомительных поисков, я, наконец, добрался до командного пункта ближайшей к фронту дивизии, уже получившей приказ о наступлении в соответствии с измененной обстановкой и нашими намерениями. Дивизионного командира я нашел немного позади, в деревне, в то время как где-то вдалеке были слышны звуки битвы. Я потребовал, чтобы он немедленно сопроводил меня в его самый передовой полк, с тем чтобы он оказал свое личное влияние на войска, и потому что я сам хотел поговорить с командующим полком.

Это была дивизия, сформированная на днях в столице из частей и командиров трудовой службы рейха. Естественно, это не было закаленное в боях подразделение, но его офицеры и солдаты были необычайно воодушевлены; и их командиры были весьма энергичными и опытными солдатами, чувствовавшими себя более чем уверенно во главе своих войск, а не на тыловых командных пунктах, поскольку только своим личным примером они могли компенсировать недостаток боевого опыта и уверенности в подчиненных им офицерах. После того как я убедил полевых командиров в важности их задачи, и своим собственным присутствием, и убедительной речью, я ненадолго заехал в штаб генерала Хольсте по пути назад в Крампниц; он отвечал за безопасность линии реки Эльбы, не позволяя американцам форсировать ее с запада. Мы с Хольсте — моим старым полковым другом из 6-го артиллерийского полка, за чей энтузиазм и жизнелюбие я мог поручиться, — подробно обсудили сложившуюся ситуацию, и я особенно подчеркнул важность его роли, совершенно необходимой для успеха действий 12-й армии (которой я тотчас же подчинил его): Хольсте был абсолютно уверен на основании лавины докладов, поступавших от войск и от фронтовой разведки, что американцы еще не приступили к подготовке к наступлению на восток через Эльбу.

Примерно в одиннадцать часов утра [23 апреля 1945 г.] я прибыл в Крампниц — конечно же смертельно уставший — и после консультации с Йодлем прибыл в рейхсканцелярию на доклад к фюреру. Поскольку мы получили приказ явиться к нему в два часа, то мне впервые удалось вздремнуть на час.

В противоположность вчерашнему, фюрер был очень спокоен, и это вдохнуло в меня новые надежды достучаться до него и убедить его забыть свой злосчастный план. После того как генерал Кребс обрисовал обстановку на Восточном фронте, которая не стала заметно хуже, а Йодль доложил ситуацию на остальных фронтах, я конфиденциально доложил ему — присутствовали только Йодль и Кребс — о моем визите на фронт.

Прежде всего я передал ему приказ Венка 12-й армии; фюрер внимательно изучил его и оставил у себя. Хотя он и не высказался на этот счет, у меня возникло ощущение, что он был совершенно удовлетворен. Я подробно рассказал ему об итогах моих переговоров с командирами подразделений и о моих впечатлениях, полученных на месте. Тем временем поступили новости об успехах наступления, предпринятого армейским корпусом генерала Кёллера на северо-восток к Потсдаму. Фюрер осведомился, установлена ли уже связь между ними и 9-й армией, на что я ничего ответить не мог. Генерал Кребс также не имел никаких донесений о действиях 9-й армии, чья радиолиния прослушивалась радиоузлом рейхсканцелярии. Кребсу вновь было приказано, чтобы 9-я армия установила контакт с 12-й армией и очистила от вражеских сил территорию между ними.

В конце я вновь попросил о личной беседе. Но фюрер сказал, что он хочет, чтобы Йодль и Кребс также присутствовали на ней; мне тут же стало понятно, что он намерен оказать то же самое сопротивление, что и раньше, только в этот раз при свидетелях. Моя повторная попытка заставить его покинуть Берлин была категорически отвергнута. Но в этот раз он объяснил мне свои причины с абсолютным спокойствием: он заявил, что знание о его присутствии в Берлине вселяет в его войска решимость стоять насмерть и удерживает людей от паники. К сожалению, теперь это было необходимым условием успеха операций, выполняемых в настоящее время по освобождению Берлина, и последующего сражения за сам город. Только одна-единственная сила еще способна дать хоть какую-то надежду на реализацию этого успеха, который все еще был возможен: это была вера людей в него. Поэтому он должен сам командовать сражением за Берлин и бороться до конца. Восточная Пруссия удерживалась так долго только потому, что его штаб находился в Растенбурге; но фронт рухнул сразу же после того, как потерял поддержку в виде его личного присутствия. Та же судьба ждет и Берлин; поэтому он никогда не изменит своего решения, не нарушит своей клятвы, данной им армии и жителям города.

Все это он сообщил твердым голосом и без намека на какое-либо волнение. После того как он закончил, я сказал ему, что немедленно выезжаю на фронт к Венку, Хольсте и ко всем остальным, чтобы выступить перед командирами подразделений и сказать им, что фюрер ждет от них и защиты Берлина, и своего избавления. Не говоря ни слова, он протянул мне руку, и мы вышли от него.

Под каким-то предлогом мне вскоре после этого все-таки удалось еще раз поговорить с Гитлером, но на этот раз наедине, в его личном кабинете, рядом с конференц-залом. Я сказал, что наш личный контакт с ним может быть прерван в любой момент, если русские на севере прорвут фронт и перережут коммуникации между Крампницем и Берлином. Смогу ли я узнать, начались ли какие-либо переговоры с вражескими державами и кто их проводит? Сначала он сказал, что вести переговоры о капитуляции еще слишком рано, но затем он начал настаивать на том, что переговоры пойдут лучше, когда мы достигнем какой-либо локальной победы; в этом случае «локальной победой» должно стать сражение за Берлин. Когда я заявил, что это меня не удовлетворяет, он сказал мне, что на самом деле он уже некоторое время ведет мирные переговоры с Англией при посредстве Италии и что каждый день он вызывает к себе Риббентропа и обсуждает с ним их дальнейшие действия; он предпочел тогда не вдаваться со мной в подробности.

Я сказал, что я вернусь с фронта на следующий день, чтобы доложить ему развитие обстановки. Затем я ушел, не подозревая, что больше мы никогда друг друга уже не увидим.

В Крампниц я вернулся вместе с Йодлем. По пути мы откровенно поговорили и сошлись во мнениях, что оставлять все так, как есть, нельзя, и обсудили возможность похищения фюрера из бункера силой. Йодль сказал мне, что подобные мысли занимают его с прошлого дня, хотя он и не решался высказать их. Сегодня, когда они находились в бункере рейхсканцелярии, он обдумывал реальность осуществления этого плана и пришел к выводу, что ни о чем таком не может быть и речи, из-за сильной охраны СС и телохранителей службы безопасности, которые лично присягали Гитлеру на верность; без их участия любые подобные попытки обречены на провал. Такие люди, как генерал Бургдорф, военные адъютанты, Борман и адъютанты СС, все восстанут против нас. И мы отказались от этой идеи.

Затем Йодль предложил, чтобы мы подождали итогов действий, которые он предпринял совместно с Герингом; вечером, 22-го числа, он подробно описал генералу Коллеру, начальнику штаба ВВС, произошедшие вечером в рейхсканцелярии события и подчеркнул, что фюрер решил остаться в Берлине и либо победить, либо погибнуть здесь; Йодль послал Коллера к Герингу в Берхтесгаден, чтобы как можно быстрее передать ему всю картину разразившегося кризиса. Теперь в это мог вмешаться только Геринг, поскольку только он был способен на это. Я тотчас же подписался под действиями Йодля и был благодарен ему за то, что он проявил инициативу, приняв такое решение, до которого я сам не додумался.

Когда мы прибыли в Крампниц, вся наша организация — т. е. оперативный штаб ОКВ плюс штаб военного министерства («Север»), который Йодль объединил в Северный командный штаб, под его собственным управлением, — уже собиралась уезжать. Комендант, получив неподтвержденное донесение о разведывательных рейдах русской кавалерии к северу от Крампница, уже взорвал большой полевой склад боеприпасов, не получив на это никакого приказа, и распорядился эвакуировать казармы. К несчастью, у меня не было времени призвать к ответу этого истеричного господина, который так запросто уничтожил боеприпасы Берлина…[6]

Генерал Венк передвинул свой штаб армии дальше на север и занял уже другой домик лесника, когда я приехал к нему с наступлением сумерек. Он пытался установить связь с одной из своих танковых дивизий, находившейся на другом берегу Эльбы, но безуспешно. Я настойчиво потребовал от него немедленно и всецело перенацелить свои операции на Берлин и пустить в ход свое личное влияние, поскольку судьба фюрера зависела именно от этого последнего сражения, а не от танковых рейдов на другом берегу Эльбы.

Там меня ожидал телефонный вызов от Йодля; он сообщил мне новости, что сегодня ночью он, к несчастью, вынужден эвакуироваться из Крампница ввиду близости противника, против которого он на данный момент может выставить только два батальона танков. Поэтому он переносит штаб ОКВ — т. е. наш оперативный штаб — в лесной лагерь в Нойе-Роофен, между Рейнсбергом и Фюрстенбергом; первоначально этот лагерь был оснащен сигнальным оборудованием и связью для Гиммлера, но оставался свободным и подходил нам на сто процентов. Я сразу же согласился, но с одним условием, что с рейхсканцелярией должна поддерживаться радиосвязь, и фюрер должен быть извещен о нашем переезде.

Я сразу же понял, что теперь продолжать ежедневные военные совещания в бункере фюрера уже невозможно, поскольку, скорее всего, уже завтра враг отнимет у нас дорогу из Крампница в Берлин. Но ничего другого нам уже не оставалось.

Затем я попытался убедить генерала Венка в серьезности ситуации и в важности поставленной перед ним задачи — заново освободить подходы к Берлину, а затем, приказав ему лично доложить в рейхсканцелярию и ввести фюрера в суть дела, этой же ночью я выехал в штаб Хольсте и прибыл туда незадолго до полуночи. С Хольсте я обсудил все детали стоящей перед ним задачи: ослабив свой тыл, противостоящий американским силам, которые явно не собирались форсировать Эльбу, Хольсте должен был собрать все свои силы вместе и прикрыть северный фланг 12-й армии Венка от любой опасности или реального вмешательства русских.

В то время все еще можно было восстановить проходы к Берлину через Потсдам и Крампниц, если бы:

1. в результате наступления 12-й армии удалось бы полностью освободить Потсдам и установить связь с Берлином;

2. 9-я и 12-я армии смогли бы соединиться южнее Берлина;

3. предпринятая по личному приказу фюрера генералом танкового корпуса СС Штайнером атака с севера позволила бы ему пробиться через дорогу Берлин — Крампниц, на территорию не совсем благоприятную для действий танков.

Единственной проблемой генерала Хольсте было установить контакт с группой армий Хейнрици и танковой группой Штайнера на северо-западе Берлина: если бы он преуспел в этом, тогда, используя непроходимое Хавельлендское болото, он мог бы заткнуть эту брешь и небольшими силами. Я заверил Хольсте, что отдам группе армий Хейнрици распоряжения на этот счет, и этой же ночью выехал обратно; при первых лучах рассвета я проехал через Рейнсберг, тихий и мирный город, и после длительных поисков добрался до нашего лагеря в Нойе-Роофене, куда только что, примерно около восьми часов, прибыл сам Йодль и его ближайшее окружение. Лагерь был так хорошо спрятан в лесу, вдали от самой деревни и дороги, что найти его нам помогли только местные проводники.

Мучительное осознание нашей отдаленности от рейхсканцелярии и наша зависимость от радиосвязи — и телеграфа укрепили мое намерение взять на себя ответственность за принятие решений — в отличие от прежнего, — поскольку я уже не мог получать оттуда телефонограмм; утром я позвонил в рейхсканцелярию и переговорил сначала с одним из адъютантов, а затем и с генералом Кребсом и просил его соединить меня с фюрером, как только он освободится.

Ближе к полудню 24 апреля я лично доложил фюреру о моем последнем визите на фронт; я рассказал ему о благоприятном развитии продвижения к Потсдаму 12-й армии и добавил, что я намереваюсь ближе к вечеру сам появиться в рейхсканцелярии. Он запретил мне приезжать в Берлин на машине, поскольку дороги были уже небезопасны, но он не стал возражать против моего перелета в Гатов, на аэродром летной школы, куда за мной заедут. Он передал телефонную трубку полковнику фон Белову, и я сразу же договорился с ним о моем перелете; прибыть туда я должен был на закате.

Я вызвал из Рехлина свой верный «Ю-52» на аэродром в Райнсберге, откуда я намеревался вылететь в Берлин. Сразу же после этого телефонного разговора прошло первое военное совещание под моим руководством, генерал Детлефзен (из Генерального штаба) доложил обстановку на Восточном фронте, а Йодль — на всех остальных театрах войны. Мы еще не утратили связь со всеми нашими формированиями, так что все без исключения донесения с различных фронтов, как обычно, были у нас на руках. Сразу же после совещания Йодль по телефону доложил фюреру о моих предложениях и получил его согласие. Генерал Кребс, заместитель начальника Генерального штаба сухопутных сил, был в это время в рейхсканцелярии, и Йодль поделился с ним своими сокровенными мыслями.

Этим же вечером я выехал через Фюрстенберг на командный пункт генерала танкового корпуса СС Штайнера прямо на юг, надеясь прояснить там обстановку и перспективы его наступления. Тем временем прибыла только одна из двух перегруппировывавшихся в Нойбранденбурге танковых дивизий; вторая все еще подтягивалась. Несмотря на то что Штайнер и пробился из узких районов озер и отбил пространство для развертывания своих танковых формирований, он своим выпадом привлек к себе внимание противника, в результате чего упустил возможность неожиданного прорыва — который при других обстоятельствах несомненно имел бы успех.

Как только я вернулся в лагерь, мне уже нужно было отправляться, чтобы лететь в Гатов. Мой адъютант уже все устроил, когда мне позвонил полковник фон Белов, запретив мне взлетать до наступления темноты, поскольку вражеские истребители препятствовали полетам над Гатовом. Я отложил свой вылет до десяти часов вечера, но и этот план сорвался: после прекрасного весеннего дня спустился туман, и от полета пришлось отказаться. Я вновь отложил его на вечер 25 апреля.

Рано утром 25 апреля я вновь выехал на фронт, прежде всего заехав в штаб генерала Хольсте. После того как он проинформировал меня об обстановке в его корпусе, а также Венк — который вновь перенес свой штаб армии — ввел меня в курс дела, я продиктовал Йодлю мое собственное понимание обстановки, с тем чтобы он передал все это фюреру: генерал Венк, вероятно, достиг Потсдама со своей боевой группой; но это был только узкий участок фронта, вытянувшийся клином между озер к югу от города, и у него не было резервов и дополнительной ударной мощи, поскольку большая часть его сил была связана учащающимися сражениями за переправы через Эльбу (без карты я не могу дать их точное местонахождение) к северу от Виттенберга, так что он не мог высвободить их для наступления на Берлин или для объединения с сильно поредевшей 9-й армией. Для того чтобы осуществить эти две операции должным образом, 12-я армия была уже недостаточно сильна.

В данной ситуации я поручил генералу Венку — при всей угрозе фронта на Эльбе — освободить для основной операции в Берлине хотя бы одну дивизию и по радио сообщить фюреру, от моего лица, об этом решении.

Когда я, возвращаясь в лагерь, подъезжал к маленькому городку Ратенов, находившемуся примерно на полпути между Бранденбургом и Науэном, дорогу нам заблокировали германские войска и объявили, что русские предприняли атаку на Ратенов и он находится под вражеским артобстрелом. Поскольку я сам не слышал никакого шума сражений, я поехал дальше по абсолютно пустой дороге прямо в Ратенов. На рыночной площади батальон фольксштурма вырыл окоп в три фута глубиной, что открывало перед ними поле обстрела лишь на сотню ярдов до домов на дальней стороне. Никто ничего не знал о противнике, кроме того, что ожидалось наступление на город. Я объяснил командиру батальона всю глупость его действий; созвал батальон, выступил перед ними с короткой речью и приказал командиру батальона проводить меня к коменданту города.

По пути в разных местах я увидел всевозможные артиллерийские орудия, полевые гаубицы, пехотные орудия, 37-миллиметровые зенитные орудия и т. д., расставленные в разных местах внутренних двориков, установленные на передки и закамуфлированные от обнаружения с воздуха; их тягачи и орудийные расчеты без дела стояли вокруг них. Единичные орудийные выстрелы вражеских батарей, казалось, были нацелены на окраины города.

Я нашел коменданта в доме немного дальше, когда он раздавал приказы собравшимся вокруг него десяти или двенадцати офицерам. Комендант был действующим офицером инженерных войск, и мое появление не только удивило его, но и привело в полное замешательство. Он сообщил мне, что приказал эвакуировать город и заминировать мосты на его восточной окраине [важно!], поскольку противник скоро начнет наступление. Я закричал на него, что он, должно быть, сошел с ума, что удирает из-за нескольких залпов дальнобойных орудий: где признаки действительного приближения врага? где его разведывательное подразделение? что они докладывают ему? и что делает вся эта артиллерия, что стоит в каждом внутреннем дворе города? Я приказал всем выйти из дома и прошелся с ними до окраины города, где предполагалось наступление противника; там ничего не было видно, если не считать нескольких клубов дыма от артиллерийских снарядов. Под моим контролем были изданы приказы по обороне города, артиллерию вывезли и окопали, а их командира привели на командный пункт, откуда он сам мог осмотреть лежащее перед ним обширное открытое пространство, на котором не было даже и намека на противника.

Я прямо высказал ему, что если он сдаст город нескольким кавалерийским патрулям, то это будет стоить ему головы и что я на следующий день вновь навещу их и надеюсь увидеть здесь правильно организованную оборону. Он немедленно должен направить к генералу Хольсте курьера и доложить ему о моем вмешательстве и о данных мной ему приказах. Я выехал обратно на линию отступления этого бравого коменданта, которую он для себя наметил, и увидел протянувшиеся на мили колонны отступающих войск разных родов, конвои из грузовиков, груженных ружьями, пулеметами, боеприпасами и так далее. Многих из них я останавливал и отправлял обратно в город под командование нескольких пожилых офицеров военной полиции, которых я выбрал из всех остальных. Ввиду находящихся на востоке города Хавельлендских болот и пустоши, не дающих никакого укрытия, Ратенов не мог быть серьезно атакован с востока. Но через этот город [в западном направлении] по территории к востоку от Эльбы проходила жизненно важная линия связи с северной частью корпуса Хольсте и группой армий Хейнрици. Вплоть до 29 апреля Хольсте каждый день докладывал мне, что все попытки противника захватить Ратенов были отбиты. О том, что происходило позднее, я не осведомлен.

В этот же день, поздно вечером, я вернулся в лагерь в Нойе-Роофен и еще раз готовился с наступлением темноты вылететь в Берлин. Поскольку Йодль уже сообщил фюреру по телефону о том, как развивается обстановка, я решил ему не звонить, а доложить обо всем уже при личной встрече в Берлине. К несчастью, рейхсканцелярия вновь запретила мне приземлиться в Гатове, так как он уже периодически находился под артобстрелом противника; по этой причине Хеерштрассе, магистраль от Шарлоттенбургских до Бранденбургских ворот, была оборудована под посадочную полосу для самолетов, и после наступления сумерек там приземлялись транспортные самолеты «юнкерс», доставляя затребованные рейхсканцелярией и комендантом Берлина всевозможные боеприпасы, а также два батальона войск СС, добровольно вызвавшихся для действий в городе. Поэтому мое прибытие было отложено за полночь, так что я все еще мог вылететь до рассвета. После полуночи мы ждали на аэродроме в Рейнсберге возможности вылета, но вместо этого получили категорический запрет на полет, так как вспыхнувший в Берлине пожар накрыл район Тайергартен такой дымовой завесой, что приземлиться там было просто невозможно.

И даже мой личный телефонный звонок ничего не мог изменить; мне сообщили, что из-за задымленности уже несколько самолетов разбились и «взлетно-посадочная полоса» заблокирована. Когда я вновь по возвращении в лагерь стал обсуждать этот вопрос с рейхсканцелярией, предлагая им, чтобы я вылетел на заре, мне сообщили, что сам фюрер запретил мне это, поскольку предыдущим вечером на закате при посадке на своем самолете был тяжело ранен генерал-полковник фон Грайм. Я долго и подробно беседовал по телефону с генералом Кребсом: он сказал мне, что Гитлер освободил Геринга от всех его должностей и даже отказал ему в праве быть своим преемником, из-за того что тот попросил от фюрера полномочий, чтобы начать с врагом переговоры о капитуляции. Кребс сообщил, что 24-го из Берхтесгадена был получен радиосигнал о его намерениях, и фюрер, придя от этого в ярость, приказал своим гвардейцам СС в Бергхофе арестовать Геринга (его должны были расстрелять).

Я был шокирован этими новостями и смог только сказать в ответ Кребсу, что все это, должно быть, какое-то недоразумение, поскольку вечером 22-го фюрер сам при мне заявил, что хорошо, что Геринг находится в Берхтесгадене, поскольку он проведет переговоры лучше, чем это сделает он, Гитлер. Очевидно, Борман подслушивал этот наш телефонный разговор с Кребсом, так как вдруг на линии возник его голос, воскликнувший, что Геринг уволен «даже и с должности главного егеря рейха». Я ничего не ответил; видит Бог, ситуация была слишком серьезной для подобных язвительных замечаний. Я отправился к Йодлю, чтобы обсудить с ним это новое развитие событий. Теперь мы поняли, почему генерал-полковнику фон Грайму было приказано во что бы то ни стало прибыть в рейхсканцелярию: чтобы принять на себя командование германскими военно-воздушными силами, в качестве преемника Геринга.

Этой ночью я ни на миг не сомкнул глаз, поскольку этот последний ход фюрера неожиданно открыл мне то ужасающее настроение, что царило в рейхсканцелярии, и также силу влияния Бормана. Только он один мог иметь во всем этом свои мерзкие интересы; он использовал умонастроение фюрера, чтобы победным финалом завершить свою затянувшуюся вражду с Герингом. Что же произойдет, если, как это теперь казалось неизбежным, фюрер добровольно встретит свою смерть в Берлине? Осознанно ли он решился уничтожить Геринга вместе с собой в самый последний момент? Мое решение 26-го вечером вылететь в Берлин стало еще более твердым, а там будь что будет, если Грайм смог это сделать, то смогу и я.

27 апреля, около полудня, в нашем лагере в Нойроофене появился гросс-адмирал Дёниц; он также по радио вызвал сюда Гиммлера. Мы четверо, включая Йодля, обсудили сложившуюся обстановку в узком кругу, а затем оба наших гостя приняли участие в военном совещании. Нам было совершенно понятно, что фюрер намерен и дальше оставаться в Берлине и сражаться и что нашим долгом было не покидать его до тех пор, пока остается хоть какая-либо возможность вывести его оттуда. Тот факт, что американцы все еще не пытались переправиться через Эльбу ниже Магдебурга, и то, что там был достаточно укрепленный фронт, удерживаемый группой армии Шёрнера, что позволило оттянуть силы с северного фланга для защиты Берлина от окружения русскими с юга, как того требовал фюрер, сумело придать ситуации — по крайней мере, вокруг Берлина — более оптимистичный вид, несмотря на то что всеобщая картина войны была более чем серьезна. Затем мы простились друг с другом.

Этой же ночью я принял решение дать Гитлеру еще одну последнюю возможность выбрать: сбежать из Берлина или передать верховное командование Дёницу на севере и Кессельрингу на юге; штаб ОКВ, под командованием генерал-лейтенанта Винтера, помощника начальника оперативного штаба ОКВ, уже сам перешел под руководство Кессельринга. Но обоим командующим необходимо было дать полную свободу действий, какие они сочтут нужными: больше так продолжаться не могло.

Несмотря на то что я вновь предпринял все меры по подготовке моего вылета в Берлин этой ночью, мне вновь в самый последний момент пришлось отказаться от этой попытки. Мне сказали, что совершить какой-либо перелет в Берлин и приземлиться вдоль восточно-западного направления этой ночью было совершенно невозможно.

Не только транспортные самолеты, но и истребители, и самолеты-разведчики возвращались назад от Берлина: город был покрыт дымом, туманом и облаками, и даже низко летящие самолеты не могли разглядеть Бранденбургские ворота. Вылет нового фельдмаршала Грайма был отменен.

Таково было положение дел, когда я позвонил фюреру с предложением об изменении структуры командования, однако он отверг подобные меры как неуместные, сказав, что не намерен передавать кому-либо командование до тех пор, пока не будет нарушена радиосвязь. В равной степени он отверг и подчинение Итальянского театра военных действий, и Восточного фронта — группы армий под командованием Шёрнера, Рендулича и Лёра — Кессельрингу: Кессельрингу хватало забот и с Западным фронтом. Он [Гитлер] будет удерживать Берлин до тех пор, пока он сам будет командовать в нем; а я должен позаботиться о снабжении боеприпасами. Я не стал требовать от него покинуть Берлин, тем более по телефону.

После отъезда Дёница и Гиммлера [28 апреля] я поехал к генерал-полковнику Хейнрици, командующему штабом группы армий «Висла», чтобы самому составить картину обороны на Одере, которой он руководил на отрезке от Шорфской пустоши до Штеттина. До сих пор этим фронтом командовал генерал Кребс из рейхсканцелярии, потому как был связан с обороной Берлина. Теперь ответственность за оборону Берлина была снята с этой группы армий и возложена на коменданта Берлина, который, в свою очередь, получал все приказы непосредственно от фюрера.

В течение нескольких дней генерал Хейнрици настоятельно требовал, чтобы танковая группа Штайнера и, особенно, корпус Хольсте подчинялись ему: он намеревался использовать их, по крайней мере, как прикрытие для своего южного фланга. Генерал-полковник Йодль неоднократно отклонял это требование, по вполне очевидной причине, что армия Венка станет совершенно беззащитной на своем северном фланге и с тыла. Около часа дня я присоединился к Хейнрици в его командном пункте в лесном лагере на северо-востоке от Бойценбурга, поместья графа Арнима. Хейнрици и его начальник штаба, генерал фон Трота, выдали мне исчерпывающий анализ ситуации, которая значительно ухудшилась в результате прорыва русских на юге Штеттина, поскольку там было недостаточно готовых резервов, чтобы заткнуть брешь. Я согласился подумать, есть ли у нас возможность оказать им поддержку, но я снова отверг требование о передаче управления корпусом Хольсте, высказав все свои аргументы по этому поводу. На самом деле я потребовал, чтобы его группа армий «Висла» теперь была окончательно подчинена ОКВ, и приказал ему отправлять военные доклады непосредственно в наш оперативный штаб. Мы расстались как старые друзья, в полном согласии.

Этим же вечером Хейнрици позвонил мне, чтобы доложить, что ситуация с прорывом на его фронте стала еще хуже; он просил передать ему хотя бы одну танковую дивизию из группы Штайнера. Я пообещал ему принять решение сразу же, как только я переговорю с Йодлем и самим Штайнером. Я установил, что генерал СС Штайнер приказал 7-й танковой дивизии, которая все еще подтягивалась, осуществить предписанное ей наступление только с приходом ночи, я приказал этой дивизии быть наготове и оставаться в моем распоряжении, чтобы при необходимости развернуть ее в другом направлении. Отказаться от наступления Штайнера, на которое фюрер возлагал такие огромные надежды, мне было очень тяжело. Но ввиду сложившейся на фронте Хейнрици обстановки, когда противник в течение двух или трех дней мог прорваться в тыл Штайнеру и к южному флангу группы армий «Висла», мы с Йодлем были уверены, что теперь единственным правильным решением было бы бросить 7-ю танковую дивизию через брешь с юга и во фланг русских. Поэтому я освободил 7-ю танковую дивизию для Хейнрици, но с обязательным условием закрепить за ней линию атаки и ее цель, с тем чтобы я мог подтянуть ее снова, вне зависимости от результата, как резерв. Этот приказ был подтвержден Хейнрици; Йодль известил фюрера о проделанном. Для него это должно было стать горьким разочарованием.

Рано утром 28 апреля, в четыре часа утра, я выехал к генералу СС Штайнеру в надежде найти там штаб 7-й танковой дивизии либо спросить у него, где он находится; я также хотел обсудить с ним, как он собирается и собирается ли осуществить свое наступление даже без 7-й дивизии. Но оказалось, что эта дивизия была перехвачена группой армий [ «Висла»], даже не достигнув намеченного мною места сбора; и никто не передавал Штайнеру этот приказ.

После того как Штайнер объяснил мне, как он намерен возобновить наступление после перегруппировки, даже и без 7-й танковой дивизии, я выехал обратно по пути следования, который я установил для этой дивизии, но не увидел ни души. До меня начало доходить, что либо дивизия была задержана, либо действовала где-то еще.

На другой дороге мне повстречались отряды пехотинцев и артиллерии на конной тяге. Когда я спросил у них о 7-й танковой дивизии и что вообще здесь происходит, я узнал, что две ночи назад южный фланг группы армий Хейнрици удирал на запад через Шорфскую пустошь и в течение этого дня, 28 апреля, должен выйти на фланги Фюрстенберга, где этой артиллерии нужно заново окопаться.

Меня чуть удар не хватил! Во время нашего разговора прошлым вечером Хейнрици и слова мне не сказал об этом организованном отступлении — уже тогда развернувшемся в полную силу. Так что 7-я танковая дивизия тоже находилась где-то в совершенно другом месте — и по этой самой причине он так настойчиво требовал, чтобы корпус Хольсте был также передан ему.

Примерно в восемь часов я вернулся в наш оперативный штаб, чтобы посовещаться с Йодлем об этой полностью изменившейся ситуации, в соответствии с чем наш лагерь — самое позднее на следующий день — будет беззащитен и сдан русским. Я приказал Хейнрици и генералу фон Мантейфелю встретиться со мной севернее Нойбранденбурга, а затем уехал, Йодль же впервые очень жестко поругался с начальником штаба этой группы армий [ «Висла»]. Во время этой поездки на Север я наконец нашел 7-ю танковую дивизию, а после продолжительных поисков — и штаб дивизии. В этот момент там находился связист группы армий, штабной офицер инженерных войск, который как раз показывал на карте командиру дивизии следующие этапы отступления и дистанции продвижения на каждый день. Этого мне только и не хватало: услышать подобный генеральный план отступления группы армий, о котором ни ОКВ, ни фюрер, ни генерал Кребс даже и не подозревали. Этот приказ был отдан в тот вечер, когда я уехал из штаба группы армий, значит, к тому времени он уже был принят. Его появление, без согласия ОКВ и даже самого фюрера, было результатом моей искренней беседы с Хейнрици, который сделал вывод, что фюрер уже не в состоянии вмешиваться в ситуацию и что, таким образом, он может делать то, что считает целесообразным, а его основным стремлением было переправить свою группу армий через Эльбу и сдать ее американцам. Все это я узнал лишь позднее, от преемника Хейнрици; сегодня я знаю, что его начальник штаба, генерал фон Трота, — которого я уволил в тот же вечер — был организатором этого генерального плана.

Так или иначе, в соответствии с этим приказом 7-я танковая армия закрепилась на чисто оборонительной позиции, чтобы уменьшить давление неприятеля на части [Хейнрици], пока они отступали с фронта; к большому изумлению командира дивизии, из-за подобного способа использования танковой дивизии я вышел из себя: она не предназначалась для той унизительной роли, ради которой я принял мучительное решение отобрать эту танковую дивизию у генерала Штайнера в самый момент ее решающего наступления на юге, на которое не только фюрер, но и мы все возлагали большие надежды, особенно принимая во внимание то, чего достиг генерал Венк со своей 12-й армией.

После того как командир дивизии доложил мне обстановку, которая сложилась в результате обвала фронта, — что было сходно по чудовищности с прорывом русских на Одере — я убедил его, что, как к танкисту, оборонительные операции к нему не имеют никакого отношения и что его реальная сила только в контрнаступлении. Он, естественно, согласился, но указал, что подготовка его дивизии для подобного наступления теперь займет слишком много времени. Несмотря на его заявление, я приказал ему использовать его оружие в той манере, для которой оно предназначено, иначе все бесполезно.

Около полудня я неожиданно встретился с генерал-полковником Хейнрици, в присутствии генерала фон Мантейфеля. Наша беседа была весьма натянутой, поскольку я не мог не упрекнуть Хейнрици достаточно жестко за сокрытие его плана отступления от Верховного командования и меня самого. Он не согласился, что подобный план можно было считать отступлением, а сказал только о необходимости отвести свой южный фланг через Шорфскую пустошь на другую сторону; кроме того, все передвижения войск и их действия были предназначены для того, чтобы сократить линию фронта, который находился под полным контролем. Тот план, что показали мне в штабе 7-й танковой дивизии, был всего лишь указанием, подготовленным для штаба инженерных войск для минирования и разрушения дорог, если дело дойдет до краха и т. д. После этого я обрисовал этим господам общую обстановку и положение 12-й армии Венка, частей генерала СС Штайнера и корпуса Хольсте и описал ситуацию на севере и северо-западе Берлина, ставшую уже критической в результате самовольного отвода их южного фланга, что подвергло серьезной опасности тыл танкового корпуса Штайнера. Хейнрици дал мне слово отныне внимательно следить за моими приказами и обещал подчиняться всеобщему командованию. Расстались мы, по крайней мере внешне, хорошо, с моим призывом поддерживать наши давние дружеские отношения и его обещанием этого.

Этим вечером мне не удалось вернуться в лагерь до наступления темноты. По мнению Йодля, положение на севере Берлина, на том самом южном фланге, теперь стало более серьезным, чем раньше. Я долго разговаривал по телефону с генералом Кребсом, находившимся в рейхсканцелярии, после того как фюрер перевел мой вызов к нему, так что лично с Гитлером я поговорить не смог. Телефонная связь была ужасной, постоянно обрывалась. Начальник военной связи, что находился в лагере вместе с нами, объяснил мне, что теперь можно установить только радиосвязь между подвешенной около нашего лагеря на привязном аэростате радиоантенной и радиовышкой в Берлине; все телефонные линии оборваны. До тех пор пока радиовышка находится в руках немцев, чтобы передавать и получать сигналы, и привязной аэростат остается целым, наша связь с рейхсканцелярией будет обеспечена. Помимо этого, у нас еще оставался радиоконтакт со службой связи в бункере фюрера.

На следующий день [29 апреля] Йодль предложил мне эвакуировать наш оперативный штаб. Сначала я отверг это предложение, поскольку не желал рисковать еще дальше отдаляться от фюрера, что обязательно привело бы к потере радиосвязи [голосовой]. То, что нашему пребыванию здесь придет конец, было совершенно очевидно. Вскоре после темноты батарея крупнокалиберных орудий открыла огонь прямо по нам и поддерживала одиночный заградительный огонь всю ночь. В течение вечера Йодлю удалось связаться по радио с Гитлером и доложить фюреру сделанные нами открытия насчет фронта Хейнрици, а также получить его полное согласие со всеми моими распоряжениями против какого-либо дальнейшего отступления группы армий Хейнрици, моим приказом о контрнаступлении 7-й танковой дивизии и т. д.

Около полуночи мне позвонил генерал-полковник Хейнрици и очень резко выразил свое недовольство упреками Йодля в адрес его начальника штаба [фон Трота] и заявил, что ввиду непрерывно ухудшающейся обстановки, о которой он узнал из нашего разговора, он приказал своей группе армий возобновить отступление. Я сказал ему, что его поведение — вопиющее неповиновение, для которого нет ни малейшего оправдания. В таком случае, ответил он, больше не намерен нести ответственность за командование войсками. Тогда я отстранил его от командования этой группой армий и приказал передать дела старшему командиру армии, генералу фон Типпельскирху. Я сказал ему, что должен проинформировать о его отставке фюрера, и закончил разговор.

В этот момент вошел Йодль и начал яростно обвинять начальника штаба этой группы армий, которого он вполне оправданно считал совершенно некомпетентным; я должен был выступить против Хейнрици, поскольку мириться с подобными действиями мы больше уже не могли. Я сказал ему, что отстранил Хейнрици, и он ответил мне, что я поступил совершенно обоснованно. По радиотелеграфу я сообщил фюреру о том, что я снял Хейнрици и почему; генерал Кребс этой ночью от лица фюрера подтвердил этот сигнал.

Утром 29 апреля грохот сражения на востоке от нашего оперативного штаба стал еще громче. За ночь Йодль уже сделал все необходимые приготовления для эвакуации вместе с начальником связи; под вопросом было только наше перемещение в штаб Гиммлера в Меклейбурге, который уже был оснащен соответствующим сигнальным оборудованием. Гиммлер с готовностью вызвался освободить этот штаб для нас и предоставить помещение для нашей передовой части; мы получили право перебраться туда тогда, когда мы пожелаем.

Из-за дождя в ночь с 28 на 29 апреля нам пришлось опустить привязной аэростат, так что на время наша радиосвязь с Берлином была прервана. Мы не могли снова поднять его наверх примерно до полудня, поскольку его оболочка отяжелела от дождя. Однако 29-го солнце было столь жарким, а небо чистым, и воздушные силы противника действовали необычайно активно над нашим лагерем и над фронтом, который теперь находился примерно в семи милях.

Как только наш аэростат поднялся в воздух, я попросил соединить меня с рейхсканцелярией. Сначала я переговорил с командующим Большим Берлином, который, по-видимому, находился в рейхсканцелярии. Генерал Вейдлинг, генерал артиллерии, прежде командовавший фронтом на Одере под Кюстрином, во время прорыва этого фронта, вышел на связь; это был тот самый генерал, о котором из штаба СС передавали фюреру искаженные донесения о том, что он и его штаб поспешно сбежали в лагерь Добериц, в то время как их войска вели жестокие сражения между Одером и Берлином. Гитлер так мало доверял своим генералам, что в ярости приказал генералу Кребсу проследить, чтобы этот генерал был арестован и расстрелян за проявленную трусость перед лицом врага. Узнав об этом, генерал Вейдлинг незамедлительно сам явился в рейхсканцелярию и потребовал разговора с фюрером. Как сказал мне позднее генерал Кребс, беседа с Гитлером состоялась тотчас же в рейхсканцелярии, в результате чего фюрер снял офицера, который до этого был комендантом города, и назначил Вейдлинга командующим Большим Берлином, с неограниченными полномочиями; он заверил его в своем высшем доверии к нему.

Я упомянул этот случай только для того, чтобы показать, как легко можно было поколебать доверие фюрера к генералам его армии и как безоговорочно верил он клевете своих тайных источников разведки в СС. В этом отдельном случае только твердая позиция генерала позволила избегнуть серьезной ошибки в правосудии.

Вскоре после моего разговора с Вейдлингом состоялся радиотелефонный разговор Йодля с самим фюрером, и я слушал его через наушники. Фюрер был очень спокоен и объективен и еще раз одобрил предпринятые мною действия, затем он сказал, что хотел бы поговорить со мной после того, как Йодль закончит свой военный доклад. Но еще в то время, когда Йодль совещался с ним, снаружи раздался громкий взрыв, и разговор прервался окончательно. Через несколько минут в комнату вошел начальник связи и объявил, что наш аэростат был сбит русским самолетом: поскольку резервного у нас не было, то голосовую связь восстановить уже было невозможно.

Хотя это сообщение совершенно потрясло меня, оно помогло мне принять решение отдать приказ об эвакуации нашего штаба сразу же после обеда: о том, чтобы восстановить линию голосовой связи, теперь не могло быть и речи, а телеграфный сигнал можно было передавать по радио откуда угодно. Я был в ярости, что мне самому не удалось поговорить с фюрером, хотя Йодлю и удалось обсудить с ним наиболее важные вопросы. Мы отправили последнее сообщение о том, что мы переезжаем и просим их отправлять все дальнейшие радиограммы к нам в новый оперативный штаб, куда мы прибудем этим вечером.

Ближе к полудню шум сражения стал громче, увеличилась активность вражеской авиации, бомбившей в особенности транспортную развязку у Рейнсберга и атаковавшей с бреющего полета отступающие колонны автотранспорта, заблокировавшие улицы. Мы разделили ОКВ на несколько походных колонн и установили каждой различные пути следования. Йодль и я остались в лагере со своими непосредственными сотрудниками до самого последнего момента; мой адъютант этим утром специально для нас провел рекогносцировку лесной дороги, проведя нас в широкий объезд вокруг деревень возле Рейнсберга и забитых основных магистралей. Мы выехали в семь часов, оставив следовать за ними только последние подразделения связи и радиостанцию. На следующий день мы узнали от них, что русские патрули, прочесывавшие лес, непременно обнаружили бы нас в лагере, задержись мы там еще хоть на час. К ним в руки попали только грузовик связи и несколько телефонных аппаратов, поскольку их не успели демонтировать.

В эту прекрасную весеннюю погоду мы ехали по узкой, скрытой дороге через густой лес, вокруг селений и деревушек, по направлению к Варену, чтобы встретиться с генералом фон Типпельскирхом и обсудить с ним дальнейшие действия его группы армий.

Я был вынужден приказать ему принять на себя командование, поскольку он неоднократно просил меня не возлагать это на него; я раскрыл ему, что я уже вызвал из Голландии генерал-полковника Штудента, в качестве нового командующего, но до его прибытия командующим будет он. От него я узнал, что генерал СС Штайнер принял командование его армией (на некоторое время!), передав командование своим танковым корпусом полковнику Фету из ОКВ, который первоначально был выделен ему как офицер разведки.

После того как я тщательно проинструктировал Типпельскирха о том, как бы я хотел, чтобы он действовал своей группой армий, он попросил, чтобы его избавили от его начальника штаба; Йодль с готовностью согласился с этим после его ссоры с фон Трота, так что последнего я также приказал уволить.

Мы поехали в наш новый оперативный штаб в Доббин, поместье известного голландского нефтяного магната Детердинга (который умер в 1939 г.).

Когда мы прибыли, то встретили Гиммлера; он планировал выехать оттуда со своим штабом рано утром на следующий день, так что предоставленные нам спальные комнаты были тесными и переполненными. Но, по крайней мере, у нас снова была радиосвязь, и мы тут же установили радиостанцию, которая почти сразу начала передавать нам радиограммы. Я получил от фюрера сообщение с его подписью; оно содержало пять вопросов.

1. Где передовые части Венка?

2. Когда они возобновят свое наступление?

3. Где находится 9-я армия?

4. Где 9-я армия будет прорываться?

5. Где передовые части Хольсте?[7]

За ужином я обсудил с Йодлем наш ответ и сам написал первый набросок. Только после продолжительных обсуждений мы передали наш ответ на радиопост для отправки в течение ночи.

Я был откровенно прямолинеен и не пытался приукрашивать всю серьезность сложившейся ситуации и то, что уже невозможно освободить Берлин. Южный фланг группы армий «Висла» слишком далеко развернулся на запад в результате их отступления, поэтому танковый корпус Штайнера был вынужден прекратить свое наступление и прикрывать южный фланг этого корпуса совместно с корпусом Хольсте к северо-западу от Берлина; в противном случае их бы атаковали с тыла или вообще отрезали. Все, что мы знали о 9-й армии, это то, что около десяти тысяч человек без какой-либо крупнокалиберной артиллерии пробились через леса и объединились с восточным флангом 12-й армии. Они не стали особым подкреплением для генерала Венка, поскольку его наступление безнадежно увязло среди озер прямо на юге от Потсдама. В конце радиограммы я написал: «Освобождение Берлина и возобновление доступа к нему с запада невозможно. Предлагаю прорыв через Потсдам к Венку, или, в качестве альтернативы, фюрер должен вылететь на юг. Ожидаю решения».

Ближе к полуночи в Доббин прибыл фельдмаршал фон Грейм, новый главнокомандующий германскими военно-воздушными силами, его правая лодыжка была сильно перевязана; он вылетел из Берлина со своим старшим пилотом Ханной Райч 28-го числа и благополучно приземлился в Рехлине; оттуда он выехал прямо ко мне, чтобы сообщить о произошедших в рейхсканцелярии событиях. Он рассказал мне об отставке Геринга и ее причине — которые я описывал ранее — и добавил, что ситуация в Берлине очень серьезная, хотя фюрер уверен и невозмутим. Он сказал, что у него с ним был долгий разговор, но, несмотря на их старую дружбу, было невозможно убедить его покинуть Берлин. Грейм добавил, что ему поручили связаться и обсудить со мной сложившуюся обстановку. Он должен будет вылететь в Берхтесгаден 30-го числа и там принять командование военно-воздушными силами.

30 апреля мы оставались в Доббине. Ответ от Гитлера так и не последовал; получение моей радиограммы было дословно подтверждено нашему радиопосту, так что в рейхсканцелярии она была принята правильно и передана фюреру. Растолковать отсутствие какого-либо ответа на мое последнее предложение я мог только как отказ.

В четыре часа утра 1 мая мы выехали из Доббина. Я принял горячую ванну и смог поспать на кровати с чистым белым бельем несколько часов. Днем раньше управляющий поместьем эвакуировал все имущество, оставив поместье на одного из дворецких: современная вилла, на которой мы жили, находилась рядом со старым замком — который был переоборудован под бараки для иностранных рабочих, — управлявшимся женой трактирщика даже после нашего отъезда; каждый вечер она раздавала по нескольку бутылок вина, но, я полагаю, русские позднее все равно выпили весь погреб.

Я провел военное совещание в десять часов в казармах в Висмаре, где уже с 29-го числа разместилась действующая рабочая группа, включавшая в себя и военное министерство, и ОКВ. Позднее, во всем этом беспорядке, я принял генерал-полковника Штудента; он прилетел в полдень на самолете. Я проинформировал его о сложившейся обстановке и перешел к стоящим теперь перед ним задачам, подчеркнув важность сохранить порты на Балтике открытыми для наших судов с беженцами и войсками, текшими из Восточной Пруссии. В заключение Йодль обсудил с ним приказы, которые необходимо издать в первую очередь, и то, как он видел их новые многообразные задачи.

Штудент принял командование полным решимости прояснить ситуацию и приглушить преобладавшее неоправданно паническое настроение. Во время нашей поездки в Висмар мы, к несчастью, стали свидетелями ужасных сцен беспорядочных потоков беженцев, конвоев автомобилей и колонн с продовольствием, сквозь которые мы должны были проезжать. Дважды нам самим приходилось выскакивать из машины, поскольку британские самолеты с бреющего полета обстреливали колонны из пулеметов и пушек. Несколько часов подряд мы были зажаты в очереди машин, выстроившихся в две и три линии, и все они стояли друг у друга на пути. Вместе со мной в открытой машине находился замечательный военный полицейский, который своим руководством умудрялся снова и снова вносить хоть какую-то степень порядка в этот хаос и провести нас через него.

В полдень 1 мая мы несколькими раздельными группами въехали в здание штаба, которое было предоставлено на севере Нойштадта для северной группы ОКВ в казармах флота, где для каждого было место для работы и была полностью установлена радиосеть. Я ожидал встретить там гросс-адмирала Дёница, но был разочарован: он со своим штабом расположился в военно-морской гостинице под Плёном. Я в одиночку выехал из Нойштадта, чтобы встретиться с ним: до него было примерно час езды.

В Плёне гросс-адмирал уже проводил совещание с фельдмаршалом Бушем, который командовал прибрежным фронтом от Киля до Голландии, насколько мне помнится. Кроме Буша, я встретил там еще и Гиммлера; он прибыл туда, чтобы попытаться объединить силы с Дёницем. Я совершенно не представляю, каковы были его истинные намерения, но, казалось, он хотел предоставить себя в наше распоряжение для дальнейшей службы и ознакомиться с обстановкой.

Ближе к вечеру в Плён к Дёницу прибыл фельдмаршал фон Грейм со своим старшим пилотом Ханной Райч. Он отложил на день свой вылет на юг Германии, чтобы обсудить с Дёницем некоторые требования военно-морского флота к ВВС. От Ханны Райч я узнал, что по приказу фюрера был расстрелян генерал-лейтенант СС Фегелейн после того, как он был арестован полицейским патрулем в берлинском ночном клубе пьяным и в гражданской одежде.

Я долго беседовал с Дёницем об этой безнадежной ситуации. Он показал мне радиограмму от Бормана о том, что в соответствии с его завещанием фюрер назначает Дёница своим преемником и что само завещание находится у офицера, уже вылетевшего к нам. Я тут же осознал, что моя радиограмма из Доббина в ночь с 29 на 30 апреля уничтожила все сомнения фюрера, которые он все еще испытывал по поводу безнадежности его положения, и это завещание и перепоручение его Борманом Дёницу являлись результатом моей радиограммы.

Мы оба были уверены, что конец Берлина может наступить в любой момент, хотя фельдмаршал Грейм и оценивал ход битвы за Берлин весьма благоприятно исходя из того, что он лично видел и слышал в Берлине вплоть до вечера 28-го числа. Глубоко взволнованный, я отправился обратно в Нойштадт, но, к несчастью, задержался в пути из-за нескольких сильных налетов британцев на населенные пункты вокруг военно-морского штаба на закате. Я ужасно переживал, что моя радиограмма нарисовала слишком мрачную картину, в результате чего были сделаны неверные выводы. Но в конце концов я решил, что было бы безответственно приукрашивать неприятную правду; моя искренняя радиограмма была единственным верным образом действий. Йодль высказал то же самое мнение, когда я заговорил с ним об этом после моего возвращения и сообщил ему все, что я услышал в штабе у Дёница.

Этой же ночью, с 1 на 2 мая, мне позвонил Дёниц и попросил меня приехать к нему в восемь часов утра; в соответствующее время я выехал из Нойштадта. Дёниц сразу же принял меня и наедине показал мне две новые радиограммы:

а) от Геббельса со списком членов нового кабинета министров, якобы составленным самим фюрером, в котором Геббельс значился «рейхсканцлером». Она начиналась со слов: «Фюрер скончался вчера в 15.30…»;

б) от Бормана, что данное событие действительно произошло и, таким образом, Дёниц становится преемником.

Так вот что это было! Формулировка Геббельса совершенно ясно говорила, что Гитлер сам покончил со своей собственной жизнью, в противном же случае непременно было бы написано: «пал на поле боя», а не «скончался». Завещание, которое должно было прилететь к нам с офицером, так и не прибыло.

Дёниц сразу же дал понять, что, как наследник фюрера — т. е. новый глава государства, — он не намерен иметь кабинет министров или список министров, навязанный ему кем бы то ни было; я искренне поддержал это мнение. Я сообщил ему, что, по-моему, здесь явная попытка Геббельса и Бормана поставить его перед fait accompli. В течение дня было составлено обращение к германскому народу и вооруженным силам. В подобной ситуации было просто невозможно еще раз привести к присяге все вооруженные силы: поэтому я предложил в качестве формулировки, что клятва верности, данная фюреру, автоматически переносит свою юридическую силу на Дёница, как нового главу государства, выбранного самим фюрером.

Утром снова появился Гиммлер и несколько раз наедине разговаривал с Дёницем. До меня уже дошло, что в списке министров Геббельса он не фигурировал. У меня создалось впечатление, что он сам, как будто это было совершенно естественно, считает себя членом нового кабинета министров Дёница. И поскольку он спросил у меня, какие чувства испытывают к нему вооруженные силы, я готов предположить, что он положил глаз на должность военного министра. Я уклонился от ответа, но посоветовал ему обсудить этот вопрос с Дёницем; я не мог действовать через голову Верховного главнокомандующего вооруженными силами. И добавил, что попрошу Дёница освободить меня от моих служебных обязанностей, как только он решит вопрос о командовании вооруженными силами, поскольку в данный момент необходимо выбрать новых главнокомандующих и для сухопутных сил, и для военно-морского флота.

Как только Дёниц узнал, что здесь находится Гиммлер, он еще раз вызвал меня для личного разговора, чтобы сказать мне, что Гиммлер предоставил себя в его полное распоряжение, по-видимому испытывая в предыдущие дни надежды самому стать преемником Гитлера. Он спросил меня, что я думаю о том, чтобы включить Гиммлера в кабинет министров; я смог ответить только, что я считаю Гиммлера просто невыносимым.

Мы оба пообещали сохранить этот разговор исключительно между нами. Дёниц намеревался назначить графа Шверина фон Крозига, бывшего в ту пору министром финансов, своим личным советником и министром иностранных дел и хотел обсудить состав нового кабинета министров с ним.

После того как обращение было готово для передачи по радио, я покинул штаб Дёница и поехал обратно в Нойштадт с намерением вновь отчитаться перед Дёницем рано утром на следующий день, 3 мая. По прибытии я проанализировал новую ситуацию с Йодлем; у нас обоих была теперь только одна мысль — как можно быстрее завершить войну, пока еще было возможно эвакуировать Восточную Пруссию и предпринять действия для спасения наших войск на Восточном фронте. Мы решили рассмотреть эти вопросы на следующий день с Дёницем.

Длинная радиограмма от фельдмаршала Кессельринга, присланная нам этим же вечером, 2 мая, для передачи Дёницу, укрепила наше решение: Кессельринг докладывал, что его группа армий в Италии капитулировала, что уже было утверждено, и добавлял, что он был застигнут врасплох неполномочными переговорами генерал-полковника фон Фитингофа о капитуляции и принимает всю ответственность за это на себя и подписывается под действиями последнего. Теперь, когда итальянский фронт развалился, положение группы армий генерал-полковника Лёра на Балканах стало угрожающе уязвимым, и не оставалось никакой надежды на ее спасение.

Вооруженный этими сведениями, я с самого утра 3 мая отправился в Плён к Дёницу; его собственная радиостанция уже приняла эту радиограмму от Кессельринга. Дёниц также решил прекратить войну настолько быстро, как это возможно, и поэтому попросил меня явиться к нему, как только я приехал. Я предложил, чтобы северная группа ОКВ тотчас же переехала в его штаб. Но так как в Плёне для этого было недостаточно места, а полный контроль Верховного командования необходимо было установить безотлагательно, Дёниц распорядился, чтобы Верховное командование переехало во Фленсбург, причем незамедлительно. Я вызвал в Плён Йодля и наш личный состав, в то время как объединенная организация ОКВ/военное министерство выехала во Фленсбург. После прибытия Йодля мы оба долго совещались с Дёницем, который полностью подтвердил наше собственное мнение о ситуации.

Этим же вечером Дёниц выехал в Рендсбург, куда он вызвал адмирала фон Фридебурга, чтобы лично сообщить ему, что он назначается новым главнокомандующим германским военно-морским флотом. На ночь мы остались в старом штабе Дёница, а 3 мая последовали за ним во Фленсбург, выехав в 4.30 утра. Во Фленсбурге-на-Мюрвике для нас были подготовлены кабинеты и спальные комнаты в казармах флота; Йодль, я и наше ближайшее окружение переехали в то же самое здание, что и гросс-адмирал, наши кабинеты располагались рядом с его собственным.

Начальником штаба Йодля на театрах военных действий ОКВ был теперь полковник Мейер-Детеринг, в то время как начальник оперативного подразделения генерал Детлефзен руководил делами военного министерства. Я не хочу вдаваться в подробности военной обстановки: эти два офицера были в лучшем положении, чем я, чтобы оценить ту ситуацию, и, без сомнения, они оба в свое время еще напишут свои собственные воспоминания.

Будет достаточно сказать, что сразу же стали приниматься меры для завершения войны в соответствии с четкими инструкциями, данными гросс-адмиралом, в то же время обеспечивавшими спасение по возможности большему количеству беженцев и войск с Восточного фронта, пересылая их в Центральную Германию. Нам было понятно, что, когда придет время, от нас потребуют капитуляции немедленно и без дальнейших слов: так что еще оставался вопрос о быстром переводе тех более трех миллионов войск с Восточного фронта в зону оккупации американцев, чтобы они не попали в руки к русским. Это также было предметом переговоров, начавшихся рано утром 3 или 4 мая по инициативе гросс-адмирала, между адмиралом фон Фридебургом и британским главнокомандующим фельдмаршалом Монтгомери.

Когда последний отказался заключить с нами отдельное соглашение, в итоге переговоров появился акт о капитуляции, представленный фон Фридебургом и подписанный генерал-полковником Йодлем в штабе генерала Эйзенхауэра рано утром 7 мая; его единственной уступкой было продление срока до полуночи 8-го числа.

Из штаба Эйзенхауэра Йодль отправил мне радиограмму, в которой, хотя и в скрытой форме, передавал мне, какие точно возможности предоставляет эта двухдневная отсрочка, и я смог сообщить войскам на Восточном фронте — и в особенности группе армий генерала Шёрнера, которая все еще вела бои в Восточной Чехословакии, — разрешение отойти на запад в крайне ограниченный срок, не более 48 часов. Это указание вышло еще до полуночи 7 мая. Полковник Мейер-Детеринг сумел заранее оценить ситуацию и, с составленной нами копией этих указаний, совершил отважный перелет прямо на фронт к командующему армией в Чехословакии.

Группа армий генерала Хильперта, в провинциях Прибалтики [Курляндии], была проинформирована майором де Мезьером; ему поручили отослать домой всех его больных и раненых солдат на последнем транспортном корабле, отходящем из Либау. Де Мезьер привез мне последнее приветствие от моего сына, Эрнста Вильгельма, с которым он разговаривал непосредственно перед обратным перелетом во Фленсбург. Фельдмаршал Буш (Северо-Западный фронт) и генерал Бёме (Норвегия) уже лично прибыли к гросс-адмиралу, чтобы получить инструкции. У нас все еще была постоянная радиосвязь с фельдмаршалом Кессельрингом, командующим на юге совместно с южной группой ОКВ под командованием генерал-лейтенанта Винтера из оперативного штаба ОКВ.

Во Фленсбург-на-Мюрвике прибыло несколько членов правительства, включая нового министра иностранных дел, графа Шверина фон Крозига; а также рейхс-министра Шпеера и генерала фон Трота, начальника штаба, уволенного мною из группы армии Штудента (бывшей Хейнрици).

Гиммлер также пытался отстоять свои позиции vis-a-vis с гросс-адмиралом Дёницем. После совещания с Дёницем я взял на себя смелость попросить Гиммлера воздержаться от дальнейших посещений штаба гросс-адмирала. Вначале на него возложили некие полицейские обязанности, но и от них его также освободили. Для правительства Дёница Гиммлер совершенно не подходил, и от лица Дёница я прямо объяснил ему это.

Следующий случай показывает, как мало Гиммлер разбирался в политической обстановке и то, каким бременем он был для нас: из точно не установленного штаба он послал нам с офицером сухопутных сил, который раньше находился среди его персонала, письмо, чтобы передать его генералу Эйзенхауэру. Этому офицеру было поручено известить меня о содержимом данного письма: оно содержало краткое предложение о добровольной сдаче генералу Эйзенхауэру, если он гарантирует ему, что ни при каких обстоятельствах он не передаст его русским. Гиммлер однажды уже озвучивал мне подобную идею в присутствии Йодля, во время нашего последнего разговора с ним. Поскольку этот офицер, что принес письмо, никогда уже к Гиммлеру не вернулся, последний так и не узнал, что его предложение не было передано Эйзенхауэру, поскольку мы тут же уничтожили это письмо. Более того, Гиммлер приказал своему курьеру сообщить мне (для Дёница), что он намерен уехать в поместье в Северной Германии; он собирался залечь на дно на следующие шесть месяцев или около того. Конец этой истории — его арест, несколькими неделями спустя, и самоубийство при помощи яда во время тюремного заключения — хорошо известен.

8 мая, после возвращения Йодля из штаба Эйзенхауэра в Реймсе, гросс-адмирал приказал мне, действуя как глава государства и Верховный главнокомандующий вооруженными силами, вылететь на британском транспортном самолете в Берлин с предварительным актом о капитуляции, уже подписанным Йодлем и начальником штаба Эйзенхауэра. Меня сопровождали адмирал фон Фридебург, как представитель военно-морского флота, и генерал-полковник Штумпф, последний главнокомандующий обороной Германии, как представитель ВВС. Помимо них, я взял с собой вице-адмирала Бюркнера, начальника департамента военной разведки ОКВ, и подполковника Бём-Таттельбаха, поскольку он мог не только бегло говорить по-английски, но и также сдал экзамены на переводчика русского языка.

Сначала на британском транспортном самолете мы полетели в Штендаль. Там собралась эскадрилья британских гражданских самолетов маршала британских ВВС, представителя генерала Эйзенхауэра. После чего-то вроде победного облета вокруг Берлина мы все приземлились, мой самолет последним, на аэродром Темпельхоф. Для британских и американских лиц выстроился русский почетный караул с военным оркестром; с нашего места посадки мы издалека могли наблюдать эту церемонию. Чтобы сопровождать меня, мне выделили русского офицера — мне сказали, что это был старший квартирмейстер генерала Жукова, — он повез меня на одной машине, в то время как остальные из моей группы последовали за мной на других машинах.

Мы проехали через Бель-Альянс-плац по окраинам города в Карлсхорст, где нас высадили в небольшой пустующей вилле недалеко от казарм инженерно-саперного училища. Было примерно около часа пополудни. Мы были полностью предоставлены сами себе. Некоторое время спустя прибыл репортер и сделал несколько снимков, а еще через какое-то время приехал русский переводчик: он так и не смог сказать мне, когда будет происходить подписание акта о капитуляции; в любом случае мне еще на аэродроме дали его германскую копию.

Поэтому я мог сравнить версию, подписанную Йодлем, с формулировками этого нового акта; но я заметил лишь незначительные расхождения с оригиналом. Единственным существенным изменением была вставка условия, угрожающего наказанием войскам, которые не прекратят огонь и не сдадутся в условленное для этого время. Я сказал офицеру-переводчику, что я требую разговора с представителем генерала Жукова, поскольку я не стану безоговорочно подписывать такую вставку. Несколько часов спустя прибыл русский генерал с переводчиком, чтобы выслушать мои возражения; полагаю, это был начальник штаба Жукова.

Я объяснил, что я возражаю, потому что я не могу поручиться за то, что наш приказ о прекращении огня будет получен вовремя, в результате командиры подразделений могут с полным правом и не выполнить какие-либо подобные требования. Я потребовал, чтобы в акт был внесен пункт, что капитуляция должна вступить в силу только по истечении 24-часового срока после получения войсками этого приказа; только после этого положение о наказании должно вступить в действие. Примерно час спустя генерал вернулся и сообщил, что генерал Жуков согласен предоставить двенадцатичасовую отсрочку вместо двадцатичетырехчасовой. В заключение он попросил у меня документы, подтверждающие мои полномочия, поскольку представители победивших держав желают изучить их; я вскоре получу их обратно. Он добавил, что подписание акта состоится «ближе к вечеру».

Примерно в три часа дня русские девушки подали нам превосходный обед. Наше терпение подвергалось тяжкому испытанию. В пять часов нас проводили в другое здание и подали вечерний чай, но больше ничего не произошло. Мне вернули мои документы и сказали, что все в порядке, но, по всей видимости, еще не было известно, когда будет проходить подписание акта о капитуляции. В десять часов мое терпение кончилось, и я официально потребовал сообщить, когда же состоится подписание; мне сказали, что это должно произойти примерно через час. В течение вечера я велел принести из самолета наш скромный багаж, поскольку обратный вылет, на который мы рассчитывали, теперь был невозможен.

Незадолго до полуночи — в то время, когда акт о капитуляции должен был вступить в силу — меня и моих помощников проводили в столовую казарм. Когда часы стали бить, мы через боковую дверь вошли в большой зал столовой, и нас провели к длинному столу прямо напротив нас, где для меня и моих сопровождающих оставалось три свободных места; остальное наше окружение было вынуждено стоять позади нас. Все углы зала были переполнены и ярко освещены лампами. Три ряда стульев шли через всю длину зала, а один ряд, поперек его, был заполнен офицерами; генерал Жуков занимал председательское кресло с представителями Британии и Америки по обе стороны от него.

После того как начальник штаба Жукова положил передо мной акт о капитуляции на трех языках, я попросил его объяснить, почему оговорка, которую я потребовал, не была вставлена в пункты текста о наказании. Он подошел к Жукову и после коротких переговоров с ним, под моим пристальным взглядом, вернулся ко мне и сказал, что Жуков определенно согласен с моим требованием и что меры наказания не вступят в силу в течение следующих двенадцати часов.

Церемония началась с нескольких вступительных слов; затем Жуков спросил меня, прочитал ли я акт о капитуляции. Я ответил: «Да». Его вторым вопросом было, готов ли я признать его, поставив свою подпись. И вновь я громко ответил: «Да!» Церемония подписания тотчас же началась, после чего я первый подписал этот акт, подтверждая его. В заключение я и мои сопровождающие покинули зал через дверь прямо позади меня.

Мы вновь вернулись на нашу маленькую виллу, за вечер нам накрыли стол, скрипевший под тяжестью холодных закусок и различных вин, в то время как в остальных комнатах для каждого из нас приготовили по отдельной чистой постели. Официальный переводчик сказал мне, что придет русский генерал и что к его приходу будет подан ужин. Четверть часа спустя появился старший квартирмейстер Жукова и попросил нас приступить к ужину; он просил нас извинить его, поскольку он не может остаться. Эта еда, вероятно, более скромная, чем та, к которой мы привыкли, извинился он, но мы должны принять то, что есть. Я не мог воздержаться от ответа, что мы совершенно не привыкли к такой роскоши и таким обильным банкетам. Было заметно, что он явно польщен этим высказыванием.

Мы все полагали, что эта Sakuska было все, что подадут нам на стол на этом «завтраке у палача», поэтому мы все были уже совершенно насытившимися, когда узнали, что за этим еще последует горячее жаркое из мяса, а в конце нам подали целые тарелки свежей замороженной клубники, чего я раньше никогда не пробовал в своей жизни. Очевидно, что этот ужин нам приготовили в Берлинском гастрономическом ресторане, и даже вина были немецкого производства. После обеда офицер-переводчик покинул нас; по-видимому, он был за хозяина. Я назначил наш вылет назад на шесть часов утра, и мы все легли спать.

На следующее утро в шесть часов утра нам подали легкий завтрак. Поскольку я собирался уезжать примерно в пять тридцать, меня попросили подождать начальника штаба Жукова, который хотел поговорить со мной о нашем обратном перелете. Мы все стояли у наших машин и ждали отправления. Генерал попросил меня остаться в Берлине; они попытаются предоставить мне возможность из Берлина отдать приказ о прекращении огня нашим войскам на Восточном фронте, как я того требовал днем ранее при обсуждении условий пункта о наказании. Я ответил, что, если они смогут обеспечить мне радиосвязь, я тотчас же дам необходимые радиограммы; они должны передать мне немецкие шифры. Генерал вновь исчез, чтобы узнать решение Жукова. Он вернулся с новостью, что отправить эти радиограммы мне все-таки не удастся, но генерал Жуков, тем не менее, все-таки просит меня остаться в Берлине.

Теперь я понял, что они замышляли. Я настойчиво потребовал немедленного вылета во Фленсбург, поскольку мне нужно было как можно быстрее передать оттуда измененные условия капитуляции нашим войскам; в противном случае я не могу отвечать за последствия. Он должен сообщить своему генералу, что я добросовестно все подписал и доверял слову генерала Жукова, как офицера.

Десять минут спустя этот начальник штаба вернулся опять и сообщил, что мой самолет будет готов к взлету через час. Я поспешно забрался в свою машину вместе с Бюркнером, Бём-Таттельбахом и переводчиком; эти господа заметили предпринятые попытки задержать меня еще более ясно, чем я сам, — по крайней мере, не менее.

Они сказали мне, что у русских, очевидно, слишком много выпивки и что победный пир в столовой был все еще в самом разгаре, когда мы благополучно уехали.

Переводчик спросил меня, какой дорогой я хотел бы проехать к аэропорту. Мы проехали мимо здания мэрии, замка, по Унтер-ден-Линден и Фридрихштрассе. Между Унтер-ден-Линден и Бель-Альянс-плац были видны ужасающие следы боев. Огромное количество немецких и русских танков перегораживало Фридрихштрассе в нескольких местах, а улицы были усыпаны булыжниками разрушенных зданий. Мы вылетели прямо назад во Фленсбург и успокоились, только оказавшись в британском самолете и поднявшись в воздух. Во Фленсбурге мы приземлились около десяти часов.

Мы организовали обмен официальными делегациями с Монтгомери и Эйзенхауэром, чтобы облегчить отношения между нами. В субботу 12 мая во Фленсбург прибыла американская делегация, которую разместили на борту роскошного парохода «Патрия»; первое совещание было устроено в одиннадцать часов утра в воскресенье. Дёница попросили первым прибыть на борт «Патрии» на прием к американцам, в то время как я должен был появиться на полчаса позднее.

После того как Дёниц покинул корабль, был принят я; американский генерал сообщил мне, что я должен сдаться как военнопленный и должен был быть вывезен на самолете сегодня в два часа пополудни, в течение двух часов. Я должен передать мои официальные дела генерал-полковнику Йодлю; мне разрешено взять одного спутника и личного ординарца, а также 300 фунтов багажа.

Я встал, коротко отсалютовал своим фельдмаршальским жезлом и вместе с Бюркнером и Бём-Таттельбахом, которые сопровождали меня во время этой «аудиенции», уехал обратно в штаб. Я попрощался с Дёницем, который уже был проинформирован о том, что произошло, и в качестве спутников выбрал Мёнха и подполковника фон Фреенда, таким образом обеспечив им значительно менее трудные условия плена. Я передал Йодлю мои личные бумаги и ключи и поручил Шимонски передать моей жене одну или две личные вещи и письмо для нее, чтобы курьерским самолетом переправить их в Берхтесгаден. К сожалению, позднее британцы конфисковали у храброго «Шимо» все — даже мои ключи и банковскую расходную книгу, а также письма к моей жене.

Мы отправились в полет, пункт назначения которого был нам неизвестен, и после перелета через всю Германию приземлились в аэропорту Люксембурга; там со мной впервые стали обращаться как с военнопленным и перевезли нас в парк-отель в Мондорф, который был переоборудован в лагерь для интернированных. Зейсс- Инкварт уже прибыл туда раньше меня.

Во Фленсбурге я был еще сам себе хозяин; вместе с генералом Детлефзеном я приехал в аэропорт на своей собственной машине, и в эти два часа, совершенно неохраняемый, я мог бы покончить с жизнью, и никто бы не смог остановить меня. Но подобная мысль никогда не приходила мне на ум, поскольку я и представить себе никогда не мог, что меня ждет впереди такой via doloris[8], с таким трагическим концом в Нюрнберге.

Я начал отбывать свой срок как военнопленный с 13 мая 1945 г. в Мондорфе; 13 августа меня перевели в тюремную камеру в Нюрнберге, а 13 октября 1946 г. я жду своей казни.

Примечания

1

Четники — члены организаций фашистского толка.

2

На последующих страницах Герхард Больдт уже не выступает в роли очевидца последних дней Гитлера, однако дальнейшие события являются неотъемлемой частью общего повествования. 29 апреля 1945 г., незадолго до самоубийства Гитлера, безоговорочной капитуляции Германии и окончательной победы Красной армии, ему удалось вырваться из осажденного города.

3

В этой главе на основании исторических документов описывается судьба конкретных лиц и воинских частей, ранее упомянутых в книге.

4

Как сообщил журнал «Тайм» 8 января 1973 г., во время проведения земельных работ в Берлине рабочие обнаружили два черепа, один из которых совершенно однозначно принадлежал доктору Людвигу Штумпфеггеру. В журнале, кроме того, говорилось: «Что же касается другого черепа, то, судя по зубам, он должен принадлежать нацистскому руководителю Мартину Борману. Над правой глазницей есть отметина, там, где у Бормана был шрам. Германские официальные лица пообещали объявить о результатах предпринятых исследований в середине января».

5

Ниже приведены фрагменты из мемуаров фельдмаршала В. Кейтеля, позволяющие точнее представить события, описываемые в книге.

6

Далее Кейтель продолжает свои обвинения коменданта г. Крампница, который никак нельзя было оборонять из-за недостатка живой силы, что фельдмаршал упустил в своем гневе; этот отрывок был опущен редактором.

7

Здесь приводится точный текст этой радиограммы взамен воспроизведенной по памяти версии Кейтеля, которая немного отличается. (Примеч. ред.)

8

Путь страданий (лат.). (Примеч. пер.)

Content

Герхард Больдт
Гитлер. Последние десять дней
Рассказ очевидца
1945

Глава 1 Совещание в имперской канцелярии

Глава 2 Предшествовавшие годы

Глава 3 Управление «Иностранные войска — Восток»

Глава 4 Генералы и люди Гитлера

Глава 5 Рассредоточение немецкого руководства

Глава 6 Битва за Берлин

Глава 7 Конец самоуничтожения

Глава 8 Дорога к дому

Эпилог

Приложение

Примечания