Валентина Богдан.

Мимикрия в СССР.

Воспоминания инженера

1935-1942 годы

Ростов-на-Дону

«МИМИКРИЯ — сходство окраски и формы у некоторых животных и растений с другими или с окружающей средой, полезное им в борьбе за существование»

Словарь русского языка

«Каждый из нас (инженеры и рабочие. — В. Б.) старался выполнить заказ и огорчался задержками; какие бы не были наши секретные политические взгляды, мы чувствовали, что Сталины приходят и уходят, но Россия останется вечно, и в данном случае на карту ставилось индустриальное будущее России».

Виктор Кравченко. «Я избрал Свободу»

Посвящается памяти

моего мужа Алексея Васильевича

Богдана

Автор в начале сороковых годов

1

Заведующий радиомастерскими при кафедре физики Ростовского университета, приятно улыбаясь, водил нас, меня и доцента кафедры, по мастерским и, как видно, старался показать мне товар лицом; намекал на государственную важность проводимых в мастерской работ, показывал новый передатчик ультракоротких волн. Возможно, он принимал меня за коллегу из центра (не очень-то важную, иначе бы меня привел к нему сам профессор Богославский). После того как мы осмотрели мастерские, он спросил: где я работаю?

— Пока нигде. Мы только что приехали в Ростов.

— Мы хотели бы взять ее к себе, — сказал доцент, — товарищ Богдан инженер-конструктор, и профессор считает, что здесь, в мастерской, она нам нужна.

Начальник мастерской сразу переменил тон на враждебный» Идея иметь меня своей сотрудницей ему явно не понравилась.

— Зачем нам инженер-конструктор? Мы и так справляемся.

— Но ведь вы сами часто жаловались профессору, что у вас не хватает сотрудников и стандартные расчеты и черчение отнимают у вас много времени. Вот она вас и разгрузит.

— Нам нужны такие, кто и на станке может работать.

— Я с удовольствием буду работать и на станке, — вызвалась я.

— У нас и места нет для чертежной доски и еще одного стола. Если профессору нужен сотрудник, — дайте ей место у себя на кафедре. Здесь шумно и грязно.

— Хорошо, я поговорю с профессором, — сказал явно озадаченный доцент.

Декан ботанического факультета Ростовского университета, приглашая моего мужа, Сережу, на работу, обещал, что возьмут и меня. До этого я работала ассистенткой при кафедре машиноведения в Краснодарском институте пищевой промышленности и мне хотелось продолжать работать конструктором в научном учреждении. Я уже переговорила с проф. Богославским, кафедре которого принадлежали радиомастерские, и он соглашался взять меня, если работа мне понравится. До этого декан сказал нам, что на этой кафедре почти неограниченные возможности брать сотрудников, так как они разрабатывают задания Комиссариата обороны. И вот такой, неожиданный отпор в мастерских…

Не заходя больше к профессору, я решила обдумать создавшееся положение и переговорить с мужем.

— Заведующий определенно не хочет меня, — сказала я Сереже, — у них там собралась теплая компания, одни мужчины.

— То-то и оно. Они не хотят женщину. Нельзя будет украсить свою речь крепкими словечками или рассказать анекдот. Все время будь начеку! Да и специальность у тебя не очень подходящая. Им ведь нужны радиотехники.

— Он даже не спросил о моей специальности. Когда он узнает, что я не специалист по радио, у него будет еще больше причин отказаться от меня. Думаю, если ему правда нужен конструктор, он предпочтет взять кого-либо из знакомых.

— Вполне возможно. Ты говоришь, они делают опыты с коротковолновыми передатчиками? Слушают, поди, заграничные передачи, вот он и боится взять неизвестного человека. Может, думает, ты партийная и будешь доносить… Его, видно, не предупредили, что ты жена нового сотрудника, хочешь работать при кафедре, а не партийный сексот. Если бы Богославский его предупредил, он разузнал бы о тебе заранее.

— Ах, этот профессор! Такой старый и рассеянный. Когда меня к нему привели, он, видимо, и сам забыл, кто я такая. И только через некоторое время заулыбался и даже сказал, что ожидал моего прихода. Он довольно подробно расспросил меня о моей специальности и о работе после окончания института и, по-видимому, решил, что я справлюсь с новой работой. Я объяснила ему, что хотя я и не специалист по электротехнике, но нас готовили в руководители механической и энергетической частью предприятий, и электротехника была одним из главных предметов в программе. И то, что меня, после окончания, оставили на научной работе, тоже хороший пункт, но, конечно, главная причина его согласия, если возможно, оказать услугу коллегам, т.е. тебе и декану факультета.

Я отлично представляла, что работать среди заведомо недоброжелательных сотрудников будет трудно, тем более мне, вначале нуждающейся в их помощи, да и обидно было идти туда в виде принудительной нагрузки. Я решила поискать чего-нибудь интересного вне университета, предпочтительно недалеко от дома.

В ближайший свободный вечер мы пошли посмотреть район, где находится наше будущее жилище. Адрес мы уже знали, но так как дом, в котором предполагалась для нас квартира, еще не был окончен, у нас не было ордера и мы не знали ее номера.

Осмотрев дом снаружи, мы пошли побродить по окрестным улицам, посмотреть, где магазины, есть ли поблизости базар, и т.п. На главной улице мы неожиданно встретили старого друга Сережи, Игоря.

— Вот так встреча! Прохаживаются по нашей улице и не заходят проведать. Вы почему здесь?

— Да вот, ходили смотреть дом, в котором нам дают квартиру.

— Вон как! Я-то знал, что Сережа переводится сюда, но не знал, что уже здесь. И так удачно, совсем недалеко от нас, в Нахичевани. Вы где теперь живете?

— В гостинице "Дон".

— Значит вас никто не ждет домой. Пошли прямо к нам, Лиза будет рада вас видеть.

Я не очень хорошо знала Игоря. Познакомилась с ним уже после того как вышла замуж, но слышала раньше о его необычайной женитьбе.

Игорь не был местным кубанцем. Он приехал в Краснодар из Ленинграда с матерью после революции, лет пятнадцати. Его отец был крупный чиновник, юрист, Ваше Превосходительство. Он успел умереть своей смертью, до революции, и мать в тяжелые годы гражданской войны приехала к родственникам на Кубань. Игорь был у нее единственным ребенком. Он заметно отличался от многих наших молодых людей. В его говоре, поведении и даже в манере носить одежду был какой-то ленинградский лоск.

Лиза — местная девушка, очень красивая. Вся ее жизнь, все ее интересы заключались в спорте и в нем она преуспевала — была чемпионом Северного Кавказа по легкой атлетике. Познакомились они на теннисном корте, и Игорь сразу же начал ухаживать за ней. Роман тянулся довольно долго, но жениться Игорь не предлагал. Это надоело Лизе, а еще больше Лизиной матери и как-то, когда Игорь уехал на несколько недель из Краснодара, другой приятель Лизы с помощью ее матери уговорил Лизу выйти за него замуж. Была намечена довольно скорая свадьба, и в назначенный день Лиза зарегистрировалась с Николаем.

Вечером, во время свадебной пирушки, Лизин младший брат вдруг что-то шепнул ей. Лиза тотчас вышла из комнаты и… больше не вернулась. После ее довольно долгого отсутствия жених пошел искать ее в других комнатах и в это время брат успел сказать матери, что Лиза ушла с Игорем. Накинула на себя пальто и ушла.

Развод был делом легким, и через неделю Лиза была уже женою Игоря. Такое романтичное событие, конечно, возбудило всеобщее внимание, и о нем в городе много говорили.

О предстоящей свадьбе Игорю, оказывается, написал Сережа. Игорь немедленно возвратился, приехав домой в день свадьбы, и после увода с пирушки привел Лизу прямо в дом Сережи, где она и пряталась несколько дней.

Лиза, как и сказал Игорь, обрадовалась, увидев нас, а Игорь побежал в "Гастроном" купить чего-либо закусить и, конечно, выпить. В Краснодаре мне не особенно нравились частые приходы Игоря к нам: почти каждый раз встречи Сережи и Игоря оканчивались в винном погребке.

Жили они не очень-то удобно, хотя и на главной улице. У них всего одна комната, да еще темная передняя, отгороженная от чьей-то большой. Я спросила Лизу, занимается ли она теперь спортом? Оказалось, с тех пор как у них родилась дочка, она спорт бросила, хотя иногда ходит играть в теннис или волейбол. Вскоре вернулся Игорь с кучей свертков и немедленно начал расставлять тарелки и раскладывать закуски.

— По случаю вашего прихода я купил все, что только можно достать в Нахичевани[1]. Вот колбаса. Это сорт, хорошо известный любителям животных, называется "собачья радость". Раньше продавалась на окраинах в маленьких лавчонках, а теперь в центральном "Гастрономе" как деликатес.

— А эта? — спросила я о другой.

— Эта? Эта сортом повыше, называется "Маруся отравилась", значит приготовлена для людского употребления. Это та самая колбаса, о которой поется в песне: Маруся отравилась колбасой… Да вы не бойтесь, ешьте. Приказчик в "Гастрономе" уверял, что она совершенно безопасна. В наше время ни мясо, ни колбаса не залеживаются на складах и не успевают испортиться.

— Я предпочитаю "собачью радость", — сказал Сережа, накладывая себе колбасы, — по крайней мере приятно знать, что она радует чье-то сердце, хотя бы и собачье. А вот грибки у вас действительно замечательные, давно таких не едал.

— Вы смеетесь над колбасой, — сказала Лиза, — а я страшно рада, что здесь, в Ростове, хоть какая да есть. Появилась плоховатая, можно ожидать появится и хорошая.

— Ты у меня оптимистка. Выбросили лозунг: "Жить стало хорошо", ты и поверила. "Блажен, кто верует, тепло ему на свете!"

— А ты ничему не веришь, даже когда видишь, что стало лучше.

— Когда вижу и вкушаю, тогда и верю. Вкушаю "собачью радость" и хочется завилять хвостом. Жаль, что нет хвоста, а то бы я тебе показал, что по-собачьи рад!

После ужина сели за преферанс. После первого же розыгрыша Сережа прошептал мне, очень отчетливо, чтобы все слышали: — "Валя, будь осторожна, Игорь известный жук, все время заглядывает к тебе в карты". Лиза залилась краской, а Игорь заметил:

— Ерунда. Я не опускаюсь до такого примитива. Мы с Лизой употребляем более тонкие штуки. Представь себе, мы на днях выиграли в клубе 500 рублей, и у кого? У двух шулеров!

Подобными шутками обменивались весь вечер. Сережа рассказал пару армянских анекдотов, он знал их сотни. Его анекдот о поросенке мне очень понравился. — Стоит Карапет у окна. На дворе бежит поросенок и жалобно повизгивает. "Бедний, бедний, наверно жинатый", — бормочет Карапет. — Вечер пролетел быстро и весело, и только около полуночи мы пошли домой.

2

Наконец нам дали ордер на квартиру и мы немедленно поехали ее смотреть. Новый, очень большой пятиэтажный дом на 136 квартир; совсем близко от главной улицы Нахичевани с ее магазинами, местными учреждениями и автобусами. Когда-то Нахичевань была отдельным армянским городком, теперь он слился с Ростовом, но все же большинство населения составляют армяне. Квартира еще не была окончена, внутри рабочие красили окна и двери, но они нас уверили, что на следующей неделе можно въехать. Квартира нам понравилась. Две большие жилые комнаты, маленькая кухонька, вместо ванной — душевая; уборная и просторная передняя. Дверь из передней выходила на площадку лестничной клетки, туда же выходили еще пять дверей других квартир. Наша квартира расположена на первом этаже. Под домом склады для угля. Мне очень понравилось, что над плитой, под самым потолком в кухне был укреплен довольно большой бак с горячей водой для душевой и кухни, нагреватель воды располагался в топке кухонной печки. Окна большие, и комнаты выглядят светлыми и нарядными еще и потому, что на стенах, под самым потолком, накрашен широкий, около пятнадцати сантиметров, узорчатый бордюр, в тон стены, но очень яркий. В последнее время такие бордюры вошли в моду. Там, где в старых домах раньше делали лепные карнизы, теперь, через шаблоны, накрашивали бордюр.

Дом сделан в виде буквы "Н", и по обе стороны перекладины "Н" расположены два больших двора, где рабочие копали ямы, чтобы весной посадить деревья.

Дом этот построен для привилегированной публики. Его квартиры розданы крупным специалистам, партийным работникам краевого масштаба, артистам. Несколько квартир было отведено для стахановцев. Некоторые квартиры довольно большие, на три и четыре комнаты.

Дом находится недалеко от самого большого в городе завода "Сельмаш", и я решила попытаться устроиться на работу туда. В Ростове было несколько предприятий пищевой промышленности, куда мне легче было бы устроиться, но мне хотелось исследовательской работы и я думала, что ни одно из предприятий пищевой промышленности не было достаточно большим, чтобы иметь исследовательские лаборатории, поэтому поиски работы я начала с местных "гигантов".

В отделе кадров Россельмаша меня приняли очень хорошо и сказали, что в цехе комбайнов есть как раз подходящая вакансия для молодого инженера, интересующегося исследовательской работой, и немедленно направили к начальнику цеха для выяснения подробностей.

Начальник цеха, сравнительно молодой инженер соглашался взять меня и объяснил, в чем будет заключаться моя работа. При цехе недавно была организована "площадка брака". На эту площадку в специальных случаях доставляются забракованные контролем узлы и детали, например: если начальник смены не может установить причины брака; когда нужно доказать, в каком цехе был сделан брак; брак, который можно исправить вручную, или если брак неисправим, то найти, можно ли забракованную деталь использовать как материал для других деталей? Главная задача нового отделения исследовать причины брака и исправлять его, если возможно.

— Эта идея у нас новая, — сказал начальник цеха, — мы хотим на эту работу молодого инженера, который заинтересовался бы этим делом; то что вы работали конструктором, будет вам очень полезно.

Работа показалась мне интересной и я ее приняла. Так как производство комбайнов было мне незнакомым делом, мы условились, что первое время я поработаю в цехе в качестве контролера. На другой же день я пошла на работу.

Обязанность контролера была нетрудной: проверять готовность к сборке отдельных узлов машины. Обыкновенно в контролеры принимались молодые рабочие, окончившие ФЗУ, и рабочее место контролера по возможности не менялось, я же должна была проработать неделю на каждом контрольном участке.

3

Наконец наша квартира была готова и мы получили ключ. Теперь нужно было позаботиться о мебели. Родители Сережи помогли нам немного: дали стол и буфет в столовую, книжный шкаф, письменный стол и кресло к нему. Мама дала нам немного постельного белья и серебряные ложки, остальное мы купили сами. Мебель в магазинах довольно дорогая, но мы раньше начали собирать для нее деньги и поэтому смогли купить все необходимое сразу: три кровати, кушетку для няньки, шкаф для белья и одежды и посуду. Ростовский фарфоровый завод выпускал хорошую и сравнительно недорогую посуду, так что Сережа пошел в магазин и сразу купил полные обеденный и чайный сервизы на шесть человек. Мне особенно понравился чайный сервиз — белые чашечки из тонкого фарфора с нарисованными фиалками. Наш буфет сразу наполнился и стал красивым.

Недавно в городе открылся магазин полотняных изделий. В нем продавались, по очень дорогой цене, всякого рода рукоделия. В этом магазине я купила себе занавески на окна: по суровому полотну вышитые вручную гирлянды фиолетовых ирисов.

Как только обставили квартиру, мы пригласили Лизу и Игоря.

— Вам немало придется платить за лишнюю жилую площадь, — сказал Игорь осматривая квартиру — у вас по крайней мере в два раза больше площадь, чем вам полагается, а ведь за каждый лишний метр горсовет берет чертовски дорого!

— Нет, мне полагается отдельная комната, кабинет, — сказал Сережа. — Отдельного кабинета мы выделить не смогли, но зато спальня оказалась такой большой, что когда я отхватил половину ее себе для кабинета, все же осталось достаточно места, чтобы поставить за ширмами три кровати и шкаф.

— А что это у вас так неаккуратно покрашены стены? Вон, под окнами, штукатурка видна.

— Стахановцы строили! Между подоконником и стеной были оставлены большие щели, как бойницы в старинных замках. Я их замазал цементом, а покрасить не успел. То же самое было и в уборной, вокруг канализационной трубы можно было просунуть руку прямо в подвал; так как подвал оказался под нами чужой, я и те щели замазал. Иначе можно было бы таскать уголь в комнату не выходя наружу.

— Теперь вам остается только привезти Наташу от бабушки.

— В субботу я еду за ней и за нянькой.

— Как это ваша няня согласилась оставить свою семью в Краснодаре и приехать с вами сюда? — спросила Лиза.

— Она даже рада переехать в большой город. У нее нет семьи, муж умер, остались два сына, один уже взрослый, студент, а другой маленький мальчишка. Они живут вместе где-то в Сибири. Мне было бы очень жаль, если бы Давыдовна не согласилась переехать вместе с нами. Она настоящая нянька: прежде чем выйти замуж, она несколько лет жила у богатых людей как няня и хорошо знает, как нужно ухаживать за ребенком, а кроме того, за то время, что она живет у нас, она была под неусыпным наблюдением Сережиной мамы, очень требовательной к чистоте и дисциплине.

В воскресенье вечером я пошла на вокзал встретить Наташу и няньку. И на другой день пошла зарегистрировать няньку в местном профсоюзе. Меня тщательно расспрашивали, действительно ли я нуждаюсь в ее услугах. Мне и Давыдовне предложили подписать договор, в котором перечислялись ее и мои обязанности. Я должна регулярно платить ей договоренную зарплату — тридцать рублей в месяц, предоставить ей жилище, выдавать ей спецодежду: одно платье и пару ботинок в год, каждую неделю давать выходной день, когда удобно мне, каждый год платный двухнедельный отпуск, отпускать на профсоюзные собрания. В ее обязанности входил полный уход за ребенком, а также уборка квартиры. Ее обязанности по договору превосходили то, что она делала на самом деле. Она была очень медлительна и скоро так запустила квартиру, что мне пришлось каждую неделю брать поденщицу для генеральной чистки. В своей квартире мы не стирали, все белье отдавалось прачке на дом.

В выходные дни, по воскресеньям, Давыдовна исчезала на целый день, уходила рано утром и приходила только к вечеру, видимо, боялась, что если она будет сидеть дома, ее заставят смотреть за ребенком. Нам тоже это было очень удобно. Хоть один день в неделю мы могли свободно говорить и делать что хотим без наблюдателя со стороны.

Я не могла себе представить, где она может проводить целый день, особенно зимой в чужом городе. Однажды вечером я ее спросила:

— Давыдовна, как вы провели сегодняшний день?

— Ходила в кино.

— Что же вы, целый день просидели в кино?

— Нет. Утром ходила по магазинам, смотрела, что продается, потом съела котлету и выпила стакан чая в кафе, потом пошла в кино.

— И вы каждое воскресенье ходите в кино?

— Почти каждое. А недавно, у нас в союзе, я познакомилась с очень хорошими людьми. Он работает на заводе, а она дворничиха в большом доме, так я иногда хожу к ним.

— Давыдовна, последнее воскресенье вы ушли из дома не затопив печки. Вы, как и мы, живете здесь, и тепло нужно и вам; я хочу, чтобы в воскресенье, как и в другие дни, печку растапливали вы, а я буду смотреть за ней в течение дня и квартира будет теплой, когда вы возвратитесь вечером.

— А чего за печкой смотреть? Подсыпал один раз и все!

— Все равно, это тоже работа.

Печку растопить было, конечно, не трудно, но перед этим нужно было выбрать золу и просеять оставшийся в золе уголь, и я не хотела делать эту грязную работу.

На Сельмаше я наконец закончила свою работу в качестве контролера и перешла на "площадку брака". Это действительно была площадка, открытая со всех сторон, но накрытая крышей. В углу небольшая комната — конторка. В моем распоряжении трое рабочих: сварщик, слесарь и подручный. Я уговорилась с начальником цеха, что моей основной задачей будет установление причин брака и его исправление, например, заварка, где это возможно, неправильно расточенного отверстия, шпоночного желобка и т.п. Когда же я начала работать, то оказалось, что я должна буду вести и учет брака: где и как он сделан, и каждую неделю докладывать об этом начальнику цеха. Эта последняя обязанность оказалась страшно неприятным и скандальным делом. За брак по его вине рабочий нес наказание и поэтому каждый стремился замаскировать свой брак или отказаться от него. Вскоре мне сделалось ясно, что основная масса брака получалась из-за спешки. За работу платили, как и везде, сдельно, к тому же молодые рабочие, стараясь попасть в стахановцы, в спешке портили детали.

Я работала только в дневную смену. Приходя на работу утром, я иногда буквально не могла пройти в конторку — вся площадка бывала завалена испорченными узлами и деталями. Сначала я не могла понять: почему днем брака бывало сравнительно мало, а утром я находила его целые горы? Потом один из моих рабочих подсказал мне отгадку: рабочие старались сделать брак безличным и, когда это было возможно, передавали его товарищам по смене, прося отправить его на площадку ночью. Я думаю, начальники смен знали об этом, им такое положение было более удобно. Раньше, когда не было меня, они следили друг за другом, не позволяя брак из предыдущей смены подбрасывать к ним, так как они за него отчитывались, теперь же все были довольны, что можно сбыть с рук брак, а также и ответственность за него, по крайней мере все пытались это сделать. Моя роль часто сводилась к роли прокурора. Я не могла зарегистрировать брака, не указав, на каком участке он был сделан, и, по правилам, начальник смены должен был присылать испорченные детали с сопроводительной запиской — никаких записок в наваленной за ночь куче не было. Особенно много неприятностей доставляли трещины в мелких чугунных деталях: трещину, сделанную во время монтажа, никто "не замечал", пока узел не приходил к контролеру, контролер браковал узел и тогда, чтобы не тратить времени на разборку узла в цеху, его потихоньку тащили на площадку брака. Мне не пришлось долго проработать в цехе, чтобы узнать, что если брак сделан не по вине рабочего, а, скажем, из-за нестандартного материала, или же по вине другого цеха, меня обязательно вызовут на рабочее место или пришлют брак с запиской; если же вина рабочего, то подбросят.

Поработав пару недель, я доложила начальнику цеха о положении на моем участке.

— Товарищ начальник, я фактически превращена в сыщика! Все время я разыскиваю, кто сделал брак. Заниматься исправлением или анализировать причины брака у меня совершенно нет времени. Почему бы не оставить как было прежде: чтобы отчет о браке давал только начальник смены?

— Начальник смены и так отчитывается за тот брак, что он вам присылает с записками. Вы же помогаете находить бракоделов, пытающихся скрыться.

— Но это совсем не та работа, на которую меня взяли. Для этой работы нужен не инженер-исследователь, а сыщик!

— Вас взяли для борьбы с браком. То, что вы делаете, есть способ борьбы с браком.

И начальник цеха, и я, и начальники смен отлично понимали, что главные причины брака — это стахановщина и сдельщина, но говорить об этом было нельзя. По официальной фразеологии, стахановщина — это высшая форма социалистического труда!

Сережа, видя, как я беспокоюсь, говорил:

— Уйди ты с этой работы. Есть десятки других мест, где ты будешь более спокойна и удовлетворена работой.

— Если я уйду, это будет значить, что я не справилась с работой. Обидно! Кроме того, мне нравится техническая сторона работы.

— Но ты же не можешь быть удовлетворена другой частью работы, розыском. Вы ведь боретесь не с причиной, а со следствием. Безнадежная задача!

4

Постепенно наше домашнее хозяйство наладилось. В большом городе, где много магазинов, наладить его не трудно. Среди недели мы покупали провизию в гастрономе. Гастроном находится совсем недалеко от нас, и Сережа часто заходит туда по дороге из университета. Иногда покупки делала Давыдовна, а по воскресеньям я ходила на базар.

Я любила ходить на базар. Времена, когда люди, возвращаясь с базара, с ужасом в глазах рассказывая, что им предлагали человеческое мясо (мясо, которое не было похоже видом ни на одно известное), прошли. Теперь на базаре бывало много продуктов, что хочешь, лишь бы были деньги. Особенно богат разнообразием был рыбный ряд. Наш тихий Дон отдавал свои сокровища легко! Всяк, у кого была удочка и время для ловли, приносил домой обильный улов. Рыбу мы любили, и я покупала ее всегда. Прежде, чем решить, что купить, я несколько раз проходила по рыбным рядам, наслаждаясь видом рыбного изобилия.

Прежде всего в глаза бросались сазаны. Некоторые очень большие, в десять-двенадцать килограммов, они лежали в корзинах, блестя желтой чешуей, как громадные глыбы золота. Мясо у сазана темное, жирное и без мелких костей, он замечательно хорош жареный, с томатным соусом или в маринаде. На втором месте по величине — сула. Серебристо-зеленая, иногда почти белая, эта рыба очень красивой, элегантной формы, такими рисуют рыб на картинах. Сула — самая обильная рыба в Дону и самая популярная на кухне у хозяек, ее мясо нежное и белое с очень слабым рыбным запахом. Она хороша приготовленной в любом виде, но я люблю ее больше всего заливной. Молодь сулы называется "подсулки", цена ей дешевле. Потом шла осетрина, единственная рыба, которую продавали на вес, кусками, вся остальная рыба продавалась целой, на штуки. К рыбным аристократам Дона можно еще причислить рыбца. Рыбец — рыба довольно редкая, ее мясо упругое и очень жирное. В свежем виде рыбец почти не употребляли, берегли для засолки. Соленый, а потом вяленый или копченый, он считался деликатесом, одного разряда с балыком красной рыбы.

Насмотревшись на аристократов, я обращалась к более обыкновенной, дешевой рыбе. Самой крупной был чебак. Чебак водился в Дону в большом количестве и на базар его выносили в громадных корзинах. Только редкие красавцы, весом в два-три килограмма, удостаивались чести лежать на траве в одиночку. Жирный чебак обыкновенно кроваво-красного цвета, чем жирней, тем красней. Мясо чебака нежное, но в нем много мелких костей. Соленый, а потом сушеный чебак был очень популярным у казаков, особенно летом во время полевых работ; в популярности, как еда, он уступал только "казачей присяге" кислому молоку. Свежий чебак хорош запеченный, фаршированный кислой капустой. За чебаком, по количеству, следовала селедка. Наша донская селедка имеет очень нежное и жирное мясо. Мне кажется, она самая лучшая из всего множества разнообразных селедок, какие я только ела, от мурманских и норвежских до владивостокских "иваси". Свежей селедку едят редко: у нее, как и у каждой селедки, довольно сильный специфический рыбный запах. Многие все же любят селедку свежей, запеченной целиком в нежаркой духовке.

Кроме рыбы, на базаре очень много раков, они лежат на прилавках прямо горами! Темные и светлые, большие и маленькие, они шевелились, сцеплялись клешнями и производили шум, как будто шептались между собой. Сережа любил раков, и я покупала их всегда. Почти каждый год во время сезона в Ростове бывали случаи отравления несвежими раками и поэтому их нужно было покупать и, что очень неприятно, бросать в кипяток при варке живыми. Я раков не особенно любила. Мой папа рассказывал, как однажды, когда он был еще мальчиком, он пошел ловить раков в Дону со знакомым, рыболовом и увидел, каким способом тот их4 ловил. С тех пор он перестал есть раков и отбил аппетит на раков у всей семьи.

Папа рассказывал, что когда они с рыболовом добрались до места ловли, рыболов вынул из мешка дохлую курицу и опустил ее на веревке в воду. Время от времени он вынимал из воды курицу, сплошь покрытую впившимися раками. Ловля была обильной. Когда у рыболова не было курицы, он ловил на убитую ворону или на другую дохлятину.

Папа также не ел зайцев. В молодости он охотился; один раз, когда он подстрелил зайца, тот закричал от боли, по словам папы, совсем как маленький ребенок. С тех пор папа перестал охотиться. Мама же очень любила зайца жаренного в сметане, но готовила его только тогда, когда отца не было дома. Мама менее сентиментальна. Она ест все, говоря, что если мы созданы мясоедами, мы должны выращивать и убивать животных для еды и что думать об этом нельзя. Несмотря на такую философию, она не могла сама зарезать курицу и держала кур только для яиц. Когда нужно было зарезать курицу или петушка из своего выводка, их посылали к соседу.

Как-то мама решила разводить уток на мясо. Купила утиных яиц и посадила на них курицу. Утят вывелось всего пять штук, папа сделал для них цементную ванну во дворе, и когда утята купались, вся семья любовалась ими. Утята были очень забавные, каждый выглядел по-своему, каждого легко было узнать, и скоро у них появились прозвища: Чернушка, Хлопотуха и т.п., а одну уточку, у которой хвостик почему-то рос набок, папа прозвал Парижанкой. Когда утята выросли, они и взрослыми оставались нашими друзьями и ни одного из них нельзя было зарезать. К счастью, уточки хорошо неслись, а селезней мама отдала соседям на племя.

На базаре я еще покупала молочные продукты, такие, какие не продавались в магазинах: "каймак", кислое молоко или ряженку, заквашенную в отдельных горшочках, с румяной, зажаренной в печке корочкой. Там же я покупала птицу, мясо и овощи. Овощи бывали и в гастрономе, в специальном отделе, но там они почти всегда продавались привядшими, малопривлекательными и в начале сезона бывали редко. На базар же их приносили прямо с огорода, свежими и красивыми.

Незадолго до нашего приезда в Ростов был объявлен новый сталинский лозунг: "жить стало лучше, жить стало веселей". Лозунг был принят как очередная политическая кампания, и предприятия пищевой промышленности стали немедленно выпускать лучшие и более разнообразные продукты. Люди удивлялись. Все думали, что рецепты сырной пасхи, которая появилась под именем сырковой массы, или чайной колбасы с фисташками, или орехового торта забыты навсегда, затеряны. Но ничего подобного! Как по мановению волшебного жезла, в магазинах появились превосходные кондитерские и кулинарные изделия.

Делая однажды покупки в гастрономе, я увидела свою приятельницу по институту, Нину. Она сильно изменилась, похудела и подурнела и я даже не сразу ее узнала. Я подошла к ней.

— Нина! Это ты? Вот приятная встреча!

— Валя! Какими судьбами ты здесь?

— Я уже почти год живу в Ростове, перевелась сюда вместе с мужем. Я знала, что ты живешь здесь, но все как-то не собралась тебя навестить. Как ты живешь?

Нина подозрительно оглянулась.

— Плохо. Давай выйдем, посидим в сквере, я тебе расскажу.

Мы вышли из магазина и сели в сквере на лавочке.

— Ты, верно, не знаешь, — начала Нина дрожащим голосом, — Олег умер.

— Какой ужас! Когда?

— Всего два месяца назад. Так трагически погиб, жутко делается, когда вспомню. Его облило кипящим маслом, он почти сварился живым… Он был начальник рафинационного цеха, цех его работал хорошо, производственное задание он выполнял каждый год. Этого оказалось мало. Дирекция все время требовала: производи больше и больше, ты же знаешь, как это делается. Разрабатывается производственный план в соответствии с мощностью оборудования, план утверждает трест, а потом тот же трест требует продукции сверх плана. Скажи, зачем дают план, если потом обязательно требуют его перевыполнения? Какое же это плановое хозяйство, если план ничего не значит?

— Ну, как не значит? План это минимум. Все знают: будешь производить меньше, попадешь куда Макар телят не гонял.

— Почему сразу не планировать перевыполнение?

— Теоретическая мощность оборудования не позволяет.

— В этом-то все и дело! Хотят выжать из оборудования больше, чем оно может дать. Из-за этого Олег потерял жизнь. Как ты знаешь, после очистки масла химическими растворами его дезодорируют высокой температурой. Делается это в разных аппаратах. У Олега на заводе в тот день случилось так, что провели очистку, а аппарат для дезодорации был еще занят. Работница, стахановка, приходит к Олегу и говорит, что она хочет произвести дезодорацию в том самом аппарате, где происходила очистка. Олег разрешил… Попробуй, не разреши стахановке, когда она предлагает увеличить производительность! Немного погодя он пришел посмотреть, как идет процесс, и вот, когда он подходил к аппарату, работница включила мешалку, осадок на дне аппарата смешался с очень горячим маслом, произошло моментальное испарение воды осадка и взрыв. На них выплеснуло полторы тонны горячего масла. Работница умерла сразу, а Олег жил несколько дней.

— Как же это он разрешил ей нагревать масло до температуры дезодорации, если в аппарате был осадок? Масло выплеснуло бы и без мешалки.

— Он велел ей спустить осадок, а она спустила его не весь. Он, собственно, и пришел посмотреть, проверить, но было уже поздно. Мешалку пускать ей было незачем, при этом процессе не надо мешать, и в аппарате для дезодорации нет мешалок.

Очевидно, работница хотела ускорить процесс, усовершенствовать его по-стахановски!

— И Олега не могли спасти?

— Спасти было невозможно, слишком большая часть тела была обожжена. Но это еще не все. ГПУ решило, что это было вредительство со стороны Олега. Его много раз допрашивали, умирающего! Только представь себе такую глупость: чтобы испортить полторы, две тонны масла, рисковать своею жизнью и жизнью работницы! В больнице мне ни разу даже не дали поговорить с ним без свидетелей, возле него все время сидел гепеушник.

— А лечили его по-настоящему, или как вредителя — не старались?

— Мне кажется, делали все возможное. Доктор с самого начала сказал мне, что надежды нет. Но все же они пытались. Его положили в клинику мединститута и на нем пробовали все новые средства. ГПУ хотело, чтобы его спасли, для допросов, конечно.

— На тебя это повлияло, на твою работу? Тебя в ГПУ не таскали?

— Нет. Если они станут преследовать всех, у кого родственники репрессированы, то очень скоро не с кем будет строить коммунизм.

Поплакав, Нина в конце концов успокоилась.

— А как ты живешь, что делаешь? — спросила она.

Я рассказала о своей жизни за последние два года.

— Как живут твои подружки Таня и Лида, ты с ними переписываешься?

— Таня все еще в Ленинграде, у нее уже есть сын, он на год старше моей Наташи. Лида мне не пишет. Знаю только, что она вышла замуж и живет в Чите. У нее очень интересно получилось с замужеством; по дороге на место своего назначения, после окончания института, она в вагоне встретила партийного работника, направляющегося тоже в Читу на работу. Пока ехали, они так понравились друг другу, что, приехав на место, немедленно поженились.

*

В университете начались торжества по случаю столетнего юбилея со дня основания. Как всегда в подобных случаях, празднование открылось торжественным собранием. Придя на это собрание, я в первый раз увидела ректора университета и всех других сотрудников. Со многими из них Сережа познакомил меня до собрания, а других показывал в то время как ректор произносил свою торжественную речь. Мы с ним заранее заняли места в задних рядах, чтобы можно было переговариваться. Торжественное собрание было скучным, но в конце его ожидалось, что ректор прочтет список сотрудников, награжденных по случаю юбилея, и потому почти все сидели до конца собрания.

На другой день после торжественного собрания был вечер — танцы и ужин в университете.

Ужин был хороший, было много еды и вина. Вначале произносили официальные тосты, а потом, когда все подвыпили, стали произносить здравицы друг за друга.

5

Мне давно нужно было новое пальто, а купить пальто — очень трудное дело. В магазинах иногда появлялись теплые вещи, но больше грубошерстные, плохо сделанные, скучного цвета — черные или серые. Так что я донашивала свое старое пальто, которое выглядело лучше, чем новое в магазине, и надеялась на случай. Все мои друзья знали о моей нужде, обещали быть начеку и немедленно сообщить мне, если подвернется случай.

Случай представился в середине зимы. В один из наших магазинов поступили для продажи меховые шубки. Шубы были дорогие, их поэтому сразу не расхватали и за ними не было очереди. Я пошла посмотреть и мне они понравились. Мех серовато-коричневый, очень пушистый и легкий, как шелковый. Продавец сказал, что это мех водяной крысы, замечательный тем, что он очень легкий, но зато непрочный. Я купила шубу, но когда я надела ее показать Сереже, он заметил, что шуба немного меня толстит. И правда, вскоре я заметила, что люди в трамвае и автобусе стали уступать мне место, предназначенное для беременных. С большим огорчением я спрятала новую шубу и опять стала носить свое старое пальто. Новая шуба надевалась только когда бывало очень холодно.

В конце концов, уже летом, одна моя знакомая сказала, что ей предложили купить отрез хорошего английского коверкота на пальто, но что цена —восемьсот рублей — для нее слишком высока и она может послать продавщицу материи ко мне. На другой же день спекулянтка пришла ко мне с товаром. Материя мне очень понравилась, понравился также цвет, светло-коричневый, табачный. Восемьсот рублей большие деньги, это почти два моих месячных жалования, но этим летом Сережа поехал в экспедицию и должен был порядочно заработать сверх жалованья, так что материю я купила. В первый же свободный день я пошла в меховой магазин выбрать мех на воротник. Вопреки обыкновению, приказчик в этом магазине очень долго занимался мной, у него были только дорогие меха и поэтому мало покупателей. Разложив материю на прилавке, он примерял к ней различные меха, и после некоторого колебания между коричневым каракулем и норкой, мы с ним остановились на русской норке (у него еще была норка канадская) . За мех я заплатила четыреста рублей, и пальто сделалось совсем дорогим!

Когда пальто сшили я была им страшно довольна. Никогда еще у меня не было такого нарядного пальто. К нему я купила странно выглядевшую фетровую шляпу. В этом году почему-то во всех магазинах появилось много шляп разных фасонов и красивых цветов, так что шляпу выбрать было нетрудно. Свою меховую шубу я подарила маме. Мама сказала, что она не возражает выглядеть беременной, что это будет ее молодить.

*

Арестовали старшего брата Сережи, Дмитрия. Жил он с семьей в Пятигорске, работал почвоведом в с-х управлении Северо-Кавказского края. Один раз поехал он по делам службы в Ставрополье и пропал. Недели проходят, а о нем ни слуху ни духу, и ничего не пишет. Жена беспокоилась, наводила справки у начальства, отвечали — ничего не знают. Когда же арестовали несколько человек из землеустроительного отдела, Димина жена, Шура, кинулась в ГПУ — оказывается, он арестован.

За что его посадили, секретом для нее не было. Перед арестом он страшно беспокоился и подробно говорил о своих неприятностях, так что все домашние знали очень много. Началось так. Прошлой осенью каждому району было задание из центра увеличить посевную площадь под зерновые. В предгорном районе, где работал Дима, удобной для распашки земли было очень мало. Люди занимались главным образом скотоводством, пасли на склонах коров и овец, а там, где можно было сеять, давно сеяли ячмень и кукурузу. Получив задание отвести столько-то сотен гектар под распашку, Дима пытался доказать в Краевом отделе сельского хозяйства, что в его районе это задание выполнить нельзя, нельзя распахивать склоны с легкой песчаной почвой. Ему на это заявили, что задание центра должно быть выполнено несмотря ни на что, и что за срыв государственного плана ему не поздоровится. Подав еще раз объяснительную записку с указанием об опасности, он, как ему было приказано, выделил участки, которые можно было распахать с наименьшим риском. Весной подули сильные ветры, пошли ливневые дожди, и легкий плодородный слой почвы склонов, раньше державшийся травяным покровом, был смыт или выдут ветром. Многие гектары ценных пастбищ были обращены в пустыню.

Получился большой скандал, и ГПУ взялось за расследование. Виновных искали не среди тех, кто дал приказ — распахать во что бы то ни стало, а среди тех, кто, хотя и протестуя, выполнил этот приказ. Вышло: "куда ни кинь — все клин", не выполни приказа — посадят за саботаж правительственного распоряжения, выполни — посадят за вредительство. В последнем случае была хоть надежда: авось, сильных ветров и дождей весной не будет.

Узнав об аресте, жена Димы отвезла детей к его родителям, сама же занялась хлопотами и сбором документов для оправдания мужа. Отец Сережи, известный ученый, в то время уже в отставке, тоже стал хлопотать, чтобы спасти сына. С документами, собранными невесткой, он поехал в Москву, надеясь с помощью старого друга, академика Н.И. Вавилова, добиться свидания с теми членами правительства, которые могли бы повлиять на ход следствия.

Василий Семенович и Николай Иванович Вавилов до 1921 года были вместе профессорами по смежным предметам в Саратовском сельскохозяйственном институте и, несмотря на разницу в летах, сдружились. Дружба, подогреваемая нередкими встречами, продолжалась и после. К сожалению, исключительное положение Вавилова в то время уже сильно пошатнулось и большой помощи он оказать не мог. Отец все же добился свидания с нужным комиссаром, но, кроме разрешения свидания с подследственным сыном, ничего полезного не привез.

В нашей стране есть категория людей, которых власти не трогают. Это крупные ученые, большей частью пожилые, отказавшиеся от участия в политике. Таким и оказался отец моего мужа. В начале двадцатых годов он переехал из Саратова на Кубань, в Краснодар, профессором Сельскохозяйственного института. Он никогда не ходил на собрания и митинги, никогда не выступал публично с политическими речами. Кроме занятий в институте, он проводил нужное для страны внедрение риса на кубанских плавнях, организовал опытную рисовую станцию и большую часть времени возился там.

Секретарь партбюро института как-то сказал Сереже: "Таких, как твой отец, мы не трогаем. Мы знаем, что он не очень-то нам сочувствует, да и не скрывает этого, но он не лезет в политику, не стремится на административные должности, а занимается своим полезным делом. Не так, как эта старая лиса М…: выступает на собраниях, подлизывается к партии, лезет в деканы, но мы его раскусили и не верим ни на копейку…" Отца Сережи хотя и не трогали, но и никеле не поощряли. Когда был поднят вопрос о проведении его в академики Сельскохозяйственной Академии наук, выдвинуть его кандидатуру не позволили.

Как-то раз я спросила:

— Василий Семенович, Сережа рассказывал мне, что во время революции вас приглашали в Америку, предлагали работу, а вы не согласились. Почему?

— Если бы все мы уехали за границу, кто бы учил наших, русских молодых людей? Так бы и росли дикарями, — засмеялся он.

— А вы знаете, почти так же ответила мне одна наша учительница. У нее родня за границей, ее звали, а она не уехала.

— И правильно сделала. Свой дом в беде оставлять нельзя. Разве что когда надо спасать жизнь, свою или близких.

Достигнув семидесяти лет, Василий Семенович вышел в отставку. Ему дали высокую пенсию и зачислили консультантом при Комиссариате сельского хозяйства. Был случай, когда к консультации с ним прибегло ГПУ. В Краснодаре арестовали талантливого селекционера, В. С. Пустовойта. Он вывел сорт подсолнечника, устойчивый против заразихи, паразита, который снижает урожай. Он получил только первое, гибридное поколение, ожидал расщепления признаков в следующих поколениях и не пустил сорт сразу в колхозы. Его посадили за то, что он будто бы скрывает свое открытие от колхозов. По делу Пустовойта вызвали Василия Семеновича. Гепеушник, приехавший за ним в машине, сказал, что вызывают на консультацию; не делал обыска и не приказал брать вещи, обещал скоро привезти обратно. Семья все же страшно беспокоилась, думали, что отец не вернется.

Часа через два Василий Семенович действительно вернулся. Брали ли с него подписку о неразоглашении, сказать не могу, но он тут же рассказал, зачем его вызывали.

— Спрашивали о Пустовойте. Правильно ли тот сделал, что не пускал в колхозы новый сорт? Я прочел им небольшую лекцию о расщеплении признаков по Менделю. Сказал, что только малограмотный прохвост может выпустить первое поколение как сорт. Серьезный селекционер выпустит новый сорт только после проверки устойчивости нужных признаков.

— Что же, поняли они законы Менделя?

— Как будто поняли, но поможет ли это Василию Степановичу, не знаю. ГПУ не легко расстается с заключенными.

— А Пустовойта вы видели?

— Нет. Говорил только со следователем. Но из его слов я понял, что это Пустовойт настаивал, чтобы меня вызвали как свидетеля в его защиту.

Василий Семенович ушел к себе в кабинет, и мы услышали, что он заиграл на скрипке. Раньше, в молодости, он играл довольно часто, но всегда только для себя, т.е. в уединении своего кабинета. У него была хорошая скрипка и довольно большая папка с нотами. Теперь, в старости, он играл редко, почти всегда, когда был чем-либо расстроен. К музыке он приохотился еще мальчиком, когда пел в церковном хоре. После окончания Петровской Академии он много работал по исследованию полупустынь на востоке нашей страны, организовал две исследовательские станции, т.е. жил в таких условиях, где музыку мог слушать только в собственном исполнении.

Как-то раз я просмотрела его папку с нотами и удивилась, увидев среди коротких музыкальных пьес для скрипки также ноты украинских песен. Я не знала, что народные песни были переложены как соло для скрипки.

6

Проработав шесть месяцев на Сельмаше, я увидела, что дальше не выдержу. Разыскивая виновников брака, мне часто нужно было оставаться на вторую смену или приходить очень рано, чтобы застать ночную смену еще на местах работы. Те рабочие, вину которых я устанавливала в производстве брака, приходили ко мне спорить и страшно ругались. Если брак поступал из других цехов, начальник этого цеха старался убедить меня, что брак можно пропустить без ущерба для готовой продукции. У нас, однако, были строгие нормы, было определенно указано, что можно пропускать, а что нельзя, и я отказывалась быть убежденной им. Тогда он злился и давал мне понять, что я не компетентна и не разбираюсь в деле. Почти каждый день я приходила домой в плохом настроении. Каждый месяц в цеху накапливалось брака на десятки тысяч рублей, и от того, что я выискивала виновных, брак не уменьшался.

За шесть месяцев работы я похудела на пять килограммов; я никогда не была толстой, а теперь превратилась в скелет! Кроме того, у меня совершенно не оставалось времени для Наташи; с ней занимался отец, и мне было обидно, что просыпаясь ночью, она звала не меня, а отца. Я решила уйти и поискать более спокойной работы, и недалеко от дома.

Я пошла к начальнику цеха и попросила об увольнении по той причине, что у меня маленький ребенок и я не могу работать так много часов.

— От вас самой зависит организовать работу так, чтобы укладываться в урочное время.

— Я не могу этого сделать и поэтому прошу меня уволить.

Чем больше он уговаривал меня оставаться, тем больше мне хотелось уйти из этих производственных Содома и Гоморры.

Начальник цеха сочувствовал мне и отпустил бы без долгих разговоров, но в Советском Союзе людей увольняют только тогда, когда они не нужны производству, и прошла еще пара недель, пока начальник цеха путем небольших перестановок уволил меня по сокращению штатов.

Прежде чем устраиваться на новую работу, мне нужно было как следует отдохнуть после Сельмаша. Через Сережин союз работников просвещения я купила путевку в дом отдыха в Хосте и поехала туда на месяц. По дороге я завезла Наташу в Кропоткин к маме, так как в Ростове в середине лета всегда бывает жарко и пыльно.

Дорога из Туапсе в Хосту была замечательна. Я никогда еще не видела моря и теперь, сразу же после выезда из города, оно представилось мне в своем лучшем виде. День был ясный, небо голубое, а море чистое и прозрачное, темно-синее вдали и необыкновенно яркое, лазурное у берегов. Прекрасная шоссейная дорога шла по крутому скалистому берегу, то по самому обрыву, то уходя от моря под шатер громадных каштановых деревьев. Дом отдыха находился в небольшом селении у самого устья речки Хосты. В этом месте горы немного расступались, давая возможность речке достичь моря, и в уютной долине расположилось окруженное виноградниками село.

Как только я вылезла из автобуса перед домом отдыха, я увидела на веранде мою бывшую школьную учительную математики, Екатерину Васильевну.

— Вот где пришлось встретиться, — обрадовалась она, узнав меня, — два дня живу здесь, и еще не видела ни одного знакомого лица. Пойдем к заведующему и попросим, чтобы он поселил тебя в одной комнате со мной. У нас есть свободная кровать.

Комендант охотно согласился, и мои вещи были перенесены в комнату Е. В. Кроме меня и учительницы, в комнате жили еще две женщины. Комната была большая и чистая, но, к своему ужасу, я заметила, что в углу, на потолке, как раз над моей кроватью, висела летучая мышь. Я испугалась и сказала, что буду бояться спать, но Е. В. меня успокоила, объяснив, что как только стемнеет, мышь улетит на охоту и не вернется до утра, а когда вернется, то возможно сядет в другом углу.

Меня удивила ласковая встреча учительницы. В школе она была самой строгой из учителей и мы все боялись ее как огня. Е. В. была известна и уважаема во всем городе. Дочь местного казака, она первая в России женщина, получившая университетский диплом. В то время, когда она окончила школу, женщин в число студентов университета не принимали, и она поступила вольнослушательницей. В университете она обратила на себя внимание своими исключительными способностями к математике. После окончания курса она стала добиваться права держать выпускной экзамен наравне со студентами, чтобы получить диплом. Это было нелегко, но благодаря своей настойчивости, она даже добилась аудиенции у министра просвещения, при поддержке профессора математики; она была допущена к выпускному экзамену и выдержала его с успехом. Приехав после окончания университета в родной город, она поступила учительницей математики в мужскую гимназию, где и учила до самой революции. После революции гимназия была превращена в школу второй ступени и многие учителя, в том числе и она, остались на своих местах.

— Не правда ли, Хоста красива! — спросила она меня, когда мы пошли прогуляться.

— Так красива, что прямо дух захватывает!

— Я ведь каждый год приезжаю сюда отдыхать, и каждый раз поражаюсь красотой окрестностей. Особенно замечательна дорога из Туапсе.

Во время обеда меня ожидал еще один сюрприз: на десерт подали большущие персики, я никогда до этого не видела таких.

Отдыхающие в доме отдыха флиртовали вовсю! Флирт, кажется, был здесь главным развлечением. Вечерами, до сигнального звонка "на покой", в главном здании оставались только старики; все остальные разбредались парочками по саду или ближайшему лесу. У меня же совершенно не было возможности завести даже маленькую интрижку, Е. В. была точно пришита ко мне и не оставляла меня одной ни на минуту.

Стояли прекрасные лунные ночи, и в один из первых вечеров мы с ней решили пойти побродить по берегу моря. Только что мы стали спускаться к воде, как вдруг кто-то закричал: "стой!" Мы, конечно, остановились. Подошел человек в форме пограничника.

— Вы что тут делаете, товарищи?

— Хотим полюбоваться морем при луне.

— А вы кто такие?

— Отдыхающие из дома Рабпроса.

— Разве вас не предупреждали, что на берег моря нельзя выходить после темноты?

— Нет, не предупреждали. А почему нельзя?

— Не притворяйтесь наивными. Не понимаете, что ли, что море пограничная зона? Пойдемте, я отведу вас обратно в дом отдыха.

Он пошел с нами к коменданту и сделал ему выговор, но главным образом он хотел установить, действительно ли мы из дома отдыха?

Вскоре мы с Е. В. сделали еще одну ошибку. Мы решили каждый день принимать солнечные ванны вместо "мертвого часа", т.е. послеобеденного отдыха. Придя на берег, мы пошли в другую сторону от обыкновенного пляжа, желая найти такое место, где бы нас никто не видел. Нашли защищенную со всех сторон бухточку, разделись и легли. Немного погодя подошли двое мужчин и сели в стороне, потом пришла целая группа мужчин. Мы поспешили одеться и, негодуя на "нахалов", ушли. Потом мы узнали, что мы попали на мужской пляж, где мужчины принимают солнечные ванны, и что самое интересное, об этом написано на доске при приближении к пляжу, чего мы не заметили.

Е. В. рассказывала мне, какая противная я была ученица, как раздражало учителей то, что я не поднимала в классе руки, когда знала ответ на вопрос учителя и, что самое неприятное, моему примеру стали следовать другие.

— Помню случай, — сказала Е. В., — когда к нам в школу приехал инспектор. Он пришел в класс во время урока и мне, конечно, хотелось показать мою работу с лучшей стороны. Я как раз объясняла трудное место, и когда объяснила, спросила: кто может повторить? Ни одна рука не поднялась, я уже знала, что ожидать, вызвала к доске тебя и ты объяснила урок правильно. Я так разозлилась, что, как видишь, до сих пор помню. Ведь у инспектора могло создаться впечатление, что ученики меня не понимают.

— Мне кажется наоборот, это было хорошо для вас: инспектор мог подумать, что все ученики знают, только не поднимают руки.

— Ничего подобного, это нарушение дисциплины. Учитель должен знать, насколько хорошо его поняли. По каким соображениям ты скрывала свои знания?

— Соображения у меня были веские: я решила, что если я не буду показывать, когда я знаю, то тем самым я не буду Указывать, когда я не знаю. Я была тогда страшно тщеславна.

— Но ведь учителям были известны твои повадки, тебя все равно спрашивали и тогда выходило наружу, если ты не знала.

— Не всегда же спрашивали меня, чаще спрашивали других, а потом, я все-таки часто знала ответы.

У Е. В. есть сестра — зубной врач, практиковавшая в нашем городе. Пару лет назад ГПУ арестовало многих людей, которые подозревались в том, что у них было золото. В первую очередь были арестованы зубные врачи, так как они хранили золото для работы. В Кропоткине в то время ходили слухи, что сестра Е. В. во время допроса побила агента ГПУ, но, конечно, никто толком ничего не знал. Я спросила об этом Е. В. Она рассмеялась:

— Сестра рассказала об этом случае только своим родным и хотя мы никому об этом не рассказывали, боясь, что ей могут быть неприятности, весь город как-то об этом узнал! Она действительно пыталась побить гепеушника.

— Как это?

— Ее арестовали вместе с другими, держали несколько дней в ГПУ, и по ночам допрашивали, требовали сказать, где она спрятала золото? Золота у нее в то время было мало и она о нем сказала на первом же допросе, но ей не верили. Через несколько дней их, человек двадцать, привели в очень маленькую комнату в здании ГПУ, заперли и напустили в комнату горячего пару. Сделалось так жарко и душно, что прямо нечем было дышать. Держали их так довольно долго, им показалось, целую вечность, а потом стали водить на допрос. Когда мою сестру привели на допрос после такой бани, она, не помня себя, бросилась на следователя с кулаками. Он, очевидно, никак этого не ожидал. Все приходили обессиленными, а моя сестра спортсменка, ее нелегко обессилить. Следователь, пришедши в себя от изумления, быстро справился с ней, но тотчас же отпустил ее домой. С тех пор ее больше не трогали.

— Можно было бы ожидать, что ее накажут, а ее отпустили.

— Скорее всего, следователь увидел, что она сделалась невменяема, и поверил, что у нее нет спрятанного золота. Ее предупредили об этом не рассказывать, но, как видишь, люди все равно узнали: я думаю, сам следователь рассказал о таком необыкновенном случае — женщина бросилась на него с кулаками.

— Она у вас прямо герой!

— Все мы, казаки, герои от рождения, моя сестра не больше других, — сказала Е. В. с гордостью.

Е. В., как и многие казаки, гордилась своим происхождением, и гордиться было чем. В "казаки", т.е. на незаселенные окраины России, убегали в старинные времена люди предприимчивые, с твердой волей, которые не могли мириться с существующими порядками, считая их несправедливыми, с крепостным правом. Крепостные, оскорбленные помещиком, убегали на вольный Дон, предварительно жестоко отомстив барину. Также в течение веком приходили на окраины и вливались в казачью "вольницу" люди, не поладившие с законом, или просто искатели приключений. Казачье сословие всегда было беспокойным и неусидчивым. Как греческие Аргонавты, они устремлялись вдаль на поиски неведомых земель и чудес, тем самым расширяя Русское государство. Донскими казаками под водительством Ермака была открыта и присоединена к России Сибирь во времена Иоанна Грозного. Казаками были отвоеваны предгорья Северного Кавказа. Но не к чести казаков нужно сказать, что из среды их также выходили атаманы разбойников, такие, как Стенька Разин.

Русское правительство скоро увидело выгоды иметь на своих далеких окраинах казаков, и не только не преследовало отщепенцев, но даже узаконило все их привилегии. Казаки — военное сословие. Веками защищая свои пограничные жилища и семьи от нападений, они выработали в себе замечательные качества воинов. Земля, на которой селились казаки, делалась их собственностью, и они делили ее между собой поровну на каждого мужчину, без исключения, а земли у них было порядочно! Владения войска донского и кубанского по площади были больше всей Англии.

Самое замечательное в жизни казаков было их полное самоуправление; все должностные лица, вплоть до войскового атамана, были выборными. Называя себя, казак всегда прибавлял — вольный.

— Знаете, Екатерина Васильевна, отец Сережи тоже казак, из запорожцев. Он рассказывал мне, что предки гетмана Зиновия Михайловича Богдана — Хмельницкого и его были членами одной семьи; их общая родина село Сосница на Черниговщине, и как он говорил, в этом селе "бросишь палку в собаку, а попадешь в Богдана!" Поэтому со временем, чтобы отличить их друг от друга, стали добавлять клички к фамилии; например: Богдан — Косой или как отца гетмана прозвали Богдан — Хмель, вероятно часто бывал хмельной. Позже Михаил Богдан — Хмель ополячил свою кличку, переделав ее в Хмельницкий.

Василий Семенович тоже гордился своим казачеством, и в паспорте у него было указано: казак. Когда его утвердили в звании профессора Саратовского сельскохозяйственного института, он, по должности, получил генеральский чин "Статского Советника". Этот чин давал ему право на потомственное дворянство. В области Нижней Волги, где Василий Семенович постоянно жил, было очень мало дворян, и Предводитель Дворянства, как рассказывала мне мать Сережи, несколько раз приезжал уговаривать его принять дворянство (нужно было заполнить какие-то бумаги), а В. С. отказывался, говоря, что его вполне устраивает быть казаком!

Взаимоотношения между казачьей вольницей и матерью-Россией можно охарактеризовать как очень удачный симбиоз. В своей массе казаки были патриоты и монархисты. О том, сколько усилий пришлось затратить советской власти, чтобы сделать казачьи земли советскими, замечательно верно описаны в книге М. Шолохова "Тихий Дон". Сопротивление казаков коллективизации еще ожидает своего историка.

7

Приехав из дома отдыха, я поспешила узнать, есть ли подходящая для меня работа на самом ближайшем к нашему дому предприятии, Мукомольно-макаронном комбинате. Этот комбинат находится всего через один квартал от нас, в трех-четырех минутах ходьбы, и я давно наметила его своей первой целью в поисках новой работы. Я знала, что утром администрация обыкновенно занята разрешением производственных вопросов, накопившихся за вечернюю и ночную смены, и поэтому пошла к главному инженеру комбината после обеда. К моему удовольствию, он оказался у себя в кабинете и принял меня немедленно.

Он оказался маленьким, довольно щуплым человеком с чеховской бородкой и усталым, пару дней не бритым лицом, по фамилии Серб. Узнав, кто я, зачем пришла и почему именно к нему, он сказал:

— Вы пришли в очень удачное время. Трест предлагает нам увеличить продукцию на макаронной фабрике и освоить новые виды ассортимента. Все это потребует установки новых машин и, возможно, некоторой реконструкции фабрики, а для этого нам необходимо будет взять на какой-то срок конструктора. Кроме того, я давно уже хлопочу, чтобы мне дали помощника, производство у нас большое: макаронная фабрика выпускает пятнадцать тонн макарон в сутки, а мельница сто тонн муки, да их еще собираются расширить, а технический отдел, собственно говоря, — я один. У меня нет ни заместителя, ни помощника.

— Есть у вас главный механик?

— Нет, есть просто механик, он же заведующий механическими мастерскими, паро-силовой установкой, и он же производит текущий ремонт на комбинате. У нас довольно сложное паро-силовое хозяйство: вся мельница приводится в движение паровой машиной, сушилки макарон тоже работают паром, и все это от одного котла. Наш механик, тов. Юсупов, замечательно талантливый человек, но, к сожалению, он самоучка. Помощник мне он очень хороший, но он не может делать ни расчетов, ни чертежей, а если бы он и умел, то у него все равно нет для этого времени. Я сегодня или завтра утром поеду в трест и поговорю относительно вас, а вы приходите завтра после обеда и мы решим, на каких условиях вы будете работать.

На другой день я опять пошла на фабрику и узнала, что трест разрешил взять меня на должность инженера-конструктора. Главный инженер предложил мне приступить к работе немедленно.

Это была очень большая для меня удача. Во-первых, я любила работу конструктора, во-вторых, у меня не будет административных обязанностей, т.е. я не буду отвечать за работу других, и, кроме того, комбинат был близко к моему дому. Это значит, мне не нужно будет терять время в очередях на трамвай или автобус, и я смогу приходить домой в обеденный перерыв, а если что-либо случится дома, то Давыдовна легко найдет меня на комбинате. Я теперь особенно рвалась домой, так как Наташа с каждым днем становилась все интересней и интересней.

В сентябре мама привезла Наташу домой. Мы не видели ее три месяца. Когда она уезжала, ей было год и десять месяцев, теперь ей больше двух лет. За три месяца с ней произошла замечательная перемена, она заговорила!

Отправляя Наташу к бабушке, я составила словарь тех слов, какие она в то время говорила. Она употребляла довольно много слов, но понимать ее было довольно трудно, многим предметам и действиям она дала свои собственные названия, в большинстве не похожие на общепринятые. Теперь же она говорила совершенно хорошо и правильно, употребляя много не слышанных нами до этого из ее уст слов и предложений. Для меня это было прямо как чудо! Сережа, Давыдовна и я задавали ей много вопросов, с удовольствием слушая ее ответы. Иногда она немного сбивалась, очевидно, затрудняясь выбрать из большого запаса известных ей слов самые точные. Во время обеда она сказала: — Папа, грызи суп быстрее!

8

В Ростове наконец окончили строительство нового театра. Театр строили очень долго, публика с большим нетерпением ожидала его окончания; намеченные сроки давно прошли, а театр все доделывали и переделывали. Несколько специалистов, работающих над его проектированием и строительством, поплатились жизнью за эти неполадки, например, после окончания работ было найдено, что акустика в зрительном зале плохая и, чтобы исправить ее, потребовались сложные и дорогие переделки, были и другие ляпсусы. В городе ходили упорные слухи, что театр "несчастлив", так как на его облицовку использовали мраморные могильные плиты, ограбив для этого городское кладбище. Наружный вид театра в высшей степени странный: он похож на танк. Громадное здание, составленное из нескольких прямоугольников с пропорциями и видом танка. Фасад выше ступеней и входа, высокая, ничем не прерванная, облицованная мраморными плитами стена, а по обеим сторонам главного корпуса застекленные пристройки коридоров и лестничных клеток, напоминающие движущий механизм танка. Ростовчане не были довольны архитектурным оформлением своего театра. Внутри театр замечательно хорош. Председатель горсовета сказал при его открытии, что "советский театр — это не коммерческое предприятие, а культурное", и действительно, в нем не было "дешевых" мест, рассчитанных на то, чтобы поместить как можно больше публики, не очень-то считаясь с ее удобствами. Все места просторные, удобные и отовсюду хорошо видно. Прекрасное, двухсветное фойе партера с мраморными колоннами, курительная комната с глубокими кожаными креслами, зрительный зал с удобными креслами, занавесом, вышитым руками искусных рукодельниц, и красиво декорированными ложами создавали впечатление покоя и комфорта.

Из Москвы приехал (как потом стало известно, против собственного желания, по приказу профсоюза) хорошо известный режиссер Завадский с группой столичных актеров, в числе которых была заслуженная артистка республики Марецкая.

Вскоре в местной газете была опубликована программа на весь сезон, встреченная с чувством удовлетворения театралами. В программу были включены пьесы, много лет не ставившиеся в театре города: несколько чеховских, "На дне" Горького, Шекспир и небольшое количество набивших всем оскомину пьес о героях революции. Мы купили себе абонемент на весь сезон.

Театральный сезон открылся пьесой "Любовь Яровая", о героях революции, она была указана в программе. Поскольку главную роль исполняла Марецкая, мы пошли. В фойе театра висела афиша с программой на ближайшие недели и возле нее стояла толпа, по-видимому, взволнованных зрителей, мы подошли и увидели возмутительную вещь: эта программа не имела ничего общего с той, какую мы знали, когда покупали абонемент; три четверти ее состояло из пьес советских авторов, описывающих "пафос социалистического строительства" и "героизм революции". Все в публике выглядели возмущенными, но замечаниями обменивались шепотом, отойдя в сторону.

У меня есть приятель в тресте, молодой инженер, у которого много знакомых артистов. Увидев его вскоре после представления, я спросила:

— Вадим, что случилось с театральной программой? Обещали одно, а показывают совершенно другое.

— Возмутительно! Когда Завадского командировали сюда, а как вы, вероятно, знаете, он приехал только на один год, ему обещали в профсоюзе работников просвещения, что он будет свободен в выборе программы. Его-то программа и была опубликована: конечно, проверенная и утвержденная соответствующей организацией. Но когда она была опубликована в местной газете, на нее обратил внимание секретарь крайкома и нашел, что она недостаточно представляет современных, советских писателей, и Завадского заставили ее изменить. Завадский, как говорят, "рвал и метал", смотался в Москву, стараясь защитить свою программу, но ничего добиться не мог и ему пришлось свою программу заменить новой.

— Оставили ли ему хоть одну пьесу Чехова?

— Нет. Чехов — мягкотелый интеллигент, его показывают только в Москве, где публика более сознательная, в провинции он не подходящий.

— А "На дне" Горького оставили?

— За пьесу "На дне" ему, говорят, здорово влетело. Ее даже в Москве давно не ставили, она не созвучна нашей эпохе. Как можно призывать уважать человека вообще, такими сильными словами, как у Горького?! А если человек кулак, или священник, или капиталист, или рабочий-прогульщик, тогда что??? Их тоже уважать? Нет, нет, эта пьеса совершенно неподходящая для советского зрителя! Вы знаете, многие удивились, увидя ее в программе, один друг еще в самом начале предлагал мне держать пари, что пьесу "вычистят" из программы. Жаль, что так случилось. Если бы Завадский был удовлетворен как артист, работая здесь, возможно, он остался бы в Ростове надолго, а теперь он смотает удочки и уедет при первой же возможности. В Москве немного свободнее жить.

— Так долго ждали театра и дождались, тот же Агитпроп.

— Подождите, будут приезжать на гастроли опера и балет.

— Может быть, и оперы будут ставить современных композиторов.

— Современных опер очень мало.

— Недавно я увидела афишу: идет новая оперетта "Сотый тигр". Сережа очень любит оперетту, и я сразу же купила билеты. Я решила, что пьеса не политическая; какая может быть политика среди тигров? И представьте себе: в оперетте речь шла о жизни пограничников. Один охотник на тигров, привлеченный патриотическим чувством к службе в пограничный отряд, убил своего сотого тигра, но это был не настоящий тигр, а перебежчик границы, враг. И охотник, убив его, испытывал большее удовлетворение, чем если бы он на самом деле убил тигра, о котором он мечтал в начале пьесы.

В городе заметно приближение новогоднего праздника, время елки. В магазинах появились елочные игрушки и украшения, игрушек много, но самые красивые и интересные, несмотря на дорогую цену, раскупались немедленно. Поэтому я почти каждый вечер после работы брала Наташу и мы ходили по магазинам, высматривая, что появилось новое и интересное. В этом году мы с ней купили большую выдутую из стекла и посеребренную звезду на вершину елки и целую семью ярких разноцветных птичек; ангелов теперь не делали, но зато можно купить фей в блестящих одеяниях и с крылышками. Однажды мы пришли в местный "Гастроном" и увидели, что продают традиционное елочное украшение и угощение — апельсины. Апельсины теперь редкость, они не растут у нас, а ввозить их из-за границы — значит тратить на это драгоценную валюту, так что мы обходимся уже много лет без них.

— Откуда такие замечательные апельсины?

— Из Испании. Помогаем испанским товарищам, и им сладко и нам, — сострил продавец.

"С паршивой овцы хоть шерсти клок", подумала я и купила целый ящик апельсин, пятьдесят штук!

С елкой одно неудобство. Я и Сережа хотели, чтобы елка была на Рождество, седьмого января, как мы праздновали в детстве, но теперь это было неудобно, новогодняя елка — официальный, правительственный праздник. В этот день зажигались великолепно убранные елки на городских площадях, в школах и устраивались детские праздники в учреждениях. Дети видя, что время елки наступило, не хотели ждать еще неделю домашней елки, и мы пошли на компромисс: украшали елку и зажигали ее в первый раз на Новый год, а седьмого января приглашали детей и устраивали "разбор елки", выставляли ее на середину комнаты, танцевали и пели вокруг нее традиционные танцы и песни, а потом снимали все украшения. Все съедобное: пряники, конфеты, фрукты — раздавались детям, а игрушки прятались до следующего года. Зажигая елку до Рождества, я чувствовала, как будто я обкрадываю настоящий праздник.

В небольшой квартире держать елку семь дней было неудобно. Она занимала много места и вскоре начинала осыпаться, но с этим приходилось мириться тем, кто хотел елку на Рождество, после Нового года елки уже не продавались. В этом году городской совет решил вмешаться и как-то остановить празднование Рождества с елкой. В газете были помещены объявления, предупреждающие жителей не держать елки в квартире после Нового года, так как будто бы сухая елка опасна в пожарном отношении. Многие беспокоились, что под предлогом пожарной опасности запретят держать дерево в квартире больше, чем один, два дня. Хотя бояться пожара было мало основания, почти у всех на елке были не свечи, а электрические лампочки.

*

Диму и его начальников судила "тройка", то есть три человека, назначенные ГПУ. Они разбирали "дела" и выносили приговоры без нормальной судебной цензуры, и их решения не подлежали обжалованию.

До разбирательства "дела" "тройкой" Диму долго допрашивали в ГПУ, пытаясь добиться признания в заговоре с вредителями. Такого признания от Димы не добились, и это спасло ему жизнь. Тех, кто под влиянием пытки "признались" в заговоре, — расстреляли. Во время заседаний "тройки", а такие разбирательства даже не назывались "судом", он объяснял, что прежде чем отдать приказ по району о распашке пастбищ, он писал объяснения в с-х управление об опасности и даже ездил туда по этому поводу сам, пытаясь добиться уменьшения задания поднятия новых земель. На это один из членов "тройки" ответил, что, как советский гражданин, зная, что это было "вредительство", он должен был послать жалобу в крайком партии или в ГПУ или даже в ЦК в Москву, чуть ли не самому Сталину!

Почему беспартийный специалист должен был жаловаться на своего тоже беспартийного начальника в ЦК партии? Тем более, если он знал, что приказ об увеличении посевных площадей был отдан по той же партийной линии.

"Тройка" приговорила всех участников "заговора" к расстрелу, потом некоторым, в том числе и Диме, расстрел заменили десятилетним заключением в концлагере.

Отец рассказывал, что когда к нему на свидание вывели Диму, он его не сразу узнал. Вместо молодого, полного здоровья тридцатипятилетнего мужчины, к нему на свидание привели сгорбленного, совершенно седого старика.

Когда Диму арестовали, его жена все свое время и силы посвятила бесполезным хлопотам, пытаясь облегчить его участь. Передавала ему посылки провизии и одежды и даже побывала на приеме у следователя ГПУ, разбиравшего его дело. Она хотела передать следователю некоторые письма и материалы, собранные ею с большим трудом и, по ее мнению, доказывающие невиновность ее мужа, как, например, копию его письма в управление, предупреждающего об опасности распашки пастбищ, но следователь сказал, что все необходимые документы по этому делу у него уже имеются, и не принял материала от нее.

Как потом стало ясно, цель всего расследования была найти козла отпущения за ошибочную партийную директиву. Обвиняемых все время пытались заставить или принять вину на себя или оговорить товарищей.

Арест Сережиного брата отразился и на мне. Однажды секретарша, во время работы, пришла и сказала, что меня требует начальник спецотдела. Он был единственным сотрудником спецчасти, но назывался начальником, я думаю, потому, что у него были сексоты на фабрике. Я еще никогда не бывала у начальника спецчасти и очень испугалась, что или у него есть донос на меня, или он будет спрашивать меня о ком-либо из сотрудников. Ни для кого не было секретом, что спецчасть — это отделение ГПУ. Спецчасть есть на каждом заводе и в каждом учреждении. Она проверяет благонадежность сотрудников, большею частью через сексотов среди сотрудников предприятия, к нему же поступают сведения о политической благонадежности с места прежней работы и даже от домкома, если у того было что донести. Заставлять ждать себя начальника спецчасти не стоит, поэтому я, выпив стакан холодной воды для успокоения, немедленно пошла к нему.

Его комната находилась в самом конце коридора нашего управления, с дверью специально изолированной, чтобы не пропускала звуков. Войдя в комнату, я с большим любопытством осмотрелась. Большую часть комнаты занимал громадный сейф — вероятно, с делами сотрудников. В углу стоял широкий письменный стол, за которым, спиной к стене, сидел сам уполномоченный. Достать рукой, если бы кому вздумалось его ударить, было невозможно. Над его головой на стене висел портрет Сталина. На столе перед ним лежала открытая папка с бумагами, и среди них я увидела анкету, которую я заполняла, когда поступала на работу на комбинат.

Указав мне рукой на стул перед столом, он сказал:

— Садитесь, товарищ инженер.

— Вы зачем меня звали?

— До нас дошли сведения, что один из ваших родственников осужден по 58-й статье, а вы не указали об этом в анкете, когда поступали сюда.

— Мне самой пока ничего не известно об аресте моего родственника. Вы о ком говорите?

— Брат вашего мужа осужден на десять лет за вредительство.

— А, вы вон о ком! Ну, я не считаю родных своего мужа своими родственниками.

— Как не считаете? — удивился он.

— Очень просто. Некоторые женщины выходят замуж по четыре, пять раз. Сегодня один муж, а через месяц другой… Этак очень много родни наберется, за которых нужно отвечать.

Он весело расхохотался.

— Ну и ну! Если вы так смотрите на брак, то, конечно, мужнин брат вам не родня!

— Я думаю, так многие смотрят.

— Конечно, можно посмотреть на это дело и так, — согласился он и отпустил меня.

Вечером я рассказала об этом случае Сереже.

— Сукин сын, заставил меня отказаться от Дмитрия. Отказалась от него, как Петр от Спасителя. Но что делать? Не хотелось, чтобы он сделал отметку в моем личном деле, что я ненадежная.

— Очень хорошо, что ты нашлась и так повернула дело.

— "Стреляного воробья на мякине не проведешь!" Все же это очень противно. Но я думала: Диме не будет легче, если меня начнут притеснять?

— Конечно, нет. Ты что, собираешься ехать к своим в эту пятницу? — переменил разговор Сережа.

— Да, я поеду повидать Шуру и Васю. Ты сможешь купить мне билет завтра?

— Смогу.

Сестра Шура с дочкой Ниночкой и ее муж Вася приехали к маме в свой очередной годовой отпуск. К нам в Кропоткин приезжало довольно много народа из ближайших промышленных районов: Донбасса, Баку и т.п. весной и летом. Городок расположен в живописной местности на правом, высоком берегу Кубани, в предгорной части Кавказа. Речные берега, тотчас же за городом, покрыты лесом, а к северу простирается степь. Весна у нас ранняя, сеют иногда уже в феврале, лето мягкое с частыми дождями, осень долгая и сухая, еще в октябре цветут астры, но зима отвратительна: очень много дождей, снег, когда он выпадает, лежит недолго, вскоре превращается в грязь и слякоть. Только в январе и в самом начале февраля бывают настоящие морозы и снег.

Кропоткин, кроме хорошего климата и красивого расположения, имеет еще в сравнении с настоящими курортными городами много преимуществ, особенно для тех, кто хочет отдыхать с детьми: это не настоящий город, а большая разросшаяся станица. Большое ж-д депо и несколько предприятий местной промышленности подняли число населения до тридцати пяти тысяч, но в городе, за исключением нескольких "казенных" зданий, нет ни одного двухэтажного жилого дома. Почти все дома стоят в садах и занимаются одной семьей; поэтому приезжим летом легко можно снять одну-две комнаты для жилья (младшие члены семьи хозяев в таком случае уходили спать в сараи или летние кухни), а сады давали в изобилии фрукты все лето.

Только в таких степных городах, где местные рабочие и служащие живут в собственных домах с садами, можно найти фрукты в изобилии: если участок при доме не был особенно большим, то власти пока не обращали на их сады и огороды внимания. В окружающих станицах сады вырубили под огороды или они одичали без ухода, когда их обобществили. На ограниченном приусадебном участке колхозник сажает овощи для себя и для своих животных. Я недавно ездила в соседнюю станицу, и у меня сердце сжалось от боли, когда я увидела, как прекрасные кубанские сады и виноградники превратились в дикие заросли. Мне вспомнилось, как оплакивали чеховские герои свои вишневые сады, которые наступающий капиталист собирался рубить. Они ошиблись, сады уничтожил победивший социализм, уничтожив их как "зародыш частной собственности". И живут теперь бывшие казаки, и вместе с ними пролетариат, без вишневого чая и узвара зимой и без вареников с фруктами летом.

Кропоткин расположен при большой узловой станции и сюда можно приехать почти отовсюду прямым поездом, без пересадок; каждый год сюда приезжает все больше и больше народа на отдых, минуя настоящие курорты.

Узнав, что Шура и Вася живут у наших, я попросила у главного инженера разрешения проработать сверхурочно одно воскресенье, а вместо него не работать в одну из суббот. Таким образом я могла поехать к родным на два дня. Он разрешил. Поехала я ночным поездом и, купив билет первого класса, хорошо выспалась за дорогу.

Вся наша семья любит и уважает зятя Васю. Одно время я даже была немного влюблена в него. Шура встретила его, когда поехала учиться в Свердловск. Его отец до революции был управляющим группой металлургических заводов на Урале, и у него, как часто бывает у людей, выросших в интеллигентной семье, не знавшей нужды, был ровный характер, хорошие манеры и всегда хорошее настроение (во всяком случае он не показывал, когда у него бывало плохое настроение), и поэтому в его компании всегда бывало легко и приятно.

Он талантливый инженер. Кончив Уральское горное училище первым, он немедленно получил хорошую работу и работал с большим увлечением. Кроме того, он охотно применял свои технические знания дома: починял электрические приборы, примус, а один раз, когда Шура пожаловалась ему, что портниха в Донбассе не может сделать ей платья, которое бы хорошо сидело, он тщательно измерил ее и вычертил ей выкройку, точно соответствующую ее фигуре, эта выкройка применялась с большим успехом портнихой Шуры долгое время. Самым большим увлечением Васи было радио, он сам сделал себе приемник, только своим приемником он пользовался мало, большею частью приемник бывал в процессе усовершенствования, т.е. разобранным на части.

Приехав в Кропоткин, я прежде всего взяла с Васи слово не разбирать приемник во время моего визита.

До моего приезда Наташа несколько недель жила у бабушки и дедушки. Как мама всегда делала с нами в детстве, Наташу на лето остригли. Ребенку с длинными волосами летом жарко, да и летом, когда дети пачкаются больше всего, стриженую головку легко мыть. Кроме того, считалось, что если ребенка часто стричь, то у взрослого будут хорошие густые волосы. Девочек обыкновенно стригли каждое лето до тех пор, пока они не пойдут в школу, мальчиков дольше. Я помню, как сопротивлялись стрижке мои братья, особенно в возрасте 10—13-ти лет, когда им страшно хотелось, чтобы у них, как у настоящих казаков, был чуб! Мама обыкновенно шла на компромисс: вся голова остригалась машинкой, а впереди оставлялись волосы немного длиннее, и мальчики усердно зачесывали себе волосы впереди, делая из них чуб.

Я давно не видела Наташу стриженой, и она показалась мне очень смешной: с голой головкой ее глаза и уши казались очень большими.

— Боже мой, какая ты смешная!

Я взяла ее на руки, но никак не могла успокоиться, все смеялась. Наташа встревожилась.

— Мама, а ты будешь меня по-прежнему любить такую, стриженую?!

— Конечно, буду!

— И чего смеяться? — сказала мама с досадой, — будто никогда не видела стриженой головки? Мне кажется, Наташа гораздо красивее стриженая.

В первый вечер моего приезда Вася поймал приемником танцевальную музыку из Будапешта и, сдвинув к стенам мебель в большой комнате, мы танцевали, я с братом Алешей, а Шура с Васей. Потанцевав немного, Алексей сказал:

— Наши дамы не умеют хорошо танцевать, давайте, Вася, покажем им настоящее танго, "класс".

— Давайте.

Алеша, высокий и широкоплечий, был кавалером, а Вася, немного ниже его ростом и довольно щуплый, дамой. Алексей и Вася — хорошие спортсмены, движения их точны и красивы. Танцуя, они все фигуры танго преувеличили до карикатуры, и мы, смотря на них, хохотали до слез: Вася изображал томную, упоенную музыкой и танцами даму. Полузакрыв глаза, широко растянув рот в улыбку, он танцевал, сильно покачивая бедрами. Иногда, вдруг, томно изгибаясь назад, он делал то, что у спортсменов называется "мост" касался запрокинутыми руками пола, Алексей, изображая агрессивного и страстного партнера, рывками прижимал даму к себе, иногда пытался ее поцеловать, дама при этом брыкалась.

Мне очень не хотелось на другой день уезжать домой, но прогул служебного дня приводит под суд.

По приезде меня ждала неприятность на службе. Общественная работа, которую я так ненавидела и избегала в институте, нашла меня и на производстве. В этот день меня вызвали в ФЗК, там я увидела председателя тов. Светлова, одного из сменных мастеров на мельнице, и секретаря партячейки тов. Хубиева. Хубиев — единственный общественник, освобожденный от производственной работы.

— Тов. Б., — сказал Светлов, — партком и ФЗК имеют для вас небольшую нагрузочку, выделили вас в помощь горсовету в проведении избирательной кампании. Вы должны будете провести несколько занятий на избирательном участке, разъяснить конституцию трудящемуся люду, а также подагитировать за нашего кандидата тов. Евдокимова.

— Тов. Светлов, мне это будет очень трудно; я работаю целый день, а дома у меня маленький ребенок, с которым я должна заниматься. Найдите для этой работы кого-нибудь из бессемейных, а я не могу!

— Не отказывайтесь, товарищ, — сказал Хубиев; Хубиев татарин и говорит по-русски с довольно большим акцентом, — мы обсудили всех, кого можно послать, и нашли, что вам мы можем спокойно доверить это ответственное дело. Вы будете работать не одна, мы также посылаем на участок зав. лабораторией и одного сменного мастера макаронной фабрики. Видите ли, мы должны послать на эту работу образованных людей, понимающих конституцию, которые смогут ответить на все вопросы избирателей. Имейте в виду, избиратели, особенно женщины, задают много каверзных вопросов и на них нужно дать правильные ответы.

— Послушайте, тов. Хубиев, конституция написана тов. Сталиным для простых, советских людей. В ней все ясно и определенно. Ее нужно только прочитать и все! Если хотите заставить избирателей прочесть ее, пошлите туда любого грамотного комсомольца и он им прочтет.

— Совсем не так, как вы думаете! — засмеялся Хубиев, — вы говорите, в конституции все ясно, а я проводил занятия по ее изучению у нас на фабрике, среди наших партийцев, так очень многие не понимают и требуют разъяснений.

— Может быть, вы и правы, но все равно, я очень занята. Вы понимаете, для своей работы я должна читать техническую литературу дома, особенно теперь, когда мы проводим реконструкцию на фабрике, я не могу брать теперь добавочную нагрузку.

— Вам нужно будет провести только три занятия, два по изучению конституции и на одном поагитировать за нашего кандидата, тов. Евдокимова. Вы, конечно, читали о нем в "Молоте", и у нас еще есть специальная брошюрка о нем. А ребенка вы можете принести с собой на занятия, на избирательном участке, где будут проводиться занятия, есть специальная комната для детей.

Я сдалась. Продолжать отказываться — значит пойти на конфликт с партячейкой и ФЗК, а это небезопасно. Но мне было противно: несмотря на всю шумиху, поднятую вокруг конституции, она нарушается с самого начала бесстыдным образом. Мне только на днях рассказывала Давыдовна, которая через прислугу знает точно обо всем, что у нас творится в доме, как недавно ночью пришли арестовать инженера агенты ГПУ. Он потребовал, чтобы ему показали решение прокурора на обыск и арест.

— По новой конституции вы не имеете права делать обыска и ареста без санкции прокурора, — сказал он.

— Конституция написана не для такой сволочи, как ты! — ответил ему энкаведист, угрожая револьвером.

О таких случаях знают все, а я должна буду с серьезным видом объяснять людям, как мы свободны и как нас охраняют законы новой конституции.

На избирательном участке люди оказались не такими активными, как предсказывал Хубиев. Как всегда в подобных случаях, большинство из них пришли не по собственной воле, их привел участковый уполномоченный, который ходил по дворам, уговаривая каждого отдельно. Во время беседы они сидели и, очевидно, думали о другом.

По окончании беседы о тов. Евдокимове я спросила: есть ли вопросы? Все молчали…

— Товарищи, — сказала я шаблонную для такого случая фразу, — вы должны очень серьезно отнестись к своей обязанности избирателей, вы избираете своего собственного представителя в верховный, законодательный совет нашей страны, ведь от того, кого вы изберете, будет зависеть политика нашего правительства. Он будет полностью облечен нашим доверием и никакая сила, кроме воли избирателей, не сможет удалить его из состава правительства. Что будет если мы изберем тов. Евдокимова, а потом найдем, что он не достоин нашего доверия? Стыд! Поэтому мы должны серьезно обсудить и обдумать его кандидатуру, прежде чем голосовать.

— Но ведь других кандидатов нет! — сказала одна женщина. — Из кого же нам выбирать?

— Вы можете зачеркнуть его в бюллетене, и тогда его не выберут. Тов. Е. выдвинуло общее собрание рабочих Сельмаша, другие заводы и организации поддержали его. Вы могли бы пойти на собрание и выставить своего кандидата и, если бы его поддержали многие другие, то и его внесли бы в список. Нужно, чтобы кандидата, прежде чем его внесут в список кандидатов, поддержало большинство, скажем, большого завода или многолюдного собрания. Нельзя, чтобы в список каждый включал своего собственного кандидата, в таком случае никто не получит большинства.

— И вышло, что все заводы, фабрики и учреждения города не могли найти еще хотя бы одного кандидата, а как бы сговорившись, выдвинули только одного?

— Это показывает, насколько единодушен у нас блок коммунистов и беспартийных!

Многие засмеялись этому моему заявлению, как веселой шутке. Каждый отлично знал технику выборов: краевая партийная организация находит кандидата и приказывает всем производственным комячейкам выдвигать его. Если бы кто другой выдвинул своего кандидата, он ни за что не прошел бы.

Во-первых, организованный партийный коллектив и их подручные активисты, самая громкая часть собрания, выступят против него, стараясь очернить кандидата, да и сам кандидат ни за что не согласился бы на выдвижение, так как советская власть открыто и жестоко преследует всякую оппозицию своим решениям, то и кандидата, еще до выборов, упекли бы в лагерь. Всем это хорошо известно, почти у каждого гражданина есть какой-нибудь родственник в ссылке.

Относительно выборов у меня был очень интересный разговор с уполномоченным от нашей клетки. Наша лестничная клетка обслуживает тридцать квартир на пяти этажах, и одна из домохозяек, активная молодая комсомолка, жена инженера-строителя, была выбрана уполномоченной. Официальная роль уполномоченного — это представлять интересы жильцов перед горсоветом, хозяином нашего дома. Через него же горсовет и милиция доводят до сведения жильцов всякого рода решения, касающиеся пользования квартирами. Но есть еще неофициальная роль уполномоченного, он является "оком" власти, донося в милицию о всех непорядках и следя за поведением жильцов. Должность бесплатная и занимают ее обыкновенно неработающие женщины-активистки.

Так вот, принося мне квитанцию в подтверждение моего очередного "добровольного" взноса в поддержку какой-то кампании, она задержалась у нас и завела разговор о выборах.

— Скорей бы кончились эти выборы, столько с ними труда и волнений, — сказала она.

— Я представляю, как трудно заставить избирателей ходить на собрания, а потом ведь вам же самой придется их всех вытаскивать в день выборов на голосование.

— Конечно, мне. Мы соревнуемся, какая клетка первой кончит голосование, и каждая обязуется вывести сто процентов избирателей. Вы, пожалуйста, не подводите, выходите голосовать пораньше, лучше до завтрака.

— Мы, конечно, постараемся, но, знаете, у меня ребенок…

— Вывести избирателей — это еще не все, у меня болит голова от одного вопроса: хорошо ли проголосуют избиратели? К нашему участку принадлежит еще двенадцать частных домов. Я уверена, наши жильцы хорошо проголосуют за тов. Евдокимова, у нас здесь живут люди сознательные, но вот за частников трудно поручиться. Представьте, что случится, если многие проголосуют против? Начнутся всякие расследования, перетрясут всех на участке, постараются дознаться, кто голосовал против? В чужую душу не влезешь, пострадают и виновные и не виновные.

Когда она ушла, Сережа, который был в соседней комнате и слышал разговор, сказал:

— Видишь, пришла и предупредила о последствиях, если проголосуем не так, как хотят.

— Ты думаешь, она нарочно предупредила? Я думаю, она по глупости болтает, что придет в голову.

— Она не глупая и такой опасной вещи не скажет, если бы даже и хотела. Всего вероятнее, ей кто-то в избирательной комиссии намекнул о последствиях и она всех предупреждает, чтобы не вышло скандала.

9

В Ростове есть "Дом ученых", довольно хороший клуб для научных работников города. В клубе есть библиотека, небольшой зал для концертов, лекций и всякого рода собраний, хорошая спортивная площадка с теннисным кортом и комната с оборудованием для гимнастики, бокса, фехтования. Сережа часто ходит играть в теннис, и я, хотя спорта не люблю, но чтобы не отставать от него, стала учиться играть. Игра казалась мне совсем не интересной, ни смотреть, ни играть. Упражнения отбивания от стенки отскакивающего мяча мне скоро надоели. Только один раз, когда к нам в Ростов приехал французский чемпион Коше, наблюдала я игру в теннис с интересом. Он приехал прямо из Франции, и я пошла смотреть не игру, а на француза, но оказалось, и на его игру стоило посмотреть. Все его движения были так хорошо согласованы с прыжками мяча на корте, что иногда казалось —не ракетка движется к летящему мячу, а мяч притягивается к ракетке, как к магниту!

Вскоре я оставила упражнения с теннисным мячом и присоединилась к кружку изучающих танцы: фокстрот, танго и т.п., которые в последнее время были разрешены. Этот кружок был очень популярен среди младших научных сотрудников и детей профессоров. Танцуем под пианино, но, к сожалению, наша пианистка знает мало подходящих мотивов, каждый раз она начинает с фокстрота "У самовара я и моя Маша…" и кончает "Румбой". К мотиву "румбы" неизвестно кем были сочтены очень неприличные стихи. Все эти стихи знают и бывает очень неприятно, когда кавалер, танцуя, напевает себе под нос эту гнусь!

Мы как-то спросили тапершу:

— Почему вы все время играете одно и то же? Нам надоело танцевать под "Машу".

— А что я могу сделать? У меня совсем нет нот, разве не замечаете: я все играю на слух. Достаньте ноты, и я буду играть каждый раз новое.

— Где же их достать?

— Можно переписать, если они есть у кого-нибудь из ваших знакомых.

Через пару уроков один из студентов принес пианистке от руки страницу нот.

— Один мой товарищ, ученик консерватории, — объяснил он, — записал для меня этот мотив, слушая его по радио из Будапешта. Если он записал не совсем правильно, вы уж сами подгоните, чтобы было гладко.

Она "подогнала". Потом еще кто-то принес написанные от руки ноты, и вскоре она выбросила "Румбу" из своего репертуара.

На этих танцах я познакомилась, а потом и подружилась с женой доцента университета Екатериной Ивановной. Она, по-видимому, моего возраста, и у нее тоже маленькая дочка Соня, на год старше Наташи. Екатерина Ивановна хорошенькая, очень похожа на куклу. Она учится на последнем курсе педагогического института и по окончании собирается работать в школе второй ступени. Сережа встречался с ее мужем Антоном Павловичем в университете и находит его симпатичным, так что мы начали ходить друг к другу. К сожалению, они жили очень далеко, на другом конце города, и мы не могли встречаться так часто, как нам хотелось бы.

Екатерина Ивановна и Антон Павлович очень нежная пара, и мне иногда бывало смешно смотреть, как они ухаживали друг за другом. Как-то мама прислала нам из станицы большую индейку, и мы пригласили их на обед, помочь нам расправиться с птицей. За обедом они, не дожидаясь приглашения от меня или Сережи, все время угощали друг друга:

— Катя, возьми еще кусочек, ведь ты любишь кушать птичку.

— Ты сам, Антоша, кушай, мы давно не ели такой замечательной индейки!

Я с трудом удерживалась от смеха.

Несмотря на такую их удивительную сентиментальность, у нас нашлось с ними очень много общего. Антон так же, как и Сережа, увлекается научной работой и у них общие интересы, а я и Катя всегда охотно говорили о проказах наших дочерей, а рассказать, особенно мне о Наташе, всегда было что.

После того как было покончено с индейкой и мы допивали бутылку вина, я начала свою любимую тему:

— Знаете, что вчера сделала Наташа?

— Что-нибудь забавное?

— Забавным нельзя назвать, но интересно. Когда я возвратилась с работы, Давыдовна была страшно возбуждена и немедленно стала жаловаться:

— В. А., мне все трудней и трудней смотреть за Наташей, прямо нельзя теперь с нее спускать глаза! Мы гуляли во дворе и я оставила ее на минуту одной, пошла посмотреть в комнату на суп и, когда возвратилась, увидела, что Наташа держит у себя на груди под шубкой что-то. И вы знаете, что? Дохлую крысу!!

— Почему же она нянчила дохлую крысу?

— Расспросите ее сами.

Я позвала Наташу и спросила:

— Ты почему играла с дохлой крысой? Что у тебя, мало игрушек?

— Мама, она не была дохлая. Она была замерзшая, и я хотела отогреть ее и возвратить к жизни своим дыханием.

— Боже мой! Откуда ты это выдумала?

— Я и не выдумала, мама, ведь отогрела же Дюймовочка[2] своим дыханием замерзшую ласточку, я тоже хотела отогреть мышку, это была мышка, а не крыса!

— Это была крыса, старая облезшая крыса! — сказала Давыдовна. Кто-то убил крысу и выбросил ее во двор. На морозе она окоченела, а ты подобрала ее отогревать!

— Ну и ну! — сказал Антон Павлович. — Ведь она могла подхватить что-либо очень плохое от дохлой крысы, крысы часто дохнут от чумы.

— Конечно, но что же сделаешь?

Екатерина Ивановна взволновалась:

— Как легко можно подсказать ребенку опасную идею! Недавно я слышала, мама рассказывала Соне сказку о злой мачехе, знаете, в которой мачеха довела Машу до того, что та пошла и бросилась в колодец, чтобы утопиться с горя, но вместо того, чтобы утонуть, Маша на дне колодца нашла волшебное царство.

— Я знаю эту сказку.

— А у нас во дворе есть колодец с очень низким срубом! Ведь и Соне может прийти в голову идея броситься в колодец, чтобы попасть в волшебное царство. Завтра же попрошу папу сделать на колодце крышку с запором.

— А до этого предупреди маму, чтобы она не спускала глаз с Сони, — сказал Антон, — рассказываешь сказки и забываешь, что детишки-то все принимают за чистую монету!

Я знала, что у Давыдовны есть два сына, один студент, а другой еще мальчик, но где они живут и почему мать не живет с ними, она не говорила.

Однажды она меня спросила:

— В. А., разрешите мне пригласить сюда моего сына, когда вас не будет дома.

— Пожалуйста, а что он, приехал повидать вас?

— Он приехал на несколько дней и остановился у знакомых.

Пришедши однажды домой со службы, я застала ее сына еще у нас. Маленький, невзрачный на вид молодой человек лет девятнадцати. Вид у него очень самоуверенный. Давыдовна с гордостью представила его мне.

— Надолго приехали? — спросила я у него.

— Нет, завтра уезжаю обратно.

— А далеко вам ехать? Где вы учитесь?

— Ехать довольно далеко. Я учусь в строительном техникуме, в следующем году кончаю.

Он не назвал города, где учится.

— Что же, вы тогда возьмете к себе мать?

— Тогда будет видно.

— Вы привезли с собой братишку?

— Нет.

— Жаль, что не привезли, мать скучает, ей хочется его повидать.

— Повидает, еще больше скучать будет. Так лучше, если она его не видит.

— А с кем же он там остался?

— В приюте.

— В приюте?!

— Да, он живет в приюте, в том самом городе, где я учусь, я его часто навещаю, а когда кончу и получу работу, я возьму его жить к себе.

— Бедный мальчик! Почему же вы его взяли от матери, если вы сами не можете смотреть за ним?

— Мать не сможет воспитать его правильно.

— Как это правильно?

— В коммунистическом духе.

Мне молодой человек сделался неприятным, и я ушла в другую комнату. Через несколько минут они ушли.

Когда Давыдовна возвратилась с заплаканными глазами, я ее спросила:

— Как же это вы отдали ему ребенка? Сколько Александру лет?

— Семь. Я не отдавала Александра, он его у меня украл. Приехал на каникулы после смерти отца, а когда уезжал, забрал брата. Он раньше учился здесь, в Ростове. Через некоторое время я поехала их навестить, а мне в техникуме сказали, что он уже не учится у них, в уехал в другой город. Потом я получила от него письмо, он написал, что перевелся в Сибирь и Александр с ним. А теперь вот приехал один… — она заплакала.

— Почему это он считает, что вы не можете воспитать сына правильно?

— Он говорит, я малограмотная и политически неразвитая.

— Знаете, Давыдовна, он у вас какой-то странный. За политическим образованием следит школа; да и у малограмотных матерей бывают очень образованные дети, я могу вам привести сотни примеров тому. Я бы посоветовала вам потребовать Александра через суд.

— Нет, я не хочу поднимать скандала, а потом, может быть, и правда, лучше братьям жить вместе. Ведь Михаил (старший сын) очень умный, у него хорошая голова на плечах и он добрый, вот видите, приехал повидать меня, говорит, соскучился.

Мне сын Д. не показался ни умным, ни добрым, а приехал он, скорей всего, чтобы повидаться с товарищами, с которыми учился раньше, или со знакомой девицей.

Вечером Сережа пришел домой и говорит:

— Валя, ты знаешь, что Ойстрах и Оборин дают концерты в Ростове?

— Знаю, мне хотелось бы пойти послушать.

— Я купил билеты на субботу. Мы пойдем вместе с Еленой Сергеевной, она просила меня купить билеты ей и ее мужу.

Елену Сергеевну, сотрудницу на кафедре Сережи, я не особенно люблю. Она дочь и внучка профессора и сотрудники немного ее баловали. Мне она казалась капризной. Они с мужем и сыном одних лет с Наташей жили недалеко от нас. и Е. С. показывала не один раз, что хотела бы подружиться более тесно с нами: она часто приглашала Наташу играть со своим сыном, заходила к нам "запросто" одна или с мужем по вечерам и приглашала нас к себе. Я отлично видела, что она может быть интересным и приятным другом, а ее сын, воспитанный и умный мальчик, хорошей компанией для Наташи, но у нее был недостаток, который я не могла переносить: она страшная кокетка и, что самое неприятное, она особенно усердно кокетничала с Сережей. У нее красивый и очень приятный муж, живут они, по-видимому, между собой хорошо, и мне было совершенно непонятно, почему она так упорно добивается внимания других мужчин.

Сереже они нравились. Он уверял меня, что особое внимание к нему Е.С. — плод моего воображения, но я была уверена, что у нее есть какие-то свои намерения. Мне бывало неприятно, когда иногда, придя домой со службы поздно, усталой и не в лучшем своем виде, я находила ее у нас дома — веселую, кокетливую, нарядную, почти всегда в сильно декольтированном платье. Она всегда носила сильно открытые платья и зимой и летом, несмотря на то, что кожа на плечах и шее у нее была нехорошей.

Она рыжеватая блондинка, довольно хорошо упитанная и покрытая множеством веснушек. Я бы на ее месте такие плечи и шею закрывала, а не выставляла напоказ! Вот и теперь, придя на концерт, мы увидели, что Е. С. надела светло-зеленое шелковое платье с декольте чуть ли не до пояса.

Игру Оборина и Ойстраха все мы часто слышали по радио, но увидели их впервые. Внешность Ойстраха меня разочаровала. Совсем еще молодой человек, ему, кажется, лет двадцать семь, он уже обладатель довольно заметного брюшка. Оборин, красивый и стройный, в хорошо сидевшем на нем фраке, похож на картинку из модного журнала. Ойстрах тоже был во фраке, но белый жилет подчеркивал его живот.

Концерт закончили Крейцеров ой сонатой. В исполнении первоклассных мастеров и скрипки Страдивариуса впечатление от сонаты было необыкновенно сильным.

Елена Сергеевна пригласила нас после концерта к себе на ужин. С помощью прислуги она быстро приготовила и поставила на стол хороший, аппетитно выглядевший ужин: балык, холодного цыпленка, икру, сыр и вино. После прогулки — мы возвращались после концерта пешком — у нас оказался волчий аппетит.

Квартира Е. С., состоявшая из трех комнат, большая, но страшно загроможденная мебелью, безделушками, картинками. Я как-то спросила ее: откуда у нее так много старинных вещей? И она рассказала, что в их семье, со стороны матери, три поколения имели только по одному ребенку. Она не сказала, но я видела, что эти три поколения были довольно богатыми.

Сначала мы заговорили о Крейцеровой сонате. С тех пор как Толстой написал свою, спорную, повесть, поколения русских обсуждают его выводы, сравнивая их со своими впечатлениями. У меня музыка очень редко вызывает определенные чувства. Слушаешь оркестр и в голове появляются какие-то образы, отрывки воспоминаний, приятные или страшные, а часто душа как бы играет вместе с оркестром, подчиненная чужой воле. Особенно сильно впечатление от музыки, когда видишь дирижера; я тогда жду звука, который появится за движением его руки или палочки, и как радостно, когда звук отвечает ожиданиям.

Елена Сергеевна, которая сама хорошо играла, говорила:

— Я согласна с выводом Толстого. Если партнер хороший, всегда кажется, что он разделяет именно такое же, как и твое, переживание, и это вызывает близость.

Потом разговор перешел на музыку вообще — танцевальную, военную, — а я вспомнив, что в другой комнате висит батальная картина, которую я заметила раньше, но не успела рассмотреть, пошла ее посмотреть.

Рассматривая на стене висевшие букетом миниатюры, я отвлеклась от участия в разговоре и в выпивке, но потом, заметив, как весело они смеются, присоединилась к ним.

Тема разговора меня удивила. Е. С. рассказывала, что она не любит на своем теле одежды, она говорила, что надевает всегда только минимум, чтобы укрыться от холода зимой, а летом только столько, чтобы было прилично. А спит она всегда без одежды, совсем голая! Сережа и ее муж весело смеялись, отпуская всякого рода рискованные замечания. Вино и недавно прослушанная музыка обострили чувства и развязали им языки. Я думаю, что если бы не мое присутствие, она определенно продемонстрировала бы им свою приверженность к наготе. Мужчины сильно подбивали ее на это.

Вспомнив, как мне рассказывали, что вскоре после революции во многих больших городах на людных улицах ходили группами голые мужчины и женщины с плакатами "долой стыд", я спросила ее, присоединилась ли она бы к ним, если бы они появились теперь?

— Нет, они ходили с агитационными целями, а я не люблю агитации, считая ее насилием над чужой волей.

— Да и опасное это было дело, — заметил ее муж, — их очень часто забрасывали гнилыми помидорами и яйцами. Я видел одну такую группу, так им не дали пройти и пары кварталов, прогнали, бросая в них всякий сор и нечисть.

— А что, были они красивые?

— Конечно, красивые, кто же покажется иначе нагишом?

10

Сегодня ко мне в контору вошел, довольно неуверенно, молодой человек лет тридцати и, подошедши к моему столу, сказал:

— Здравствуйте, пришел с вами познакомиться, меня зовут Стрючков, Яков Петрович. Я теперь работаю здесь на мельнице дежурным по смене.

Я знала, что один из наших сменных мастеров пошел в военные лагеря, но так как он уходил только на три месяца, я не ожидала, что будут брать ему заместителя. Обыкновенно в таких случаях мастера заменял старший рабочий.

— И давно вы у нас работаете?

— Вторую неделю. Меня приняли временно, но я надеюсь остаться постоянно.

— Я на мельнице бываю очень редко, они там обходятся без технической помощи.

— Конечно, обходятся! Мельница, я думаю, лет тридцать работает без единого технического изменения и усовершенствования, только изношенные части заменяются.

— Вы откуда приехали?

— Из станицы Раздольной. Я там работал на мельнице, а теперь вот захотел перебраться в центр, в Ростов, но оказывается, найти работу по специальности здесь не так-то легко.

— Какая у вас специальность?

— Техник-мукомол, кончил техникум в Армавире.

Я вспомнила: главный инженер треста несколько раз говорил, что у нас на мельнице очень консервативный персонал. Все, включая и главного мирошника, практики без специального образования и, как почти все практики, страшно боятся всяких нововведений и работают, как правильно заметил Стрючков, по рутине. Пришедший техник скорей всего останется постоянно.

— У вас есть семья?

— Семья есть, но она пока в станице. Квартиру найти трудно здесь, да я и не могу нанимать квартиры, пока не узнаю, как долго я буду работать. Может быть, придется сматывать удочки и уезжать в другое место.

Яков Петрович мне понравился. Хотя вначале он показался мне немного робким, это впечатление быстро исчезло. Я думаю, ему будет довольно трудно сработаться с людьми на мельнице, особенно если он заменит кого-либо из старых мастеров. Все мастера работают по многу лет и каждый из них начал свою карьеру с чернорабочего или грузчика.

Я пришла домой и, открыв дверь в нашу спальню, увидела, что Наташа сидит на полу и с большим усердием, вытянув губы в трубочку, мажет фиолетовыми чернилами Сережины новые теннисные туфли.

— Ты что же это делаешь? — воскликнула я.

— Делаю папины туфли красивыми! — ответила она с гордостью.

Бедный Сережа, он только что получил сделанные на заказ туфли, заплатив за них чуть ли не четверть своего жалованья — двести рублей, и вот теперь дочка, решив, что они недостаточно нарядные, испортила их.

— Послушай, Наташа, папе не нужны красивые туфли, ему нужны белые. В другой раз, если ты захочешь что-либо делать для папы, ты вперед спроси у него или у меня, понравится ли ему это. Теперь он будет на тебя сердиться.

— Он обрадуется. Увидит, какие туфли красивые! Ты дай мне кончить.

Я отобрала у нее туфли и чернила и пошла сделать выговор Давыдовне, что плохо смотрит за ребенком. Она сидела в другой комнате и что-то шила для себя.

Кстати еще об одежде. В первый же холодный день главный инженер Николай Николаевич, явился на работу в обновке. Он пришел в пальто, очевидно, новом, но какого-то яркого, необыкновенного для мужского пальто, цвета: по темно-зеленому фону крупные клетки табачного цвета.

— Вы сегодня в новом пальто, — сказала я нерешительно, не зная, стоит ли обращать внимание на такое необыкновенное одеяние.

— А, вы заметили, — ему, видимо, понравилось, что я заметила, — какое пальто смастерила мне жена: из старого — новое!

— Из чего же она его сделала?

— Э! Распорола и вывернула наизнанку! Я думаю, этому пальто больше двадцати лет. Купил я его в Петрограде, в дорогом магазине и сделано оно из английского сукна. Какого цвета оно было новое, я даже и вспомнить не могу, во всяком случае одноцветное, но за столько лет оно вытерлось, засалилось и выгорело, в последнее время выглядело прямо неприличным. Ну, этой осенью жена посмотрела, какая у материи изнанка и увидела, что она еще совершенно как новая, видите и ворс сохранился, и цвет… Пожалуй, лучше было бы цвету не так уж хорошо сохраниться… Почему-то изнанка оказалась клетчатой, да еще такие яркие полосы, ну да ничего, буду ходить, как будто я шотландец.

Я знала, что жена его художница.

— Она сама сделала пальто?

— Она пригласила старика портного к нам домой и они вместе мастерили.

11

Я получила письмо от моей подруги по институту Ольги. Она будет проезжать через Ростов и остановится повидать меня. Мне было интересно встретиться с ней. Ее студенческие годы были очень несчастливыми. На третьем курсе партийная организация института нашла, что ее идеология требует исправления и ее, оторвав от ученья, послали на год на завод в качестве работницы "у станка". Кроме того, у нее был неудачный, доставивший ей много горя, роман с одним из партийных студентов, Максимом. Через год после исключения я встретилась с ней в Ленинграде. Перенесенные неприятности закалили ее как сталь, ее политические взгляды откристаллизовались: она сделалась врагом коммунизма и желала с ним бороться. Я знала, что она в конце концов кончила Ленинградский институт и уехала работать на одну из окраин Сов. Союза.

Ольга приехала в воскресенье утром и в этот же день вечером должна была ехать дальше. После четырех лет разлуки я не увидела в ней перемен. Как и раньше, красивая и вредная, она была небрежно и немного по-мужски одета: грубошерстное пальто "реглан", темная узкая юбка, блузочка с воротником под галстук. Коротко подстриженные, естественно курчавые волосы дополняли сходство.

— Такая неожиданность! Как ты узнала мой адрес? — спросила я ее.

— Встретила твою приятельницу Лиду, она и дала мне адрес. Она рассказала, что ты оставила работу в институте по собственному желанию, я удивилась, тебе ведь очень хотелось работать в институте, почему же ты бросила?

— Нам нужно было переехать в Ростов, Сереже предложили здесь хорошую работу.

— Вот что значит быть замужем. Обуза это.

— Обуза для мужа, — отозвался Сережа.

— Обуза для обоих, — засмеялась Ольга.

— Сказать откровенно, я не была особенно счастливой, работая с Лагутиным. Он разрабатывал теорию просеивания и около года я все сеяла и сеяла сыпучие тела. Проблема может показаться несложной, но она требовала массы опытов и математических расчетов. Работая с ним, я увидела, что он "кулак и эксплуататор", все время требовал, чтобы я работала над его темой, а мне хотелось заняться чем-нибудь самостоятельным.

— Этого и нужно было ожидать. Через это нужно было пройти.

— С Лагутиным это было не "пройти", а все время идти по его дорожке. Мы еще не кончили теорию просеивания, а он уже задумал разрабатывать другую теорию, говорил, что у него накопилось много идей в голове, за то время, пока у него не было специального ассистента. Я бы не возражала разрабатывать его идеи самостоятельно, но он заставлял меня точно следовать всем его указаниям. Короче говоря, я боялась, что он сделает из меня, как выразился Чехов, ломовую лошадь в науке.

Сережа стал расспрашивать Ольгу.

— А у вас, Оля, работа интересная? Такая, как вам хотелось бы?

— Интересная, но тяжелая. Строим гидростанцию руками заключенных, лагерниками. Я одна из немногих вольнонаемных. По окончании института я сама выбрала эту стройку. В институте были довольны; мало кто хотел ехать на Крайний Север. На работе со мной считаются, поручают более ответственные задания, чем я могла надеяться иметь сразу после окончания. Когда ехала, то не знала, что буду работать с заключенными. Знала бы, может, не поехала бы. А теперь вижу: это мне на пользу. Увидела строительство коммунизма на практике.

— У Сережи брат таким образом практикуется где-то возле Байкала.

— Вы представляете, какая неразумная трата людской энергии, просто с технической точки зрения. Таким количеством людей, если бы они работали добровольно и жили бы по-людски, можно две станции строить. А ведь как нужны нашей стране эти станции! Но на этих стройках партия преследует две цели: построить станцию и уничтожить людей, способных ей сопротивляться. В этом-то и ужас.

— Как вы сами живете? Тоже плохо?

— Нет, терпимо. Живем в лесу, в бараках, но у меня отдельная комната, даже прислугу дали.

— А в свободное время?

— Его у меня не очень много. Есть несколько друзей, лес кругом интересный. Научилась ходить на лыжах. Только вот книг мало, таких, какие можно перечитывать несколько раз, нет. Мне книги нужны как разрядка, как наркотик, ведь я водки не пью. И представьте, как мне повезло: у отца я нашла томик "поэз" Игоря Северянина.

— Северянина?!

— Вы не представляете, какое это сокровище в моих условиях. Валя, у тебя есть его стихи?

— Есть.

— Принеси сюда.

Я принесла, Ольга, полистав немного, нашла:

— Вот, например, представьте, я целый день вижу измученных, одетых в лохмотья людей, да и сама в ватнике, нос от мороза шелушится, руки огрубели… прихожу в свою лачугу, открываю книжку и читаю:

В шумном платье муаровом,

в шумном платье муаровом

По аллее олуненной вы проходите морево…

Ваше платье изысканно,

ваша тальма лазорева,

А дорожка песочная от листвы разузорена —

Точно лапы паучные, точно мех ягуаровый…

Прочтешь и даже смешно делается. Такая вычурная нелепость, а ведь красиво! Или вот еще:

Вы оделись вечером кисейно

И в саду стоите у бассейна…

Корабли оякорили бухты:

Привезли тропические фрукты,

Привезли узорчатые ткани,

Привезли мечты об океане.

Ведь такие слова, такие образы даже из памяти людей ушли. Это такое далекое, просто не может тебя касаться, привлекает только красота и музыка стиха. Представляешь?

— Представляю… Но не кажется тебе, что это похоже на извращение? Знаешь, как у Достоевского: Лиза говорит Алеше "…хочу смотреть на мучение ребенка и есть ананасовый компот".

Ольга покраснела от негодования.

— Ну, ну, Валя, ты перегибаешь палку — заступился за нее Сережа, — Оля защищается от жуткой действительности контрастом, а Лиза хотела создать жуткий контраст для себя. Это совсем не одно и то же. А я, Оля, у Северянина люблю только одно стихотворение; и, по-моему, если бы он написал только его одно, то и за это ему честь и слава. Это "Русская"… Не пора ли обедать?

— Ольга, — спросила я ее после обеда, — а тебе не страшно работать с заключенными?

— Валя, как ты можешь так говорить! Ведь в лагерях сидят, главным образом, русские крестьяне, самая работоспособная, лучшая часть крестьян, хозяева. Они такими и остались.

— Ну, там ведь есть разные другие… Я думаю все они озлоблены и работать с ними не легко.

— Разные другие, на общих редко работают. Хотя у меня работал интересный тип — матрос с "Потемкина". Здоровый дядя и страшно обозленный. Представляешь, делал революцию, а попал в лагерь как контрреволюционер. Рассказывал, что он один из первых вступил врукопашную с офицером. Ему офицер штыком распорол грудь; метил в сердце, но штык скользнул по ребрам. Громаднейший шрам остался! При рассказах о своих злоключениях он всегда задирает рубаху и показывает шрам.

— Что-нибудь рассказывал о бунте на Потемкине?

— Немного рассказывал. Говорит: "не верьте, что в кино показывают, все брехня, никаких червей в мясе не было, кормили хорошо".

— Чего же они восстали?

— Говорит, сагитировали их революционеры, а они, дураки, поверили. А остальные крестьяне, какими были в деревне людьми, такими и остались. Ах да, ведь я тебе еще не сказала, дома-то я была по декретному отпуску. У меня дочка родилась. Так вот, когда рабочие узнали, что я беременна, а я скрывала до шести с половиной месяцев, так они меня прямо оберегать стали. Укладываем арматуру, так десятник клянется, что все сделает правильно, лишь бы я в кессоны не спускалась. Я, конечно, все равно спускалась и осматривала арматуру перед заливкой бетоном, но никогда огрехов не находила.

— Выходит, ты их клятвам не особенно доверяла.

— Дело не в клятвах. Заключенные обессилены, а работают по одиннадцати часов. Боялась, что ошибутся. Технически работа для меня интересная, но противно участвовать в строительстве каторжанами. При первом удобном случае перейду оттуда.

— Вот тебе удобный случай: дочка родилась.

— Я и собираюсь им воспользоваться.

Когда мы остались одни, я спросила:

— Ольга, а где же твоя дочка?

— Оставила у родителей. Я рада, что родилась девочка, не люблю мальчишек.

— Рада, а оставила у мачехи! Разве нельзя было взять с собой?

— Нет, условия для ребенка не хороши, да и занята я целыми днями.

— А есть ли у твоей дочки отец? — поинтересовалась я.

— Какая ты смешная, конечно, есть отец. Это не было непорочное зачатие, ну, а мужа, если ты об этом спрашиваешь, у меня нет.

— Ты все такая же, Ольга.

— Валя, ну скажи, зачем мне муж? В жизни так много интересного, так много дела, которое хочется сделать! Я просто не хочу тратить силы на семью, не хочу себя связывать. И так много ограничений, которых невозможно избежать, я не хочу добровольно брать на себя еще одно ограничение — семью.

— Но если ты полюбила человека, иметь с ним семью это не ограничение.

— Я не полюбила человека.

— А дочка, ты же собираешься взять ее к себе?

— Возьму, когда она сама будет в состоянии смотреть за собой и помогать мне. Сказать тебе откровенно, я родила ребенка потому, что мне хотелось его. Хочется, чтобы у меня на всю жизнь был родной, близкий человек. Как встретила подходящего отца, так и родила.

— А что думает об этом отец?

— Отец? Он ничего не думает. Разве мужчины думают о ребенке в таком случае?

Я вспомнила, что Максим, ее прежний приятель, "думал" в таком случае и не хотел, чтобы у нее был от него ребенок.

— Он не из заключенных?

— Нет, инженер, как я.

— Вероятно, твоя дочка захочет потом узнать, кто ее отец?

— На память для дочки я запишу на бумажке имя отца и все, что о нем знаю… Расскажи, Валя, ты с Максимом переписываешься?

— Иногда, очень редко. Он перевелся на работу в Ленинград, уже доцент. Женился, и у него есть дочь.

— Которую он, наверно, назвал Валентиной?

— Ты угадала, — засмеялась я.

— Угадать нетрудно. На ком он женился?

— На химичке, она была на втором курсе нашего института, когда мы кончали.

— Ты ее знаешь?

— Очень немного. Хорошенькая блондинка, небольшого роста, лет на восемь моложе его. Кажется, неглупая. Она комсомолка, учиться приехала из Донбасса, отец шахтер… Не знаю, хорошо живут или нет, он в своих письмах о ней никогда не упоминает. Осенью он ехал на новое место работы в Ленинград, остановился на один день в Ростове и пришел повидать нас, но он приехал в рабочий день и я была целый день на службе, так что виделись мы недолго. Он доволен переводом. Интересно, бродя без дела по городу, он купил себе фетровую шляпу и мне было очень странно видеть его в шляпе. Все время, что я его знаю, он носил фуражку одного и того же фасона, а тут вдруг шляпа!

— Что же, он сделался франтом?

— Нет, увидел и купил, а потом, может, и пожалел… Оля, ты еще долго будешь жить в Сибири?

— Пока кончим плотину; вероятно, в следующем году. Потом поеду другую строить, только теперь туда, где работают вольные.

— Так и будешь странствовать, как перекати-поле?

— Странствовать очень интересно. Я не думаю, что я смогла бы жить всю жизнь на одном месте.

Все время, пока Ольга была со мной, в моем уме стоял вопрос: присоединилась ли она к антикоммунистической организации? Нашла ли ее? Когда-то она даже собиралась организовать такую, предлагала мне начать вместе. Наконец я решилась и спросила.

— В настоящих условиях моей жизни — это невозможно, — коротко ответила она.

Я, не собираясь заниматься политической деятельностью, не стала расспрашивать ее более подробно.

12

Наш инженер по организации труда, тов. Коваль, с которым я работаю в одной комнате, очень интересный человек. Он интеллигентный, начитанный, с хорошими манерами, и я была удивлена, когда он один раз сказал мне, что не помнит своей семьи и воспитывался в приюте.

— Не знаете, кто были ваши родители?

— Совершенно не помню их и не знаю. Мне кажется, меня передавали из одной семьи в другую несколько раз прежде чем я попал в приют. Я убегал из приюта и был некоторое время беспризорником. Потом мне посчастливилось, я попал в школу к Макаренко, вы, вероятно, знаете об этой школе, о ней написана "Педагогическая поэма".

— Эту книгу я читала. Но все-таки, если ваши родители погибли в гражданскую войну, так вам в то время было семь или шесть лет, вы должны их помнить.

— Очень смутно помню. Дело в том, что в приюте и в беспризорниках мы так часто рассказывали вымыслы о наших родителях, прибавляя к своим воспоминаниям то, что нам нравилось в рассказах других, что в конце концов правда так перемешалась с вымыслом, что я и сам теперь не могу их рассортировать! Я помню одно время я был твердо уверен, что мой отец был Чапаев[3], а один мой товарищ, беспризорник, уверял всех, что его отец был Стенька Разин. Ему очень нравилась песня о Стеньке Разине, вот он и выбрал его себе в отцы, выбрал, а потом и сам поверил.

Жизни в родительском доме я не помню, а вот приют помню хорошо. Мы там страшно голодали, помню, как однажды я сидел у окна, ловил мух и ел.

— Какой ужас! Но ведь если съешь муху, то потом обязательно вытошнит.

— Вытошнит, если нечаянно проглотишь живую муху, она шевелится в пищеводе и вызывает тошноту, но если муха убита, то ничего. Я испытывал это сам и знаю, я съел их не одну сотню в то время.

Меня чуть не вытошнило, слушая его, и я перевела поскорей разговор на другое.

— Что, жизнь действительно была так интересна у Макаренко, как описано в книге?

— Не совсем так. Книга романтизирует события, иначе не интересно было бы читать. Но в основном правда. Многие мальчишки не поддавались обработке и убегали, дисциплина была невыносима для них, а я поддался довольно легко.

— Вы в комсомол записались еще в школе?

— Да.

— Я думаю, вам были трудны после свободы беспризорника дисциплина школы и дисциплина комсомола.

— Сделавшись комсомольцем, я сам стал дисциплинировать своих товарищей и это было интересно.

Дисциплинировать товарищей он продолжает и теперь. Кроме работы на комбинате, он еще член крайкома комсомола.

*

Сегодня поденщица, приходившая каждую субботу делать большую уборку в квартире, мыть полы, окна, выбивать пыль из постелей и т.п., задержалась допоздна; я думаю, она заговорилась с Давыдовной, когда меня не было дома. Она ушла, унося с собой белье для стирки, когда было уже совсем темно.

Вскоре ее привел к нам обратно милиционер. Поздоровавшись со мной по-военному, он сказал:

— Эта гражданка говорит, что несет ваше белье для стирки к себе домой. Это правда?

— Правда, почему вы ее задержали?

— Подозрительно! Бежит ночью с большим узлом. Я решил проверить.

— Я бежала потому, что у меня дома маленький ребенок…

Милиционер, извинившись, ушел.

Наташа наблюдала эту сцену с необыкновенным вниманием. Немного погодя возвратился Сережа и она сразу же бросилась к нему.

— Папа, угадай, кто к нам приходил? Кто-то очень интересный.

— Бармалей?

— Нет.

— Буратино?[4]

— Нет, ни за что не угадаешь! Милиционер! Настоящий милиционер в форме, в фуражке и с револьвером! Он, когда вошел, сделал маме вот так, — и она изобразила, как милиционер сделал "под козырек".

— Да что ты! — удивился Сережа. — Зачем же он приходил?

— Он арестовал Степановну и привел ее к маме. Думал, что она жулик, а мама сказала ему, что Степановна не жульница, а милиционер сказал: зачем же она бежала с узлом? — а Степановна сказала, у нее дома маленькие дети, а милиционер сказал, он должен был проверить, а потом он сказал "извините гражданка" и ушел.

— Смотри-ка, целое событие, а что стало со Степановной?

— Ушла домой с милиционером.

Потом, когда Наташа заснула, Сережа спросил:

— Почему Наташа пришла в такое возбуждение при виде милиционера?

— Наташа и Давыдовна, гуляя, часто останавливаются на площади Карла Маркса и наблюдают работу милиционеров. У Давыдовны муж был милиционер и она подробно объясняет Наташе, как милиционер следит за порядком в городе. Наташе милиционер кажется очень важной персоной. Он поднимает руку—и все движение останавливается. Он показывает, кому ехать, а кому ждать. Вот она и обрадовалась, увидев его так близко у нас в доме.

Весной к нам на гастроли приехала труппа оперы и балета из Свердловска. Один из наших счетоводов, выступавший также по местному радио как певец, сообщил о предстоящем приезде труппы задолго до того, как в городе появились объявления. Придя раз в контору, он сказал:

— Товарищи, ни за что не пропустите послушать эту труппу. Особенно позаботьтесь достать билеты на "Бориса Годунова". Постановка особая, юбилейная — сто лет со дня рождения Мусоргского. Мне рассказывали, что почти весь реквизит на эту постановку: утварь, костюмы, мебель — настоящий, взят из музея. А артист, который поет Годунова, замечательно хорош, я слышал его по радио. Боже мой! Когда он поет: "Все мальчики кровавые в глазах…" — мороз по коже продирает!

— Ну какая там может быть хорошая труппа из Свердловска, — сказал Коваль, — вот если бы из Большого приехали, тогда другое дело.

— Свердловская труппа если и уступает московский, то ненамного. Мухтарова и Бадридзе были переманены в Москву из Свердловска. Попасть в Свердловскую оперу — все равно что выдержать экзамен на отлично! Когда-то Свердловская опера была под покровительством уральских золотопромышленников, денег на нее они не жалели — ну, с тех пор так и идет: хорошая школа, декорации, костюмы… словом, традиция.

Обыкновенно оперный сезон открывался оперой "Аида", но свердловцы привезли только оперы русских композиторов и многие ростовчане, в том числе и я, страшно жалели, что не услышим в их исполнении этой прекрасной оперы. Они открыли сезон "Борисом Годуновым". Постановка была изумительной; один эпизод был особенно замечателен. Когда Борис, в полном царском облачении, вышел, показав свое согласие на царствование, в зале поднялась такая овация, какой я никогда не слыхала до этого. Многие аплодировали стоя. Конечно, предполагалось, что публика аплодирует костюму Бориса, который действительно был не бутафорский, а царский из музея, но я — и я уверена, что и многие другие, — аплодировали появлению русского царя!

Свердловская опера оправдала свою репутацию, не менее хорошо была поставлена "Русалка". Обстановка, утварь в княжеских хоромах и одежда, очевидно, были сделаны еще в дореволюционные времена. Удивительно, как это Москва их еще не обобрала.

В то время, когда Свердловская опера еще гостила в Ростове, к нам приехал на несколько дней папа. Он никогда не видел настоящего балета, и я пошла доставать билеты на идущее в следующий вечер "Лебединое озеро". К моему великому огорчению, все билеты на ближайшие дни были распроданы, но после моих усиленных просьб кассирша сказала, что если мы согласны сидеть сзади всех в директорской ложе, то она, сочувствуя моему желанию привести папу, продаст нам еще два лишних билета туда. Я, конечно, согласилась.

Когда мы пришли домой после спектакля, Сережа спросил папу, как ему понравился балет?

— Очень красиво, — сказал папа, — действительно повидал сказку наяву! Только вы посмотрите на нас внимательно, видите: у нас с Валей шеи вытянулись и стали, как у лебедей!

— Да… немного заметно. Вы что, под влиянием музыки старались подражать лебедям, вытягивали шеи?

— Нет, мы вытягивали шеи, чтобы увидеть сцену из-за голов сидящих впереди. Хотя, возможно, Валя и подражала немного танцующим лебедям, ведь в школе она была почти что прима-балерина.

С балетом у меня было знакомство в раннем возрасте. В школе уроки физкультуры проводила бывшая балерина, небольшого роста очень подвижная женщина, лет сорока пяти. Сверх программы она готовила к школьным праздникам: красивые ритмические упражнения, отдельные танцы из больших балетов — самыми популярными были "Умирающий лебедь" и "Молитва Шамиля" — и также небольшие балеты, хореографом которых она была сама. В ее балетах я несколько раз участвовала; первый раз, когда мне было десять лет. Не помню, как назывался балет или в чем там была суть, — я изображала цветок — мак. Отлично помню, какой прекрасный костюм соорудили для меня из туго накрахмаленных красных тряпок! Свое последнее участие в школьном балете я помню хорошо. Я тогда была уже в последнем классе и изображала королеву в танце "Свобода". Меня выбрали на такую важную роль потому, что у меня были длинные волосы, а принцессы в сказках всегда изображаются с длинными кудрями. В постановке этого балета учительнице помогала жена инженера нашего депо, ее дочь танцевала роль "свободы", и для моего, королевского, наряда мать "свободы" приспособила свое бальное платье (возможно, единственное сохранившееся еще от царских времен в Кропоткине) . Костюмерам пришлось долго повозиться, чтобы сделать его, временно, подходящим для меня. По-видимому, за основу танца самой свободы был взят знаменитый танец Дункан с красным флагом, так как наша свобода тоже танцевала босой. Этот балет, после исполнения его на празднике в школе, был два раза показан в железнодорожном клубе перед большой аудиторией железнодорожников, и это наполнило наши сердца гордостью. Во время репетиций учительница объясняла нам, какими движениями показывать: горе, радость, ужас и т.п.

Свою любимую оперу "Аида" я также услышала в первый раз в очень непретенциозной постановке, студенткой первого курса, на сцене летнего театра в Краснодаре. Декорации и костюмы были очень примитивны, трудно сказать: хорошо ли пели местные артисты, но впечатление на меня и подругу было потрясающим. Впечатление было усилено еще и потому, что мы не знали либретто, не знали, как драма кончится. Мы с замиранием сердца ждали ответа Радам ее а на обвинение в измене, мы так боялись, что он не выдержит, а музыка подчеркивала глубину его преступления, не выдержит и начнет оправдываться или отнекиваться. Потом я слышала "Аиду" в Мариинском театре, но такой свежести впечатления уже не было.

Я думаю, много вот таких балерин из кордебалета, старающихся претворить в жизнь свою мечту — создать собственную постановку, — разбросано по нашей родине. И сколько певцов из хоров самодеятельности, тоже выполняя свое заветное желание — спеть Радам ее а, создавали местные оперные труппки и прививали детям в провинции вкус и любовь к опере и балету.

13

Два года назад умер старший брат Сережи Лева и оставил после себя большую библиотеку. Лева был замечательный человек. До революции он учился в Лазаревском институте, готовившим главным образом студентов к дипломатической карьере. Революция не дала ему кончить института, но несколько лет, проведенных в нем, дали Леве солидные знания истории, международного права и иностранных языков. Специальный интерес и способности к языкам заставили его пойти учиться в Лазаревский институт. Еще будучи гимназистом, он без помощи учителя выучил английский язык, который не учили в гимназии.

Кроме нескольких европейских языков, он также знал арабский. Прочесть и понять прочитанное он мог на любом европейском языке. В последние годы жизни он работал библиотекарем и переводчиком в исследовательском институте и, не будучи женатым, все свои деньги тратил на книги. Его комната была буквально наполнена книгами; вдоль всех стен были сделаны книжные полки, письменный стол стоял у окна, а кровать посреди комнаты, так как у стен для нее не было места. Он никогда не готовил и не ел у себя в комнате.

Библиотеку он собрал особую. Большую часть книг он покупал у частных лиц или у букинистов, и ее можно было грубо разделить на три части: самая большая часть — это мемуары и исторические книги, главным образом о русской революции. Он собрал почти все, что было издано в России по этому вопросу, а в первые годы после революции, при Временном правительстве и год или два после октябрьского переворота, когда была объявлена и соблюдалась "свобода печати, совести и религии", было издано много книг: воспоминаний и документов, большинство которых было изъято в последующие годы. Большевики в то время еще не овладели техникой цензуры, а может быть, им было не до того. У него был, например, "Отчет комиссии Временного правительства по расследованию преступлений царского режима"; был стенографический отчет допроса большевиками известного террориста Б. Савинкова, полный отчет суда над генералом Колчаком; "Дни" Шульгина и другие книги, достать которые в библиотеках было невозможно.

Вторая часть его библиотеки состояла из книг иностранных классиков, много лет не издававшихся в России: Стендаль, Дюма, Данте, Бальзак и другие. Третью, самую любимую часть, составляли книги о Наполеоне. Наполеон был его героем. Он считал его величайшим человеком в истории, главным образом как законодателя и государственного деятеля, человеком, который остановил "кабак" французской революции, и, конечно, великим полководцем. О Наполеоне он мог говорить часами, если находились слушатели. О своем герое он начал собирать книги, когда был еще студентом, покупал, кажется, все, что мог найти напечатанного о нем, и собрал порядочное количество, многие — на иноземных языках.

Умер Лева внезапно, от разрыва сердца, в тот год, когда ему исполнилось сорок лет, за несколько месяцев до рождения Наташи. Он ожидал ее рождения и собирался быть ее крестным отцом.

Когда Лева умер, его библиотеку сложили в ящики и поставили в сарай, а когда родители Сережи купили себе дом в Ессентуках и должны были перевозить вещи, библиотеку решено было продать, но до этого всем членам семьи предложили выбрать для себя те книги, какие им хочется иметь. К великому нашему сожалению, мы не могли взять много, всего, что нам хотелось бы. Квартира у нас небольшая, и у нас уже накопилось довольно много своих собственных книг: научных, технических и беллетристики, больше классики. Мы также покупали много книг современных авторов, но очень редко какие оставляли дома, обыкновенно, просмотрев очередную книгу о подвигах героев социалистического труда, мы от нее избавлялись. Так, недавно я купила и "просмотрела" книгу под названием "Человек меняет кожу", мне она не показалась интересной и я ее отдала; а вот теперь, когда ее запретили, а автора сослали, я пожалела, что не прочла ее более внимательно.

После долгих колебаний мы выбрали для себя пару десятков книг, в числе их: полное собрание сочинений Стендаля, Сережиного любимого писателя; роскошно изданные книги Рабле и некоторые политические мемуары. Библиотека была предложена сначала частным лицам, которые и раскупили ее большую часть, а остатки купил педагогический институт. Я также оставила для себя отчеты Чрезвычайной комиссии по расследованию преступлений царского режима.

Перечитывая отчеты этой комиссии, я была поражена, какой гуманной, честной и не преступной оказалась русская монархия по сравнению с нынешней властью. Даже в отчете комиссии, которая старалась найти в ней темные стороны, с предельной ясностью было доказано, что царица не замышляла сепаратного мира с немцами, что смена министров происходила не потому, что этого хотел Распутин, а потому, что царь искал верных и преданных монархии людей. (Как показали последующие события, среди тогдашней правящей верхушки и даже среди родственников царя было очень мало верных русскому монарху людей.) Государственная Дума мало занималась государственными делами, а больше всего старалась развалить правительство, иногда открыто агитируя за свержение власти. Обвинения, предъявляемые комиссией царским министрам, мне, пережившей гражданскую войну и двадцать лет советской власти с коллективизацией, казались просто наивными. Одно из тяжелых преступлений, предъявленных градоначальнику столицы было то, что он установил, во время войны пулеметы для охраны правительственных учреждений. Его обвиняли в том, что он якобы "собирался стрелять в народ!"

14

Арестовали мужа моей сестры Шуры, Васю. Этого никто никак не ожидал. До своего ареста Вася заведывал пластом на одной из очень больших шахт в Донбассе и в работе добился больших успехов. Несколько лет подряд он получал премии за отличную работу; его пласт считался стахановским и только совсем недавно мы получили от него письмо с сообщением, что его посылают на съезд стахановцев в Москву. За неделю до отъезда случилось несчастье: на его пласте произошел взрыв газа и при этом убило семь человек рабочих и тяжело ранило его помощника.

Мама немедленно поехала к Шуре и пробыла там все время до суда и осуждения Васи в ссылку. О несчастном случае и о суде не было сообщено в печати и мы узнали подробности только от мамы, когда она вернулась домой.

Шахта, на которой работал зять, была "газовая", т.е. в ней выделялся в большом количестве газ, и поэтому в ней не разрешалось делать подрывов угля динамитом, как это делается на многих шахтах. Вася же, стараясь выполнить требования треста и партийной организации о перевыполнении программы, делал нелегальные подрывы угля динамитом. Поэтому-то у него и бывала такая высокая выработка и поэтому его шахта была "стахановской". Но он всегда делал подрывы, принимая самые строгие меры предосторожности: высылал рабочих к стволу шахты далеко от места взрыва, подрывы делал очень небольшие и делал их всегда сам, когда в шахте бывало минимальное количество газа. Но случилось так, что он заболел и две недели пролежал в постели. В его отсутствие выработка на пласте упала, директор шахты вызвал его помощника к себе и сделал ему нагоняй за то, что он не умеет работать "по-стахановски". На другой день после этого выговора помощник сделал запал в шахте, не приняв мер предосторожности, а главное, не удалив забойщиков к стволу. В шахте произошел взрыв и при этом убило рабочих и сам помощник был тяжело ранен и умер через несколько дней в больнице.

Если бы помощник не был убит, то, конечно, он пошел бы под суд и Васю, возможно, не тронули бы, но так как с мертвого "взятки гладки", а кого-то нужно наказать за смерть рабочих, под суд отдали Васю. Вася немедленно признал себя виновным в нарушении техники безопасности. В свою защиту он говорил, что, делая подрывы, он рисковал только своей жизнью, и делал это для того, что "хотел дать как можно больше угля социалистической родине!" На суде он не старался переложить свою вину на другие плечи, т.е. не сказал (о чем все и так знали), что о его практике знали и директор, и парторганизация, и инженер по технике безопасности, без разрешения которого динамит не выдавался со склада. Все, кто награждал его как стахановца и передовика производства, знали, каким способом он добивался рекордных выработок угля.

Расследование произвели быстро и через пару недель его уже судили. Его судили за нарушение техники безопасности и приговорили к трем годам принудительного труда в лагере. После этого приговора все вздохнули с облегчением, так как боялись, что ему "пришьют" вредительство, и тогда его могли бы расстрелять. Но, конечно, суд к стахановцам не бывает таким жестоким, как к обыкновенным людям.

Мои родители были страшно огорчены не только тем, что посадили Васю, но еще и тем, что, оказалось, он добивался своих рекордов, рискуя жизнью рабочих. Папа, как и многие рабочие, относился подозрительно ко всякого рода стахановским рекордам, всегда подозревая, что дело может быть "не чисто".

Немедленно после осуждения мужа Шура поступила на работу в управление той шахты, где работал Вася. По образованию она техник-химик, но до этого не работала, так как не хотела оставлять свою маленькую дочку на прислугу.

Васю сослали очень далеко в северо-восточную Сибирь начальником шахты. Шахта находится в области вечной мерзлоты, и сообщение с этим районом возможно только пару месяцев в году, через Берингово море. Связи через тайгу по суше нет.

В первых же письмах Вася просил присылать ему пищу и особенно лук и лимоны, из этого мы заключили, что у них там цынга.

Посылки и письма для него разрешались в неограниченном количестве, но только в навигационный период. Мы все ему послали: сало, сухари и лимоны.

*

Наташа нас сегодня очень позабавила. Мы не всегда представляем, насколько критическим может быть ум у трехлетнего ребенка. Я увидела в газете рекламу: маленькому ребенку предлагают ложку с рыбьим жиром, и он, улыбаясь, протягивает к ней ручки, показывая всем своим видом, что ему очень хочется выпить жир. Утром, предлагая дочке рыбий жир, я сказала:

— Посмотри, маленький ребенок и тот понимает, что нужно пить жир. Радуется, когда ему дают, а ты капризничаешь.

Она внимательно посмотрела на рисунок и ответила:

— Это ему дают рыбий жир в первый раз, он не знает, какой он противный, вот и радуется.

Сереже надо было купить себе новый галстук. В воскресенье он пошел за покупками вместе с дочкой. Оба вернулись очень довольные. Сережа купил себе галстук как раз такой, как ему хотелось, а Наташа принесла замечательно хорошо сделанного игрушечного медвежонка.

— Мама, этот медвежонок настоящий, — стала она уверять меня, — видишь, у него настоящая медвежья шерсть! — (мишка сделан из какого-то мягкого шелковистого меха). — Попробуй, он тепленький! Посмотри, во рту у него язычок. Он не шевелится, позволяет играть с собой днем, но ночью, когда он остается один, он будет бегать и прыгать, делать все, что делают настоящие медвежата!

— Кто тебе это рассказал? Папа?

— Нет, тетя в магазине. Там было много игрушек, но мишка мне понравился больше всех!

— Ну не совсем так, — заметил Сережа, — тебе не меньше мишки понравилась голая тетя.

— Какая голая тетя? — удивилась я.

— Да там, в игрушечном отделе, продавались также статуэтки. Наташа очень долго осматривала и выбирала, что купить, и в конце концов сказала: "Купи мне или Мишку или вот эту голую тетю", — указывая на алебастровую статуэтку Венеры. Тут-то продавщица и объяснила ей, что Мишка куда интересней!

Мишка сделался ее любимой игрушкой. Она твердо верила, что он на самом деле живой. Иногда вечером, когда Наташа была уже в кровати, Сережа, заранее привязав к медвежонку нитку, заставлял его двигаться по комнате, прятаться за шкаф, ползти по спинке кресла и т.п. Восторгу Наташи не было границ.

Наташа очень любила животных, и у нас в доме, особенно летом, часто жило какое-нибудь существо.

Недавно Сережа принес ежа, которого для него поймали студенты во время экскурсии. Еж, по-видимому, уже немолодой, с выработавшимся характером, никак не хотел приспособиться к домашней обстановке. Днем он спал, а вечером свободно бродил по комнате, и тут-то мы узнали, какой он злой. Он бродил по комнате, фыркал и кусался. Особенно доставалось Сереже и Давыдовне. Давыдовна часто по вечерам дремала, сидя на кушетке и, если ее рука свешивалась, еж кусал ее за пальцы. Ежу тоже очень не нравилось видеть Сережины ноги без ботинок. Часто, вечером, когда Сережа работал за письменным столом, еж приходил и садился возле его ног. Как только Сережа шевелил пальцами, еж фыркал и хватал его зубами за палец.

Сначала это всех забавляло, и Сережа дразнил ежа, шевеля у него под носом пальцами; но после того, как еж неожиданно несколько раз покусал ему пальцы довольно сильно, от ежа решено было избавиться. Кроме того, он мешал мне спать, целыми часами ночью он бродил по комнатам, шурша бумагами в поисках насекомых за книжными шкафами и в углах. В одно прекрасное воскресенье мы всей семьей поехали за город и выпустили ежа на волю.

*

На главной улице города вывешено довольно скромное объявление, что приезжает артист Аксенов и в зале консерватории будет читать стихи Есенина, Блока и Маяковского. Имени артиста я раньше не слыхала и не собиралась идти его слушать, но к нам на фабрику пришел мой приятель Вадим и между прочим сказал:

— Надеюсь увидеть вас в субботу в консерватории.

— Нет, я не собираюсь идти. Мне не особенно хочется слушать стихи Маяковского и Блока. Есенина послушала бы, а Блока не хочу.

— Что вы? Не пропускайте случая послушать Аксенова. Он очень редко приезжает на гастроли, больше выступает в Москве или Ленинграде. Знаете, среди артистов он "кустарь-одиночка", не принадлежит к труппе или театру, а артист он первоклассный. Я вам советую пойти, только, боюсь, вы уже не достанете билетов.

Мне захотелось пойти, но, как Вадим предполагал, все билеты оказались распроданными. Однако Вадим через знакомую артистку достал мне один билет.

В субботу я пошла и была очень благодарна Вадиму. Такой замечательной декламации я никогда не слышала. Вышел на сцену человек во фраке, слегка поклонился публике и начал читать стихи. Все мы сразу же перенеслись в прекрасный мир поэзии. Блока я не любила. Меня, как и многих других, возмущало его приравнивание Ваньк, Сеньк, убийц, проституток, революционных карателей к апостолам. В школе мы также разбирали его "Стихи к прекрасной даме". Дама, как нам объяснила учительница, была революция. Стихи с дамой революцией нам казались запутанными и нескладными. В чтении Аксенова стихи понимались совсем по-другому. Слушая отрывки из "Прекрасной дамы", чувствовалось, что они обращены к женщине, к любимой женщине, а не к революции, и они были красивы. Потом Аксенов декламировал трогательно-патриотичное "Девушка пела в церковном хоре". Второе отделение было посвящено Есенину. Особенно сильное впечатление произвело на меня его чтение поэмы "Черный человек". Эти два отделения вызвали долгие аплодисменты. Я и приятельница Вадима, Мери, аплодировали с таким усердием, что у нас распухли ладони.

Вадим советовал, чтобы не портить впечатления, не оставаться слушать Маяковского, но мы не согласились. Нам было жаль оставлять Аксенова в полупустом зале и, кроме того, мы надеялись, что он найдет что-нибудь прекрасное даже у Маяковского. Наши надежды не оправдались. Мери возмущалась:

— И зачем он включил Маяковского? Читал бы весь вечер Блока и Есенина.

— Ему не разрешили бы выступить, без Маяковского программа была бы идеологически невыдержанной. А так получилось хорошо: интеллигент-попутчик Блок, крестьянский поэт Есенин и глашатай революции, пролетарий Маяковский. Хорошо сбалансированная программа, которую без особых возражений утвердили цензоры.

— Разве Маяковский пролетарий?

— По происхождению он буржуй, но всеми признано, что душа у него пролетарка!

15

Главный инженер вызвал меня к себе в кабинет и спросил:

— В. А., вы знаете нового техника на мельнице — Стрючкова?

— Знаю.

— Он предлагает некоторые технические преобразования на мельнице. Я не думаю, чтобы у нас была теперь возможность немедленно заняться переоборудованием мельницы, с макаронной фабрикой уже забот полон рот. Стрючков же такой настойчивый и упорный, заинтересовал директора и вот теперь мне звонят из треста, предлагают помочь ему проверить возможность таких преобразований. Займитесь вы, пожалуйста, этим при первой возможности и доложите мне.

Я пошла на мельницу и разыскала Стрючкова.

— Дело я хочу затеять большое, — сказал он, — только я не хочу обсуждать его здесь, на мельнице этому оппозиция, я лучше приду к вам в контору со всем материалом.

И правда, через несколько минут он пришел.

— Дело в следующем, — начал он немедленно, — я считаю, что наша мельница может давать не сто тонн муки, как теперь, а много больше, может быть, сто пятьдесят! Все оборудование мельницы, кроме рассевов, может принять эту нагрузку. Ну а наши рассева — это не машины, а качающиеся гробы! Такие рассева давно уже всюду повыбросили, а здесь они все еще держатся. Производительность у них небольшая, места они занимают много, старые они престарые да еще вдобавок раскачивают здание, так как у них очень тяжелые балансы. Я проверил производительность всего остального оборудования мельницы, — он похлопал ладонью по лежащей перед ним тетради, — и с цифрами в руках могу показать, что мы дадим много больше муки, если заменим рассева, они единственное узкое место.

— Заменим рассева, а там другие машины окажутся "гробами"?

— Нет, многие машины совсем недавно заменялись, особенно в очистительном отделении. Я все проверил, я говорил об этом с директором и с главным инженером. Директор согласен поднять об этом вопрос в тресте, но главный говорит, что наша паросиловая может не потянуть увеличенной нагрузки. Вот директор и велел ему проверить, насколько можно будет увеличить нагрузку на паровую машину? Как много времени займет эта проверка?

— Может быть, неделю, если не будут отрывать на другую работу, и если можно будет скоро достать некоторые приборы.

— Какие приборы?

— Нужно будет снять индикаторную диаграмму нашей паровой машины, а индикатора у нас нет. Потом, насколько я знаю, у нас недостаточно высокая градирня.

— Градирню легко будет поднять.

— Да, но нужно подсчитать, насколько поднять.

— В. А., сделайте это как можно скорей.

— Я вижу, вы "взяли быка за рога". Хотите остаться на мельнице постоянно?

— Скоро приходит из военного лагеря помощник, которого я заменяю, и я боюсь, что меня могут уволить, ведь я временный. Если я ничем себя не проявлю, меня попрут отсюда, это одно, а второе, мне и правда очень интересно заняться реконструкцией мельницы; с первого дня, как я сюда пришел, я увидел — нужна реконструкция. Каждый вечер после работы я занимаюсь дома, подсчитывая оборудование. Рассева все равно нужно заменять, они износились, а все остальное в порядке.

— А как вы проверяете, есть у вас книги?

— У меня есть "Мельничное дело" Кузьмина и там даются все расчеты, я даже разработал новую схему помола на увеличенную производительность, только вот вычертить не смог, у меня нет чертежной доски. Вы обратили внимание, что у нас на мельнице нигде не видно схемы помола? Почти все старые мирошники держат свою схему помола в секрете, даже от своих помощников. Поэтому, когда нужно, скажем временно, выключить какой-либо участок на производстве, обязательно вызывают мирошника днем и ночью, а он приходит и, как колдун, говорит, что делать, не объясняя, почему. Для успешной работы не должно быть секретов на производстве.

— А как относится мирошник к плану реконструкции?

— Он готов сожрать меня живьем, вместе с потрохами. Сорок лет заведует мельницей, все было тихо и спокойно, а теперь я собираюсь это все нарушить. Ему пора на покой… Я недавно попросил его показать мне схему помола, а он ответил: "Она у меня в голове". Брешет, конечно! Я за несколько дней взял да и снял ее сам, потом набросал на бумаге и показал ему, на, мол, полюбуйся, ничего в этом хитрого нет!

Проверка показала, что котел и машина могут принять дополнительную нагрузку, и трест дал распоряжение проводить реконструкцию. Тов. Серб был недоволен:

— Макаронная фабрика увеличивает производительность, мельница увеличивает, а где все это хранить? У нас и так затруднения со складами, все время "давай и давай побольше", а когда дадим побольше, некуда будет вывозить. Так уже бывало!

— Вы не особенно довольны, что взяли Стрючкова?

— Стрючков здесь ни при чем. В тресте давно говорили, что на мельницу нужен молодой и новый начальник. Старым мирошником недовольны.

Как всегда, когда дело касалось увеличения производительности, работа по реконструкции мельницы была объявлена ударной. Т.е. это означало, что с ней нужно будет спешить и работать по вечерам. У нас спросят: сколько нужно времени на работу, а потом трест или наркомат сократят срок, говоря "работайте ударно", проще говоря, таким, как я или Стрючков, у которых время не нормировано, нужно будет работать по вечерам. И я не удивилась, когда Стрючков предложил взять работу по проектированию сдельно.

— Давайте договариваться о сдельщине. Только не ошибиться, запросить за нее столько, чтобы заработать за это время по крайней мере вдвое больше, чем нормальная зарплата. Директор согласится, для него самое главное — сделать быстро.

Я не любила сверхурочную работу, мне интереснее было проводить вечера дома, чем зарабатывать лишние деньги, но в этом году Сережа уезжает на три месяца для обследования пастбищ военно-конных заводов, а Наташу, как всегда, мы отправим на лето к бабушке, так что я согласилась.

*

Нянька Давыдовна очень любит всякого рода собрания и митинги. И, по договору, я обязана отпускать ее каждый раз. Ее собрания бывали по вечерам и о них ей сообщал дворник, который принадлежал к одному с ней профсоюзу.

Сегодня она пришла с собрания возбужденной и немедленно стала рассказывать мне, о чем они там говорили. Я не особенно поощряла рассказов о собраниях, мне и свои собрания порядочно надоели, но следующие ее слова заставили меня прислушаться.

— Сегодня у нас было особенно важное собрание. Вы знаете, — продолжала она, — как много врагов народа было обнаружено в последнее время, так вот на сегодняшнем собрании нам объяснили, как мы, домработницы, можем помочь советской власти бороться с врагами.

— Я не думаю, чтобы вы могли помочь, — сказала я, стараясь подбодрить ее рассказывать дальше, — это только ГПУ может делать.

— Нет, вы не правы, нам сказали, что живя в семье, мы многое можем видеть и слышать, недоступное другим: как хозяева относятся к сов. власти? О чем говорят, когда приходят гости? Если к кому приходит много народа и часто, то стоит прислушиваться, о чем они говорят.

— Ну вот, к нам часто приходят друзья играть в карты, что же в этом подозрительного?

— Это, конечно, самое обыкновенное дело. Да вы ведь и дверей не закрываете, когда у вас гости, и я всегда слышу, о чем вы говорите. А другие ведь всегда закрывают двери, чтобы домработница не слышала, о чем они говорят с гостями, и если они это делают, то тогда-то нам и советовали прислушиваться к разговорам. Если говорят что-либо подозрительное и упоминают фамилии, то нам советовали записывать фамилии на бумажку, чтобы не забыть.

— Но, Давыдовна, люди могут говорить о своих очень интимных делах или просто сплетничать и не хотеть, чтобы об этом слышали посторонние. Редко кто будет держать домашнюю работницу, если заметят, что она подслушивает. Это очень неприятно!

— Ну не подслушивать всегда, а только, когда говорят о политике. Не подслушивать, а прислушиваться, — поправилась она.

У меня прямо похолодело сердце. Так откровенно заставлять прислугу шпионить. Если она будет ко всему прислушиваться и относиться подозрительно, она может самый невинный разговор превратить в заговор!

— И вы знаете, — продолжала Давыдовна в возбуждении, — нам приводили примеры, когда домработница оказывала услугу сов. власти. Вы, верно, слышали, что в нашем доме недавно арестовали мужа и жену Семеновых, так это их домработница, Настя, помогла раскрыть, что они враги. У них квартира больше, чем у нас, и она заметила, что когда к ним приходят определенные люди, они всегда закрывали двери и говорили в кабинете. Однажды, прислушиваясь, она услышала, что в разговоре они упоминают Троцкого. Каждый знает, что Троцкий враг, это возбудило ее подозрение и она стала специально прислушиваться. А раз хозяйка бросила в печку пачку писем и ушла, а Настя, не будь дура, выхватила их да и отнесла в профсоюз! Прочитав эти письма, нашли, что они, ее хозяева, были троцкисты, их и арестовали.

— Ну и что же, Настя получила за это вознаграждение?

— Да разве вы не знаете?! Их арестовали, а квартиру со всем добром отдали Насте.

— И теперь она живет одна в большой квартире?

— Нет, она обменяла квартиру на маленькую, а вещи, конечно, забрала с собой. А вы слышали, что сталось с детьми Семеновых?

— Нет, не слышала.

— Детей жалко. Их забрали в приют на другой день после ареста. Потом вскоре приехала их бабушка, хотела забрать детей к себе, и не могла их найти! Искала несколько дней, Настя разрешила ей жить эти дни у себя в квартире, а дети как в воду канули! Она искала по всем приютам и детским домам и не нашла. Люди думают: их или отослали в другой город или отдали в приют под чужой фамилией, ведь дети-то совсем маленькие и еще не знают своей фамилии.

— Скажите, Давыдовна, вот мы тоже часто сжигаем старые письма. У нас, как вы знаете, много родных и знакомых, мы получаем много писем и держать их всех ни к чему. Так что же, вы теперь тоже будете выхватывать их из печки и читать?

— Что вы говорите, Валентина Алексеевна?! Ведь я знаю, что вы и Сергей Васильевич — преданные сов. власти люди. И старые письма часто вы не сама сжигаете, а даете их мне на растопку печки. У вас ведь ничего не хранится под замком. Если бы я захотела, я могла бы прочитать все бумаги в ящиках у Сергея Васильевича, только я, конечно, их не читаю.

Когда я вечером рассказала об этом Сереже, он даже не очень удивился.

— Что же ты ожидала, что таких людей, как Давыдовна, не будут привлекать в сексоты? Это ведь не называется теперь некрасивым словом: шпик, это "пролетарская бдительность". Я думаю, она даже гордится, что государство ожидает помощи от нее.

— Она пожилая женщина и должна знать, что это такое.

— Многие знают, а она была женой милиционера, и ей это не кажется необыкновенным. Удивительно, что их не предупредили не рассказывать хозяевам.

— Может, и предупредили, но она считает нас "своими в доску".

16

Работать с Стрючковым было легко. Мельничное дело он знал назубок и только одно мне не нравилось: он страшно спешил и готов был работать после полного дня еще чуть ли не всю ночь. Так как мы с ним договорились, что заработанные деньги мы разделим поровну, я считала себя обязанной работать так же долго, как и он. Однажды, когда я очень устала, я рассердилась.

— Скажите, кто нас гонит в шею? Бросайте и пошли домой.

У меня не было особых причин спешить домой; дома меня никто не ждал. Сережа уехал с студентами на практику, Наташа гостит у бабушки, а Давыдовна — чем меньше я дома, тем ей спокойней. Все же мне трудно было работать целыми днями, как Яков Петрович, да и дома бывать мне было нужно.

Во-первых, я не хотела обедать в столовой, как обедал Яков Петрович, и сама должна была готовить себе, так как Давыдовна готовила плоховато. Во-вторых, каждую субботу с 7 до 7.30 бывала регулярная прическа в парикмахерской и этого порядка я тоже не хотела нарушать. По воскресеньям же я работать не хотела; еще с детства я привыкла, что работать в воскресенье грех. Это последнее убеждение, к моему вящему удивлению, недавно подкрепила соседка.

Своих соседей по квартирам мы знали мало, но случай привел познакомиться. Как-то в воскресенье у меня заболел только что запломбированный зуб.

Первый раз в жизни заболел зуб и, как назло, в воскресенье! К счастью, один из наших соседей, Атарьянц, оказался зубным врачом и я обратилась к нему за помощью. С тех пор мы сделались друзьями. Так вот, однажды в воскресенье я постирала Наташино платье и вышла повесить его просушить во дворе. Соседка Атарьянц сидела в кресле, греясь на солнышке и увидела меня.

— Валентина Алексеевна, я вам в матери гожусь, поэтому позволю себе сделать замечание. Не гневите Бога, не работайте в воскресенье. У вас ведь есть прислуга, пусть она стирает среди недели, а в воскресенье вы все отдыхайте.

Несколько растерявшись от неожиданности, я стала оправдываться:

— Да я и не работаю по воскресеньям. Сегодня это так, случайно.

— И случайно не стоит.

— По воскресеньям Бог велел ходить в церковь, а у нас в Ростове нет ни одной.

— Что церкви нет — не от вас зависит, а не работать — от вас.

Яков же Петрович работал и в воскресенье и мне было неловко уходить, когда он оставался работать, и я старалась уменьшить его пыл.

— Не сердитесь, Валентина Алексеевна, я ведь несколько раз просил вас не сидеть за работой так долго, как я. У меня особые причины спешить.

— Гл. инженер треста вами доволен, и вас, конечно, оставят на работе здесь.

— Гл. инженер доволен, а мирошник нет. Я у него как бельмо на глазу, нам теперь двоим здесь не работать, или я или он.

— Скорей всего вы. Если проект утвердят, реконструкцию поручат вам, а после этого оставят управлять мельницей.

— Я и хочу узнать об этом скорее, мне надо семью сюда перевозить скорее.

— Почему вам так хочется работать в Ростове?

— Здесь жить легче. В большом городе можно купить и одежду и пищу, а в станице ничего не достанешь. Я недавно ходил смотреть: в коммерческих магазинах много товаров, правда, очереди, но жена не затруднится постоять, если надо, а у меня еще два сына растут, замечательно способные ребята. А здесь и школы лучше, и несколько ВУЗов. Они будут учиться, не уходя из семьи.

— Квартиру трудно будет найти для семьи, мальчикам нужна будет отдельная комната.

— Не так трудно, как вы думаете. Мы неприхотливые, на окраине нетрудно найти две-три комнаты, правда без особых удобств, но мы привыкли жить в станице без удобств, жена и теперь таскает воду из колодца домой. Разницы большой не будет.

— Ваша жена не собирается работать?

— Нет. Видите ли, она у меня малограмотная, да и я не хочу, чтобы она работала. Жена должна смотреть за домом и детьми.

— Вы все еще хотите жить по "домострою".

— А что это за ,домострой"?

— Закон о том, как должны вести себя жена и дети. Написанный в древней России.

— Я думаю, во все времена одно и то же: если женщина вышла замуж и имеет детей, она должна смотреть за ними и мужем. Конечно, если есть возможность нанять няньку и прислугу, тогда другое дело.

— Как это случилось, что ваша жена малограмотная? Ведь она молодая?

— У нее не было возможности учиться. В двадцать втором году она вместе с семьей приехала из России на Кубань в поисках хлеба. Родители ее скоро умерли и она осталась сиротой, ей тогда было четырнадцать лет. Она пошла в работницы; переменив несколько хозяев, попала к моим родителям, так я ее и встретил. Забавно было, я был тогда студентом и моя мать ожидала, что я женюсь на учительнице или вообще на интеллигентной женщине, а я, как увидел Саню, так и влюбился и уже ни на кого не обращал внимания. Мать старалась нам помешать, буквально не спускала с нее глаз, а мы все же ухитрились встречаться. Ну, а когда Саня забеременела, родители больше не сопротивлялись.

Им еще не нравилось, что она иногородняя, а я казак. Мать до сих пор изумляется: где и как мы встречались?

— Вероятно, она очень красивая, что вы так сразу в нее влюбились?

— Нет, она самая обыкновенная на вид, но она замечательно добрая и веселая, всегда поет. Она раньше пела в церковном хоре.

Почти каждый вечер мы работали до десяти или одиннадцати часов. Иногда мы прерывали работу, отдыхали. Во время таких пауз, мы разговаривали и я хорошо узнала Стрючкова. Раз он рассказал мне о своей первой работе.

— Окончив техникум, я поехал на мельницу, в отдаленную станицу в качестве начальника смены, и решил показать, на что я способен, работал как вол. Моя жена и ребенок не жили со мной, а остались с моими родителями. Ну мой директор решил, что я не люблю жену, стал меня часто приглашать к себе, познакомил меня со своей дочкой. А дочка у него — стерва! Ей всего восемнадцать лет было, а она уже не с одним путалась. Я ей понравился и она чуть ли не с первой встречи назначила мне свидание у себя в спальне. Я, конечно, пошел. Скажу вам откровенно, я всегда был большой охотник до женщин. Помани меня пальцем хорошенькая и я пойду, а эта девчонка была хорошенькая. Отец, заметив нашу взаимную склонность (матери у нее не было), однажды вызвал меня к себе в кабинет и говорит: "Яков Петрович, я заметил, что ты неравнодушен к Верочке, так вот я тебя предупреждаю: не балуй! Или женись на ней или оставь ее. Захвачу вас вместе в неподходящем месте, пристрелю тебя!" И при этом похлопал рукой по кобуре револьвера, который носил всегда при себе. Я хотел было сказать ему: поздно, брат, хватился, ну да не мое это дело. Я говорю: как могу я жениться, тов. директор, у меня есть семья, жена и ребенок? А он говорит: "От жены ты легко можешь избавиться, пошли ей развод вот и все дело. Мы тебя скоро сделаем мирошником, так что у тебя будут деньги платить алименты на ребенка".

— Я не собираюсь разводиться с женой. — "Ну смотри, я тебя предупредил".

— Вы ее после этого оставили?

— Нет, я не мог, она не хотела. Ей было все равно, женат я или нет. Только один раз, когда я днем был у нее в комнате, отец неожиданно пришел со службы, и прямо к ней. Я успел спрятаться, и только после этого я узнал, что он действительно собирается исполнить свою угрозу. Я стал просить об увольнении, и он меня не задерживал.

— Надеюсь, вы здесь не заведете такой истории, выписывайте скорей семью!

Он засмеялся:

— Семья здесь ни при чем! У меня, видно, кто-то из предков был магометанин!

— Ну и ну, грешите да еще и рассказываете об этом.

— Я не всем рассказываю. А с вами мы друзья. Да и что в этом плохого?

— Это разврат!

— Эх, В. А., наша жизнь такая скучная, работала политика, а я политикой не интересуюсь.

— Если у вас был "предок магометанин", так вы при любой жизни будете таким же.

— Может быть. Кто его знает?

*

Когда проект реконструкции мельницы был окончен и утвержден трестом, мы получили заработанные деньги. Я получила тысячу восемьсот рублей за два месяца, вместо моего жалованья за тот же срок — тысячу рублей. Я. П. предложил:

— Давайте отпразднуем окончание работ.

— Как вы хотите отпраздновать?

— Выпить и поесть что-нибудь особенное. Вы когда хотите хорошо и весело покушать, куда ходите, в ресторан?

— Нет, очень редко в ресторан, мы обыкновенно приглашаем друзей к себе домой.

— А что вы делаете, когда хотите развлечься?

— Мы довольно часто ходим в театр, на концерты, в оперетту, но едим после этого всегда дома или у друзей.

— Ну хорошо, придумайте что-нибудь интересное, обязательно с хорошей едой, и скажите мне.

Я задумалась. Можно пойти с ним в театр, а потом в ресторан, но я не хотела быть с ним долго, он мне порядочно надоел за время нашей совместной работы, и мне было с ним мало интересно, кроме того, я не знала, как он будет пить, что, если он напьется пьяным? Пьяных я ненавижу, я прямо питаю к ним отвращение. Дома остановить выпивку легко — нет вина и все! Поскольку, по-видимому, ему хочется хорошо покушать, я решила, что лучше всего будет пригласить его к себе и угостить. Я об этом ему и сказала.

— Вот хорошо, только давайте устроим так: ваши труды, а мои расходы. Купите самого хорошего, что вы считаете для еды и выпивки.

— Я не люблю выпивать много.

— Я тоже не большой охотник до выпивки, но нам нужен магарыч. Купите хоть одну бутылку вина, шампанского что ли. Никогда в жизни не пил шампанского, и это подходящий случай.

Мы решили отпраздновать в ближайшую субботу.

В субботу Я. П. пришел позже, чем было условлено, к девяти часам. Он принарядился. На нем новый, хороший костюм, галстук (я видела его в галстуке в первый раз), от него пахло духами, по-видимому, он только что был в парикмахерской и ему там намазали голову чем-то душистым.

Рассматривая нашу квартиру, он удивлялся:

— Да как вы хорошо живете, какие большие комнаты… Какая масса книг! Это все вашего мужа?

— Большею частью его. Ему для работы требуется много книг, но вот в этом шкафу книги для чтения.

Он стал рассматривать книги.

— Никогда о таких писателях и не слышал. Ренан, Рабле, а вот Сервантеса "Дон Кихот" читал, храбрый был рыцарь, и Достоевского знаю и Чехова, только не знал, что он так много написал.

Заглянув за ширмы, где стояли наши кровати, он удивился.

— Что это, вы спите с мужем в разных кроватях?

— Почему вы удивляетесь? Так почти все спят.

— Ну, далеко не все! И вам не скучно?

— Нет, гораздо лучше отдыхать и спать одному в кровати.

Он с большим сомнением покачал головой.

— Я с этим не согласен.

— Это дело вкуса.

Я скорей повела его в столовую.

Я купила и приготовила много еды, больше закуски и сладости. Любя пирожное с кремом, купила целый торт. Несколько сортов шоколадных конфет, сделала заливное из осетрины, салат и т.п. Я. П. против моего ожидания, был довольно равнодушен к еде. Садясь за стол, он сказал: "Вот эту колбасу я люблю" (чайную) и почти только одну ее и ел, с большим количеством хлеба. Балык, икру, шпроты он только пробовал. Шампанское и торт ему понравились, он выпил большую половину бутылки и после этого сделался разговорчивым.

Время подходило к двенадцати, мне уже хотелось спать, а он и не собирался уходить. Наконец я спросила:

— Не пора ли вам, Я. П., идти домой? Вы живете далеко и вам, вероятно, не меньше часа добираться туда.

— Что вы говорите? Идти домой? Я не собираюсь идти спать домой.

— А где же вы будете спать?

— Здесь!

— Ну нет. Я не приглашала вас с ночевкой. Лучше собирайтесь и уходите, пока не поздно.

— Куда я пойду в это время? Вы же знаете, я живу очень далеко, туда даже трамваи не ходят. Почти каждую ночь возле нас случаются хулиганские выходки, а на мне новый костюм, разденут, да еще и прибьют!

— Ну и нахал же вы!

— Почему вы ругаетесь?

— Еще бы не ругаться! — я прямо пришла в бешенство. — Убирайтесь немедленно. Идите спать на мельницу, вы отлично знаете, я не приглашала вас ночевать.

— Откуда я могу знать, что у вас было на уме? Я не могу идти спать на мельницу, там везде мука, а я в новом костюме. Да там и неудобно спать, негде, не на полу же?

— Мне совершенно безразлично, где вы будете спать, вы и ваш костюм! Я не хочу, чтобы вы оставались здесь. С такими бесцеремонными, как вы, и поступать нужно бесцеремонно, сейчас пойду и позову соседа, чтобы он вас выставил отсюда.

— Успокойтесь и не поднимайте скандала. Идите себе в свою спальню и спите, а я примощусь вот здесь на кушетке. Не пролежу же я вам кушетку за одну ночь до дыр? Утром чуть свет я уйду.

Я ушла в спальню и заперла за собой дверь. Я так на него разозлилась, что не дала ему даже укрыться одеяла и простынь. Пусть себе устраивается, как хочет! Я больше злилась на себя, ведь я должна была догадаться, как он себя поведет. Я знала, что у него, по его словам, "был предок магометанин".

В понедельник утром он как ни в чем не бывало пришел ко мне в контору по какому-то делу. Я же очень долго на него сердилась.

17

Каждый год во время летних каникул Сережа брал работу по всевозможным ботаническим обследованиям. Это было частью его исследовательской работы и, кроме того, давало дополнительный, порою очень существенный, приработок не только в летнее время, но и зимой, когда он писал отчеты об этих обследованиях. В этом году военный комиссариат наметил провести работу по улучшению пастбищ военно-конных заводов; для работы был привлечен известный московский профессор, специалист по пастбищам, а он, в свою очередь, пригласил Сережу взять на себя ботаническую часть обследования, а также заменять его во время отсутствия. Предложение было заманчивым: работа интересной и плата куда выше обычной, так как военный комиссариат со средствами не стеснялся.

Пятнадцать студентов старшего курса были разосланы во все одиннадцать заводов для составления карт растительности и выпасов и Сережа должен был ездить проверять и направлять их работу. Летом он по нескольку раз объехал все заводы, все они расположены на Северном Кавказе и юге Украины, и, приехав, рассказывал мне много интересного о тамошней жизни. Все начальники заводов были военными, рангом от майора до полковника, а в одном, самом большом, был комбриг. Этот комбриг любил изображать из себя Чапаева, носил чапаевские усы, усвоил чапаевскую манеру разговора (возможно, много раз смотрел кинофильм "Чапаев") и у него, как у Чапаева, был любимый шофер Митька, продувной, бойкий парень, очень лихо возивший командира на автомашине, и которому сходили с рук многие проказы, затеянные под пьяную руку. Митьку боялись очень многие и перед ним заискивали.

В одном заводе начальник был большим любителем красоты и порядка. Ему не нравилось, что сотрудники завода понастроили курятники и свинушники возле своих домов. Сделанные из строительных остатков, глины и соломы, они портили, по его словам, "архитектурный ансамбль" завода, даже на задворках. Сотрудники не хотели расставаться с курами, живя в степи, далеко от селений, им трудно было доставать яйца и птицу, но командир не сочувствовал и один раз, когда его очередной приказ о разрушении пристроек не подействовал, он сам вставши ночью, пошел и с помощью керосина поджег несколько курятников и свинарников. На заводе поднялась страшная суматоха: свиньи кричали, куры кудахтали, а хозяева разбивали топорами курятники, стараясь как можно скорее выпустить обезумевших от ужаса животных на волю. Сережа подозревает, что именно его приезд был последней каплей, переполнившей чашу терпения начальника, потому что "Аутодафе" было устроено на другой день после этого.

На другом заводе, присланный на работу студент стал ловить и есть змей, он пек их на углях костра. Узнав об этом, рабочий, у которого он жил на квартире, отказался держать его у себя и никто другой не соглашался его взять. Сереже пришлось перевести его на другой завод.

Жизнь в военно-конных заводах была не похожа на жизнь в станицах: еды много, вино, водка и пиво в изобилии и дешевы и любители выпить скоро спивались.

— Знаешь, что я нашел знакомое на всех заводах? — спросил Сережа смеясь.

— Что?

— Очередная кампания правительства "украсим родной город цветами" проводилась и там. В каждом заводе в подходящих, а часто и в совсем не подходящих местах видны были сделанные недавно грядки с цветами. Но так как эта кампания уже устарела и отчета о цветах не спрашивали, то о них перестали заботиться: полоть и поливать — и цветы позасыхали.

На одном из заводов, во время выпивки у начальства, на которой был и Сережа, выпивающие услышали по радио сообщение ТАСС об аресте Тухачевского и других видных военных; гости и хозяин сразу отрезвели и уже больше в тот вечер не пили.

После этих арестов партия объявила новый лозунг, по которому ориентировать свою жизнь: "Жить стало лучше, жить стало веселее" заменили на "Усилим пролетарскую бдительность". О цветах забыли, и все цветники увяли без ухода, даже и в городах.

Когда Сережа возвратился, у него еще оставался месяц отпуска, я взяла свой годовой отпуск и мы поехали на море. Неподалеку от Геленджика у университета есть биологическая станция, куда студенты ездили на практику. В августе и сентябре практикантов не бывало и с разрешения ректора можно было ехать туда на отдых. На станции есть студенческое общежитие с постельным бельем и посудой, кухня, сад и виноградник, а у соседей можно купить молока и яиц. Недалеко проходит шоссе, соединяющее Геленджик с Новороссийском, и автобусом можно ездить в город за покупками.

Берег возле станции очень каменистый и крутой, но все же можно было выбрать место для купанья. Наташа никогда до этого не видела моря, и оно очень ее интересовало, она лезла в воду, не считаясь с глубиной, и не обращала внимания на мои предупреждения. Она, очевидно, не могла себе представить, чтобы такая ласковая и теплая вода могла быть опасной. Однажды мы сидели с ней на берегу вдвоем, порывом ветра ее платье унесло довольно далеко в воду, и она немедленно пошла за ним. Я ее догнала, когда вода была ей уже выше пояса. Я испугалась, я не умею плавать и боюсь воды (когда я была ребенком, у нас утонул брат, и с тех пор мы все боимся воды), после этого случая я больше не ходила к берегу без мужа.

Сережа любит плавать и иногда уплывает далеко, тогда мы с дочкой начинали кричать, звать его обратно; я боялась, что он устанет и утонет, а Наташа боялась, что он заблудится и не найдет дороги назад.

Время мы провели исключительно хорошо! Сережа любит креветки, а их продают в Новороссийске на базаре прямо кучами и очень дешево. Сторожиха станции, за небольшое вознаграждение, охотно ездила для нас в город за свежими креветками и хлебом. Я люблю виноград, и его на станции сколько угодно. Однажды мы поехали на винодельческую опытную станцию, где у Сережи были друзья. Там нас угостили замечательно хорошим вином, "мускат болгарский". Никогда еще вино не нравилось мне так, как это: оно сладкое, "мягкое" и очень душистое. Мы купили две четверти этого вина, и с ним вечера на берегу моря сделались еще приятнее. Утром, после завтрака, мы ходили в горы, после обеда немного отдыхали, потом шли купаться, а вечером сидели на веранде любовались огнями пароходов и катеров Новороссийской бухты и попивали "мускат болгарский".

Сторожиха рассказала нам, что весной этого года молодой инженер с новороссийского цементного завода задумал бежать за границу. У него была собственная лодка и он был один из лучших гребцов в городе. Лодка была палубная, к ней он приспособил мотор, но об этом никто не знал. Набрав запас пищи, он ночью выехал в море, чтобы уже не возвращаться назад. Частным лицам даже днем не разрешалось выезжать на лодках в море дальше определенного расстояния, а ночью совсем нельзя было ездить на лодке.

Несмотря на предосторожности, пограничники заметили беглеца. Его поймали и забрали в ГПУ, и с тех пор о нем ничего не было слышно.

Когда мы возвратились домой, мы узнали, что в этом году Северо-Кавказский военный округ решил отпраздновать свой юбилей очень торжественно. Ожидался приезд на торжества Ворошилова и Буденного. Приготовления к празднику начались задолго; гвоздем праздника ожидались конные скачки. К большому нашему удовольствию, так как мне очень хотелось посмотреть скачки, Сереже прислали пригласительный билет на торжества: скачки на ипподроме и торжественный вечер в местном военном клубе — "Доме Красной Армии". Горьким было мое разочарование, когда за несколько дней до праздника Сереже позвонили из управления и сказали, что все торжества отменены.

По городу стали ходить упорные слухи, что будто бы на этих торжествах собирались убить Ворошилова и головку Обкома партии вместе с секретарем Обкома Шеболдаевым.

Прошло немного времени и самого Шеболдаева арестовали. После этого его имя нужно было произносить только с прибавлением: предатель, убийца и т.п.

Недалеко от Сельмаша несколько лет назад насадили рощу и назвали ее: "Парк имени Шеболдаева". Этот парк предназначен был для детей. В нем есть модель железной дороги, управляют дорогой сами дети под присмотром старого железнодорожника, выполняя обязанности: стрелочника, начальника станции и др. Есть качели, карусели, горки речного песка для маленьких, фигуры сказочных героев и другие детские забавы. Парк всегда полон ребятишек. Дети из нашего дома тоже ходят туда, это недалеко.

Однажды я услышала, как один мальчик спросил другого:

— Ты куда идешь?

— В парк имени предателя Шеболдаева.

И хотя название парка переменили немедленно после ареста, для детей он все еще был парком им. Шеболдаева. Теперь, вероятно, после объяснения родителями, — предателя Шеболдаева.

Арестовали и выбранного в Верховный Совет от нашего района Евдокимова. Официального сообщения о его аресте не было, но известие об этом распространилось немедленно; задержавшись в тот день в конторе после работы, я слышала такой разговор между уборщицей и сторожем:

— Слышала, Евдокимова арестовали, а жена его повесилась? Ужасную смерть приняла, — сказал сторож.

— А кто такой Евдокимов?

— Да как же, член президиума Облисполкома и наш выборный в Верховный Совет, а его жена тоже была видная коммунистка.

— Собаке собачья смерть! — ответила уборщица.

На другой день я спросила тов. Семенчука:

— Вот арестовали Евдокимова, а согласно конституции его не имели права исключить из состава Верховного Совета до тех пор, пока избиратели не отзовут его. Я агитировала за него на избирательном участке здесь поблизости и часто теперь встречаюсь с людьми, которых я агитировала. Что им отвечать, если кто-нибудь спросит, почему его исключили из состава Верховного Совета, не спросив избирателей?

— И вы не знаете, что ответить?

— Не знаю.

— У кого же могут быть сомнения, что враг народа не может оставаться во главе государства? Когда он был разоблачен, его немедленно, без всяких церемоний, нужно было снять с поста.

— Это-то так, но ведь есть закон, что его прежде должны были отозвать избиратели, такое пренебрежение к избирателям даже мне, выросшей при советской власти, казалось недопустимым.

— Враги партии и правительства стоят вне закона. Пока с ним будут няньчиться, отзывать через избирателей, он может много вреда наделать.

— Его могли бы держать под надзором.

— Дело совершенно ясное: враги партии и правительства стоят вне закона и конституции! Но вот что меня удивляет, В. А. Как это люди быстро узнают об аресте или снятии с работы видных руководящих работников? Сорока, что ли, им на хвосте приносит новости?! Например, мне недавно секретарь Крайкома комсомола тов. К. рассказал, что его мать указала ему дома на портрет Косарева и говорит:

— Ты этот портрет сними, сегодня бабы на базаре говорили, что он арестован.

— Все это провокация, — ответил он, — если бы тов. Косарева арестовали, нам немедленно об этом сообщили бы.

— А вот не сообщили!

— Не сообщили, значит бабы напрасно трепят языками. Ты бы поменьше слушала сплетни на базаре.

— Ну как знаешь, я тебя предупредила.

— И представь, — продолжал тов. К., — через несколько дней Обком действительно получил секретное сообщение, что Косарев снят с работы. Сообщение было секретное, а бабы на базаре уже за несколько дней знали! Трудно даже представить, как такие новости распространяются!

— Верно кто-нибудь написал из Москвы родственникам.

— Да ведь тогда еще и в Москве не было объявлено. Я представляю, что в центре люди могут узнавать такие новости случайно, но сообщать об этом знакомым в другие города, это удивительно!

— Люди всегда интересуются всем, что касается правительства.

Когда Сережа кончил полевую работу на заводах, то уже посадили двух начальников заводов, в том числе и комбрига, а другие со страхом ожидали: кто следующий? Сереже и другим участникам исследования пастбищ конных заводов было как-то не по себе, уж очень легко можно было сесть "за компанию". Когда же пришло время сдавать отчет о работе и в управлении С-К Военного Округа собрали начальников всех заводов и их заместителей по с-х части, то знакомых лиц оказалось очень мало. Сел и Сережин непосредственный начальник из управления, очень симпатичный и добрый человек. Митьку, шофера комбрига, работники завода съели в первые же дни после ареста начальника. Митьку арестовали и он пропал без вести.

Волна арестов катилась по всей стране, как всегда, арестовав головку, в данном случае Шеболдаева и Евдокимова, начали также арестовывать их ближайших сотрудников и друзей, арестовали директора "Сельмаша", а за ним много специалистов завода. Наш дом, в котором 132 квартиры занимались главным образом специалистами и политическими работниками, подвергся настоящему разгрому. Почти каждую ночь машина ГПУ "черный ворон" кого-нибудь увозила.

Мне особенно жуткой показалась одна ночь, когда пришли арестовывать и делать обыск у нашего соседа, в квартире над нашей. Он был какой-то партийной шишкой, по фамилии Сиуда. Обыск у них дел дли очень долго и мы слышали, как у нас над головами ходили люди в тяжелых сапогах, почему-то передвигали мебель, и как громко плакали, когда машина уехала, оставшиеся жена и дети.

Потом арестовали нескольких профессоров, в том числе профессора физики и всех сотрудников мастерской при этой кафедре. Мне, оказывается, повезло, что не приняли в эти мастерские на работу.

Никто точно не знал, за что арестовывают ученых. Из намеков сотрудников, которых вызывали на допрос, но не арестовывали, можно было догадаться, что, например, профессора физики арестовали за то, что он будто бы тратил много средств на изучение проблем, не имевших актуального значения, т.е. работал над проблемами "чистой науки". Сотрудников мастерских при кафедре физики арестовали будто бы за то, что они пытались установить связь с заграницей: пробовали свои усовершенствованные приемники и передатчики, связываясь не с окраинами Союза, как им было приказано, а с заграничными станциями.

Сотрудник кафедры ботаники, друг Сережи, рассказал ему под большим секретом, что когда его допрашивали, то пытались узнать, упоминает ли его профессор на своих лекциях о ведущей роли партии и тов. Сталина в науке.

Мне кажется, что самое большое недоумение вызвал арест библиотекарши университета. Пожилая женщина, бывшая учительница одной из ростовских школ, она была совершенно незаметной фигурой, не способной ни на какое решительное действие, всегда казалась испуганной и как бы пришибленной жизнью. Было долго непонятно: за что могли ее арестовать?! Потом несколько студентов, комсомольцев, были посланы "исправлять" ее преступление и дело выяснилось. Оказалось, что когда у нее не хватало чистой бумаги, она делала кармашки для карточек, которые вклеивают в каждую книгу, из кусочков старых газет, используя для этого газеты, которые ей было раньше приказано изъять из употребления, газеты за то время, когда Рыков, Зиновьев и Каменев считались вождями. В книги оказались вклеенными, в виде карманчиков, куски газет с портретами бывших вождей и частью их речей!

Мои нервы начали сдавать, и я написала маме письмо, прося ее приехать и забрать Наташу на время к себе. Я боялась, что если нас арестуют, то ребенка возьмут в приют и он затеряется. Я не написала почему, вдруг, осенью, мы решили отправить дочку к родителям, чего раньше никогда не делали, но мама догадалась и приехала немедленно .

— Почему вы боитесь, что могут арестовать Сережу? — спросила она.

— Мы не знаем, за что арестовывают других. Но мы точно знаем, что арестовывают таких, которые никогда преступлений не совершали. Сережа не хвалил Сталина на своих лекциях и этого может быть достаточно для ареста.

— Как же он может хвалить партию и Сталина на лекциях по ботанике?!

— Я тоже думаю, что Сталин к ботанике не имеет отношения, — сказал Сережа, — и что его невозможно к ней "пришить", но вчера мне рассказали забавный случай: доцент по цитологии, на лекции о природе органической клетки, вдруг вставил цитату о том, как партия и лично тов. Сталин меняют лицо животного мира к лучшему, поощряя селекцию. Студент, который мне это рассказывал, говорил, что ему было обидно и стыдно за лектора. Конечно, всем понятно, почему он это сделал.

— Но какая же цена может быть такому заявлению, даже в глазах партии?

— Цена такая: видно, что человек напуган и сделался совсем ручным.

— Как это можно, Сережа, — сказала мама вздыхая, — вы так хорошо работаете для них, а боитесь ареста без всякой вины?

Мама, конечно, оговорилась, сказав "для них", но Сережа вдруг страшно рассердился. Когда он сердится, что бывает с ним очень редко, глаза у него делаются "колючими", зрачок превращается в точку. Так случилось и теперь.

— Я не для них работаю, я работаю для студентов. Если мы, учителя, перестанем честно и хорошо учить нашу молодежь из-за того, что считаем советскую власть плохой, к чему это приведет? Молодежь, в том числе и наши дети, одичают.

— Большинство арестовано без вины, — сказала я, — и вы это хорошо знаете, мама, а потом люди под пытками оговаривают товарищей. Главное, конечно, власть хочет, чтобы их боялись и не решались на сопротивление. Я думаю, у ГПУ, как и у нас на комбинате, есть свое производственное задание. Им указывают, сколько людей в каком городе нужно арестовать. Мама, я хочу, чтобы вы также забрали наши ценные вещи. Чтобы не вызвать подозрения у Давыдовны, я ей сказала, что папа уезжает надолго в командировку, и вы берете Наташу, чтобы вам не было скучно одной.

— Ну и жизнь наступила! — возмутилась мама. — Сколько лет народ с властью борется и ничего не может сделать! Если бы до революции мне кто-нибудь сказал, что будет вот такая власть, я бы ответила: бред сумасшедшего! Я уеду с Наташей завтра же.

— Как только наступит затишье и будут меньше арестовывать, вы привезете Наташу домой.

Арестов так много, что просто невозможно о них умолчать, не сказать хотя бы несколько слов надежному другу. Когда к нам на фабрику пришел мой приятель из треста, Вадим, я, зная, что он живет с матерью и братом, военным специалистом, спросила, все ли у них благополучно?

— С братом пока все. А вот мать недавно удивила и огорчила нас не на шутку. Мы, конечно, знаем, что она волнуется о брате и обо мне, но до какой степени, я не представлял.

— Все матери и жены волнуются.

— Да не все это одинаково показывают. Мать же наша что придумала? Заметил я как-то, что она что-то записывает. Записывает в простую ученическую тетрадку. На днях вошел я к ней в комнату, а она сидит и пишет. Увидела меня и страшно смутилась, даже как будто испугалась, скорей закрыла тетрадь и спрятала в ящик. Я спросил: — Не стихи ли, мама, пишешь? — а она с раздражением: — Откуда ты взялся? Я не знала, что ты дома.

Вечером, за ужином, я начал над ней подшучивать, говорю брату: — Мама опять стихи пишет (она в молодости писала), да держит в секрете, нам не показывает. Брат поддержал шутку. А она вдруг заплакала. Убежала к себе и, смотрим, несет пару тетрадок и сует нам: — Почитайте, какие это стихи.

И представьте, что она выдумала? Вела дневник и вперемежку с домашними событиями вставляла хвалы Сталину: — …сегодня купила чайной колбасы, очень вкусная, жизнь стала действительно хорошей и счастливой, как сказал товарищ Сталин.— Или записала старый рецепт орехового торта и пояснила: — …теперь, благодаря умной политике партии и товарища Сталина, можно позволить себе испечь ореховый торт! — Похвалы она включала не густо и в глаза они мало бросаются. Брат говорит: — Ну, зачем ты это пишешь? Если меня арестуют, то будут читать мои бумаги, а не твои. Да и заметно, даты стоят давние, а видно, что написано все недавно. — А она отвечает: — Ты не заметил, я написала разными чернилами, а то и карандашом. И когда арестовывают, то все бумаги из дома забирают, прочтут и увидят, в какой лояльной семье ты живешь. — Представьте, до чего додумалась!

— Ну, это не поможет. Прочтут и, если поверят, скажут, мать у тебя лояльная, а ты такой-сякой.

— Так и мы думаем, но матери не говорим. Пусть утешается, как может. Представляете, до чего она напугана?

18

Ко мне пришла мать Игоря и рассказала, что Лиза хочет разводиться с ее сыном. Игорь, который всегда любил ухаживать за женщинами, по приезде в Ростов совсем распустился. Он часто приходил к нам по вечерам играть в карты и почти каждый раз хвалился своими новыми победами. В последний раз, когда он был у нас, он даже предлагал привести к нам свою приятельницу в качестве четвертого партнера. Но я не согласилась и прямо ему сказала, что не будут принимать у себя в доме его любовниц.

— Как вам не стыдно, Игорь, вы хотя бы постеснялись рассказывать о своих похождениях.

В ответ на это он рассмеялся, подмигнул Сереже и пропел куплет песенки:

"Солнце так низко село, можно достать

рукой.

Женщин на свете много, трудно прожить

с одной".

Привел, так сказать, литературное оправдание своим поступкам.

Несколько недель тому назад у Лизы родилась дочка Ната, и я думала, что теперь они живут мирно, но оказалось иначе.

— Валентина Алексеевна, — просила мать Игоря,— может быть вы попытаетесь повлиять на Лизу, уговорить ее не разводиться с Игорем, ведь у нее двое детей, она должна о них подумать.

— Что же ее заставило решиться, так сразу?

— Она узнала, что у любовницы Игоря тоже родился ребенок, ровно через две недели после рождения Наты.

— Ну и ну! Это действительно!

— Она всегда знала, что он ей изменяет, но все-таки он Лизу считает своей женой, а не ту… Теперь она хочет отнять у своих детей отца, хорошо ли это? Ведь как только она пошлет ему развод, он женится на той, другой. И зачем она все это затевает? Какая ей от этого польза?

— Все-таки есть же предел терпению жены!

— Ах, В. А., бывают в жизни моменты, когда нужно забыть о своей гордости и быть практичной. У Игоря это не первая женщина, и, я уверена, не последняя. Лиза должна не замечать этого, держать свою семью.

— Хорошо так говорить, когда это не ваше личное дело.

— Я по себе знаю, его отец был такой же. Игорь уверяет меня, что он не собирается разводиться с Лизой, и, насколько я понимаю, та, другая, не ожидает, что он бросит Лизу.

— А вы ее встречали?

— Встречала. Когда у нее родился сын, Игорь повел меня посмотреть на внука.

— И вы пошли, несмотря на то что осуждаете его поведение?

— Но ведь новорожденный мальчик мой родной внук!

— Может быть, у этого, вашего внука, не один папа?

— Ну что вы говорите, В. А.!

— Вот кашу заварил Игорь! Ему теперь только остается перейти в магометанскую веру и организовать гарем!

— Горе мне с ним! Мне очень жаль Лизу и, если Игорь уйдет, я перейду жить к ней, чтобы смотреть за детьми, ведь ей придется идти на работу.

Я обещала, что поговорю с Лизой.

Лизу я нашла страшно оскорбленной и возмущенной и она не хотела слушать никаких доводов против развода.

— Я уже послала ему развод.

— Как послали? Разве он не живет здесь, с вами?

— Он-то живет, но я хочу, чтобы ему об этом написали из загса. Я не хочу, чтобы он жил здесь, он мне противен! Я ему сказала, чтобы он убирался к своей паршивке, а он продолжает приходить сюда как к себе домой и не хочет забирать отсюда свое барахло. Я пошла в загс, и там обещали послать ему извещение о разводе на службу; тогда я буду иметь право не пускать его сюда и выбросить его вещи из дома.

Прошло некоторое время и я, встретив Игоря на улице, спросила, где он теперь живет.

— В своей собственной квартире.

— С Лизой и детьми?

— Да.

— Но ведь Лиза послала вам развод!

— Я получил открытку из загса, извещающую, что Лиза уже не жена мне. Но все это глупости, я не собираюсь бросать детей.

— Теперь и у другой дети.

— Она учительница, сама работает и в моей помощи не нуждается, а Лиза нуждается. Я не зарабатываю достаточно, чтобы содержать отдельно себя и семью. Жить всем вместе дешевле.

— Разве Лиза еще не выбросила ваши вещи из дома?

— Квартира дана мне от службы, и она не имеет права меня выгонять или не пускать. Так вот и живем.

— Надеетесь, что Лиза успокоится и забудет о разводе?

— Конечно, так и будет.

Новый 1938 год мы решили встречать у себя в квартире, пригласив самых близких друзей. Прошлый год мы встречали Новый год в большой компании университетских сотрудников Сережи, и это было что-то вроде официального вечера, где первый тост нужно было пить за Сталина. Теперь мы пригласили три пары: Игоря с Лизой, Елену Сергеевну с мужем и зав. кафедрой, на которой работает Сережа, Ивана Васильевича с женой Марией Рафаиловной.

Мне очень не хотелось, чтобы Давыдовна была в это время дома. После выпивки языки развяжутся и посторонний человек может быть опасным. Я сказала Елене Сергеевне:

— Не хочется мне, чтобы Давыдовна торчала между нами целый вечер.

— Я попрошу ее прийти к нам переночевать, посмотреть за Николаем. Я всегда зову кого-нибудь посидеть с ним, когда мы уходим из дому надолго.

В тот вечер она пришла и обратилась к Д.

— Дорогая Давыдовна, у меня к вам большая просьба, выручите, пожалуйста!

— В чем дело? — спросила польщенная Давыдовна

— Вы знаете, что В. А. пригласила нас на встречу Нового года, а у меня сынишку не с кем оставить дома. Не сможете ли вы прийти переночевать к нам? Кстати, вы взяли бы и Наташу ночевать с собой. Если, конечно, вы не собираетесь уйти и провести этот вечер с друзьями.

Давыдовне эта идея, видно, не особенно понравилась, и она ответила не сразу.

— Не отказывайтесь, а то я заплачу, ~ пошутила Е. С. — Если вы придете, я вам сделаю хороший подарок к Новому году, — добавила она.

— Если Валентина Алексеевна сумеет обойтись без моей помощи, то я, пожалуй, приду.

— Конечно, обойдется, я приду немного раньше и помогу.

— Идите, Давыдовна, а то вам будет очень утомительно не спать почти всю ночь.

Давыдовна согласилась.

Гости собрались к десяти часам. Игорь немедленно начал ухаживать за Е. С., она расцвела как роза, и ей уже не хотелось идти со мной в другую комнату приготовлять стол, и помогать мне стала Мария Рафаиловна. Главным блюдом у меня явился заливной поросенок с хреном.

— Где вы достали поросенка? — спросила М. Р., помогая мне укладывать его на блюдо.

— Мама прислала из станицы. Колхозная свинья родила двенадцать поросят; десять зарегистрировали, а двоих откормили и продали потихоньку. И знаете, за эти два поросенка они выручили больше денег, чем за всю свинью, когда продадут ее государству.

— Если представится еще такой случай, имейте меня в виду. И. В. очень любит заливное.

Когда гости подвыпили и развеселились, Сережа и муж Е. С. стали рассказывать "армянские" анекдоты, а профессор вдруг громким голосом и с большим чувством запел "Камаринскую", народную песню о похождении пьянчужки мужика.

— Что ты, Ваня, так разошелся? — стала останавливать его жена, когда он с особым чувством стал выговаривать слова неприличных предложений мужика своей куме. — Оставь, довольно!

— Почему ты не даешь мне кончить эту замечательную песню? Она вдохновляла русских композиторов и вдохновляет не одного из нас на хорошую выпивку!

— Ну да, композитор использовал хороший мотив, а ты больше упираешь на слова.

— Ха! Ха! Мотив. А когда ты слышишь мотив, не повторяешь ли ты в уме эти самые слова?

И он еще с большим усердием запел песню с начала.

В двенадцать часов мы пили шампанское за здоровье всех вместе и каждого в отдельности. После двенадцати по радио начали передавать танцевальную музыку. Стали танцевать, отодвинув мебель к стенам. Разошлись около трех часов утра.

На другое утро меня разбудил звон посуды в столовой. Мы оставили всю посуду на столе, надеясь, что Д. вымоет и уберет ее до завтрака. Я пошла посмотреть и увидела, что хозяйничала в столовой Наташа. Она была одна. Давыдовна возилась в кухне. Налив себе почти полный стакан шампанского, она пила его держа стакан обеими руками.

— Ты что же это делаешь?

— Пью вино, что вы оставили мне.

Я отобрала у нее стакан.

— Ты уже много выпила, стакан был полный?

— Нет, только что начала пить, а ты отняла.

— Вино оставили не тебе, а Давыдовне. Детям нельзя пить вино, — и я вылила вино обратно в бутылку.

— Я люблю вино, мне папа уже не раз давал попробовать.

— Любишь вино? Вот почему я и видела сегодня плохой сон! Он предсказывал, что у меня будет дочь пьяница!

— А почему я никогда не вижу снов, мама? Каждый раз, как я закрою глаза, чтобы спать, я вижу только черное?

— Хорошо, что ты не видишь снов, а то мне пришлось бы разгадывать еще и твои сны.

19

Из треста прислали распоряжение назначить одного из инженерно-технических работников ответственным за рассмотрение и проведение в жизнь рационализаторских предложений рабочих. Главный инженер назначил меня, и у меня прибавилось много новых хлопот.

При внедрении в производство рационализаторского предложения автор получает довольно большой процент от полученной заводом экономии, и предложения сыпались, как из рога изобилия. Основная масса предложений была попросту чепухой, иногда они содержали очень отвлеченную идею сложного технического усовершенствования, например: один раз пришла ко мне прессовщица макаронного пресса и, показав карандашный рисунок пресса и кубика под ним, стала говорить, что она предлагает приделать к нашим прессам автомат для резки макарон, т.е. чтобы пресс и резка проходили одновременно. Мне потребовалось долгое время с помощью рисунков из книги, чтобы убедить ее, что такие приспособления уже существуют, что на нашем заводе мы не сможем их сделать, и что наркомат запланировал для нашей фабрики такое приспособление, послав заказ не специальный завод, и т.п.

— Почему же у нас нет до сих пор такого приспособления и мы натираем себе мозоли, режем макароны вручную?

— Наша промышленность изготовляет в первую очередь заказы тяжелой индустрии, а наша фабрика принадлежит к легкой промышленности и наши заказы задерживаются.

Разговор происходил в присутствии члена ФЗК, и я прочла ей небольшую лекцию о капиталистическом окружении нашей страны, чтобы ей не было обидно за мозоли.

Иногда предложения рабочих бывали действительно остроумными и полезными, большею частью мелкие улучшения к существующему оборудованию.

Рационализаторские предложения подавались начальнику цеха или мне. Я их рассматривала и давала главному инженеру заключение о целесообразности предложения. Если предложение принималось для внедрения в производство, я делала "техническое оформление", т.е. рассчитывала и вычерчивала. После этого инженер по организации труда рассчитывал, какую пользу оно приносило и сколько нужно заплатить автору.

Иногда гл. инженер или начальник цеха пытались воспользоваться рац. бюро для награждения или поощрения работников, без законного к тому основания. Недавно у меня был такой случай: приходит ко мне наш электротехник и говорит:

— У меня есть рац. предложение и гл. инженер считает его полезным. На макаронных сушилках моторы, приводящие в движение вентиляторы, не загружены полностью, я изменил угол лопастей вентилятора и они стали посылать в сушилки больше воздуха, моторы загрузились полностью и процесс сушки ускорился на пару минут.

— А зав. производством позволил ускорить процесс сушения? (Если макароны сушить очень быстро, они трескаются.)

— Позволил.

— Послушайте, тов. Киропьян, вы зав. электрохозяйством, это ваша прямая обязанность следить, чтобы моторы работали на полную мощность и лопасти вентилятора были под правильным углом. Какое же это рационализаторское предложение?

Он страшно разозлился:

— Это не мое дело менять конструкцию.

— Если бы вы доложили гл. инженеру, что моторы не загружены полностью, он дал бы вам указание изменить наклон лопастей вентилятора или поставить новые вентиляторы.

— Вот как вы поощряете рационализацию, я расскажу об этом где надо! — сказал он и ушел.

На другой день гл. инженер спросил меня:

— Что, Киропьян подавал вам рац. предложение?

— Подавал, но я не считаю это рац. предложением, — и я объяснила, почему.

— Зачем вы придираетесь, В. А.? Человек сделал улучшение, дал фабрике добавочный доход, почему не дать ему за это пару сотен рублей? У него семья, жалованья не хватает.

— Николай Николаевич, ведь не только мы с вами понимаем, что это "липа". Я напишу, что предложение полезное и подлежит оплате, а потом меня спросит директор или, еще хуже, спецотдел: на каком основании я разбазариваю государственные деньги? Дело может дойти до ГПУ, скажут, что я получила взятку.

— Так уж и до ГПУ!

— Возможно, до ГПУ. Предложите директору премировать его за это как стахановца.

— Директор еще больше вас боится ГПУ, да еще и партбюро вдобавок!

Рационализаторские предложения вносились и в моей собственной семье: у Наташи был грипп и после гриппа остался небольшой кашель. Я ходила с ней к врачу и доктор прописал ей анисовые капли, десять капель в воде через каждые четыре часа. Выпив их несколько раз и почувствовав облегчение, она заметила: "Какие хорошие капли!"

Вечером, когда я готовила ужин в кухне, я услышала, что Наташа вдруг сильно закашлялась и, прибежав в спальню, увидела покрасневшую от напряженного кашля дочку и полупустой пузырек с лекарством на полу.

— Боже мой, что случилось? — я увидела, в чем дело и немедленно дала ей выпить теплого молока.

Когда Наташа немного успокоилась, она объяснила:

— Мне опять захотелось покашлять и я выпила лекарства.

— Прямо из пузырька? Почему ты не попросила меня?

— Ты даешь понемногу, я не думала, что оно задерет мне горло.

— Что же ты думала, мне жалко дать тебе много лекарства? Я не даю помногу, потому что это опасно.

— Я ничего не думала, мне больно кашлять.

Когда Сережа пришел домой, я рассказала ему, что случилось.

— Не знаю, как ей объяснить, что это опасно?

— Объяснять много нечего, нужно прятать лекарство, чтобы она не могла достать.

— Я прячу, но иногда можно забыть.

— Сегодня я расскажу ей сказку, как одна девочка выпила сразу все лекарство и что от этого случилось.

Сережа почти каждый вечер рассказывал Наташе сказки. Слушая его сказки, я дивилась, какое у него было сильное воображение. Он иногда рассказывал очень долго и всегда интересно. В его сказках участвовали злые и добрые феи, животные, дети, а чаще всего любимая героиня Наташи — дама, "вся усыпанная драгоценными каменьями". За свою жизнь Наташа видела очень мало драгоценных камней и мне была непонятна ее любовь к драгоценностям. В сказках она всегда требовала самого подробного описания туалетов дам и кавалеров и Сережа не скупился на краски. Когда он кончал описание туалетов, она требовала подробностей:

— А что было у дамы на голове?

— На голове у нее была корона с сиявшими, как звезды, алмазами.

Появление "дамы" всегда было драматично. Я жалела, что не знала стенографии и не могла записывать его сказок. Когда Сережи не бывало дома, или он бывал занят, рассказывать сказки выпадало на мою долю, но я ничего не выдумывала, а просто читала ей книгу.

*

Умер муж моей сестры, Савва. Болел он очень долго, я думаю, больше года. Долгое время он не обращал внимания на свою болезнь, в последнее время у него были большие неприятности по службе: арестовали его начальника в управлении ж-д и ему временно предложили его заместить, так что, как говорил Савва, ему некогда было болеть! Когда боли сделались непереносимыми, он обратился к врачу и его немедленно положили в больницу. Оказалось, у него обнаружили сильно запущенный рак желудка и из больницы он уже не вышел. И вот, когда Савва лежал в больнице, арестовали еще нескольких из его сослуживцев и агент ГПУ несколько раз приходил в больницу его допрашивать. Доктора также допрашивали: не симулирует ли Савва свою болезнь?

Последние две недели до его смерти мама жила у Зины, и она потом рассказывала, что его допрашивали буквально за несколько часов до смерти. В это время Савва уже знал, что ему жить недолго и, как потом он сказал маме, он говорил агентам ГПУ правду в глаза, то есть то, что он о них думал.

Когда Савва умер, профсоюз не пришел на помощь семье, как это обыкновенно делается и Зине пришлось хоронить его на свои скудные средства. Во всех случаях, когда умирал член профсоюза, профсоюз брал все расходы по похоронам на себя. Чем ответственней работник, тем пышнее устраивались похороны. Работника с положением Саввы, он был начальником дистанции Минералводского ж.-д. узла, должны были бы провожать на кладбище все работники дистанции и оркестр, игравший похоронные марши. Случилось же так, что на похороны Саввы не пришли даже его ближайшие сотрудники, внимание ГПУ к нему во время болезни отпугнуло всех его друзей, не говоря уже о просто знакомых, тем более, ко времени его смерти стало известно, что некоторых из арестованных инженеров управления расстреляли.

В Минеральных Водах и близлежащей станице мама не могла найти священника, чтобы отслужить погребальный обряд над Саввой. И вот, много дней спустя после его смерти, священник в Кропоткине отслужил погребальную панихиду по Савве, причем он горсть земли высыпал в коробку, и мама потом отвезла эту землю и высыпала ее на неотпетую могилу Саввы.

— Ты знаешь, — говорила мне потом мама, — пока я не отслужила панихиды по Савве, я и Зина не могли спокойно спать. Я знаю, что тысячи и тысячи православных лежат без христианского погребения, и Господь не оставит их души без Своей милости, но все равно так хочется чем-нибудь помочь своему близкому, ушедшему навсегда.

Савва был одним из немногих инженерно-технических работников, носивших форменную фуражку после того как профсоюзом была начата кампания против ношения форменной одежды. Кампания началась среди студентов и они, зависимые более других от государства, покорились довольно скоро, потом кампания перешла на производство, но инженеры и техники не так легко уступили и некоторые, в числе их и Савва, донашивали свои форменные фуражки до конца. Он мне рассказывал, как однажды председатель месткома, указывая на фуражку, сказал ему:

— Почему вы, Савва Степанович, все еще держитесь за эту вывеску? Почти все сняли форменные фуражки, а вы все носите.

— Разве есть закон, запрещающий носить форму?

— Закона нет, но зачем выделяться и показывать всем свое образование?

— А почему я должен его скрывать? Я считаю очень удобным на службе, когда известно, кто старший, и люди знают, к кому обращаться в случае нужды.

— Вас и так все знают, в лицо знают.

— Вот поэтому и знают, что я заметен по фуражке.

— Партия и правительство стремятся к тому, чтобы не было различия между умственным и физическим трудом, а вы подчеркиваете, что вы интеллигент.

— Дорогой товарищ, разница не в одежде, а в том, кто сколько получает за свой труд.

— Мы это скоро уравняем.

— Конечно, уравняем, — согласился Савва, — но только я фуражку пока носить буду, я так больше женщинам нравлюсь, — перевел Савва разговор в шутку.

— Безобразие, все хотят отрегулировать по-своему, ~ говорил Савва, передавая нам этот разговор, — не имеешь права носить одежду, какая тебе нравится. Я было думал: доношу эту фуражку и новой покупать не буду, они вышли из моды, а теперь дудки! Поеду в Ростов, закажу себе новую.

Так он и сделал, до самой смерти носил форменную фуражку.

20

Мне бывало интересно говорить с инженером Ковалем, только беда в том, что все наши разговоры обязательно кончались политикой и после таких разговоров я беспокоилась: не сказала ли я ему чего-нибудь "не созвучного коммунистическому мышлению"? Сегодня мы говорили об искусстве. Он рассказывал мне, что видел картины футуристов в Москве; они ему не понравились.

— Футуризм это не искусство, — говорил он, — искусство всегда выражает идеи правящего класса, а что выражают футуристы? Только сумбур в своей собственной голове.

— А какую политическую идею выражает, скажем, Бельведерский Аполлон?

— Идея совершенно определенная. Греция в то время старалась расширить свои владения и ей нужны были войны. Успех войны зависел от ловкости и выносливости воинов, вот греческие художники и восхваляли физическое совершенство человека. Когда господствующий класс перестает быть ведущим идейно, первые признаки его несостоятельности проявляются в искусстве: представители этого класса предаются извращениям, а художники передают это в виде кубизма и футуризма. Художникам просто нечего было сказать, я подразумеваю, художникам, служившим интересам буржуазии и помещиков. У них не было новых идей. Наиболее чуткая часть художников в такое время начинает выражать идеи класса, идущего на смену. Так было у нас перед революцией.

— Но можно ли отнести к этой категории искусство, в котором художник выражает чувства, переживаемые человеком во всяком обществе: горе, радость, любовь?

— Конечно, есть такой вид искусства, но лирические темы не должны занимать много места. Если художник начинает слишком много копаться в своих собственных чувствах, то это извращение, это значит, что у него нет ничего более серьезного сказать.

— Но это может значить, что он ищет новые, более совершенные формы для передачи человеческих чувств. В жизни отдельного человека личные чувства занимают большое место и они также должны быть выражены в искусстве.

— Пока мы не построим коммунизма, мы не можем позволить себе роскоши тратить таланты на обслуживание личных нужд. И передовики искусства это понимают. Наши, советские писатели, художники, музыканты понимают, что все силы должны быть направлены к одной цели.

— Если искусство так чутко выражает передовые идеи, являясь как бы барометром, указывающим насколько господствующий класс здоров, то выходит, что государство не должно цензурировать искусство.

— В период классовой борьбы есть люди владеющие мастерством, но с чуждой идеологией. Им нельзя давать воли.

— Таких не должно быть много и на них не должно обращать внимания. Государственная цензура очень опасная вещь. Допустим, что партия оторвалась от народа и уже не выражает его воли, а цензура все еще в ее руках. В таком, гипотетическом случае, цензура будет задерживать прогресс.

— У нас такого положения быть не может. Партия все время пополняется и обновляется новыми членами из всех слоев населения и у нас внутрипартийная демократия. И, конечно, когда мы придем к коммунистическому, беспартийному обществу, никакой цензуры не будет.

Разговор принял скучный оборот; все грязные дела настоящего покрываются разглагольствованием о прекрасном и чистом будущем. Я не могла решить: верит ли он сам в то, что говорит? Видит ли он противоречие в своих собственных рассуждениях? Скорее всего видит, но считает, что других, в том числе и меня, можно убедить демагогией.

Вечером, когда я легла в постель, я вспомнила этот разговор и пришла в ужас. Что я позволила себе сказать?! Допустить хоть на мгновение, что партия оторвалась от народа, какое кощунство! Еще пара таких "гипотетических" предположений и Коваль за меня возьмется. Я ворочалась и вздыхала и не могла заснуть. Сережа, очевидно, услышав, спросил:

— Ты почему так тяжело вздыхаешь?

Я рассказала о разговоре с Ковалем.

— Успокойся, за ним осталось последнее слово и он будет думать, что его убеждения неотразимы. Ничего ужасного ты не сказала. Но почему вы ведете политические разговоры, что вам там, делать нечего?

— Ты знаешь, как я боюсь опоздать на службу и за это попасть под суд, я всегда прихожу на работу чуть ли не за полчаса раньше и он тоже, вот мы и разговариваем до начала работы.

— Лучше попасть под суд за опоздание, чем за антисоветские разговоры.

— Я уже столько раз давала себе слово не говорить с ним о политике, но как-то само получается: заговорили об искусстве, а кончили о политике!

— Успокойся, ничего не будет худого… Ты знаешь, сегодня я брал с собой Наташу, когда пошел после обеда в университет?

— Что же ей там понравилось?

— Интересно получилось. Пришел наш аспирант, Сурков, а у него во рту много искусственных металлических зубов. Увидев Наташу, он заулыбался и хотел взять ее на руки, а она убежала от него, спряталась у меня за спиной и оттуда спросила испуганным шепотом: "Папа, это кто, людоед[5]?" Это было неожиданно и очень забавно.

— А что же Сурков?

— Его это тоже позабавило, он еще больше оскалил зубы и сказал: "Да, я людоед, только я не охочусь за девочками моложе восемнадцати лет. Так что ты меня пока не бойся".

В этом году весна на Кубань пришла рано. Приглашая меня приехать к ним погостить на первомайские праздники, мама писала, что надеется, у них в огороде к этому времени уже будет молодая редиска, зеленый лук и достаточно щавеля, чтобы сварить зеленый борщ, который я очень люблю. Но по приезде меня ждало большое разочарование: в ночь под первое мая ударил небольшой мороз и многие овощи, в том числе и листья щавеля, померзли. Папа был особенно расстроен тем, что с большим трудом выращенная рассада помидоров и высаженная в грунт уже с цветами вся погибла от мороза.

После морозной ночи первомайский день был солнечный и очень теплый. Читая книгу у раскрытого окна, я слышала, как Ниночка и Наташа, играя во дворе недалеко от окна, серьезно обсуждали, какой обед они будут готовить для кукол. Затеяв что-то очень сложное, они с увлечением стали готовить. Вдруг что-то упало и, очевидно, разбилось.

— Ты что разбила? — спросила Ниночка.

— Стакан, теперь бабушка рассердится, она не велела брать посуду из дома.

— А ты не говори ей, что это ты разбила.

— Я не скажу, но если она спросит?

— Когда спросит, скажи "не знаю, кто разбил".

— Как не знаю, — удивилась Наташа, — ведь я знаю, я разбила.

— Ну да, ты знаешь, но ты с-к-а-ж-и: "не знаю", можешь ты сказать "не знаю"?

— Но ведь я знаю, — не понимала Наташа, — как могу я сказать "не знаю", если я знаю?

— Какая ты еще глупая, Наташа, тебе ведь уже четыре года, даже четыре с половиной, и ты все еще не знаешь, что можно сказать неправду! — самой Ниночке восемь лет.

Тут я решила вмешаться:

— Ты чему ее учишь, бессовестная? Врать? Вот я напишу об этом Шуре, разве ты не знаешь, что врать стыдно, грешно и даже опасно?

Ниночка растерялась и покраснела.

— Вот, покраснела, тебе стыдно, а зачем же ты учишь Наташу? Ведь если кто говорит неправду родителям или бабушке, это всегда видно, по глазам видно, и за это наказывают.

— Как это по глазам видно? — спросила Наташа.

— Да так, когда человек говорит не то, что думает, у него глаза делаются немного другого цвета, и это сразу заметно тем, кто его хорошо знает.

Кроме того, неправду говорить опасно, после этого люди не будут тебе верить, даже тогда, когда ты будешь говорить правду. Вот, например, у тебя, Ниночка, заболит голова в школе и ты скажешь учительнице, а учительница, зная, что ты не всегда говоришь правду, не поверит, подумает, что ты капризничаешь, и не даст тебе лекарства. И тебе может быть очень плохо, ты даже можешь умереть без помощи, так как тебе не поверят, что ты больна! Видишь, к чему это может привести?

Наташа

Наташа смотрела на Ниночку широко раскрытыми, испуганными глазами. У Наташи замечательные глаза! Удивительны они необыкновенным выражением чистоты и доверчивости. Когда она слушала, видно было, что она верит каждому слову. И теперь, видя в ее глазах так ясно выраженное осуждение и испуг, мне прямо захотелось заплакать от нежности к ней. Когда, бывало, она не жила с нами и я вспоминала ее, в моем воображении прежде всего вставали ее широко расставленные, такие доверчивые глаза!

Вечером я рассказала об этом случае маме:

— Куда проще учить детей, особенно маленьких, когда они знают Заповеди Божии. Можно просто сказать — тебя Бог за это накажет, а то пришлось целую лекцию читать, почему врать нельзя.

— Ниночка отлично знает Заповеди. Я давно заставила ее выучить. Ты напомнила ей, что врать грешно, и хорошо. Я и Наташу выучу, когда ей будет лет шесть.

— Ниночка не рассказывает в школе, что вы учите ее Закону Божию?

— Вероятно, рассказывает. Но многие бабушки это делают. Дети, они чуткие, если она заметит, что в школе не нравится, она просто не будет об этом говорить. Она еще маленькая и не видит расхождений в том, чему ее учат дома и в школе. Она ведь и в церкви ни разу не была, церкви-то в Кропоткине нет. Она, вероятно, думает, это такой порядок, то есть одни знания она получает в школе, а другому ее учат дома.

— А бывали случаи, когда школа притягивала бабушку к ответу за вредное влияние?

— У нас в Кропоткине не было.

— Надеются пересилить бабушек в пионерах и в комсомоле, — отозвался папа.

— Далеко не всех пересиливают. Например, детей крестят очень многие. Когда крестили Наташу, священник сказал, что окрестил троих, а недавно священник опять появлялся у нас, пятерых окрестил.

— А часто он приходит в Кропоткин?

— Редко и нерегулярно. И ночует всегда у разных людей.

21

Во время каникул этого года мы поехали в путешествие по Волге. Наташа поехала к бабушке, а Давыдовна в свой очередной годовой отпуск. До Сталинграда мы ехали по ж. д., и, приехав туда очень рано утром, мы первым делом пошли покупать билеты на пароход. Здесь нас ждало разочарование: билетов первого класса на ближайший пароход не оказалось. Ехать третьим не хотелось.

Мы, не отходя от кассы, стали советоваться: ехать нам третьим классом или подождать следующий пароход? Кассир услышал наш разговор и сказал:

— Вы, товарищи, купите билеты какие есть и садитесь на этот пароход. Почти всегда все билеты первого класса забронированы, но часто случается, что кто-нибудь не явится вовремя и каюты остаются свободными; тогда капитан переводит желающих из третьего класса в первый, он же и получает разницу в стоимости билета. Приходите на пароход пораньше и договоритесь с помощником капитана.

Мы поблагодарили за совет и купили билеты. Сначала мы побродили немного по городу; стояла необыкновенная жара. В центральной, асфальтированной части города было как в пекле! Мы скорее пошли на Волгу. Волгу я увидела в первый раз. Волгу, воспетую в народных песнях, в стихах поэтов, в музыке композиторов, написанную многими художниками, Волгу — матушку! Я ожидала увидеть что-то особенное, но то, что я увидела, было больше моих ожиданий.

Километровая ширина реки текла единым, мощным потоком, от этого чувствовалась не только ширина, но и многоводность. Впечатление было сильное. А за Волгой, насколько хватал глаз, уходило вдаль ровное пространство, степь!

От воды веяло прохладой, и остров, немного ниже по течению, казался идеальным местом провести день. Купив пищи, несколько бутылок пива и кваса, мы, наняв лодочника, поехали на остров.

На наше счастье, день был будничный и остров почти пустынный. Мы немедленно начали купаться. Войдя в воду, я заметила, что на дне в одном месте, совсем недалеко от берега, вода очень холодная, очевидно, где-то недалеко выбивался источник. В этом месте мы закопали бутылки с выпивкой в песок и к обеду они сделались холодными, как из ледника. Когда захотели есть, развели костер и на палочках поджаривали охотничью колбасу, а в золе пекли яйца. День прошел очень быстро, и когда в шесть часов за нами приехал, как было условлено, лодочник, мы страшно жалели, что назначили его приезд так рано.

На другое утро мы пораньше пошли на пароход и без всяких проволочек получили каюту первого класса. Я первый раз ехала на пароходе и все здесь для меня было ново, интересно и нравилось. В первый же день мы познакомились с многими пассажирами. Мало кто ехал по делам, для деловых поездок движение было слишком медленным. Большинство, как и мы, ехали, чтобы посмотреть Волгу, провести отпуск на пароходе; некоторые ездили до Астрахани и возвращались обратно. Вскоре мы нашли партнеров для преферанса, и вечерами, когда темнело, играли в карты в кают-компании.

Уезжая из Сталинграда, я пошла к книжному киоску купить книгу на дорогу; ничего интересного не увидела и купила самую толстую: избранные произведения Горького. В ней был роман, которого я не читала, и мелкие, волжские рассказы, я думала, мне будет интересно читать описание жизни волжских городов, как раз тех, которые мы собирались посетить. На другой день я взялась за чтение, взялась — и почти немедленно мне сделалось противно читать. Я, конечно, представляла, что можно ожидать от Горького, в школе мы разбирали его произведения, и они не вызывали во мне желание почитать Горького больше, но все-таки его "босяцкие рассказы", "Челкаш" и пр., были довольно интересны. Почему-то я подумала, что и эти рассказы такого же рода. Но то, что я начала читать, было возмутительно гнусно. Меня до глубины души возмутила грязная ложь на русского мастерового и ремесленника. Это было вразрез всему, что я знала, сама видела и слышала. Я сказала Сереже:

— Ну и паршивец Горький, как ему не стыдно было смотреть в глаза людям после такой брехни?

Сережа рассмеялся:

— Я, признаться, удивился, когда увидел, какую книгу ты выбрала.

— Почему же ты не посоветовал мне купить что-либо другое?

— Я думал, ты знаешь, что тебе хочется и что покупаешь.

— Я надеялась, что рассказы о приволжских городах как раз подходящее теперь чтение, но эта грязь больше, чем можно было ожидать, даже от "буревестника" революции.

— Выбрось ты своего Горького за борт, чтобы он не портил тебе настроение во время поездки.

На пароходе поднялась суматоха, когда увидели, что книга упала за борт. "Такая большая и, видно, дорогая книга, — говорили пассажиры, — как жаль, что упала". А я с удовольствием наблюдала, как она набухла в воде и потонула. Стоявший недалеко от нас пассажир, наш сосед по каюте, как я потом узнала, учитель, спросил:

— Что это за книга?

— Избранные произведения Горького.

Мне показалось, что в его глазах мелькнуло удовольствие и он понял, почему она упала в воду. С этого времени он сделался моим хорошим приятелем до самого конца поездки.

Мы выходили и осматривали все города, где останавливался пароход. Мне очень понравилась Самара, в ней много небольших домиков, украшенных как кружевом, деревянной резьбой. У нас на Кубани также украшают дома резьбой, и у нас дома на веранде была резьба, но она большею частью простого рисунка и ее немного; здесь же кружево резьбы сложного узора и его много: вокруг окон, крылечка и вдоль всей крыши, и это делало город очень нарядным! Мне также понравился саратовский театр и здание городского управления, выстроенные в старорусском стиле к трехсотлетнему юбилею царствования дома Романовых.

Мы провели также несколько часов в Казани, осматривая старинную татарскую крепость.

В Нижнем Новгороде мы прожили два дня, а потом через Ярославль поехали в Ленинград. Мы собирались ехать по каналу Москва-Волга, но в нужный нам день на пароход не было билетов, а кроме того, мне уже надоело ехать на пароходе и мы решили проехать северным путем, где мы еще никогда не были. Ехать было очень удобно, мы купили билеты в "международный" вагон первого класса.

Северный лес из окна вагона казался мне необыкновенно красивым. Особенно очаровательными были березы. У нас на Кубани березы — редкость. В Вязьме я купила большой пакет вяземских пряников и отослала их в подарок дочке.

Приехав в Ленинград, мы остановились у моего товарища студенческих лет Максима Чумака. Он живет не в самом Ленинграде, а Детском Селе. По ленинградским стандартам, у него довольно большая квартира: две комнаты, кухня и балкон. Квартира находится в бывшем монастыре, и тотчас же за монастырской стеной детскосельский парк.

В студенческие годы Максим был нашим партийным руководителем, секретарем бюро парткома института. Он всегда был убежденным и заядлым коммунистом, принимавшим деятельное участие в расправе над кубанскими казаками во время коллективизации, хотя сам и был сын казака. Несмотря на то, что я не разделяла его политических убеждений (я это всеми силами скрывала), мы всегда были хорошими друзьями, и мне интересно было встретиться с ним снова.

Максим мало изменился. К тридцати годам он достиг звания доцента в столичном институте, имел семью, хорошую квартиру, и я ожидала увидеть его счастливым и здоровым. А он каким был худым и серолицым студентом, таким и остался.

— Что ты такой измученный? — спросила я его. — Верно, по-старому отдаешь много сил общественной работе!

— Приходится отдавать, — ответил он коротко.

Семья у него небольшая: жена, дочка и мать жены; отец жены недавно умер и мать переехала жить к ним. Это для них очень удобно: Ляля может продолжать работу, не беспокоясь и не заботясь о дочке. С первых же дней я заметила, что в их семье не все благополучно: по-видимому, он и теща не ладили, и это подтвердилось.

Как-то, когда мы остались с ней вдвоем, она спросила:

— Вы, Валентина Алексеевна, старый друг Максима, скажите, что, он всегда был пьяницей?

Я была поражена.

— Я знаю, он выпивал, как почти все ребята, но пьяницей не был. Я даже никогда не видела его пьяным!

— А теперь, я боюсь, он превращается в настоящего алкоголика. Разве вы не заметили, у нас ни одна еда не обходится без водки?

— Я думала, водка на столе ради нашего приезда.

— Нет, ради вашего приезда он пьет меньше. Он страшно сердится, если я скажу что-либо против выпивки. У нас из-за этого часто бывают скандалы.

— А что же Ляля смотрит?

— Ляля у него под башмаком, боится сказать ему слово против. Она тоже беспокоится, что он недолго проживет на такой диете.

— Как же он, так вот один и напивается?

— Да, выпивает за обедом несколько рюмок, а вечером, когда свободен, ходит в пивную. Ляля говорит, что когда они ходят обедать, во время перерыва на службе, он и там выпивает. Вот это и есть самое страшное, что делает человека алкоголиком, он все время под влиянием алкоголя.

— Как же так, пьет он много, а по службе у него большие успехи, да и по партийной линии он далеко пошел?

— Он очень способный. Но он уже дошел до своей точки, и дальше не пойдет, водка не пустит!

Мне не хотелось дальше обсуждать товарища и я спросила:

— Мне Максим рассказывал, что отец Ляли был поэтом, писал стихи, вы не пробовали их напечатать в Ленинграде?

— Никто об этом не беспокоится, лежат они там, — она кивнула головой по направлению сундука.

Жена Максима довольно молчаливая женщина; дома она почти все время занимается с ребенком.

Я заметила, что Максим все старался вызвать Сережу на политические разговоры, но Сережа определенно уклонялся, ему не интересно было обсуждать степени социализма, в который он вообще не верил.

Из Ленинграда мы собирались поехать дальше на север, в Мурманск, но попав в Ленинград и увидев в магазинах вещи, которые было трудно достать у нас в Ростове, я так увлеклась покупками, что мне уже не хотелось ехать дальше. Да и времени не было, так как за каждой вещью нужно было стоять в очереди. Сережа, у которого было много друзей в Ленинграде, тоже не особенно хотел уезжать, так что мы провели весь остаток отпуска в этом городе.

Ленинград я очень любила, особенно в июне, когда вечера были длинные, солнце долго висело низко над горизонтом, светя неярким золотым светом. В такое время деревья в парке казались облитыми золотом, и когда листья слегка шевелились от ветерка, казалось, что жидкое золото стекает с одного листа на другой. У нас на юге я ничего подобного не видела. Я часами могла бродить по улицам, сидеть на площадях или в парках. Однажды Сережа повел меня в ленинградский ботанический институт и в оранжерее меня поразили громадные плавающие листья Виктории Регии.

— Так вот она какая, Виктория Регия! Я представляла, что у нее очень большой цветок, а оказывается, громадные листья.

— Цветок тоже большой.

У меня представление о цветке составилось из стихотворения. Оно сразу мне понравилось и как-то само собой запомнилось:

Ушел посол к Виктории Регине,

Ушел в простор,

Чтоб передать привет от герцогини

Дель-Аква-Тор.

Он долго брел в обетах ложных далей

И — в щелях скал —

Испепелил подошвы у сандалий,

И все искал.

В этом стихотворении есть фраза: "На том цветке созрело государство".

— Часто все растение называют цветком. Может быть, то государство построено на болоте, на листьях Виктории Регии, поэтому его трудно было найти.

Не успели мы оглянуться, как надо было уезжать домой. Возвращались мы прямым поездом Ленинград — Баку. Через два дня мы уже были дома.

Когда мы ехали домой, я спросила Сережу:

— Как тебе понравился Максим? Находишь ли ты, что он интересный человек?

— Мне трудно судить, я его мало знаю.

— Ты его и прежде встречал несколько раз, а теперь целую неделю жил у него. Можно составить какое-то мнение.

— Мне он показался очень неинтересным и скучным.

— Да ты что?!

— Ты говоришь, что он очень талантлив в своей работе, я об этом судить не могу, это не моя область, но как человек он мне кажется ограниченным и мало интеллигентным.

— Потому что он говорит только о политике?

— Это бы еще ничего, но он говорит таким казенным, газетным языком, что делается скучно. Мне кажется, что его мысли отмечены, как столбовая дорога, партийными директивами. Он не интересуется, что же есть за пределами дороги? Никакими идеями, кроме коммунистических; может быть, и не знает о них. Так по крайней мере мне показалось.

— А мы в институте считали его очень интересным. Мне всегда казалось, что он живо откликается на все, что встречается в жизни.

— Таня не считала его интересным. Я удивлялся: почему ты и особенно Ольга так дорожили его вниманием?

— Почему особенно Ольга?

— Тебя он любил и, естественно, старался показать себя с самой лучшей стороны, может быть даже немного подлаживался к тебе, но не к Ольге.

— Ольга сама его любила, а, как ты знаешь, пословица говорит: "Любовь зла, полюбишь и козла".

— Ну, разве поэтому.

22

Макаронные прессы на нашей фабрике были самым узким местом производства, их десять, а они дают только две тонны макарон в сутки. Это старые винтовые прессы, настолько изношенные, что какой-либо из них всегда бывал в ремонте. Комиссариат давно обещает прислать нам современный гидравлический пресс, но их выделялось очень мало, и надежды скоро получить такой пресс были слабыми.

Когда наш главный инженер уехал в очередной отпуск, заместителя ему назначено не было, но главный инженер треста Печкин стал приезжать очень часто, как бы замещая его. Недавно у нас вышло из строя сразу три макаронных пресса, и суточная программа, конечно, выполнена не была. Получив тревожную сводку с нашей фабрики, приехал Печкин. Узнав, в чем дело, и осмотрев поломанные прессы, он вызвал меня к себе.

— Вот что, Валентина Алексеевна, — сказал он, — эту рухлядь, винтовые прессы, нужно выбросить немедленно, и у меня есть идея как их заменить: я думаю, что мы сможем сделать гидравлический пресс своими силами, у себя в мастерских.

— Ну что вы говорите! Как же мы сделаем отливки?

— Сами отливать не будем. У меня есть приятель в управлении на "Красном Литейце", они там отольют, если только директор сумеет добиться разрешения в обкоме. Нашей задачей будет спроектировать настолько простой гидравлический пресс, чтобы всю механическую обработку можно было сделать в наших мастерских. Сумеете вы спроектировать такой пресс?

— Это будет очень интересно! Наш гидравлический пресс для вермишели послужит моделью, только давление для макарон нужно большее… Только я боюсь, Николай Николаевич на это не согласится.

— Я это отлично знаю и поэтому мы начнем проектирование до его приезда. Отложите всю текущую работу и немедленно приступайте к расчету главного цилиндра. Когда сделаете эскиз, мы пригласим Юсупова и обсудим: сможем ли мы сделать пресс в наших мастерских? Проектируйте как можно проще.

— Я-то сделаю просто, но Юсупов обязательно захочет внести свои изменения, он большой поклонник автоматизации и страшно ревнивый к работе, всегда хочет делать по-своему, хоть хуже, да его!

— Конструкцию мы обсудим все вместе, главным образом с точки зрения возможности сделать пресс здесь, на фабрике, и я требую, чтобы конструкция была простой. Прямо беда, что вы с Юсуповым не ладите!

— Он хочет, чтобы все технические изменения и улучшения исходили от него. Когда меня взяли сюда работать, он принял это как личное оскорбление.

— Но ведь он отлично знает, что он не может делать расчетов, у него нет для этого знаний.

— Он думает, что он все может определить "на глаз". К тому же он, как и все армяне, страшно вспыльчивый.

— Все спорные вопросы буду решать я, но вы тоже должны иногда уступать ему, он очень талантливый механик. Сможете вы приготовить самые общие эскизы к концу этой недели?

— Думаю, что смогу.

— Я хочу, чтобы трест утвердил проект до приезда Серба.

Мы все знали, что главный инженер страшно рассердится, когда узнает, что за его спиной мы затеяли такое сложное дело. Он совершенно справедливо считает, что у нас и так много хлопот: поддерживать фабрику и мельницу на максимальной производительности. Я живо представляла как он, возмутившись, спросит: "Что мы, металлургический завод или макаронная фабрика?" Но как раз, когда мы уберем старые прессы, хлопоты по ремонту уменьшатся чуть ли не наполовину, и, кроме того, мне было очень интересно провести предложенную работу.

За неделю, работая по вечерам еще и дома, я сделала предварительные расчеты и эскизы и Печкин приехал обсудить. Юсупову идея очень понравилась, ему тоже интересно было делать что-то новое, необыкновенное.

— Если вы дадите мне отливку, — говорил он, — я могу сказать сразу, что я сделаю все, кроме расточки цилиндров. Я надеюсь также расточить цилиндры, только для этого мне нужно будет придумать соответствующее приспособление к нашему токарному станку. В. А., можете ли вы уменьшить немного диаметр цилиндра?

— Этого делать не стоит, это означает поднять давление еще выше во всей системе. Вы сами будете меня ругать, когда вам трудно будет удерживать просачивание в прокладках и сальниках.

— Ну хорошо, завтра я скажу, сможем ли мы расточить цилиндры у нас в мастерских. Мне не хочется отдавать расточку в другие мастерские, это будет, значит, зависеть при ремонте от чужого дяди!

В этот вечер Юсупов сказал мне, что цилиндры он сможет расточить у нас.

Как мы и ожидали, главный инженер был страшно возмущен, что мы затеяли делать прессы сами.

— Печкин "прожектер", — говорил он, — у него всегда в голове необыкновенные проекты, выполнять которые должны другие. Но как это вы могли согласиться взяться за такое сложное дело? Вы что, металлург?

— Печкин сказал, что я должна дать чертежи обработанных деталей, поставив допуски на обработку, а модель сделает по этому чертежу опытный модельщик на "Красном Литейце". А потом всегда можно почитать справочник, если нужно.

— Это он вас соблазнил, что все легко и просто, ну а если что обернется худо? В ГПУ пойду я или вы, а не он. Взяться за такое необыкновенное дело! Изготовлять прессы на макаронной фабрике!!! И придет же такая мысль в голову. У нас и так забот не оберешься, каждый квартал требуют перевыполнения плана, повышения производительности труда, выпуска нового ассортимента.

— Вот для этого и нужны новые прессы, чтобы легко выполнять план.

— Дорогая В.А., это же не разрешение вопроса. На новые прессы дадут новый план, который нужно будет перевыполнять. Поставим новые прессы, будет не хватать сушилок, поставим более мощные сушилки, упаковочное отделение будет мало, скажут: строй лестницу на небо! Я напишу в наркомат, попрошу отставки. Оставайтесь вы за главного инженера.

— Меня не оставят, я должна проектировать прессы, и у меня нет опыта. Но что вы так беспокоитесь? Юсупов тоже считает, что мы сможем сделать прессы без особых затруднений.

— Для Юсупова чем сложней дело, тем интересней. Тоже глупый, согласился. У него отец и два брата сидят в лагерях, так и он угодит туда же.

— За что сидят?

— Это вы у него спросите. Я вот сейчас пойду и припугну его как следует.

Как Николай Николаевич ни отбрыкивался, его заставили изготовлять прессы. В наркомат он не написал. В наркомате идею приветствовали, все, что ведет к увеличению производительности, сделанное местными силами, там приветствуют. Тем более, что идея исходила от самих производственников. Печкин, желая поощрить нас работать еще с большим энтузиазмом, выставил всю затею так, как будто сделать прессы своими силами предложили Юсупов и я.

Мне очень нравилось работать над проектированием прессов и я готова была оставаться в конторе по вечерам каждый день, но одно обстоятельство не позволяло мне заниматься прессами столько, сколько мне хотелось.

Сережа в последнее время стал часто по вечерам ходить играть в карты и возвращался довольно поздно. Он нашел себе хороших партнеров среди сотрудников университета. Я никогда не любила играть в карты, и, хотя к нам иногда приходил играть Игорь, играть со мной было не очень интересно. Один из партнеров Сережи недавно оскандалился и возможно, что этот скандал заставил его играть чаще. Дело было так: в прошлом году в университет перевелся из Харькова новый профессор диамата, Яковлев. Несмотря на то, что в Харькове у него была жена с двумя детьми, он немедленно по приезде стал ухаживать за молодыми женщинами. Через несколько месяцев он, послав своей харьковской жене развод, женился на студентке первого курса, дочери местного профессора. Как стало вскоре известно, профессор сильно возражал против этого брака.

Жена Яковлева — сама доцент при кафедре химии — не приехала вместе с ним из Харькова, осталась заканчивать интересную исследовательскую работу. Получив же извещение о разводе, она поторопилась с переводом, но приехала, когда ее муж уже женился на другой, и тут наступило самое интересное. Бывшая жена тоже получила работу в ростовском университете и немедленно начала стараться перетянуть мужа обратно к себе, главным образом через детей. Она часто приводила детей с собой в университет и всегда посылала их пойти поздороваться к отцу. Сама, всегда спокойная и приветливая, не показывала вида, что на него сердится. Новая же жена, узнав, что бывшая супруга приехала и поступила на работу в университет, стала сильно ревновать, устраивать ему сцены, иногда даже в университете. У нее, оказывается, были основания для ревности. Не прошло и пару месяцев, как Яковлев сказал, что хочет возвратиться к своей прежней жене и детям!

Отец молоденькой жены возмутился и решил заступиться за дочь. К этому времени стало известно, что Яковлев был женат не два, а три раза. Профессор пошел в обком партии и попросил обком вмешаться, выставив все в очень неприглядном для Яковлева свете, особенно упирая на то, что скандал происходит в учебном заведении.

Обком вмешался. Яковлеву сказали, что если он бросит свою третью жену, его выгонят из партии за "бытовое разложение", а он знал, что если его исключат из партии — его также уволят из университета и, будучи профессором диамата, он не сможет найти себе другой интересной и хорошей работы. Пришлось молодому профессору остепениться и остаться с последней женой. Его прежнюю жену, очевидно по требованию обкома, немедленно перевели в педагогическим институт и постепенно скандал затих.

Яковлев, вероятно, не чувствовал себя счастливым с женой, стал много играть в карты, приглашая к себе друзей, в том числе и Сережу. Мне не нравится, что Сережа уходит и развлекается без меня, я даже пыталась вынудить у него обещание не ходить играть чаще одного раза в неделю. Я считала опасным встречаться так часто с видным коммунистом, можно забыться и сказать что-либо неосторожное, но он обещания не давал, уверял меня, что Яковлев не принимает коммунизма всерьез и что во время игры разговаривают мало. Часто придя со службы и не застав меня дома он, пообедав, уходил играть, особенно когда Наташа уехала к бабушке.

Сережа рассказывал мне, что молодая жена профессора выглядит злой, но, несмотря на это, она каждый раз угощала игроков поздним ужином и садилась с ними за стол, делая вид, что компания мужа ей нравится.

Мне почему-то казалось, что Яковлев старается найти своей жене заместителя!

23

Яков Петрович давно рассказывал мне, что секретарь партячейки уже несколько раз предлагал ему записаться в партию. Ему же очень не хотелось связываться с партией; было неинтересно ходить на собрания, заниматься обсуждением политических вопросов, изучать историю партии и т.п., это все бесполезная трата времени. Он согласен был работать на производстве так хорошо и так много, как только у него хватало сил, тратить же время на партийную канитель ему не хотелось.

— Как же вы отказываетесь? — спросила я.

— Говорю, что не могу найти поручителей[6]. Здесь я работаю сравнительно недавно и меня еще плохо знают. Я обещал, что когда поеду домой в станицу, то привезу поручительства людей, которые хорошо меня знают. А в станицу я пока ехать не собираюсь.

На днях, когда Я. П. сидел у меня в конторе, прося сделать срочно чертеж детали для мельницы, в контору заглянул секретарь партячейки Хубиев и сказал:

— Тов. Стрючков, зайди ко мне на минуту, я хочу сказать тебе пару слов.

— Сию минуту приду. Я лучше пойду и узнаю в чем дело, — сказал он мне, — а то потом ищи его по производству.

Через некоторое время он возвратился страшно расстроенным.

— Знаете, Валентина Алексеевна, беда! Они твердо решили затянуть меня в партию, и мне не отвертеться. Прихожу я сейчас к Хубиеву, а у него сидит мастер макаронной фабрики, которого я знаю очень мало. "Вот тебе, Стрючков, один поручитель, — сказал Хубиев, указывая на мастера, — а вторым буду я сам. Нам не нужно долго знать человека, чтобы видеть, что он свой! Партии нужны такие люди как ты". Мастер, его фамилия Симонов, подтвердил: "Я поручусь за тебя, только прежде я хочу поговорить с тобой, узнать твою биографию". Ну скажите, могу ли я теперь отказываться? Какие причины выставлять? Просто не согласиться — значит поставить под удар мое положение здесь, как раз теперь, когда не сегодня-завтра меня сделают мирошником, мне уже в тресте сказали: как кончу переоборудование, так и получу мельницу.

— Вы можете еще оттянуть, сказать, что хотите изучить устав и историю партии, подготовить себя.

— Я это говорил, но Хубиев просто рассмеялся: "Что ты, тов. Стрючков, недавно кончил техникум, а не знаешь, чего добивается партия? Один вечер посидишь над уставом и довольно". Я пойду, В. А., я расстроился и ни о чем думать не могу. И жена будет недовольна, теперь меня совсем дома не увидишь, буду по собраниям шляться каждый вечер.

У меня тоже неприятности по службе. Нам на фабрику прислали старый насос с маслобойного завода. Гл. инженер сказал мне: "Вы, В. А., отложите всю свою работу и займитесь установкой насоса".

Я сделала все, что считала нужным. Директор очень интересовался установкой насоса, он ожидал, что с новым, более мощным насосом пресс будет давать больше продукции. Несколько раз в день он подходил к месту установки и говорил монтажникам: ,Давай, ребята, работай поживее!" Наконец работа была закончена, насос проверили, но когда его подключили к прессу, он отказался работать на заданное давление. Мы бились с насосом две смены, пресс не работал, директор ругался.

Наконец Ник. Ник. сказал директору, что нужно заменить одну деталь.

— Сколько же на это времени понадобится?

— Два дня. Мы переведем пресс на старый насос.

— Как это так, — возмутился директор, — вы целую неделю возились с этим насосом, а теперь хотите еще два дня. Вы знаете, работа нового насоса запланирована на этот месяц? Кто будет отвечать за невыполнение плана? Сидит у вас целая куча инженеров, а когда нужно решить техническую задачу, так никто ничего не знает!

Директор не слушал никаких объяснений, выругался страшными словами и почти выгнал Н. Н. из кабинета, обещая послать на него жалобу в наркомат.

Главный инженер был страшно возмущен грубостью и расстроен. Мне тоже от него попало.

— В. А., я дал вам инструкцию осмотреть и обдумать все, что касается насоса. Вы не отнеслись к этому заданию с достаточным вниманием, вы теперь интересуетесь только прессами!

— Но ведь вы знаете, что насос раньше работал на масле.

— Мало ли что я знаю, вы должны были проверить и предупредить о всех осложнениях.

И он прав, я не думаю, чтобы он согласился на замену клапанных седел без проверки в производственных условиях, но во всяком случае он, зная, что замена возможна, предупредил бы об этом директора и избежал бы неприятности. Я страшно расстроилась. Придя домой вечером, на два часа позже нормального окончания работы, я увидела очень мирную картину: в столовой на кушетке сидели Сережа и Наташа, с увлечением что-то рисуя.

— Мама, посмотри, какую красивую лошадь нарисовал мне папа, — подбежала она ко мне, показывая рисунок, — серая и вся в яблоках!

— Отстань, — сказала я ей грубо, — мне не до картинок.

Потом, заметя, что стол стоит накрытый для обеда и они ожидали меня, я сказала с раздражением:

— Почему до сих пор не пообедали? Я могла бы еще несколько часов не прийти, а вы все бы ждали?

Сережа, видя, что я расстроена, не ответил, Давыдовна шмыгнула в кухню, но Наташа не могла перенести такой несправедливости.

— Ты чего ругаешься? — спросила она вдруг. — Вот подожди, я выучусь колдовать, так я превращу тебя в крысу! И мы с папой выгоним тебя в подполье, тогда будешь знать, как ругаться ни за что!!

Сережа приподнялся с кушетки, вероятно, боясь, что я могу ее ударить. Но мне было не до того, я как громом была поражена ее выходкой, она никогда до этого не говорила мне дерзостей. На лице ее был написан гнев и испуг, она сама испугалась того, что сказала. Я ушла в другую комнату.

Переодеваясь в другой комнате, я слышала, как отец делал ей выговор:

— Как же ты посмела сказать маме такую грубость?

— А чего она пришла злая?

— Она не злая, она целый день работала и устала. А теперь ты еще расстроила ее, иди проси у нее прощение.

— Мама, ты меня прости, — подошла ко мне Наташа, — я не хотела выгнать тебя в подполье надолго, только на одну минуту, а потом мы бы позвали тебя назад к нам.

— Я надеюсь, ты больше никогда не подумаешь сделать такую ужасную вещь твоей маме, даже на одну минуту.

— Никогда, — сказала она и, вздохнув с облегчением, убежала к отцу.

Я думала, что Сережа потом сделает мне выговор за неприятную сцену. Но он ни одним словом не заикнулся, подозревая вполне правильно, что я уже достаточно была наказана.

Работа над прессами подвигалась быстро. Когда чертежи были окончены, собрали техническое совещание с присутствием Печкина. Проект утвердили с очень небольшими изменениями. Когда совещание окончилось, Печкин сказал:

— Теперь, Николай Николаевич, заказывайте отливки как можно скорее, завтра же вызывайте модельщика. Я уже договорился с "Красным Литейцем", они согласны принять заказ на отливку десяти прессов.

— Да что вы!? Как можно заказывать сразу десять? Попробуем сделать один, и если он будет работать хорошо, тогда закажем сколько нужно.

— Незачем пробовать. В настоящее время "Красный Литеец" берется за эту работу, но никто не может поручиться, что они будут в состоянии сделать это в другое время. Вы же знаете, что этот заказ для них внеплановый и потребовалось специальное разрешение обкома. "Куй железо пока горячо!" Заказывайте сразу десять. Если Юсупов берется сделать их в наших мастерских, — он улыбнулся в сторону Юсупова, — значит будет сделано, он лучше нас с вами знает возможности своих мастерских.

Печкин никогда не скупился на комплименты, когда хотел кого заставить сделать трудную работу.

Нина позвонила мне по телефону.

— Валя, приходи в субботу ко мне на ужин с Сережей. Я хочу отпраздновать два события: во-первых, я вышла замуж и хочу познакомить вас с мужем, а во-вторых, я получила квартиру в новом доме.

— Поздравляю. Оба события очень приятные. За кого же ты вышла замуж?

— Да тут за одного, он работает у нас в управлении счетоводом. Придешь, увидишь.

Я обещала и записала ее новый адрес.

Мне было очень приятно узнать, что Нина опять вышла замуж. Прошло два года с тех пор, как трагически погиб ее первый муж. После его смерти она жила очень замкнуто со своей дочкой Аллой.

В субботу мы пошли к ней. Квартиру ей дали довольно хорошую в новом доме, недалеко от завода, где она работает; две комнаты, кухня и удобства.

Муж ее мне не понравился. Он очень молод, на вид не больше двадцати лет. Нина выглядит старше своих двадцати семи, и мне было как-то неловко смотреть на них; мне казалось, она соблазнила ребенка. Он грек, замечательно красивый: стройный, правильные черты лица, большие выразительные карие глаза, нежная белая кожа на лице и руках. Довольно хрупкого сложения, он выглядит не мужчиной, а мальчиком и это-то мне и не понравилось. После Нина сказала мне, что ему двадцать три года.

Ужин прошел довольно скучно и мы рано ушли домой.

После этой встречи я не видела Нины много недель, и вот, однажды вечером, она неожиданно пришла ко мне.

— Вот приятная неожиданность, Нина! Каким это ветром тебя занесло?

— Не ветром, а ураганом. Отошли девочек гулять с Давыдовной, я расскажу тебе в чем дело.

Когда нянька и девочки ушли, Нина рассказала:

— Я поссорилась с Жоржем и стараюсь не оставаться с ним дома. Если бы не Алла, я совсем бы не приходила домой со службы, из-за нее прихожу, беру ее и хожу по знакомым.

— Давно ты с ним поссорилась?

— Неделю. Я, собственно, не поссорилась, а узнала некоторые его похождения и он сделался мне противным. Он, Валя, развратник, дрянь!

— Да не может быть! На вид он такой наивный!

— Вот его вид и подвел меня. Я долго не соглашалась выходить за него замуж. Он мне казался недостаточно солидным, но он пристал ко мне, как банный лист к… Уговаривал, плакал, грозил самоубийством.

— Как это ты с самого начала связалась с ним? Он такой молодой.

— Я не собиралась связываться! Он красивый и, скажу тебе откровенно, знает, как обходиться с женщинами, несмотря на свою молодость. Я им немного увлеклась, а потом "чем дальше в лес, тем больше дров". Он убедил меня, что он будет хороший друг мне и отец для Аллы. Алла и вправду его любит. Сначала все шло хорошо, а потом я узнала эту грязную историю.

— Какую историю?

— Я уже тебе рассказывала, что он из хорошей интеллигентной семьи, у родителей только двое детей: он и маленькая девочка девяти лет, как мне сказали, это сестра. А теперь я узнала, что эта девочка ему не сестра, а дочь! Он, негодяй, когда ему было тринадцать лет, соблазнил соседскую девочку такого же возраста, они развратничали и у девочки родился ребенок. После этого девочку увезли родители куда-то далеко, а ребенка усыновили родители Жоржа.

— Ну и ну! Что же он тебе сам все это рассказал?

— Нет, мне рассказали другие, а он подтвердил. Но это еще не все, он еще раз попал в такую же кашу, во всяком случае еще один подобный случай вышел наружу, и, возможно, еще десять других неизвестны. Я ничего не подозревала.

— Зачем же ему понадобилось на тебе жениться?

— Я думаю, он и вправду влюбился, и еще его определенно толкали на это родители. Мне не хотелось встречаться с родителями до замужества, так его мать пришла ко мне сама. Я думала, она пришла возражать против брака, а она наоборот, пришла уговаривать меня.

— Понятно: развратный никчемный мальчишка, нашел наконец женщину с хорошим положением. Они рады были его пристроить.

— Ну конечно, надеялись, что я буду держать его в руках и он остепенится. Ты знаешь, он и на службе нигде долго не держался; отец его пристроит, а он поработает немного и бросит.

— Но теперь ведь он долго работает на одном месте?

— С тех пор как познакомился со мной, держится на одном месте.

— Что же ты теперь собираешься делать?

— Сказала, чтобы он убирался вон, а он не уходит. Приходится мне уходить из дома.

Мне это показалось странным: квартира была Нины, и если она не хочет, чтобы Жорж жил с ней, она легко может от него избавиться. Очевидно, она этого не хотела. Мне сделалось ее жаль.

— Нина, может, он и вправду остепенится? Ведь многие меняются после женитьбы.

Я чувствовала, что она хочет от меня поддержки в своем желании не прогонять Жоржа, но я ничего не могла придумать в его защиту.

24

Я получила письмо от мамы и она пишет, что приезжает к нам на пару дней. Мама приезжала к нам очень редко: папа и младший брат Алексей работали и она должна была за ними ухаживать; кроме того, у нее на руках небольшое хозяйство: куры и поросенок, так что, если она приезжает, то только по делу.

Приехав, она немедленно объяснила причину своего приезда.

— Валя, к нам недавно приезжала в отпуск Зина с детьми. Ну и обносились они все, прямо смотреть жалко. Ты знаешь, последние месяцы Саввиной болезни она очень много тратила на его питание и не покупала ничего ни себе ни детям, а теперь она так мало зарабатывает, что и вовсе ничего купить не может. Да и купить негде, магазины буквально пустые.

— Но ведь дети получают же пенсию за отца?

— Какая там пенсия, гроши! На пенсию детей даже не прокормишь, не то что обуть и одеть по спекулятивным ценам. Я собрала немного денег и приехала, чтобы купить им самое необходимое в коммерческом магазине[7]. Мне говорили, что у вас бывает мануфактура и хотя она и очень дорогая, все же она есть, а у нас даже и дорогой нет.

— Мама, эту дорогую мануфактуру достать очень трудно, за ней собираются громаднейшие очереди. За ней приезжают колхозники со всей Ростовский области. Продав на базаре птицу, масло или яйца, они на другой день едут в очередь за мануфактурой, очень рано, когда еще темно. Они готовы стоять за ней всю ночь, но милиция не позволяет собираться очереди раньше пяти часов; люди собираются гораздо раньше и стоят за углами небольшими группами, ожидая пяти часов. Как только милиционер уходит, они бросаются толпой, чтобы занять первые места, и в это время бывает такая давка, что слабого могут просто затоптать. Мне рассказывали, что на прошлой неделе толпа свалила одну женщину и пробежала по ней, она умерла на другой день в госпитале. Вам идти туда просто опасно. Лучше мы сделаем так: я добавлю денег и мы купим материи для Зины у спекулянтки. Я знаю женщину, которая продает вещи из того же магазина, только дороже.

— Нет, я не могу переплачивать. Ты давай свои деньги, а покупать я пойду сама. Я не буду бежать во время давки, я подойду, когда люди немного успокоятся, простою хоть целый день, это ничего, я возьму с собой бутерброды.

На другой день мама ушла, когда мы еще спали. Я пришла в перерыв в двенадцать часов, ее еще не было. Когда я пришла после работы, она лежала на кушетке очень усталая, но счастливая.

— Слава Богу! Очень удачно сходила, купила больше, чем надеялась.

— Показывайте покупки.

— Вот эта "чертова кожа" мальчикам на штаны, а сарпинка им на рубашки и Зине на блузочку.

— Вы бы купили Зине на блузочку чего-либо повеселее, чем эта серая сарпинка.

— Дорогая, я не могла выбирать. Я стала в очередь туда, где продавали самое нужное мне, "чертову кожу"; у этого же прилавка была и сарпинка. Материю на платье продавал другой приказчик и нужно было бы стоять в другой очереди, уже в магазине, но я так устала, что не могла этого сделать. Во всяком случае моя первая забота была о детях.

— А Зина?

— Зина обойдется как-нибудь.

На другой день я узнала, как "обойдется" Зина.

— Завтра я уезжаю ночным поездом, — говорила мама, — но утром я пойду и пройдусь по магазинам в городе. Я не буду больше стоять за мануфактурой, но, может быть, я увижу что нужное в других магазинах. В очереди мне рассказывали, в каком магазине иногда бывает детское белье, чулки и даже башмаки. Да и еще хочу купить подарки внукам.

— Подарки мальчикам куплю я, — сказал Сережа, — когда буду возвращаться после работы, или в обеденный перерыв.

На другой день вечером, когда я пришла с работы, мама уже укладывала свои вещи. На кушетке стояла раскрытая корзина и возле нее куча вещей, среди которых я заметила свою юбку.

— Почему моя юбка здесь? И ботинки, и моя новая вязаная кофточка?!

— Я отобрала для Зины то, что тебе не нужно, — сказала мама.

— Как не нужно! Да я за этой кофточкой целых два часа стояла в очереди в Ленинграде, а вы говорите — не нужно!

— Но у тебя есть и другая, из верблюжьей шерсти.

— Мне обе нужны. Из верблюжьей шерсти очень толстая и в ней только в холодную погоду хорошо, а эту можно носить всегда.

— Ну дай Зине из верблюжьей шерсти, мне все равно.

Я начала сердиться, мне жалко было отдавать Зине кофточку, она нужна мне самой. Но тут Сережа поддержал маму.

— Я давно хотел сказать тебе, Валя, что эта кофточка тебе не к лицу, цвет не подходящий; он делает тебя какой-то желтой.

— А туфли тоже мне не к лицу?

— Ну о туфлях и говорить не стоит, — сказала мама, — как не стыдно, муж ученый, доцент в университете, сама инженер, а ходит в истоптанных туфлях.

— Они не истоптаны, только каблук немного износился, я хожу в них на службу, когда грязно.

— И на работу нужно ходить прилично одетой.

Я не могла устоять против соединенных усилий мамы и Сережи, и в конце концов мама уложила отобранные вещи к себе в корзинку.

Вечером я проводила маму на вокзал и она уехала довольная своей поездкой. Я не обижалась на маму, я отлично помню, как она точно таким способом отбирала вещи у моей старшей сестры Шуры и присылала их мне, когда я была студенткой. С Шурой она поступала даже хуже, она иногда отбирала ее лучшие вещи, считая, что молоденькой девушке они нужны больше.

Провожая маму, я пожаловалась ей, что Сережа стал часто уходить играть в карты и возвращаться поздно, но обратилась, видно, по неправильному адресу. Мама сама заядлый игрок в карты и, насколько я помню, имевшая по этому поводу неприятности с отцом, мне не посочувствовала.

— Он так много работает, а ты хочешь лишить его такого невинного развлечения? — возмутилась она. — Тем более, ты сама не любишь играть и не можешь составить им компании. Выбрось эту глупость из головы, так будет много лучше для вас обоих.

Я думаю, папа посочувствовал бы мне больше.

*

Я очень не люблю ходить на демонстрации на первое мая и праздники Октябрьской революции. Это очень нудное и неприятное занятие. Собираться нужно за несколько часов до начала демонстрации к своему учреждению, нас там выстраивали в колонну и вели в какую-нибудь боковую улочку, где мы ожидали своей очереди пройти мимо трибуны на театральной площади, где стояли местные руководители партии и правительства.

Посмотреть на демонстрацию со стороны — интересно. Играет музыка, люди нарядно одеты, молодежь поет и танцует, улицы на пути демонстрации украшены. Хорошо пойти на короткое время, посмотреть и уйти, когда захочешь. Мы с Сережей нашли очень хороший способ увиливать от демонстраций: он говорил у себя на службе: "В этом году я дам возможность жене пойти на демонстрацию, а сам посижу дома с ребенком", а я то же самое говорила у себя.

В этом году на первое мая выдался хороший день. Наташа с утра немного капризничала и я пошла с ней посмотреть на демонстрацию на театральную площадь, до которой от нас не далеко.

Когда мы пришли туда и немного постояли, смотря на танцующих, она вдруг заплакала. Плакала она очень редко и поэтому я встревожилась.

— Ты почему плачешь?

— Не знаю.

— У тебя что-либо болит?

— Голова болит.

Я пощупала ее лоб, он был очень горячий. Мы немедленно пошли домой. Проходя мимо дома знакомой мне докторши, я зашла к ней показать Наташу, К счастью, докторша оказалась дома, осмотрев ребенка, она сказала:

— Вот что, В. А., в городе сейчас эпидемия дифтерита и по тому, что я вижу, я думаю, и у Наташи дифтерит. Сегодня лаборатория закрыта и я не могу проверить, но я уверена, что это он. Идите и уложите ее в постель, а я немедленно пойду в амбулаторию, возьму противодифтеритную сыворотку и приду сделать ей вливание.

Сделав вливание, доктор предупредила нас, что у Наташи скоро упадет температура и она будет чувствовать себя хорошо, тем более, что болезнь не успела ослабить ее, но ей ни в коем случае нельзя двигаться, она должна будет сегодня и завтра лежать в кровати, чем спокойнее, тем лучше. Прививка сильно ослабит ее сердце и физическое напряжение может вызвать опасные осложнения. Обещав зайти еще раз вечером, доктор ушла.

Наташа очень послушная девочка, но заставить лежать в постели даже самого послушного ребенка трудно, если он чувствует себя хорошо. В этот день мы использовали полностью самую большую страсть Наташи — слушать сказки и чтение…

Сережа несколько часов подряд сидел возле ее кровати и рассказывал ей сказки с привидениями. Он говорил на разные голоса, покачивался и подвывал, изображая привидения, и чем больше было в сказке духов, тем спокойнее лежала Наташа. Через некоторое время он охрип и его заменила я. Я не обладала талантом Шахерезады выдумывать сказки и поэтому читала ей книгу. К счастью, Сережина мать недавно прислала нам старые детские журналы "Задушевное Слово", которые еще выписывались для Сережи, когда он был ребенком. Так, заменяя друг друга — вернее, я подменяла Сережу, — мы просидели около ее кровати до вечера. Когда она заснула, я спросила Сережу:

— Что ты ей читал в последние полчаса, по-французски, что ли?

— По-французски. Когда я заметил, что она хочет спать, я стал читать ей французские стихи. В то время она уже утомилась слушать и не обращала внимание, что я говорю, ей только хотелось, чтобы я сидел возле, и так как она плохо понимала, что я говорю, она заснула скорее.

На другой день я не пошла на работу, а осталась смотреть за дочкой, в этот день меня ожидала большая радость.

Осмотрев Наташу утром, доктор сказала, что ей теперь можно немного посидеть в кровати, а не только лежать. Посадив ее, я дала ей детскую книгу смотреть, а сама пошла в кухню. Немного погодя она позвала меня:

— Мама, иди сюда.

— Что ты хочешь, детка?

— Покажи мне, как читать книгу. Я прочла вот эту строчку: "У Коли была собака, Дружок", а как читать дальше, не знаю.

Я прямо не верила своим глазам и ушам. Я знала, что она выучила все буквы и умеет складывать кубики с буквами в слова, но я не ожидала, что она сможет прочесть и понять целую строчку без посторонней помощи. С радостью я показала ей, что продолжение написано в следующей строчке, внизу. Для меня это была такая же радость, как было радостно видеть ее несколько лет назад сделавшей первый шаг.

Накануне первого мая у нас на комбинате, как всегда, было собрание, на котором директор делал доклад. Большую часть доклада он посвятил разглагольствованиям, как плохо было жить при царе. Потом объяснив нам, как много выгод получил рабочий класс с приходом большевиков к власти, он в конце призывал рабочих вступать в ряды стахановцев… "помогать нашей родной советской власти строить коммунизм. Мы все должны ГОРЕТЬ энтузиазмом, работая для своих, родных партии и правительства", — закончил он свою речь.

Когда я после первомайских праздников пришла на работу, ко мне в контору пришел Юсупов; он, по-видимому, хотел рассказать мне что-то интересное.

— Валентина Алексеевна, машинист Бочар собирается подавать рационализаторское предложение.

— Пусть приносит, что-нибудь интересное?

— Очень интересное, верный способ узнать настоящего стахановца!

— Как же он предлагает их распознавать?

— Очень просто. Подойти и плюнуть на стахановца, если зашипит — настоящий стахановец, горит энтузиазмом, а если нет, значит притворяется, шельмец, холодный, вводит в заблуждение партию и правительство!

— Ну и ну, действительно придумал способ безошибочный! Пусть подает скорее, я пошлю в ВЦСПС, это открытие всесоюзного значения.

— Думаете, ему могут за это орден дать?

— Насчет ордена не могу сказать, но что его немедленно пошлют в санаторий куда-нибудь в Сибирь, могу предсказать без ошибки. Если он будет много рассказывать о своем открытии, то пусть его жена начинает немедленно сушить ему сухари в дорогу.

— У нас разговоры дальше машинного отделения не идут.

— Юсупов, я давно хотела спросить вас, за что сидят ваши отец и брат в лагере?

— Ни за что. Видите, наша семья перебралась сюда из южной Армении, из Турции. В тридцать шестом нам всем предложили переменить подданство на советское, а они отказались. Отец, узнав какая жизнь в России, надеялся, что иностранцу будет жить легче.

— Почему же вы убежали из Турции?

— Турки после войны стали притеснять православных армян, даже не притеснять, а просто уничтожать. Отец жил в России до революции и знал, что Россия всегда защищала православных, вот мы и приехали под защиту, "из огня да в полымя!"

— Потому, видно, турки и стали притеснять, что после революции Россия была ослаблена. Почему же вас не сослали вместе с ними?

— Я немедленно согласился взять советское подданство.

— Так что, ваша семья не собиралась уезжать обратно в Турцию?

— Нет, там творится что-то ужасное… Турки вырезывают армян целыми семьями, буквально, режут детей, женщин, всех! И это продолжается уже долгое время. Вы знаете, я не паникер, и мой отец также, но мы бросили все, что у нас было: имущество, работу, насиженные веками родные места и убежали, убежали, чтобы только спасти жизнь. Надежды остаться в живых почти не было. У турок были Специальные батальоны для уничтожения армян, они назывались "мясники".

— Почему же никто не пишет об этих событиях? Я до сих пор об этом и не слыхала.

— Во-первых, в Турцию запрещен въезд иностранцам, я подразумеваю, в глубину Турции; а потом, в это время в Европе случалось много других громких событий, среди которых уничтожение армян в дружественной европейцам Турции не казалось достойным внимания. Так мне объяснил один знающий человек.

25

С тех пор как Нина поссорилась со своим мужем, она часто приглашала меня пойти с ней куда-либо вечером, чаще всего на концерты. Иногда я ходила с ней в субботу, в день, когда Сережа обыкновенно уходил играть в карты к своим друзьям.

Мы, ростовчане, гордились своей филармонией и ее дирижером Паверманом. На всесоюзном конкурсе дирижеров он занял пятое место, довольно высокая оценка, так как в конкурсе принимало участие несколько десятков человек. Многие считали, что он должен был получить третье или даже второе место, первое бесспорно принадлежало Мелик-Пашаеву. Я несколько раз слушала концерты под управлением харьковского дирижера, получившего высшее, чем наш, место, и он не показался мне лучше. Харьковский очень вертлявый, делает так много движений всем телом и жестов руками, что, смотря на него, забываешь слушать музыку!

В эту субботу я охотно согласилась идти на концерт, так как в программе была моя любимая симфония Чайковского. Возвращаясь домой, мы говорили о концерте и о музыке Чайковского и Нина спросила меня:

— Валя, ты слышала недавно лекцию о Чайковском по местному радио?

— Нет. Была лекция интересной?

— Ты немного потеряла не услышав ее. Я слушала и страшно возмущалась, говорили такую брехню и обидную для композитора ересь, что мне несколько раз хотелось трахнуть кулаком по приемнику.

— Почему же ты не выключила?

— Любопытно было послушать до конца, до чего договорится лектор. Он выставил Чайковского не понятым своими современниками, бедного, вечно нуждающегося в деньгах. Только-де советская власть довела его прекрасную музыку до масс и оценила его по заслугам. Ну не брехня ли?! Чайковскому современники устраивали овации, и в двадцать шесть лет он уже был профессором Московской консерватории. Но что возмутило меня больше всего, было то, что будто композитор был вынужден, не имея денег, принимать обидные для него денежные подачки от капиталистки фон Мекк, и та, поиграв с ним, как с новой игрушкой, вскоре бросила его и перестала давать ему деньги. Но ведь каждый, кто хоть немного знает о Чайковском, знает также, что она была его друг и меценат в истинном значении этого слова. Вот содержал же Вагнера немецкий князь и никто не считал это обидным для Вагнера.

— Подожди, Нина, ведь недавно была опубликована переписка Чайковского с фон Мекк и оттуда видно, что она хорошо понимала и любила музыку Чайковского, вначале она заказывала ему переделывать некоторые из его произведений для пианино и скрипки, чтобы играть их у себя дома, потом они подружились, и эта дружба продолжалась тринадцать лет. Из писем видно, что они искренне были преданы друг другу, она, пожалуй, больше, чем он.

— Лекция была рассчитана на тех, кто не читает много, да и еще на малограмотных. Я не думаю, чтобы такую лекцию могли прочесть по московскому радио. Лектор уверял, что царское правительство игнорировало Чайковского, но он не упомянул, что лично царь просил Чайковского написать музыку для коронации и, кроме платы, еще дал ему драгоценный подарок.

— А интересно, рассказал ли он об известном эпизоде: как однажды Чайковский, подвыпивши, написал личное письмо царю, прося его дать взаймы. А потом, немного протрезвившись, хотел уничтожить письмо, но его лакей к этому времени уже отнес письмо на почту. Чайковскому было страшно неловко, ведь деньги-то нужны были даже не ему, а его брату. Через пару дней он получил три тысячи в подарок из личной кассы государя.

— Ну, конечно, не упомянул. Царь, изверг, и вдруг рассказать о таком великодушии. Ведь в то время три тысячи были громадной суммой. Ах, Валя, меня действительно огорчила эта лекция! Я люблю не только музыку Чайковского, я также люблю в нем человека. В воспоминаниях современников он выступает как чуткий, правдивый, немного застенчивый, бескомпромиссный, когда дело касалось того, что он считал важным. Человек с безукоризненно хорошими манерами, а лектор так легко оскорбил его память только для того, чтобы бросить комок грязи в сторону царского правительства. Как это неприятно!

— Нина, если ты не читала, ты можешь взять у меня переписку Чайковского с фон Мекк.

— Я не читала, но скажу тебе откровенно, я никогда не читаю такого рода литературу. Мне как-то неловко читать чужие письма.

— Да что ты! Ведь эти люди давно умерли, и интересно знать, чем они жили? Например, Чайковский объясняет в своих письмах, что именно он хотел сказать своей музыкой в некоторых произведениях. А потом, я думаю, те, кто дал эти письма для печати, родственники, вероятно, отобрали и не дали самое интимное.

— Все равно, они написаны не для публики.

*

Пришла посмотреть в механические мастерские, как растачиваются прессы и нашла Юсупова страшно расстроенным; расспрашиваю его о расточке, а он, видимо, и не слушает. Потом говорит:

— Валентина Алексеевна, пойдемте-ка ко мне в конторку.

В его небольшой, отгороженной кирпичной стеной конторке можно было говорить, не опасаясь быть подслушанными. Как и в конторке Якова Петровича, рабочие, из числа тех, с кем у него приятельские отношения, не позволили бы никому подслушивать у двери. В таком случае кто-либо вошел бы с каким-нибудь вопросом и предупредил бы.

— Знаете, В. А., опять ко мне цепляются из ГПУ. Вчера позвонили сюда и просили зайти к ним вечером. И что же, вы думаете, мне предложили? Дать список всех моих знакомых из технического отдела; нашего и того, где я работал раньше. Я спросил, зачем? Ответили: хотим знать, кто с кем водится.

— Значит, не только список ваших друзей, но и всех, кого вы знаете, и кто с кем дружит?

— Выходит, так. Я спросил: писать только приятелей или также шапочных знакомых? Ответили: составьте два списка, один близких друзей, а второй шапочных.

— Почему они именно к вам пристали?

— Знают, что у меня отец и братья в лагере, думают, запуганный. Не хватает у них, сволочей, своих партийных шпионов!

— Ну, это-то понятно. К вам у людей больше доверия. Что же вы решили?

— Никакого списка составлять для них не буду. Пусть им дьявол составляет. А сегодня утром пошел к начальнику секретной части и рассказал, чего от меня хотят и как я к этому отношусь — не хочу писать! Он сюда ко мне часто шляется, дом себе строит за городом, так вот, то замок, то петли, то водопроводные части ему нужны; я даю, не отказываю. Он советует не спешить со списком, тянуть как можно дольше, может, забудут… И не называют это доносом, черти, видите ли просто список, кто с кем дружит! Вы, например, должны быть в моем списке дважды: как мой друг и как друг Якова Петровича. Выходит, я должен буду написать о вас — ходит-де к Я. П., сидит у него в конторке и беседует с глазу на глаз! Никакого списка я им, проклятым писать не буду!

— Да, дело неприятное… Не должна ли я предупредить Я. П.?

— Ничего ему не говорите. Он теперь партийный, его оберегут. Да и никакого списка не будет.

— Не скажите, вас могут заставить написать там, в их присутствии.

— Ну если там, наспех, я им такого напишу, сам черт голову сломает, а не разберет. Ведь я малограмотный.

О Юсупове в ГПУ не забыли. Через две недели его опять вызвали. Он сослался на то, что занят прессами и не выбрал времени написать, начал жаловаться на директора, что тот стоит у него над душой и подгоняет. И правда, директор каждый день заходит смотреть, в каком состоянии работа над прессами. После всех этих объяснений и жалоб Юсупову дали еще три недели сроку.

И тут Юсупову повезло. Началась чистка ростовского отделения ГПУ и того гепеушника, что вызывал его и требовал список, посадили. О посадке гепеушника рассказал ему сам зав. секретной частью.

Мы с Юсуповым долго обсуждали: кому еще на нашем заводе могли дать задание составить список и, конечно, следить за указанными в списке. Перебрав всех мастеров и техников, мы решили, что вряд ли кто из них достаточно знает о взаимоотношениях между техническим персоналом. Мукомольщики никогда не появляются на макаронной фабрике, а макаронщики на мельнице; из химической лаборатории берут анализы во всех мастерских завода, но никогда не заходят в механические мастерские или в технический отдел. Зав. лабораторией ходит по всему предприятию, но она коммунистка и при ней никто языка не распускает. Так и решили — никого нет.

— Вы еще кому-либо рассказывали, что вас вызывали?

— Нет. Но расскажу Главному.

26

Наконец первый пресс был смонтирован и передан в эксплуатацию. В первые же дни он превысил производительность трех винтовых прессов. Все были довольны, даже товарищ Серб сказал:

— Наконец-то мы избавились от этой рухляди, винтовых прессов: на следующей неделе, когда Юсупов смонтирует еще два, мы выбросим остальные. Очень много времени они отнимают у мастерских на ремонт.

— Директор хочет, чтобы мы установили сразу пять.

— С остальными мы пока спешить не будем, мастерские должны готовиться к годовому ремонту.

Мне прессы нравились, я иногда останавливалась просто посмотреть на них. Каждая линия пресса была обдумана и вычерчена мной; взглянув на любую деталь, я знала, почему она определенной формы и размера, и вспоминала, какие именно соображения заставили меня сделать ее такой. Нижняя часть пресса, камера для теста, которую мы использовали от винтовых прессов, была немного несоразмерна с верхней, гидравлической частью, но это не завис ил о от меня.

После того как прессы поработали пару недель, директор вызвал меня к себе в кабинет.

— Вот что, тов. Богдан, вы сделали хорошие прессы. Я знаю, вы очень много потрудились над ними, и наше парт, бюро и я считаем, что вас нужно особо наградить за это. Мы хотим послать в Наркомат ходатайство о награждении вас и Юсупова орденами. Что вы скажете на это?

— Думаю, награда будет выше моих заслуг.

— Не скромничайте, мне гл. инженер объяснил, какое это большое достижение с вашей стороны. А как вы считаете работу Юсупова?

— Если бы Юсупов не придумал приспособлений к нашим станкам и не сумел обработать детали на месте, прессы и до сегодняшнего дня не были бы готовы.

— Вот и хорошо, я хочу, чтобы вы написали для меня докладную записку об этом, которую я пошлю в Наркомат с ходатайством о награждении. Напишите о себе и о Юсупове.

— Что же это, я должна буду себя расхваливать? Это нехорошо, почему гл. инженер не напишет?

— Нужно будет указать краткую биографию, и я боюсь, что он занят и затянет дело надолго. Вы можете не хвалить себя, мы это сами сделаем. Расспросите Юсупова о его биографии и напишите для себя и для него.

Этот разговор меня не удивил. Предложение послать ходатайство о награждении меня и Юсупова исходило от треста, как обещал нам это Печкин.

Я пошла к Юсупову за биографическими данными. Он казался очень довольным. Несмотря на то, что он всем старался дать понять, что моя часть работы над прессами была чисто технической: "рассчитала по книжке, вот и вся ее заслуга", говорил он; видимо, беспокоился, что награда будет только мне.

— Как вы думаете, какой орден нам дадут?

— Думаю небольшой, что-либо вроде "знак почета".

— И то негде взять! Будем мы с вами красоваться с орденами на груди!

— Я бы предпочла денежную награду. Дали бы нам с вами по тысяче, неплохо бы было!

— Об этом не беспокойтесь, "орденоносцев" не пропускают ни при одном премировании: к Октябрьской Революции премия, к Первому Мая премия, перевыполнили годовой план, опять премия!

— И то правда.

Получение небольшого ордена у меня не вызывало чувства гордости. Конечно, было приятно, что Наркомат будет знать о моей работе, но небольшие ордена, вроде "знак почета", выдавались главным образом стахановцам, а стахановцы не пользовались большим уважением, скорее наоборот, к ним относились чаще враждебно, так как их считали виновниками завышенных норм на производстве. Что было правдой.

*

Наташу пригласили на именины, и Давыдовна приготовила для этого случая ее самое нарядное платье. Но когда ее стали наряжать, она не захотела нового платья, а стала просить, чтобы надели ее любимое, красное. Красное батистовое платье с самого начала она очень полюбила и так часто его надевала, что от множества стирок оно полиняло и потеряло первоначальную свежесть. Давыдовна стала уговаривать ее надеть более нарядное, но я велела надеть ей то, которое она хочет сама.

Когда Наташа и Давыдовна возвратились домой, я спросила:

— Ну что, было тебе весело в гостях?

— Нет, не весело.

— Почему?!

— Все были в новых платьях, а я в старом. Лида меня спросила: "Наташа, разве у тебя нет нового платья? Почему ты пришла на именины в старом?"

Услышав это, мне захотелось надавать форсистой Лиде шлепков.

— Не обязательно приходить в гости в новом платье, лучше всего надевать платье, какое ты сама считаешь самым красивым. А Лиде дурно и неприлично было делать замечания об одежде других, ты это помни и сама никогда не делай. Если кто пришел в старом платье, то, может быть, у него нет другого, или, может быть, как ты, надела самое любимое и говорить, что оно не хорошее, очень и очень некрасиво. Нехорошо огорчать людей, особенно на празднике!

Мои нравоучения пролетели мимо ушей Наташи.

— Это платье теперь не любимое, — сказала она.

Мне вспомнился похожий случай из детства Сережи, рассказанный его матерью.

Однажды ему дали надеть штаны, на протертые коленки которых были только что нашиты заплаты из новой материи. Заплаты ему очень понравились. Надев штанишки, он немедленно побежал к отцу и сказал:

— Папа, посмотри, какой я нарядный!

У него не было приятельницы Лиды, чтобы "просветить" его, что заплаты не украшают одежды.

Сегодня, как только я пришла на работу, ко мне вошла секретарша директора, с возбужденным лицом, видимо, горя желанием сообщить мне что-то.

— Знаете новость, Валентина Алексеевна?

— Нет, ничего не слышала особенного, я только что пришла.

— Титова, агента отдела снабжения, арестовали! Вчера вечером пришли к нему на квартиру агенты ГПУ и забрали. Он одинокий, жил у хозяйки, занимал одну комнату. Сегодня утром его хозяйка пришла на комбинат и рассказала, думая, что, может быть, директор за него заступится. И знаете, за что его арестовали? Он бывший священник!

— Если он снял с себя сан, и работал честно…

— Для ГПУ ничего не значит, снял он сан или нет, раз он был священник, значит он ненадежный. Ведь всех священников и монахов давно посадили. Как Титов до сих пор задержался на свободе, ума не приложу?

— Может быть, он уже отсидел свое.

— Возможно, выпустили, а теперь опять арестовали.

— А директор знал, что он был священник?

— Нет, не знал. Я сейчас проверила его анкету, что он подавал при поступлении, в ней указано: последнее место работы — счетовод и приложена справка, подтверждающая это. Может быть, он тайно совершал богослужения или требы. Он с вами никогда не заговаривал о религии?

— Нет, я ведь очень редко имела с ним дело.

— А ко мне он приходил каждый день, приносил разные бумажки печатать, и я ничего не замечала!

— Заметно было, что он очень вежливый.

— Да и писал он хорошо и грамотно.

Мне сделалось очень жаль, что я не подозревала о сане Титова. Если бы я знала, я как-нибудь показала бы ему свое уважение, была бы к нему более внимательна, а так, я проходила мимо него почти не замечая. Как жаль! Мне казалось, что и секретарша думала так же. После некоторого молчания она сказала:

— Каждый день видела, разговаривала, а ничего не подозревала.

Главный инженер также расстроился, узнав об аресте Титова, но его причины расстройства были другого порядка: Титов был хороший агент.

Снабжение предприятия подсобным материалом — дело сложное; для этого требовались агенты со специальными способностями "разнюхать", где можно достать необходимый материал или детали, на каком предприятии есть "остатки" полученного по плану материала. Некоторые предприятия, особенно работающие на оборону, получают почти все, что они требуют от наркомата. Для других же, вроде нас, требования всегда урезываются. Каждый год мы составляем ведомости на необходимое нам количество материала и запасных деталей для ремонта. Наркомат отвечает, сколько для нас будет отпущено и откуда. Однако получить даже забронированные для нас запасные части и материалы очень трудно, только в очень редких случаях их присылают без добавочной волокиты. Так обстоит дело с запланированным снабжением; на производстве же возникает еще много случаев, когда нужны материалы, не запланированные заранее. Когда мы устанавливали прессы, нам понадобилось много труб высокого давления и фасонных частей к ним, ничего этого запланировано не было. Магазинов или складов, продающих трубы, нет, нужно посылать заявку в наркомат, а так как распределение продукции, особенно металлургической промышленности, запланировано заранее, достать что-либо без очереди почти невозможно. Вот тут-то и помогают агенты снабжения. Получив от технического отдела заказ на трубы, они немедленно начали рыскать по местным заводам, узнавая от таких же агентов, как и они сами, на каком предприятии в городе или за городом есть оставшиеся неиспользованные трубы? Трубы могли остаться, если предприятие, которому они были запланированы, не получило их вовремя и обошлось без них, или если изменили план работ и т.п.

Узнав об этом, директор предлагает их купить, их иногда продают, надеясь получить такую же услугу в будущем, а иногда в дело вмешивается обком партии и заставляет продать.

Директора предприятий, а они все были партийными, обращались за помощью в обком партии по любому вопросу; если помощь вела к увеличению производительности предприятия, они ее почти всегда получали. Областной Комитет Партии отвечал перед ЦК за работу промышленности в области и перевыполнение плана любым предприятием в области ставилось им в заслугу!

У нас в отделе снабжения были два агента: Вася, молодой разбитной парень, большой любитель поговорить и выпить. Он объяснял нам, что выпивает он "для дела". Васю часто трудно было убедить, что заказываемая деталь должна отвечать определенным нормам: размер, качество и т. п. Второй агент, арестованный теперь Титов, разбирался в технике хорошо.

Сегодня меня вызывал к себе председатель фабрично-заводского комитета профсоюза. Я удивилась, какое у него может быть ко мне дело? Уж не донос ли? После работы я пошла к нему.

— Тов. Богдан, вы знаете, что в следующем месяце у нас назначены перевыборы ФЗК?

— Знаю. (По правде, я не знала, не обращала внимания, что у них там делается.)

— Рабочие и служащие нашего комбината выберут самых надежных и лучших товарищей из своей среды. Вам ненужно объяснять, какое большое значение придает наша партия профсоюзам. Профсоюзы — это приводной ремень от партии к рабочим и нужно, чтобы этот ремень работал безотказно!

— Ну конечно, я это хорошо знаю и прежде чем голосовать, хорошо обдумаю и разузнаю, достоин ли кандидат такой чести.

— Вы, тов. Богдан, молодой советский инженер работаете на нашем комбинате давно и хорошо, партийное бюро и ФЗК хотят рекомендовать вас в члены ФЗК на следующих выборах!

Я страшно расстроилась: быть членом ФЗК —это значит отдавать много времени общественной работе, которую я ненавижу еще со своих студенческих лет. Оставаться после работы на разного рода совещания и заседания, еще меньше свободного времени для себя и семьи.

— Это мне большая честь, я понимаю, но, право, я не смогу. Как вы, вероятно, знаете, у меня уже есть общественная нагрузка, бюро рационализации. Мне часто приходится разбирать рационализаторские предложения после работы, когда рабочие свободны, кроме того, я бываю на производственных совещаниях, а у меня есть семья, маленькая дочка. Так много на производстве хороших товарищей активистов, почему обязательно меня?

— Вы не отказывайтесь, мы дадим вам подходящую нагрузку. Мы вместе с партбюро решили, что вы будете заместителем председателя ФЗК и, как таковой, представителем от рабочих и служащих в Конфликтно-Расценочной Комиссии. От дирекции в КРК инженер-экономист, мы хотим, чтобы и интересы рабочих защищал человек с высшим образованием, знающий, что к чему.

— Вы ошибаетесь, я совсем не знающий человек. О рабочем законодательстве я знаю не больше, чем другие.

— Вам в помощь есть свод законов о труде. Очень хорошая книга, специально написанная для ФЗК; вопросы и ответы.

— Я думаю, я не смогу справиться с этой работой; поищите кого-либо еще, у нас есть и другие с образованием.

— Нет, это вопрос решенный. Партбюро и ФЗК будут выдвигать вашу кандидатуру. Вы у нас самый подходящий человек, вы инженер, но вы выросли в рабочей семье, мы знаем, что ваш отец рабочий. Вот теперь рабочий класс, который вырастил и выучил вас, ожидает от вас помощи. Мы договоримся с директором, чтобы заседания КРК бывали в рабочее время.

— Может быть, рабочие меня не выберут.

— Будем надеяться, что выберут…

Меня, конечно, выбрали. Через несколько дней, на общем профсоюзном собрании, секретарь партячейки предложил мою кандидатуру в члены ФЗК, его поддержали несколько человек активистов, которым, вероятно, приказано было это сделать. Выступление секретаря партячейки за меня обязывало голосовать за меня всех партийных и комсомольцев, а остальным рабочим было совершенно все равно, за кого голосовать. "Приводной ремень от рабочих к партии" всегда без отказа работал для партии.

Придя домой расстроенной после выборов, я не встретила сочувствия у Сережи. Его также недавно выбрали в члены Бюро профсоюзной организации университета, и когда он рассказывал мне об этом, я упрекала его за то, что он не сумел отказаться от такой обузы.

Зато дома у нас была большая радость: мы в первый раз получили собственноручное письмо Наташи. Она живет у бабушки и решила написать нам о последних событиях.

"Дорогая мама, дорогой папа.

У бабушки уже весна. Сирень распустила почки, вишни распустили почки, сливы распустили почки, груши распустили почки, яблони распустили почки, персики уже расцвели.

Наташа".

Письмо, явно составленное ей самой.

К нам приехала, к сожалению, не надолго, только на один день, моя старая школьная приятельница, Таня. Она со своим мужем, тоже инженером, живет в Ленинграде и теперь она едет к своим родителям в Кропоткин и остановилась в Ростове, чтобы повидать меня.

Я очень обрадовалась. Мы учились вместе, сидя на одной парте, четырнадцать лет. На последнем курсе она вышла замуж и уехала жить в Ленинград и теперь я встречаю ее очень редко. Рассказывая о своей жизни, она сообщила:

— Недавно нам дали новую квартиру, в самом Ленинграде. Мы несколько лет ждали ее. Шансы получить квартиру у нас были не особенно хорошие, у родителей Виктора небольшой домик в Гатчине, но нам приходилось каждый день ездить далеко на работу. Кроме того, мне так надоело жить в семье! Все время смотреть из рук его матери; хотелось жить своей семьей.

— Ты взяла для Юры няньку?

— Нет, нянька в Ленинграде дорога, Юра почти все время проводит у бабушки, к нам приезжает только по воскресеньям, но скоро я буду посылать его в детский садик, а потом в школу, и тогда он будет жить все время с нами.

— А квартиру вам дали хорошую?

— Хорошую, две комнаты, но кухня и ванна общие, ими пользуются еще две семьи. Но мне это не особенно важно: готовлю я только по воскресеньям, а в ванне мы совсем не купаемся, я или купаюсь на заводе после окончания работы, или иду в баню. Ты помнишь, какие замечательные бани в Ленинграде?

— Конечно, помню. Даже есть некоторые с бассейнами для плавания.

— Мы получили хорошую квартиру, она нам досталась не только с мебелью, но и посудой, постельным бельем, платьями и даже игральными картами! Очевидно, до нас в ней жила старорежимная семья, в сундуке есть очень старомодные платья, с кружевом и стеклярусом и довольно много серебряной посуды: ложки, подстаканники, подсвечники и т.п. Тех, кто жил до нас, всю семью арестовали и, вероятно, выслали в лагерь, а квартира как была в день ареста, так и передана нам.

— Я думаю, не особенно приятно жить в такой квартире; все вещи напоминают о предыдущих жильцах, которых, может быть, увели из нее на расстрел.

— Какие глупости! Я совершенно об этом не думаю. Ведь не из-за нас же их арестовали, и может быть, их скоро выпустят. Во всяком случае, я собрала их личные вещи: фотографии, письма, белье, платья в сундук, если объявятся, пусть забирают, а остальным пользуюсь не задумываясь.

— Что же у них не осталось родственников, которые могли бы забрать личные вещи?

— Соседи говорят, родственники есть, только не очень близкие, и они боятся объявить себя родственниками осужденных. Конечно, если бы были родители или дети, они не побоялись бы. Кроме того, если их осудили с конфискацией имущества, никто из них не имеет права пользоваться имуществом.

— Может быть, мебель и серебро имущество, а белье и платья нет?

— Ну, я не знаю, никто за вещами не приходит.

— Вам дали такую квартиру, вероятно, потому, что Виктор теперь большая персона?

— Он заместитель директора на заводе.

— Ты перешла из комсомола в партию?

— Давно. Но только я самый рядовой партиец и никаких особых нагрузок не несу. Хожу на собрания, да во время очередных кампаний выполняю небольшие работы.

— Тебе повезло, а я вот беспартийная, а общественной работой нагружена как ломовая лошадь. Заместитель председателя ФЗК и представитель от профсоюза в КРК.

— Ну и захватила! Ни за что этого не ожидала, в институте убегала от общественной работы, как черт от ладана, и клялась, что после окончания ни за что не возьмешься. Как же это случилось?

— Так и случилось. Производство у нас небольшое, все люди на виду, а секретарь партячейки большой поклонник образованных людей. Считает, что для того, чтобы защищать интересы рабочих в КРК, нужно обязательно высшее образование. Вот я как "молодой советский специалист" и попалась. Откровенно сознаться, мне это не очень трудно, кроме КРК, я ничем не занимаюсь, заседаем мы один-два раза в месяц, и я с удовольствием помогаю рабочим урвать, что можно, от дирекции.

— А много у вас бывает конфликтов?

— Не очень много; большею частью переводят на работу низшего разряда и не хотят платить разницу или, добавляя новую операцию оставляют ту же норму и расценку, иногда пытаются уволить беременную работницу, чтобы не платить ей потом за отпуск по беременности; разные вопросы, вроде этих. Я теперь довольно хорошо выучила рабочее законодательство и почти всегда добиваюсь того, что они просят.

В старое время я бы поделилась с Таней тем, что пришла к заключению, что сов. власть всякими способами старается оставлять своим гражданам, особенно интеллигенции, как можно меньше свободного времени, вынуждая их ходить на разного рода собрания, заседания, заниматься общественной работой. В общем, не хотят, чтобы у людей было много свободного времени предаваться размышлениям или встречам с друзьями. Моя общественная работа хоть приносит какую-то пользу, а вот одну мою приятельницу из бухгалтерии так ФЗК заставил руководить культурно-просветительным кружком, на занятия этого кружка приходит два или три человека, да и то после некоторых уговоров, а ей приходится готовиться к каждому занятию. Но я ничего не сказала Тане об этом, теперь она замужем за коммунистом и наш разговор может передать мужу, а как он посмотрит на это, я не знаю. От задушевных бесед на политические темы с ней лучше воздержаться.

Вечером мы пошли слушать оперетку, а на другой день Таня уехала.

27

Мне уже несколько раз предлагали посылать Наташу в детский садик при нашей фабрике. Приходила заведующая садиком и уговаривала меня пойти и посмотреть, какой садик и как хорошо там смотрят за детьми. Сама заведующая со специальным образованием по дошкольному воспитанию, а ее помощница — медицинская сестра.

— Как-то нехорошо получается, — говорила мне заведующая, — мы уверяем работающих матерей, что ребенок у нас в садике получает самое лучшее питание и уход, он и правда получает самое лучшее, а детей специалистов почему-то нет. Работницы могут думать, что у образованных родителей нет доверия к садику. Почему вы не посылаете своего ребенка в садик?

— Моя дочка довольно слабый ребенок, и я не хочу, чтобы она рано болела детскими болезнями, я боюсь, что она будет заражаться в садике.

— Мы осматриваем каждого ребенка, когда он приходит, и если он нездоров, его немедленно отсылают домой.

— Хорошо, я посоветуюсь с мужем.

Когда же меня выбрали в ФЗК, со мной уже заговорил сам председатель.

— Почему вы не посылаете свою дочку в детский садик, тов. Богдан? Наш садик "образцовый"[8], и у вас нет основания думать, что за ребенком там будут плохо смотреть, а вы предпочитаете оставлять ее на попечении неграмотной старухи.

Я действительно несколько раз бывала в садике и видела, что относительно ухода за детьми там не к чему придраться. Чистота образцовая, у каждого ребенка отдельный шкаф для верхнего платья, кровати, на которых дети отдыхают после обеда, чистые, со свежим бельем; много хороших и дорогих игрушек и учебных пособий. Как член ФЗК, я знаю, что директор отпускает для садика столько денег, сколько заведующая попросит. Садик помещается в доме с большим садом и детям есть где играть и летом и зимой.

— Моя нянька — старуха грамотная, — засмеялась я, — почему вам так хочется, чтобы я посылала своего ребенка в садик?

Я, конечно, знала почему: партия хочет как можно раньше взять в свои руки идеологическое воспитание ребенка, не доверяя родителям.

— Видите ли, если специалисты будут посылать в садик своих детей, то они будут предъявлять к нему большие требования, чем работницы и этим повысят стандарт садика. У нас очень мало специалистов с маленькими детьми, и, кроме того, вы, как член ФЗК, будете знать, что там делается.

Посоветовавшись с Сережей, мы решили попробовать посылать Наташу в садик. Нам, конечно, будет удобнее, если она пойдет туда. Ей скучно без братьев и сестер, она играет с детьми во дворе, но в плохую погоду она дома одна. Потом я заметила, что, вероятно, поощряемая Давыдовной, она очень много стала читать. Давыдовне удобно, когда ребенок часами сидит в кресле читая, но Наташе еще рано подолгу сидеть, согнувшись над книгой. Кроме того, есть еще очень веское соображение в пользу садика: мы больше не будем нуждаться в няне, живущей у нас в доме. С тех пор как Давыдовна рассказала нам, что ее учили шпионить и она приняла это как нормальное положение, я боюсь держать ее в доме. Не имея больше нужды в няньке, я смогу взять более надежного человека, который, кстати, будет делать всю домашнюю работу, чего Давыдовна не делала.

Стали посылать Наташу в садик. Сначала мы хотели посылать ее только на полдня, но потом она стала оставаться там на целый день, так как после обеда дети в садике отдыхают в кроватях и заведующая посоветовала не беспокоить ребенка, а дать ей отдохнуть там же.

Давыдовна поняла, что в ее услугах больше не нуждаются и заговорила об этом со мной прежде, чем я сама решилась ей сказать. Мне было очень неловко отказывать Давыдовне, в течение пяти лет, которые она провела у нас, она сильно привязалась к ребенку.

Наташе детский садик очень нравился. Каждый раз, когда я прихожу забирать ее домой, у нее целый ворох новостей: как два мальчика подрались и тетя Таня (учительница) заставила их помириться, а когда они в знак мира пожимали друг другу руки, один из них опять ударил другого по уху; или как Наташа, катаясь на санках, порвала себе платье и тетя Таня учила ее зашивать.

Я была довольна, что у нее много друзей и она не скучает, но иногда ее рассказы омрачали это довольство. Сегодня, например, она сказала:

— Ты, мама, говорила, что я должна больше всех любить папу, тебя, дедушку и бабушку, а тетя Таня сказала, что мы все должны больше всего любить тов. Сталина, а потом уже остальных!

Я не сразу могла сообразить: как можно безопасно и убедительно для ребенка опровергнуть такое противное мне заявление. Наконец я собралась с мыслями.

— Видишь, детка, любить можно по-разному, одной любовью Сталина, а другой дедушку, бабушку и папу. Папа и я, и дедушка с бабушкой — тебе родные, мы одна семья. Мы все почти то же самое, как и ты сама, родные любят друг друга даже если они и нехорошие, злые и некрасивые, родные защищают друг друга, особенно своих слабых и маленьких, так уж устроен мир. А вот правительство, Сталин — глава нашего правительства, любят совсем по-другому, его любят только тогда, когда оно делает хорошее.

— Сталин делает для нас хорошее.

— Если он делает для нас хорошее, его надо любить.

Не могла же я сказать Наташе, что Сталин зверь в образе человека, как его называет мама, что его невозможно любить за его дела. Она завтра же расскажет об этом учительнице в садике и мне не поздоровится!

С прислугой мне повезло, вскоре я получила письмо от мамы, в котором она писала, что у нее есть подходящая для меня женщина, знающая и умеющая работать, абсолютно честная, бывшая монашка. Она искала работу в семье, где ей позволят молиться и где не будут издеваться над религией. Я написала, чтобы она приезжала как можно скорее.

К нам приехала женщина совершенно не похожая на монашку, лет пятидесяти, которая работала быстро и споро и одевалась в обыкновенное городское платье. Я ей сказала, что должна буду зарегистрировать ее как прислугу, она ответила: "как хотите".

От нее я узнала, что во всем Ростове нет ни одной церкви. Есть церковь в одной из ближайших станиц и она хочет, чтобы я отпускала ее туда на полдня в воскресенье и годовые праздники; я конечно, с удовольствием согласилась. От последней остановки городского трамвая до станции нужно идти пять километров пешком, но она сказала, что она привычна ходить пешком и для нее это удовольствие. Она просила называть ее Ивановной.

28

Отношения нашего директора и гл. инженера очень ненормальные, к великому сожалению моему и Юсупова. Все, кто знает Николая Николаевича как специалиста, уважают и, я даже сказала бы, восхищаются его уменьем решать сложные технические проблемы немедленно, на месте, администратор же он, как говорится, "липовый". Человек очень мягкий и отзывчивый, он не мог требовать от своих подчиненных работы сверх сил или в тяжелых условиях; он также не мог настаивать на своем и перед директором. Например, пресс для вермишели потребовал немедленной остановки для затяжки сальника, Юсупов настаивал на остановке, а начальник смены надеялся, что пресс протянет до конца смены и побежал к директору, прося его не позволять Ю. останавливать пресс. Директор пришел и приказал Юсупову пресс не останавливать до конца смены. Ю. пожаловался гл. инженеру и просил его вмешаться, но Н. Н., промямлив что-то, вроде: "может, протянет", — не вмешался. Пресс не выдержал до конца смены, сальник прорвался и испортил много продукции. Все разозлились на Н. Н.: механик — за то, что он его не поддержал вовремя, мастер — за испорченную продукцию, а директор — за неполадки на фабрике. Директор называл его мягкотелым и шляпой.

Зато наш директор, тов. Грабарь, твердый как камень. Большой и очень сильный человек, он вначале поступил на работу как грузчик. Записавшись в партию, он очень быстро стал продвигаться по партийной лестнице и к тридцати пяти годам сделался директором комбината. Своим высоким положением и большой зарплатой он всецело был обязан партии и поэтому был предан ей душой и телом. Дни, а иногда и большую часть ночи, если он не бывал на партийных собраниях, он проводил на комбинате. Партия требовала повышения производительности, и он выжимал эту производительность всеми способами. Его любимыми словами, когда он говорил с подчиненными, были: кровь из носу, а давай! Надеясь на его покровительство стахановцы иногда предпринимали рискованные операции, могущие повести к поломке оборудования. На днях случилась довольно крупная авария с прессом. По мнению Юсупова, и я всецело это мнение поддерживаю, прессовщик-стахановец, желая увеличить выработку пресса за одно прессование, вывел из строя предохранитель и тем самым смог продлить ход пресса на пару сантиметров, как и следовало ожидать, он не рассчитал, насколько глубоко можно продолжать давление, и продавил дорогостоящую макаронную форму. Мастеру смены стахановец доложил, что предохранитель сломался сам, т.е. он был плохо отрегулирован или ненадежно закреплен. Когда об этом узнал директор, он поверил стахановцу, а не Юсупову, вызвал для объяснения главное инженера и обвинил его в технических неполадках да еще при этом выругал его неприличными словами.

Через несколько дней у нас опять случилась неприятность: во время ночной смены не хватило пара и часть макарон в сушилках, не высохнув вовремя, закисла. Утром, придя на службу, Н.Н., узнав об этом, сейчас же стал собираться домой, говоря, что у него мигрень. Вызвав меня к себе в кабинет, он сказал:

— В. А., у нас закисло немного макарон, так если директор потребует объяснений, пожалуйста, пойдите к нему и объясните, что последняя партия угля ни к черту не годится. Вот лабораторный анализ, эта партия содержит больше льда, чем угля.

— Но, Н. Н., директор не захочет слушать моих объяснений, я только конструктор.

— У меня нет помощника и вы ближайшее лицо, как бы мой заместитель.

— Вы не хотите идти к директору, зная, что он будет ругаться. Я тоже не хочу, чтобы он ругал меня.

— Вы хорошо знаете, вас ругать он не станет.

— Я этого не знаю. Почему это он не станет ругать меня?

— Дорогая, вы "наша родная советская интеллигенция"!

— Станет он с этим считаться, когда разозлится? Он грузчик и свои чувства выражает определенным языком.

— Он не дурак. Он знает, что если он станет говорить глупости, обвиняя в простое технический отдел и оскорблять вас, вы пойдете на него жаловаться… не знаю, куда, в обком партии, что ли? А я нет. Сделайте это для меня. Я уйду, если он вызовет меня, вы идите прямо к нему и объясните. А после обеда я приду.

Мне было обидно и больно за Николая Николаевича. Не мог дать отпор нахалу! Он, конечно, был прав, ругать меня неприличными словами директор не будет еще и потому, что я член ФЗК, но грубо отказаться слушать мои объяснения, сказав, что я вмешиваюсь не в свое дело, он может.

Вскоре директор прислал рассыльного за гл. инженером, и я пошла. Увидя меня, он удивился.

— Я звал главного.

— Я знаю, но его нет, и я думала, что если что-нибудь срочное, то я смогу помочь.

— Почему закисли макароны? Опять в котельной "шуры-муры "?

— Котельная ни при чем. Уголь привезли никчемный, не только очень высокой зольности, но еще и смешанный со льдом. Юсупов бился всю ночь, поддерживая пар. И откуда такой уголь привезли? В нем больше льда, чем угля.

— Что вы, не знаете наших трудностей? Хороший уголь в первую очередь идет на более серьезные предприятия. Нам не додали квартальную норму и коммерческий директор бегал, высунув язык как усталая собака, собирая по городским предприятиям остатки. А кто отдаст хороший?

— Сегодня вот потеплело и Юс. велел разбросать уголь по двору, надеясь, что лед растает. Если уголь подсохнет, мы, может быть, еще что-либо и сверх плана дадим, тов. Грабарь, — сказала я с энтузиазмом в голосе.

— Мы, конечно, постараемся. А куда девался гл. инженер? — поинтересовался он.

— Недавно уехал, может быть, тоже насчет угля, — выдумала я.

Мне иногда казалось, что Николай Николаевич присматривается ко мне как к чему-то малознакомому. У него нет детей, живут они, по-видимому, замкнуто и, возможно, я для него "племя молодое, незнакомое". Недавно он спросил меня:

— В. А., вы Библию читали?

Я очень удивилась вопросу.

— Читала. Не всю Библию, а Новый Завет.

— Ветхий Завет тоже нужно прочесть. Как это так: самая известная книга в мире, а вы не читали. Неужели не любопытно?

— Очень интересно и любопытно, но не читала оттого, что редко приходилось держать в руках эту книгу.

— У меня есть Библия. Хотите, я принесу вам и вы можете ее держать 2—3 недели. Только обязательно возвратите. Книга хорошо издана, с иллюстрациями, и я не хочу ее потерять.

— Обязательно возвращу.

Я не стала объяснять Н. Н., что лет до 15—16, т.е. до тех пор, пока церкви в Кропоткине не закрыли, я часто ходила в церковь, как было принято в нашей семье, а кроме того, у мамы есть Библия, но она держит ее под спудом, а когда давала нам ее читать — всегда рекомендовала Евангелие.

На другой день, перед моим уходом на перерыв, он дал мне тщательно завернутую в бумагу книгу. И все время, пока книга была у нас, я после чтения прятала ее среди других книг на самой верхней полке книжного шкафа, чтобы Давыдовна не увидела. Давыдовна, хотя и грамотная, книгами не интересуется. Даже иллюстраций никогда не рассматривает.

Когда я возвращала Н. Н. книгу, он спросил — интересно ли было читать?

— Очень интересно. Но какие жестокости творили в ветхозаветные времена!

— Прочтете Ветхий Завет и делается яснее, почему учение Христа многими было признано — совершенно особенным, Божественным. А для меня самое интересное место в Библии — это книга Екклесиаста.

— Страшно пессимистична.

— Да. "И возненавидел я жизнь: потому что противны стали мне дела, которые делаются под солнцем; потому что все — суета и томление духа!" Сильно сказано!

*

Мой брат Алеша, самый младший в семье, которого мы и теперь называем, к его великому негодованию, "пушок", как мы привыкли называть его в детстве, задумал жениться. Родители были недовольны, считая, что он еще слишком молод: ему только что исполнилось двадцать лет. Мама несколько раз писала мне, прося приехать и "повлиять" на него. Отговорить от женитьбы. Я приехала, и мама сразу же стала жаловаться:

— Он ведь еще мальчишка, у него до сих пор ветер в голове, да и невеста совершенно неподходящая: коммунистка, на шесть лет старше его. Ну какая это женитьба?

— Но ведь и он комсомолец.

— Я надеялась, что с годами у него эта дурь выйдет из головы и он не перейдет в партию, а теперь она его заставит. И скажу тебе, Валя, люди говорят — он у нее не первый!

— Первый или не первый, это его дело, может быть и она у него "не первая".

— Она у него не первая, это и есть главная причина, почему мы с отцом против его женитьбы на Вере. Обесчестил он, негодяй, молоденькую девушку из порядочной семьи, теперь она ожидает ребенка, а он вдруг собрался жениться на другой, — мама заплакала, — такой грех! Говорят, девушка пыталась наложить на себя руки.

— А вы ее знаете?

— Знаю, и ее семью знаю. Такая хорошенькая, только что кончила школу, ласковая, нам с отцом очень нравится. Не то что Вера, та совсем взрослая женщина, и черная как цыганка. Если мы отговорим его жениться теперь, то, может, он вернется к Люсе, когда у ней родится ребенок, и все будет по-хорошему.

— И, конечно, с Люсей он обвенчается.

Мама ничего не ответила.

Придя со службы, Алеша обрадовался, увидев меня.

— Валя, сестра, как хорошо, что ты приехала! Хотя я догадываюсь, что тебя вдруг привело сюда: мама вызвала, надеется, что ты уговоришь меня не жениться.

— Ты угадал. Что это ты задумал жениться в двадцать лет? Походи еще пару лет холостяком, наберись ума, тогда и женись. Я все надеялась, ты поедешь учиться дальше.

— Зачем мне учиться? Пять лет потеть над книгами, сдавать экзамены, жить на хлебе и воде? У меня и так хорошая специальность и я зарабатываю больше, чем инженер. Ты сколько получаешь в месяц?

— Пятьсот рублей.

— А я в этом месяце заработал семьсот, и я получил свою профессию, сварку металлов, за полгода! Я стахановец, меня главный инженер депо лично знает!

— Знаю я вас, стахановцев. Лезешь из кожи вон, перевыполняешь нормы, а потом за тобой все остальные рабочие тянись!

— Нет, какие там у меня нормы! Я заработал, прежде всего, сверхурочными. А стахановец я потому, что берусь делать такую работу, какую не хотят делать другие. Вот вчера я заварил трубу в горячем паровозе. Нормально нужно ждать несколько часов, пока паровоз остынет, чтобы ремонтировать внутри, а я полез в горячий, надел на себя побольше тряпья, обернулся асбестовыми фартуками и полез. Работал, как пес в аду, и заварил. Сэкономил несколько часов простоя паровоза. У нас в депо, когда нужно сделать что-либо в особенно трудных условиях, всегда вызывают меня, — сказал он хвастливо.

— Вот это-то и плохо. Ты сделаешь невозможную работу один раз, а потом других уже будут заставлять делать то же самое, сделал же это Иванов! Я отлично все это знаю. Ты, мальчишка, полез в горячую топку и тебе ничего, а потом заставят лезть пожилого рабочего, он не выдержит, и за это его повесят на черную доску[9] или допекут иначе. В другой раз ты прежде, чем совершать подобные "трудовые подвиги", подумай, что после тебя других заставят повторить это и уже не как подвиг, а как рутину.

— Я подаю пример только сварщикам, а они все молодые ребята. Хорошенькое же ты дело мне советуешь! Надеюсь, у себя на фабрике ты осторожнее. Узнают, живо упекут тебя в лагерь.

— Я у себя так не советую, я хочу только напомнить тебе об истинном положении, чтобы ты не был эгоистом, а помнил и других. Твое поведение показывает, что ты еще мальчик, а ты собираешься жениться. И зачем тебе спешить? Насколько я знаю, вы и познакомились не очень-то давно. Узнайте друг друга лучше, тогда и женитесь.

— Мы уже и так хорошо друг друга знаем. Я ее люблю! И почему это мама хочет нас разбить, не понимаю. Вера и так старается ей понравиться. Ты знаешь, она заведующая магазином, и всегда говорит маме, когда будут продавать обувь или мануфактуру, чтобы мама могла прийти пораньше и захватить, даже сама покупает для нас вещи, когда можно. Такую невестку выгодно иметь, мама сама не понимает своей пользы!

— Мама заботится о твоем счастье.

— Я сам лучше знаю, когда я счастлив, а когда нет. Мама хочет, чтобы я женился на Люсе, а я не хочу.

— Зачем же ты напозволял с Люсей, если не собираешься жениться?

— Она сама этого хотела.

— Ну, это ты мне не ври. Молоденькая девушка, неопытная, сама хотела, чтобы ты сделал ее несчастной?

—Ты, Валя, не знаешь, как было дело, и не берись судить.

— Все такие поступки делаются одним способом, дело только в подробностях. Когда произвели на свет ребенка, нужно брать на себя ответственность за его воспитание. Вот ты, герой, в горячую топку полез, а ведь брать на себя ответственность за свои поступки — это тоже геройство.

— Я согласен платить, если ребенок родится.

— Это самое легкое, согласен или не согласен, тебя суд заставит платить.

— Что же, я должен связываться с ней на всю жизнь из-за ребенка, несмотря на то, что она мне теперь противна! — закричал Алеша. — Как ты можешь советовать мне не жениться на Вере, если ты даже ее не видела?

— Я тебе не советую не жениться на Вере, я тебе советую вообще подождать жениться.

— В этом деле я ни в чьих советах не нуждаюсь! — сказал он и ушел, хлопнув дверью.

Через две недели Алексей женился.

29

Однажды у нас было заседание бюро ФЗК, на котором присутствовал секретарь партийного бюро тов. Хубиев. После заседания мы немного задержались и Хубиев сказал мне:

— Знаете, тов. Богдан, вам пора подумать о вступлении в ряды партии, подавайте заявление, а я подыщу вам поручителей.

Я уже некоторое время этого ожидала и приготовилась .

— Я уже сама об этом задумывалась, тов. Хубиев, но пока не могу этого сделать.

— Что же вас удерживает?

— Да прямо неудобно и говорить… Каждый раз, как я задерживаюсь вечером на мельнице или на собрании, у меня дома неприятности: муж сердится, он у меня страшно ревнивый. Ну, а если я буду член партии и мне нужно будет еще чаще оставаться на собрания? Мне просто житья не будет!

— Да вы что?! — удивился Хубиев. — Культурный человек, ученый и ревнивец! Удивительно! Я вот татарин, вырос среди магометан, а преодолел в себе это чувство. Никогда не возражаю, если моя жена уходит на собрания или на митинги, даже рад. Остаюсь с детьми, если есть время. Что же вам, трудно с ним жить?

— Нет, мы живем хорошо, только я стараюсь не раздражать его понапрасну.

— Я уже не раз замечал, что как раз среди интеллигенции и встречаются вот такие пережитки прошлого; среди рабочих это реже. Недаром рабочие — это передовой класс!

— Это не зависит к какому классу человек принадлежит, просто уж такой характер.

— Нет, все зависит от воспитания; таких людей нужно перевоспитывать.

— Знаете, тов. Хубиев, я не считаю, что нужно обязательно вступать в партию. Ведь сам тов. Сталин сказал недавно, что в народе есть много беспартийных большевиков, которым нужно доверять. И если у меня есть вот такая загвоздка, приходится с этим считаться.

— Мы еще с вами об этом поговорим.

Я промолчала. Я видела, что мои слова произвели на него впечатление.

Сережу позабавило, что я выставила его ревнивцем. За все годы, что мы знаем друг друга, я ни разу не заметила, чтобы он ревновал, но все же в моем заявлении секретарю партии, что мое вступление в партию нарушит мое семейное счастье, была доля правды. Однажды, уже долго спустя после того как мы поженились, я как-то сказала Сереже, не помню, по какому случаю:

— Тебе повезло, что у тебя жена не партийная.

— Иначе не могло быть. Я ни за что не женился бы на партийной.

— Так что же, — обиделась я, — если бы я была комсомолка, так ты меня не полюбил бы? Я думаю, полюбить можно человека, а принадлежность к партии часто бывает только наружной шелухой. Многие записываются в комсомол только для того, чтобы легче было поступить в институт.

— Это, конечно, так, только меня эта, как ты говоришь, наружная шелуха, всегда отталкивала. Любовь и комсомолка для меня всегда были несовместимы.

— Жаль, что я этого не знала раньше.

— Я думал, ты знала, а почему тебе теперь жаль?

— Я иногда сильно ревновала к тебе Таню. Я помню, ты раз провожал нас в Кропоткин и на вокзале так долго и ласково смотрел на нее, что в вагоне, когда я залезла на верхнюю полку, я даже заплакала от горя, думала, ты полюбил ее.

Сережа был удивлен и позабавлен:

— Таня очень привлекательная девушка, и к тому же твоя лучшая подруга, почему я должен был быть к ней недружелюбен?

— Одно дело дружелюбие, а другое не спускать с нее глаз целый час.

*

Родители Сережи купили себе дом в Ессентуках и перебрались жить туда. Дом они купили довольно большой, двухэтажный, к дому примыкает фруктовый сад, в конце которого протекает небольшая горная речка, названная бабушкой "вонючка". В эту речку по утрам спускается вода из грязелечебниц и тогда от речки пахнет серой; после полудня, когда лечебница на работает, вода в речке чистая. Дом расположен на возвышенности совсем недалеко от парка с целебными источниками. Из окон второго этажа виден парк, потом город Ессентуки, потом горы, поднимающиеся все выше и выше и заканчивающиеся снеговою цепью Кавказского хребта. Приезжающая на отдых и лечение публика — "курортники" — в этой части города не живут, отсюда далеко до базара, магазинов, лечебниц, и никакого сообщения, кроме пешеходного. Улица, на которой стоит дом, называется "Тихая".

Вместе с родителями Сережи живет жена его брата Димы с двумя детьми, Юрой и Ирой. Ира на четыре года старше Наташи и охотно играет с ней, конечно, всегда на руководящих ролях: учительницы, доктора, мамы.

Бабушка в Наташе души не чает, очень много с ней занимается, играет и делает все, чтобы ребенок поправился и окреп за лето; например, на время Наташиного пребывания нанимают доящуюся козу, считая, что козье молоко для ребенка лучше, чем коровье. Трудно себе представить лучшее место для ребенка летом; раньше Наташа никогда не скучала о родителях и мы надеялись, что и в этом году она проживет там два или три месяца, но случилось не так. Однажды бабушка ушла на базар за покупками, поручив Наташу Юре. Юра, большой любитель чтения, увлекся книгой, забыв обо всем, а когда бабушка возвратилась домой, Наташи дома не оказалось. На столе в столовой лежала оставленная ею записка:

"Бабушка, я убегаю в левую сторону".

Бабушка и Юра немедленно побежали искать ее, Юра по дороге позвал еще своих двух товарищей на помощь. Ее нашли довольно далеко от дома, одиноко шагающую по середине улицы. Она потом объяснила, что шла по середине улицы потому, что боялась собак. Она не могла объяснить, почему она убежала, да и трудно было ожидать такого объяснения от шестилетнего ребенка, однако можно было догадаться, что ей захотелось к папе и маме. Нам немедленно было послано письмо, и Сережа, поехав, забрал ее домой.

Приехав домой, Наташа была разочарована. Есть папа и мама, но зато нет большого фруктового сада с речкой, где можно было играть целыми днями. Кроме того, бабушка ее баловала, чего дома мы не делали. Через день после приезда, когда ей дали яйцо на завтрак, она сказала:

— Не хочу яйца, хочу колбасы.

— Ешь что дают. Колбаса не очень-то полезна детям, да еще на завтрак.

— А бабушка Зина давала мне колбасу на завтрак каждый день. Я люблю колбасу больше, чем яйца.

— В Ессентуках колбаса лучше, чем в Ростове, потому бабушка ее и давала.

Я избегала давать ей летом колбасу или что-нибудь другое, что от жары легко портится.

30

Яков Петрович пришел в контору, очевидно, хотел что-то мне сказать, но, увидев Коваля, передумал, немного замялся и сказал:

— В. А., у нас небольшая поломка, не сможете ли вы зайти и снять с поломанной детали эскиз? Мне кажется, эта деталь требует усиления, придите посмотреть на месте.

— Надеюсь, ничего серьезного не случилось, — сказал К., — ничего такого, что снизит выработку продукции?

— Ничего серьезного, мы даже не остановили мельницу.

— Я пойду с вами немедленно, Я. П.

Когда мы пришли к нему в контору, он сказал:

— Я наврал насчет поломки, мне просто хотелось поговорить с вами наедине.

— Я догадалась.

— У меня прямо несчастье, Валентина Алексеевна, в течение одного месяца второго рабочего арестовали и отдают под суд. Может быть, вы, как член ФЗК, заступитесь, как-нибудь поможете его вызволить. Арестовали лучшего вальцовщика, его очень трудно заменить.

— За что? Когда? Я ничего не слышала. Опоздал на работу?

— Нет, на работу он всегда приходит аккуратно. Его арестовали ночью, после второй смены. На проходной будке у него нашли в кармане спецовки несколько гвоздей, точно таких, какими забивают макаронные ящики. Арестовали за присвоение социалистической собственности.

— Дело плохо, ФЗК ничем помочь не сможет. Такие дела идут прямо в суд, и по новому закону ему, вероятно, дадут год тюрьмы. За семь, восемь гвоздей придется ему сидеть год. Такие-то дела!

— Он говорит, что гвозди он принес из дома, починял что-то дома, положил гвозди в карман и забыл.

— На суде разберутся, действительно у него есть дома такие гвозди и где он их достал.

— Какой там суд?! Будут они разбираться? У них времени нет для этого, так много мелкого воровства. Попался, значит иди, потей для советской власти бесплатно. Да я и сам не верю, что он принес гвозди из дома, скорее всего задумал что починить дома или сделать курятник для своей хозяйки, гвоздей в магазине не купишь, вот он и захватил несколько штук, думал, не заметят.

— И как люди могут решаться? Разве не знают, чем это грозит?

Вы же знаете, как живут рабочие. У него небольшой домик за городом. Дверь оторвалась или ступенька, в доме всегда нужны гвозди, а их не купишь. А на проходной теперь особенно строго обыскивают после случая с Осиповым. Меня пытались обыскать, но я им такого загнул, что чертям тошно стало.

— А Осипов старался пронести муку тоже в кармане?

— Нет. Он вынул часть ваты из стеганки и вместо ваты насыпал муку.

— И много у него нашли муки?

— Пустяк, около фунта.

— За фунт муки пошел на год в тюрьму!

— Не за фунт; я думаю, он не раз проносил таким образом. Ну не стервец, до чего додумался, — сказал Я. П. с восхищением, — в штаны насыпал муки!… В. А., а что если я напишу в ФЗК заявление, укажу, какой хороший он рабочий, стахановец и прочее, может быть, его не передадут в суд, замнут дело?

— ФЗК здесь ни при чем. Дело в суд передает директор, а он не захочет покрывать провинившегося, за это его самого накажут еще строже. Теперь за это взялись особенно строго. Я вам расскажу, какой у меня недавно был случай, только вы дальше не передавайте.

— Вы же знаете, я ничего не передаю, в сексоты записываться не собираюсь, — обиделся Я. П.

— Не обязательно сексот, случайно не проговоритесь. Вы, вероятно, знаете, что ФЗК выдвигает рабочих в качестве народных заседателей для участия в городском суде. Недавно выдвинули работницу с макаронной фабрики. На днях пришла ко мне эта выдвиженка и просит освободить ее от обязанности присутствовать в суде. Выставила целый ряд причин, почему она не может ходить в суд: у нее маленькие дети, у нее нет подходящей одежды, а приходить на заседания плохо одетой это неуважение к суду. Я ей объяснила, что все эти причины неуважительные: на суд она ходит в рабочее время, фабрика ей за ее время платит и она должна смотреть на это как на свою работу, так что КРК помочь ей никак не сможет. Я догадывалась, почему она не хочет ходить в суд, но мне интересно было проверить, поэтому я спросила:

— Что же вы отказываетесь? Вы, как работница, можете много помочь судье, объяснить смягчающие вину обстоятельства, помочь ему оправдать невиновного.

— Какая там от меня помощь? Больше всего судят за мелкое воровство с производства или за опоздание на службу. Если я скажу одно слово в защиту, судья на это скажет десять в обвинение, упирая, главным образом, на то, что наше рабочее государство должно защищать себя от прогульщиков и воров, ну, а ведь воры-то и прогульщики и есть сами рабочие. Я не могу там больше сидеть, — она вдруг заплакала, выговаривая сквозь слезы, — не могу! Вы знаете, какой вчера был случай? — продолжала она, немного успокоившись, — работницу с пряничной фабрики судили за воровство. На проходной у нее в кармане нашли два пряника и за это ее отдали под суд. Она рассказала на суде, что у нее четверо маленьких детей, обыкновенно они ходят в школу и недолго бывают без матери, но на этот раз одной девочке нездоровилось, и она не пошла в школу и целый день была дома одна. Мать хотела ее как-то порадовать. Купить пряник в магазине работающей женщине невозможно, когда они появляются, их немедленно расхватывают те, у кого есть свободное время ходить по магазинам, вот она и рискнула взять два пряника с фабрики. Я сама мать, понимаю. Я пыталась вступиться за нее, Я сказала: "Тов. судья, вы имейте в виду, что она пошла на работу, оставив больного ребенка дома одного, ведь это показывает, что она старается для нашего государства. Давайте простим ей эту одну маленькую ошибку". А судья мне ответил: "Она работает не для государства, а для себя: сов. власть предоставила для ее детей школу и детский сад, и если ее ребенок был действительно болен, она должна была вызвать доктора, взять у него справку и остаться дома. Она украла для баловства и должна за это ответить". И осудили ее на год тюрьмы. Чувствую я в сердце своем, тов. Богдан, что это несправедливо. Такое маленькое преступление и такое большое наказание! Посадить мать четырех детей на год в тюрьму за два пряника! Но я не смогла объяснить судье свои чувства. Вы лучше освободите меня.

— Но не все же случаи такие, есть и другие, когда вы можете помочь?

— Я еще ни разу ничего не сумела. Может, кто другой на моем месте будет полезнее. На днях осудили рабочего на шесть месяцев принудительных работ за троекратное опоздание на работу, а у него уже жена сидит за то же самое. Он потому и опоздал, что без нее не мог вовремя управиться с детьми.

— А с кем же теперь дети?

— Я узнавала; их соседи разобрали по одному.

— Слушайте, товарищ, это не от меня зависит освободить вас. Я берусь помогать только тогда, когда есть конфликт между рабочим и директором: если, например, вас обсчитают или неправильно переведут на другую работу, или не дадут отпуска. В суд же вас назначил ФЗК, я даже об этом не знала и я не могу изменить. Я понимаю, что у вас дети и вам удобнее работать на фабрике, а не в суде, где заседания бывают долгими. Я вот что вам посоветую: найдите на фабрике работницу, которая сама согласилась бы пойти вместо вас, не молодую девчонку, а посолидней, и у кого нет детей. Когда вы найдете такую, я поговорю с председателем ФЗК. Думаю, он согласится вас заменить.

— Да, — сказал Яков Петрович, — такие-то дела. Так вы думаете, ФЗК ничего не возьмется сделать для вальцовщика?

— Почему вы говорите "не возьмется"? У ФЗК просто нет права вмешиваться в уголовные дела. Ищите своему вальцовщику заместителя на год.

— Эх, была бы другая власть, объявили бы мы забастовку за такой закон.

— Шшшш… иногда и стены имеют уши!

31

У нас в Ростове недавно открылся "Дворец пионеров". Об этом много писали в местной газете и говорили по радио, поэтому гостивший у нас папа, Наташа и я решили пойти посмотреть. Дворец был далеко и пришлось взять такси.

Первое, что бросилось нам в глаза: на фасаде здания была громадная картина, изображающая Сталина, окруженного детьми. Увидав картину, папа сказал:

— Посмотрите-ка, волк и семеро козлят!

Проходивший мимо мужчина громко рассмеялся.

— Ну что ты говоришь, дедушка? — удивилась Наташа, — ведь это Сталин с пионерами! Разве ты не видишь, это дети и у них красные галстуки на шее? Это пионеры.

— Ах, Боже мой! — сказал папа, — что значит старость! Без очков я, детка, плохо вижу. Теперь, когда ты указала, я вижу, это действительно Сталин с детьми, а я то думал, что это картинка из сказки.

— Ты смотри, никому не рассказывай, как смешно дедушка ошибся, — сказала я Наташе, — дедушка не хочет, чтобы люди знали, что он плохо видит, потому он и очки не носит.

— Да, да, — сказал папа, — я хочу, чтобы меня все еще считали молодым.

— Хорошо, я никому не скажу, — ответила Наташа, очевидно, довольная, что ее посвятили в такую большую тайну.

Я потом упрекнула папу: как это он мог сказать такую вещь на улице да еще в присутствии ребенка?

— Увидел его, дьявола, с детьми, вот и вырвалось.

Я пошла к заведующему и попросила разрешения осмотреть Дворец внутри. Он разрешил, и мы пошли.

Дворец предназначался для пионеров, т. е. для детей в возрасте от восьми до пятнадцати лет. Это детский клуб, но сюда дети приходят не играть, а работать, развивать имеющиеся у них склонности к технике, к науке или к спорту. Во дворце хорошая библиотека, спортивный зал, лекционный зал со сценой, комната для игры в шахматы и шашки. Есть целый ряд мастерских: радиомастерские, модельная с прекрасно сделанными руками детей моделями аэропланов, автомашин, кораблей всех видов и т. п. Есть также химическая лаборатория, деревообделочные мастерские, комната, где дети рисуют и лепят, и разные другие.

Все мастерские снабжены большим количеством инструментов и материалов, а в определенные дни в каждой мастерской бывал руководитель, большею частью студент, выполняющий эту работу как общественную нагрузку.

— Да, — сказал папа, — все это очень хорошо, но как-то не по-детски серьезно.

— Те дети, которые не хотят серьезно заниматься, они в эти мастерские не приходят. Вся затея — дать шанс способному ребенку развивать свои наклонности. Нормальные пионерские занятия проводятся в школах, а в этом клубе есть общегородские кружки, куда записывается кто хочет и может работать. Конечно, непременное условие для работы во Дворце — это, чтобы ребенок был пионером. Поэтому многие серьезные ребята и записываются в пионеры.

Когда мы все осмотрели, папа сказал:

— Наташа, ты обратила внимание, конюшни-то здесь нет. Тебе не нужно будет записываться в пионеры, чтобы выучиться, как ухаживать за лошадьми.

В последнее время Наташа, побывав с бабушкой в колхозной конюшне, решила, когда она вырастет, быть конюхом, и непременно в колхозной конюшне, где много лошадей. Рисовала она только лошадей; увидев на улице лошадь, она останавливалась и не двигалась с места, пока лошадь не исчезала из вида.

Теперь, когда Сережа рассказывал ей по вечерам сказки, она требовала, что он подробно описывал, какие лошади были у героев, в добавление к описанию драгоценностей у дам. Ее любимой мастью была "серая в яблоках", причем, когда она рисовала лошадей этой масти, то на яблоки не скупилась, хвост, грива и даже копыта были покрыты "яблоками".

— Мне не нужна конюшня, — ответила она дедушке, — когда я поеду к бабушке Нине в следующем году, она обещала посылать меня на уроки к конюху в колхоз!

Папе нравилось, что Наташа интересуется лошадьми. "Казачья кровь дает себя знать", — говорил он с гордостью.

Возвращаясь, мы решили немного пройтись по городу, а потом уже ехать домой автобусом. Подходя к соборной площади, папа вдруг остановился и с возмущением сказал:

— Посмотри, какое кощунство: на собор повесили объявление о приезде зверинца в город!

— Это не объявление о приезде зверинца. С самой весны сюда привозят зверей из зоопарка, что загородом, и показывают их в соборе. Это объявление, какие звери находятся в настоящее время в соборе для показа.

— Боже мой! Какое издевательство! И люди приходят в собор смотреть на зверей?

— Мне говорили, что обыкновенная публика не ходит, но детей группами приводят часто, школьников и пионеров.

Папа страшно расстроился; я видела, что у него дрожали руки, когда он вынимал платок из кармана. Мы немедленно уехали домой. Папу ужаснули звери в церкви: это было необыкновенным, новым для него видом издевательства над религией. Все церкви в Ростове, да и в других городах, были давно закрыты для богослужения и использовались "для более полезных народу целей". В Ростове дольше всего совершались богослужения в армянской церкви в Нахичевани, но недавно и она была переделана в спортивный зал для школьников близлежащей школы. Собор в Кропоткине, где жили мои родители, превратили в зернохранилище, но это не казалось таким кощунством, как зверинец. Говоря о зверинце, папа сказал:

— Я уверен, христиане за границей не знают об этом, если бы узнали, устроили бы прямо крестовый поход на коммунистов! Послать бы сообщение об этом самому папе римскому!

— А я думаю, что знают, да сделать ничего не могут или не хотят. Мне Юсупов рассказывал, как турки у себя расправлялись с армянами-христианами и никто не заступился, не захотели раздражать Турцию. Понятно, затронь турецкие интересы, а она возьмет и перейдет на сторону советов, чего доброго — отдаст им проливы! Вот так и позволили перебить почти всех христиан в Турции.

— Стараются, чтобы люди забыли о Боге, а сами создают новых богов, своих собственных.

— Да… Вы знаете, что недавно рассказала нам Наташа, придя из детского садика?

— Что такое?

— Пришла и говорит: "Сегодня тетя Таня объясняла нам, как сильно мы должны любить Сталина. Все, что есть хорошего, это все от Сталина! Детский садик и игрушки, и книги, все от него! Он нам к Новому году пришлет елку и подарки. Хорошая погода, солнышко светит, потому что так велел Сталин, птички поют, это потому, что он велел им петь!" Сережа ей говорит: "Ты, наверно, неправильно поняла тетю Таню. Солнышко и хорошая погода и птички были всегда, задолго до того, как родился Сталин, да и все мы. Никто из людей, даже Сталин, не могут заставить светить солнышко или петь птичек. Если он пришлет вам подарки и елку к Новому году, это хорошо, хотя елку мы и сами для тебя сделаем".

— Ну и паршивцы, чему учат детей!

— Этого и нужно ожидать, посылая детей в школу. Хорошо, что иногда говорят такую чепуху, которую безопасно опровергать.

На заводе у нас случилось очень неприятное событие: уволили без предупреждения кадрового рабочего, уволили, как не справившегося с работой. Увольнение было незаконным, и рабочий подал жалобу в КРК. До того как мы собрались разбирать его жалобу, ко мне пришел председатель ФЗК и спросил:

— Что, Петухов подал вам жалобу на неправильное увольнение?

— Подал. Его должны будут восстановить, это вопиющее нарушение закона.

— Вы его не защищайте.

— Почему? — удивилась я. — Ведь он член профсоюза и я обязана его защищать.

— Видите ли, тов. Богдан, на самом деле его уволили с согласия ФЗК и парткома, не за то, что он не выполнял нормы, а за то, что он агитировал среди рабочих против стахановского движения. Таких мы не можем поддерживать, их нужно гнать с производства в три шеи!

— Почему же ему прямо не сказали, за что его увольняют? Как могу я сказать члену профсоюза, что КРК его защищать не хочет?

— Я ему сказал, так и вы скажите: пусть он вдет к чертовой матери, пусть она его защищает, а не ФЗК! Он, стервец, знает, за что его уволили, и хочет поднять скандал около этого дела. Если он не успокоится, мы его дело передадим в спецотдел. У него брат кулак, сосланный в Сибирь. Он работает у нас на мельнице больше двадцати лет, поэтому-то его и уволили "по-хорошему" и он может найти себе работу в другом месте. Это увольнение будет ему уроком; а не захочет уйти по-хорошему, пусть тогда пеняет на себя!

— Что же он говорил против стахановцев?

— Он сказал молоденькой стахановке: "Ты что это из сил выбиваешься, нормы перевыполняешь? Нет у тебя стыда, что ли, перед товарищами? Из-за тебя, паршивки, нам всем нормы повысят". Подошли другие рабочие и поддержали его (им я тоже сделал нагоняй!), бедная девочка пришла ко мне жаловаться и чуть не плакала. Это я и посоветовал директору его уволить.

— Может быть, девочка, того, немного преувеличивает? Ожидала услышать похвалу за свой трудовой подвиг, а он не одобрил. Мы можем ему сделать выговор… Строгий выговор, и тогда это будет ему уроком. А так все же нельзя, его увольнение — нарушение трудового законодательства, мы обязаны его защищать.

— Самая первая обязанность профсоюзов — это строить социализм в нашей стране для блага всех рабочих, и если отдельные личности мешают, их нужно к ногтю! Стахановское движение поддерживается и поощряется профсоюзами и он, как член профсоюза, должен тоже поддерживать. Понятно? Вот мы с вами и должны действовать в согласии с этой установкой нашей партии.

Возражать против всякого рода партийных "установок" — это все равно, что заказать себе билет в концлагерь, и я больше не стала с ним спорить.

На другой день мне было стыдно смотреть в глаза пожилому, интеллигентному рабочему, который, как-никак, а все же выбрал меня защищать его интересы, и говорить, что я ему помочь не могу. Мне хотелось бы выразить ему сочувствие и объяснить, что его дело партком может раздуть до необходимых размеров и передать в спецотдел. Но я побоялась, что он ответит мне оскорблением, на его лице было ясно выражено презрение. Боже мой, как противно!

Я не могла утерпеть и рассказала об этом случае Якову Петровичу.

— Я так и знал, — сказал он, — никогда не надеялся на профсоюз. У него одна задача: помогать партии. Добиваться личной пользы — это "недостойно советского человека". Мы, В. А., живем, как лисы в лесу, если хочешь чего добиться для себя лично, действуй под прикрытием, учитывай обстановку, все время оглядывайся, принюхивайся, а когда ухватил что-либо, немедленно заметай хвостом след, чтобы не заметили и не назвали "рвачом и шкурником". Когда я хотел получить повышение, я никогда и вида не показывал, что мне хочется больше заработать и добиться хорошего положения для себя. Нет, я все время втирал очки: хочу, мол, поднять производительность производства, дать больше продукции для строительства социализма. А, между нами говоря, чем скорей бы провалился социализм и его строители в пропасть, тем лучше для меня. Да и для вас, я думаю, тоже.

— Такое приспособление к обстоятельствам в биологии называется мимикрия.

— Это когда бабочка, сложив крылья, делается похожа на сухой листок?

— Да.

32

У нас на мельнице и на фабрике развелось много мучных вредителей, настолько много, что для их уничтожения требуется длительная остановка всего производства… Это большой скандал, так как при нормальной работе очистка от паразитов происходит регулярно с заранее запланированными короткими остановками производства, но это при "нормальных" условиях, а мы работаем ненормально! Директор и трест требовали не только выполнения плана, но и перевыполнения, и каждый час остановки, даже по плану, рассматривался как потеря продукции. Поэтому, несмотря на требование заведующего производством, была пропущена регулярная остановка на чистку…

Каждый раз, когда гл. инженер, который отвечает и за санитарное состояние производства, говорил директору о необходимости остановки, директор сопротивлялся. Происходил примерно такой разговор:

Гл. инженер: — Тов. Грабарь, мы не можем дальше работать без остановки, нас съедят вредители.

Директор: — Тов. Серб, вы представляете, что значит остановить мельницу теперь? Отдел снабжения как раз наладил доставку зерна, у нас недостаточно складов для его хранения и} если мы теперь остановим поток зерна хотя бы на три дня, то придется остановить его доставку на ж-д станцию, зерно потечет мимо нас куда-нибудь на другую мельницу. Давайте подождем до годовой остановки на ремонт.

Гл. инженер: — Но у нас появился мучной клещ, если он распространится на макаронную фабрику, остановить нужно будет намного дольше.

Директор: — Держите мучного клеща под контролем!

Мучного клеща держать под контролем не удалось. Санитарная инспекция нашла нашу муку зараженной клещом в количестве, опасном для здоровья потребителя, и остановила мельницу.

Оказалось, что самый дешевый и быстрый способ избавиться от клеща при таком сильном заражении — это загазировать производственные здания, то есть, герметически закупорив все здания, наполнить их ядовитым газом. Городской совет запретил газирование без предварительного выселения жителей из ближайших домов, и это вызвало очень большой, непредусмотренный планом расход, разрешить который мог только наркомат. Пришлось сообщить в наркомат.

Наркомат деньги дал, но вызвал главного инженера в Москву для объяснений. Неожиданно для меня гл. инженер предложил мне ехать вместо него.

— В. А., — сказал он мне, — директор согласился, чтобы вы поехали вместо меня. Вы не хуже меня знаете, как это все получилось, и сумеете объяснить, я же заболел и ехать не могу.

— Н. Н., ведь это очень серьезное дело; как же это вы поручаете мне защищать вас?

— Защищать меня бесполезно. Как только пустим мельницу после газирования, меня все равно снимут с работы. Зачем я поеду? Только выслушивать ругательства и угрозы? Я напишу объяснительную записку, а остальное вы расскажете, вы в курсе дела, и, кроме вас, мне послать некого. Вы не отказывайтесь, если вы не поедете, директор пошлет коммерческого директора, а тот постарается всю вину свалить на меня. Я даже боюсь, что он повернет дело так, что меня отдадут под суд… Вы не отказывайтесь. Почему бы вам не поехать в Москву, не пожить там несколько дней? Пойдете в театр, купите, что найдете для себя. Вам лично никаких неприятностей не будет. Прочтете мою объяснительную записку, ответите на вопросы, и все.

— Мне, конечно, интересно поехать в Москву, но я боюсь, что вам от моей поездки будет мало пользы.

— А я считаю, что для меня самое лучшее, если поедете вы. Я знаю, что я должен был настоять на остановке производства, у меня есть на это право, но, к сожалению, я этого не сделал, не хотел идти на конфликт с директором и, поскольку до остановки на плановый ремонт оставался всего один месяц, я и вправду думал, что дотянем. Вы там объясните, что я старался дать стране как можно больше продукции и просчитался.

Последние слова Н. Н. сделали ясным для меня, почему он хотел, чтобы поехала я. Он сам ни за что не смог бы сказать с серьезным лицом, что хотел дать больше продукции для социалистической родины, — единственное, что смягчило бы вину. Ему было бы просто стыдно сказать такую ересь, да еще о себе лично. На самом деле он, конечно, побоялся взять на себя ответственность и наперекор директору остановить производство.

Перед отъездом директор вызвал меня и дал наставление, как представить дело в наркомате.

— Вы старайтесь напирать на то, что у нас нет складов для хранения зерна. О чем бы вас ни спросили, вы заканчивайте ответ тем, что у нас нет складов для хранения зерна.

Ему, видно, хотелось как-то защитить гл. инженера, но он боялся, что дело могут повернуть и против него. Он охотно поехал бы и сам, но вызывали технического руководителя, а не административного. В конце разговора он мне сказал:

— Главный инженер тряпка. Он должен был схватить меня за горло и настоять на остановке, а он не смог. Вот за это он поплатится, да и не только он, все производство страдает.

На комбинате ходили слухи, что директора вызывали по этому поводу в крайком партии и дали хороший нагоняй.

Так, совершенно неожиданно, я оказалась в Москве. Прожила я там три дня в свое полное удовольствие. Для меня наняли номер в большой гостинице "Киев", через наркомат мне достали билет на оперу в "Большой", с участием Барсовой. С одним из молодых инженеров наркомата я пошла посмотреть всесоюзный шахматный турнир, в те дни проходивший в Москве. Мне интересно было увидеть Кереса, который считается восходящей звездой в шахматном мире. Инженер, следивший со мной за игрой, спросил:

— Здесь играет сегодня один из ваших земляков, ростовчанин Бондаревский. Вы его знаете?

— Я его не знаю, но могу вам указать на него. Вон он в белой открытой рубашке апаш.

— Почему вы думаете, что это он?

— Я так же, как и он, приехала в Москву, не захватив с собой теплых вещей. У нас в сентябре еще лето и, направляясь сюда, я забыла, что здесь может быть холодная осенняя погода. Видите, все остальные участники в костюмах, а он в белой рубашке и в светлых брюках!

Мой собеседник пошел справиться; оказалось, я угадала.

В наркомате я прочла докладную записку гл. инженера и, отвечая на вопросы, заканчивала, как мне велел директор, жалобой на недостаток зернохранилищ. Меня, между прочим, спросили о взаимоотношениях между директором и гл. инженером. Я сказала, что отношения нормальные. Я действительно считаю их нормальными в наших условиях. Ведь темпы и условия на производстве, как напр., стахановщина, созданы не директором, а партией, директор только "рука партии". Если он ослабит нажим на производстве, его немедленно заменят более прижимистым. Что директор грубый нахал, так это не посчитают недостатком, они знают, что он бывший грузчик и ведь он его ругает у себя в кабинете, т. е. не подрывая авторитета Главного перед сотрудниками… Я рассказала, что, желая воспользоваться хорошим потоком зерна, директор очень сильно настаивал повременить с остановкой на очередную очистку, гл. инженер в конце концов рискнул повременить, тем более пару лет назад на мельнице был случай появления клеща, но тогда он размножался очень медленно. Отвечая на вопросы, я подчеркнула, что за время своего сравнительно короткого пребывания на комбинате гл. инженер провел реконструкцию мельницы и фабрики, добившись увеличения производительности фабрики вдвое, а мельницы на пятьдесят тонн в сутки.

Разговаривая с одним из сотрудников наркомата, я поняла, что гл. инж. будет снят с работы, и не потому, что он плохой инженер, а потому, что, как наивно пояснил мне сотрудник: "кто-то должен быть наказан за безобразия, допущенные на мельнице". Он также мне сказал, что нашему гл. инж. предложат другое место, возможно, на Дальнем Востоке.

Считая, что я выполнила все, что от меня ожидали директор и гл. инженер, я со спокойной совестью занялась своими личными делами. Бегая по московским магазинам за покупками, видела мало интересного, кроме сахара и конфет. В одном магазине продавали часы на руку "ЗИС", но за ними стояла такая громадная очередь, что я не решилась встать. Я накупила много сладостей (у нас в Ростове уже несколько лет трудно купить сахар или конфеты). Конфеты я покупала не больше фунта одного сорта, имея в виду, что в вагоне часто делают обыски и конфискуют продукты, если находят много. Конечно, прежде чем делать обыск, всегда спрашивают документы, и я была почти уверена, что инженера, едущего по командировке, обыскивать не станут, но: "чем черт не шутит, когда Господь спит!?" Если сорта будут разные, скорее поверят, что купила для себя, а не для спекуляции.

После того как я доложила гл. инженеру о своей поездке, я не утаила от него, что его собираются снять с работы, и спросила, поедет ли он на работу на Дальний Восток?

— Нет, я буду настаивать на увольнении, а не на переводе

— У вас значит есть в виду другая подходящая работа?

— Есть, только вы об этом никому не говорите. Один мой товарищ предлагает мне очень хорошее место: швейцаром в гостинице. Я не шучу, — сказал он, заметя, что я не поверила и засмеялась, — вы помните, как в Ростове расстреляли несколько инженеров за неполадки при постройке театра? Ну, так вот, мой приятель работал там и чуть-чуть было не попал в эту кашу, после этого он дал себе слово не занимать больше ответственных должностей, а так как он хорошо известен как инженер, он не мог получить скромной должности, скажем, конструктора. Поэтому когда он кончил работу в театре, он плюнул на свой диплом и специальность, уехал в Харьков и устроился там швейцаром в большой гостинице. Прошлым летом он приезжал сюда и я его видел; очень доволен своей работой: должность спокойная, безответственная и зарабатывает он неплохо; жалованье, правда, маленькое, но зато чаевые. Он говорил, если быть вежливым и услужливым, то можно получать "на чай" раза в три больше, чем жалованье. Работа не тяжелая и даже интересная: наблюдай себе чужую жизнь со стороны! Он назвал мне еще пару таких случаев. Партии и тов. Сталину такое дело не нравится; есть даже специальный приказ, что инженеры должны работать только по своей специальности, так что лучше об этом много не говорить, но я твердо решил поехать попытать счастья в швейцарах. Возраст у меня подходящий, вот только наружность не солидная, придется отпустить бороду "лопатой".

— А я считаю, у вас наружность очень подходящая, не меняйте ее. Вы так сильно похожи на Чехова, и, глядя на вас, в сердце возникает особая нежность.

— И хочется дать на чай?!

— Хочется сделать что-нибудь приятное.

— Это хорошо, значит успех на новой должности обеспечен.

Я и Юсупов были страшно огорчены уходом тов. Серба. Он замечательно хороший инженер и работать с ним легко. Юсупов даже сказал мне, что он перейдет туда, куда пошлют Н. Н. Он, очевидно, не знал, куда уходит главный.

Яков Петрович принял известие об отставке главного довольно равнодушно, он сердился на него за скандал на мельнице.

Очень большой сюрприз для многих из нас принесло известие о подписании договора с Германией. Фашисты с первых дней своего существования были "высшая и самая отвратительная форма воинствующего капитализма", а Гитлер — цепным псом капитализма, и вдруг договор о дружбе и взаимной помощи с ними. Партийная мелкая сошка совсем растерялась, еще вчера Риббентроп был бешеная собака, а сегодня Молотов клянется в вечной дружбе ему, но такая неразбериха продолжалась недолго, через пару дней, очевидно, были получены разъяснения. В нашей заводской столовой произошел интересный случай: рабочий-коммунист, поверя, что Гитлер теперь друг, сказал своим соседям за столом во время обеда: "Гитлер, он знаете, не дурак, он тоже понимает, что рабочих нужно удовлетворять, он много хорошего для германских рабочих сделал, только он, конечно, нацист и ему плевать на мировую революцию". В этот же день рабочего вызвали в секретную часть и расспрашивали, откуда он знает о политике Гитлера, слушает ли он немецкое радио? Оказалось, что ни он, ни кто другой в его семье немецкого языка не знает и у них даже нет радиоприемника. Свое мнение о немецком правительстве он вывел из газет и разговоров с товарищами. После этого случая у нас на комбинате прекратились разговоры о Гитлере.

Через несколько дней после заключения договора ко мне пришел председатель ФЗК и сказал:

— Тов. Богдан, у меня есть билет на очень интересную лекцию. Приехавший из Москвы товарищ прочтет лекцию о международном положении, хотите пойти?

— Конечно, пойду.

Как потом я узнала, билеты были предложены всем инженерно-техническим работникам.

Как и ожидалось, доклад касался главным образом договора с Германией. Докладчик объяснил, что договор не означает дружеского расположения советского правительства к фашистской Германии. Фашизм как был высшей формой капитализма, так и есть. Но на данном этапе капиталистические страны собираются воевать и, заключив с Германией договор о ненападении, СССР тем самым развязывает ей руки воевать с другими кап. странами.

После войны воюющие страны будут ослаблены, и победители и побежденные, и в них могут возникнуть условия для пролетарской революции. Договор с Германией ни в коем случае не означает, что партия и правительство начали питать симпатию к фашистскому режиму там, советский народ не должен ослаблять своей бдительности и т.п. После доклада были вопросы.

Один человек спросил: "Ведь в Германии правительство тоже знает об опасности революции после войны, почему же они все-таки решаются воевать не с нами, а с другими капиталистами?"

— Гитлеровское правительство не видит дальше своего носа, — ответил докладчик, — они прежде всего хотят реванша с Францией и Польшей. Германия уже несколько лет готовится к войне, все ее хозяйство приноровлено к этому, и они надеются, что война будет для них легкой. Но мы, конечно, знаем, что война между капиталистами легкой не будет, капиталисты легко не расстаются с награбленным добром!

Придя домой и рассказав о лекции, я удивлялась:

— Неужели советы думают, что Гитлер не знает, почему они заключили с ним договор?

— Конечно, не думают, — сказал папа, — договор заключили и каждая из "высоких договаривающихся сторон" попытается надуть другую. У них, вероятно, уже заготовлены планы, как обмануть друг друга. Вор у вора задумал украсть дубинку! Интересно, чем все это кончится? Хотел бы я дожить и посмотреть, чем все это кончится?

— Конечно, вы доживете, это не протянется долго.

— Кто его знает, мне ведь уже под семьдесят!

33

Шурин муж Вася вернулся из ссылки. Ему пришлось посидеть там лишние шесть месяцев, так как его срок кончился осенью, когда навигация в те далекие места была уже окончена. Как бывшему заключенному ему не разрешили жить в промышленных районах и он приехал и поселился у моих родителей в Кропоткине. У папы в Кропоткине много друзей и знакомых и один из них нашел для Васи приличную работу — землемера в местном горсовете. Его обязанности: обмерять участки домовладельцев, оценивать дома для налога и т.п.

Васю лишили права жить в промышленных районах на три года, и на семейном совете было решено, что он и Шура будут жить с родителями и что для них сделают пристройку к хате. До постройки хаты Шура будет жить в Донбассе, где она теперь работает.

Вася взялся строить сам. Купив несколько бревен для углов и черепицу на крышу, он живо принялся за работу. Папа помог ему и через несколько недель две комнаты были готовы.

За то время как он готовил квартиру для семьи и жил без Шуры, только с папой и мамой, наши заметили, что Вася сильно изменился за время ссылки. Вся наша семья любила его и высоко ценила его хорошие манеры и прекрасный характер; теперь же он сделался грубым, невежливым, вульгарным. Страшно невоздержанным в пище —садился за стол первым и, не дожидаясь других, накладывал себе на тарелку, не заботясь, хватит ли всем. Он стал "заигрывать" с молодыми женщинами, особенно с нашей ближайшей соседкой, молодой вдовой, и это оскорбляло маму.

Я приехала навестить родных, когда строительство у них было в самом разгаре. Бревенчатый остов комнат был уже готов, крыша накрыта, и мама с Васей залепливали глиной стены. Несмотря на to, что работали они споро, я скоро заметила, что отношения между ними натянуты. Когда я спросила маму, она ответила:

— Прямо горе мне с ним. Завел шашни с Манькой, соседкой, и даже не скрывает. Мне соседи говорили и раньше, но я как-то не верила, а недавно засиделась за картами у Семеновых, возвращалась домой поздно, часов в двенадцать, и когда подошла к нашему дому увидела: сидят они рядом у нее на лавочке и ее голова у него на плече. Они, конечно, видели, что я иду, но не побеспокоились принять более приличную позу… а может быть, нарочно хотели, чтобы я увидела. Наутро я говорю ему: "Вася, вы бы постеснялись так себя вести, ведь скоро приедет Шура". А он отвечает: "Вы не беспокойтесь, у меня и на Шуру хватит". Ну не нахал! Я ему говорю: "Как вам, Вася, не стыдно мне так говорить?", а он отвечает: "Поймите, Нина Ивановна, я больше трех лет сидел в лагере не видя женщин, не могу я и дальше жить монахом!"

— Какой безобразник!

— Я ему сказала, что если Шура узнает, она ему этого не простит.

— А он что?

— Говорит: а вы ей не рассказывайте.

— Вы и правда, мама, лучше ей не рассказывайте.

— Дорогая Валя, я и не собираюсь ей рассказывать, да ведь нас здесь чуть ли не половина города знает, ей обязательно кто-нибудь донесет.

— Он даже не беспокоится скрыть свое поведение!

— Он так изменился, Валя, стал прямо другим человеком. Иных людей горе делает более чуткими, а он огрубел. И интересно, он никогда ни одним словом не обмолвился о своей жизни в лагере, а ему там, видно, было очень тяжело. Ты заметила, у него зубы вылезают из десен? Это от цынги. Несмотря на все наши посылки, он все же болел цынгой.

— Как страшно! А у врача он был?

— Был. Он пьет какое-то лекарство, но, кажется, надежды сохранить зубы мало. Мне его очень жаль! Мы с отцом надеемся, что он понемногу забудет ссылку и опять будет прежним, нормальным.

Но мамины надежды не оправдались. Когда Шура приехала в Кропоткин, отношения с Васей у них сразу же испортились. Пожив с ним немного, она приехала к нам в Ростов отдохнуть от неприятностей. Мне она сказала откровенно.

— Я думаю, что не смогу с ним жить. И не только потому, что он мне изменял, хотя, конечно, я и этого простить не могу, но у него изменился весь взгляд на жизнь.

— Может быть, это пройдет?

— Нет. Когда он стал передо мной оправдываться относительно соседки, я ему сказала: "Вася, ведь я тоже жила одна, но я тебе не изменяла". А он знаешь что ответил?

— Что?

— "Ну и глупо делала. Молодость проходит, при нашей жизни она проходит быстро, зачем было отказывать себе в удовольствии?" Он меня этим страшно оскорбил.

— Да…

— И вообще он переменился, появились какие-то новые ухватки. Недавно я нагнулась под кровать, взять шлепанцы, а он подошел сзади да как ущипнет меня за зад, я так и подскочила от неожиданности и боли, а он засмеялся. Ну что ты на это скажешь?

— Скажу, что ему захотелось "с бабой поиграть". Не иначе.

— Я ему показала чертей, в другой раз не "заиграет". Папа и мама уговаривают меня и так и этак, не сердиться на него, думают, что это пройдет и он станет прежним. Папа мне сказал: "Ты, Шура, не сердись на него, сердись на советскую власть, это она людей калечит".

— Он тебе рассказывал, как жил в лагере?

— Рассказывал, очень немного и неохотно. Меня удивляет в Васе еще она перемена: до ссылки он, как и все мы, при удобных случаях поругивал большевиков, если знал, что в компании нет сексотов. Я ожидала, что после всего, что он перенес там, он будет много их ругать. Так, представь себе, он не только не ругает их никогда, он вообще не упоминает слово "коммунист"; даже если при нем кто-нибудь начнет осуждать власть, он уходит. Ты ведь знаешь маму; она все неполадки и неудачи, даже семейные, сваливает на сов. власть. Недавно был смешной случай: выскочил кабан из катуха и перекопал грядки с цветами, мама начала ругаться: "Проклятые большевики, до чего довели". Я спросила: при чем здесь большевики? А она ответила: "Не было бы большевиков, не пришлось бы мне держать кабана, и были бы все цветы целы". Логика у нее железная! Я уже просила маму при Васе от ругани воздержаться. Он боится даже слышать!

Когда Шура уезжала домой, я ее спросила:

— Как же ты решила с Васей?

— Не могу я жить с ним, поеду опять в Донбасс на работу. Оставлю ему Ниночку. Поживу немного одна, а там решу, как быть дальше.

— Он опять начнет приударять за соседкой.

— Ну и пусть…

— Ты должна подумать о маме, ей будет трудно с такой большой семьей, только таскать продукты с базара что стоит, да еще стирать, готовить…

— Что же я должна делать? Вася говорит, что никуда не уйдет. Он построил для нас жилище, это его дом и семья. Мама с папой его поддерживают.

Я рассердилась на Шуру. С самого рождения Ниночки она нагружала маму заботами о ней. Ребенок больше жил с дедушкой и бабушкой, чем с родителями, даже когда Шура не работала сама. Она считала, что в Донбассе плохой воздух, вредный для ребенка.

— Я не хотела оставлять с ними Ниночку, — продолжала Шура, — это мама сама сказала, что если я уеду, то ребенка должна оставить отцу. Ты знаешь, он очень сильно ее любит, с тех пор как я привезла ее, он все свое свободное время отдает ей.

Через некоторое время после отъезда Шуры я получила письмо от мамы, и она писала, что Шура устроилась на работу в Кропоткине, но с мужем отношения у нее очень плохие. Мама написала, что Шура не уехала только потому, что надеется, Васю скоро пошлют на работу по специальности и тогда она с ним не поедет, а останется с родителями и ребенком. Вероятно, она услышала от кого-либо из своих друзей в Донбассе, что его собираются призвать обратно.

*

Недавно Яков Петрович, рассказывая мне о своих детях, попросил у меня подходящую для них книгу.

— Они у меня читают запоем, как пьяницы пьют водку, — говорил он, — иногда приходится их прямо выгонять поиграть на улице с ребятами, все свободное время читают. Я хотел бы давать им читать что-либо полезное.

— Пусть они читают все, что хотят. Почти все книги полезные. Сколько им лет?

— Одному двенадцать, а другому десять. Видите ли, они охотно читают по вечерам матери вслух и я хотел бы, чтобы это было что-либо более интересное для жены, чем приключенческие романы Беляева, Жюля Верна и т. п. Я собираюсь купить специально для вечернего чтения Тургенева, Толстого, но пока не купил, поэтому и прошу у вас что-либо подходящее.

— Классиков они будут очень хорошо изучать в школе, но, конечно, чем больше они будут их читать, тем лучше. Я принесу вам рассказы Чехова, они будут интересны и для них, и для вашей жены.

— Пьесы Чехова все какие-то унылые.

— Я его пьесы сама не люблю, я принесу не пьесы, а рассказы. Чехов — замечательный писатель, таких теперь нет, да и раньше было немного. Он аполитичный. Писал о самых обыкновенных людях, об обыкновенных событиях, и как хорошо писал!

— Я избегаю читать современных писателей из-за политики. Читать современный роман почти все равно, что читать "Правду", надоело.

— Читая вслух Чехова, они будут слышать хороший русский язык, привыкать к нему, а самое главное, по крайней мере для меня, это то, что в его рассказах нет злобы. Если он описывает плохие поступки или черты характера, так при этом он не злится и не ругается, а выставив их непривлекательность, подсмеивается. Все его персонажи — самые обыкновенные люди, каких мы с вами встречаем в жизни, и в каждом из них Чехов находит что-то прекрасное, интересное, душевное.

— Послушав вас, я в первую очередь куплю Чехова. Я как-то не расценивал его с этой точки зрения. А теперь вспоминаю и вижу, что это так.

— А потом им, как детям казака, нужно внимательно прочесть "Тихий Дон", прочесть и гордиться, что они казаки.

— Ну Шолохов, того… иногда очень откровенно пишет о любви. Вы думаете, это хорошо детям читать вслух?

— Дети не поймут и не заметят. Я помню, когда мне было лет десять-одиннадцать, моя старшая сестра читала по вечерам вслух "Анну Каренину", и мои родители, считая эту книгу, как вы сказали, слишком "откровенной" для детей, читали ее после того как меня с братом Володей отсылали спать. Из-за этого мне страшно захотелось прочесть ее, и я прочла даже раньше, чем все остальные. Прочла и поразилась, почему она не подходящая для детей? Места, которые моим родителям казались неподходящими, я просто не поняла. Потом, уже взрослой, я опять прочла "Анну Каренину" и нашла ее совершенно новой для меня.

— Я очень часто вижу у ребят книги, которые я не знаю, большею частью старорежимного издания, говорят, достают у товарищей.

— От товарищей они достанут книги, не издававшиеся много лет, — было бы желание читать. А вы сам много читаете?

— Нет. Мне некогда. Вы знаете, как много времени я провожу на мельнице, а дома часто приходится делать разные мелочи по хозяйству, но когда я слышу что-либо интересное о книге, я стараюсь прочесть.

— У меня есть очень интересная книга, я хочу, чтобы вы прочли и сказали свое мнение.

— Принесите, для интересной книги время найдется.

На другой день я принесла ему "Жизнь Иисуса" Ренана. Несколько дней после этого я его не видела, наконец он пришел ко мне в контору.

— Увидел, что Коваль ходит по производству, и забежал к вам, чтобы без свидетелей поговорить о книге, что вы мне дали.

— Она вам понравилась?

— Трудно сказать. Старается писатель изо всех сил разрушить веру в то, что Иисус Христос был Бог, и для верующих людей, как моя жена, эта книга неприятная, но знаете, я дал почитать ее своим мальчикам.

— Чтобы разрушить их веру?

— Нет, что вы?! Наоборот. Видите ли в школе, в пионерском отряде их убеждают, что такого человека, Иисуса Христа, и на свете никогда не было, нет, мол, исторических данных, что он жил. Это одна из основ антирелигиозной пропаганды, — утверждать, что Он легенда. Теперь Ренан, атеист, описывает Его жизнь, основываясь на фактах, о которых мы ничего не знаем. Прочитав книгу, видно, что, отрицая жизнь Христа, пусть даже как человека, антирелигиозная пропаганда брешет, заведомо стараясь ввести людей в заблуждение, и это наводит на мысль: почему? Никому не нравится, когда их обдуривают, особенно детям. Я особенно обратил внимание мальчиков на предисловие, где сказано, что Ренан крупный ученый и философ, и из книги видно, что у него не было и тени сомнения, что Христос жил. Очевидно, за границей это всем известно и только нас и наших детей стараются обмануть. Пусть мальчики будут настороже и знают, что их обманывают, и не особенно доверяют пропаганде. Видите ли, мать старается привить им веру в Бога, а они, я думаю, больше верят школе. Эта книга нужная.

— Я все-таки думаю, что они еще малы читать такие книги; она для взрослых.

— Не малы! Когда они повзрослеют, они могут и не увидеть такую книгу; ведь не знал же я до сих пор о ее существовании. Что меня злит больше всего, Валентина Алексеевна, это то, что меня хотят заставить верить чему-то, не сообщая фактов. Кто-то решил, что я недостаточно умный, чтобы найти для себя сам, в чем правда? Будто я, как ребенок, в тридцать лет все еще нуждаюсь в руководстве в таких вопросах, где каждый человек должен решать сам для себя. Кто-то, скажем Заславский, решил за меня, что Бога нет. Как-будто я какой-то недоразвитый, не могу разобраться в этом вопросе, если мне станут известны факты? Вот когда меня таким способом хотят заставить чему-нибудь поверить, я, как еж, растопыриваю иголки и ничего не пускаю к себе в нутро, даже если это и правда… У вас есть еще подобные книги, с удовольствием почитал бы?

— Думаю, что нет. Я посмотрю.

Я была довольна, что Стрючков так близко принял к сердцу книгу, моя собственная реакция, когда я ее прочла, была почти такая же.

— А еще, В. А., вы слышали, какое ужасное несчастье случилось с сынишкой Юсупова?

— Ничего не слышала.

— Вчера он попал под трамвай, и говорят, его сильно изувечило.

— Какой ужас! Я пойду расспрошу Юсупова, в чем дело.

— Его еще нет на работе, вероятно, в больнице, я заходил к нему.

— Пойдемте опять, может, он уже пришел.

Юсупов уже сидел у себя в конторке и, как и следовало ожидать, был страшно расстроен. На наши сочувственные слова и вопросы он ответил, что, кажется, у мальчика есть надежда выйти целым из этого несчастья.

— Для меня и для сына самое ужасное, если он останется жить калекой. Я сказал доктору: сделайте все возможное, чтобы сохранить ему ноги, идите на любой риск, пусть он лучше умрет, чем останется калекой! Когда несчастье случилось, я был дома и поехал вместе с ним в карете скорой помощи. Дежурный врач, которая нас приняла, сказала, что одну ногу нужно отрезать немедленно, а другую попытаются сохранить. Я не позволил им отрезать ногу, настаивал на вызове безногого хирурга. Она уверяла меня, что ничего сделать нельзя, и стали готовить мальчика к операции; я чуть с ума не сошел: ругался, угрожал, говорил, что если есть хоть один шанс из ста сохранить эту ногу, они должны попытаться!… Вы знаете, они мне сказали, что это не мое дело настаивать на риске. Не дело отца решать за шестилетнего сына?! В конце концов они позвонили безногому хирургу и он приехал. После осмотра сына и совещания с ассистентом он решил ноги не отрезать, но предупредил меня, что положение критическое.

Безногий хирург, профессор Богораз, хорошо известен в городе. Будучи совсем еще молодым, он, спеша на операцию, попал под трамвай и ему отрезало обе ноги. Это было давно, с тех пор он посвятил свою жизнь исследованиям по пересадке конечностей, надеясь добиться возможности прирастить себе новые ноги. Ног он себе не прирастил, но у него были замечательные успешные операции над, казалось, безнадежными случаями, и вот Юсупов добился, что этот хирург занялся его сыном.

— Когда я сегодня утром пошел навестить сына, — продолжал Юсупов, — мне показали его издали, через стеклянную дверь; он лежит, и обе ноги при нем! Только вы знаете, очень странно: его ноги лежат в какой-то жидкости. Я спросил сестру, и она мне сказала, что хирург пробует какой-то новый способ.

— Неужели правда, вам лучше видеть сына мертвым, чем калекой?

— Без всякого сомнения! Какая жизнь калеке? Он у меня очень живой, подвижный, что его ждет впереди без ног?

— А вы видели хирурга?

— Видел, он передвигается в специальной колясочке.

Через несколько дней Юсупов сказал нам, что его сын вне опасности и с обеими ногами.

34

Нам прислали нового главного инженера, с немецкой фамилией Гофман. До этого он работал в тресте и все мы его знали довольно хорошо, и он знал нас, так что, я думаю, работать с ним будет нетрудно.

Серб доживал свои последние дни на комбинате, передавая дела новому инженеру; естественно, он совершенно потерял интерес к делам комбината и, когда новый главный был занят текущими делами, он часто вызывал меня к себе в кабинет под каким-нибудь благовидным предлогом и развлекался посторонними разговорами. До этого он был довольно осторожным и о политике старался не говорить, но теперь, может быть потому, что чувствовал себя обиженным или потому, что узнал меня лучше и доверял, он стал критиковать советскую власть.

— Ну что, выбрали нового кандидата в Верховный Совет? — спросил он меня сегодня,

— Ничего не слышала, — ответила я.

— Вот вам и сталинская конституция! Предложили мы народу настоящую конституцию в семнадцатом году, так он отказался, поддержал большевиков.

— Вы подразумеваете Керенского?

— Да.

Я страшно заинтересовалась. Я еще не встречала людей, которые бы считали Февральскую революцию благом. Все мои родные и друзья, которые позволяли себе говорить откровенно в моем присутствии, дружно ругали Керенского и Февраль, как начало бедствий для России.

— Вы считали, что царское правительство нужно было сменить?

— Конечно. России нужно было демократическое правительство, нужно было дать право народу сказать свое слово в выборе правительства.

— Но, Николай Николаевич, зачем нам нужно было новое правительство? Века и века жили люди под царем и нужды не знали; по крайней мере по сравнению с теперешней жизнью, раньше была не жизнь, а масленица! Жили спокойно, делали, что хотели, были сыты, обуты, одеты, никто не заставлял ходить на собрания, изучать историю партии, а самое главное: никого не насиловали говорить и даже думать согласно партийной линии! Что может быть лучше: живи, делай и думай, что хочешь, только не нарушай законов! Самых необходимых законов, без которых общество не может существовать.

— Вы идеализируете царский режим. В России не было свободы. Не было свободы слова, печати, цензура душила всякую вольную мысль. Вы, конечно, сравниваете с теперешним правительством, но сравнивать нельзя, это не правительство, это заговорщики, добивающиеся мирового господства любой ценой.

— Вы говорите, при царе не было свободы, была цензура. Да мне это смешно слышать. Смешно, когда говорят, что в то время за всеми наблюдала "охранка". Не вам это говорить и не мне, советской гражданке, слушать! Насколько я знаю по рассказам, мне охранное отделение кажется действительно охранительным. Вы говорите общие места, а я знаю настоящие случаи. Хотите, расскажу?

— А ну-ка!

— Отец моего мужа был директором сельскохозяйственной опытной станции в засушливых местах, за Волгой. Работы он вел очень интересные и нужные и смотреть на результаты приезжали царские министры. Приезжал граф Игнатьев, когда был министром земледелия, приезжал Столыпин, Столыпин даже два раза. Так вот, в последний приезд Столыпина, когда за ним уже всерьез охотились революционеры, на станции работала студентка-практикантка, которая слыла революционеркой. Она этим даже хвалилась, так тогда было принято. Со Столыпиным приехал молодой офицер из охранного отделения и сразу же начал ухаживать за этой практиканткой. Он был страшно предупредительный и вежливый с ней, не отходил от нее ни на шаг, подробно расспрашивал о работе. Просил показать ему новые машины, уводя ее подальше от министра. Практикантка осталась от него в восторге, потом говорила, что джентльмена даже третье отделение не может испортить. Она, дурочка, не догадалась, что он таким манером за ней следил и охранял Столыпина, не оскорбляя ее щепетильности. А теперь? Когда я работала в Сельмаше, туда приезжал Буденный. Это же не столыпинского ранга человек, а как бесцеремонно его охраняли! В наш цех охраны набилось больше, чем рабочих. Возле каждого становился шпик. Один контролер, стоя возле меня, полез за носовым платком, так охранник схватил его за руку, прежде чем он вынул ее из кармана; думал, что тот достает револьвер. О вежливости не было и помину. А кому нужно покушаться на Буденного? Кому он нужен?

И не верю я в мировых заговорщиков. В семнадцатом году были партии и люди, которые рвались к власти, считая, что они лучше знают, как управлять государством. Во время войны они, воспользовавшись трудностями, объединились между собой и с помощью ими же возбужденной толпы захватили власть, потом задрались между собою и Ленин и Троцкий победили остальных.

Н. Н. даже рот раскрыл от изумления, слушая такую упрощенную историю "сложных", по его мнению, событий русской революции.

— И цензура была слабая, — продолжала я, — меня словами не убедишь. Ведь не задушила же она вольную мысль Толстого, Некрасова, и даже Горького. Я читала их произведения, изданные при царе. Если цензура позволила Толстому издать "Воскресение", то это показывает очень высокий предел терпимости. И "Капитал" был издан при царе!

— Поймите, В. А., если бы у нас была большая политическая свобода, Ленину не пришлось бы издавать свою газету за границей; его идеи открыто бы критиковали, и многие люди не были бы введены в заблуждение, они знали бы, в чем дело.

— Почему же открыто не критиковали "Капитал", он ведь был издан? Почему не критиковали проповедь ненависти одного класса к другому? Это ведь основное в учении большевиков.

— Критиковали, но защитники не имели возможности говорить открыто и это делало критику недостаточно убедительной.

— Это только отговорка. Вон безбожникам церковь не имеет возможности ответить, а они долбят и долбят свое, долбят потому, что в религии большевики видят опасность для себя. Их, безбожников, не останавливает то, что им не отвечают. Так и вы должны были делать.

— Теперь легко сказать, что нужно было делать, а тогда не было видно.

— Вот это-то и самое главное. Деятели революции, возможно, кроме большевиков, не были способны видеть вперед. Я бы сказала: они не были политически грамотными. Николай Николаевич, а вы сами участвовали в Февральской революции?

— Не очень активно, но помогал, насколько мог.

— Вы меня извините за откровенность, но, по моему мнению, вы теперь пожинаете то, что тогда посеяли!

Он страшно обиделся.

— Наши усилия не были направлены к большевистской революции…

Он хотел сказать еще что-то, но в это время вошел гл. инженер и разговор пришлось прекратить.

Я искренно подивилась на Н. Н. Он не мог справиться на своем маленьком участке работы, не мог отстоять свою точку зрения на работе, к которой у него была прекрасная подготовка и в которой он был авторитетом, он позволил директору сесть себе на голову и тем вызвал ущерб для дела. И он же считает себя способным руководить государством, пытался насильственным образом установить новый, лучший, по его мнению, государственный строй. Он не захотел работать и помогать родине выиграть войну (во время войны он служил на военном заводе), ему нужна была революция! Он бунтовал, вероятно, ходил по улицам, демонстрируя и выкрикивая: "мир хижинам, война дворцам!" — или что-либо другое подобное. Удивительно!

Возвращаясь домой, я решила заглянуть в местный гастроном, надеясь купить что-либо съестное. В последнее время в магазинах, возможно по приказу свыше, дефицитные пищевые продукты стали продавать не с утра, когда магазин открывается, а после обеда или даже вечером, давая тем возможность делать покупки женщинам, работающим днем на производстве. Сегодня мне повезло. Зайдя в магазин, я увидела, что продают рыбу и конфеты. Рыба оказалась хорошей, а конфеты — гадость! Они сделаны на патоке с какой-то мучной добавкой, такие липкие, что, укусив их, потом невозможно было разжать зубы. Беря их в рот, человек определенно рисковал вытащить у себя из зубов пломбы или даже неустойчивые зубы!

Такие необыкновенные качества конфет вдохновили Сережу и, к великой радости Наташи, он сочинил о них стихотворение.

В стихотворении говорится о том, как маленькая девочка, получив от матери подобные конфеты, пошла гулять в парк. Там на нее напали бандиты, отняли конфеты и стали их с жадностью есть, и тут-то их и постигла неудача; липкие конфеты посклеили им зубы, руки, и даже один, нечаянно сев на конфету, прилип к скамейке в парке. Девочка побежала, позвала милиционера, и бандитов арестовали. К стихам он нарисовал забавные иллюстрации.

35

В последнюю зиму я довольно много болела. У меня еще со студенческих лет, когда нас кормили шротом с лузгой, остался колит. Доктор объяснил мне, что поцарапанный тогда лузгой кишечник не заживал окончательно, так как у меня есть конституционный недостаток. Острые приступы болезни иногда заставляли меня ложиться на несколько дней в постель. Недавно, несмотря на то что я почувствовала приступ колита, я пошла на работу, надеясь, что все пройдет постепенно, но во время работы у меня начались резкие боли и я пошла полежать в санитарной комнате. На всех предприятиях, где работает много женщин, обязательно есть санитарная комната и в ней дежурная санитарка. Туда приходят женщины, которые в силу своих конституционных особенностей иногда подвергаются приступам тошноты или боли и т.п. Сюда же приносят детей для кормления кормящим матерям. По дороге в санитарную комнату я упала в обморок. Обморок был очень глубоким, я не слышала, как меня подобрали и отнесли в "санитарку".

После этого я несколько дней пролежала в постели, а когда пришла на работу, в этот же день ко мне пришел секретарь партячейки тов. Хубиев и стал расспрашивать, как это случилось, что я упала в обморок?

— У меня это старая болезнь, тов. Хубиев, иногда она, по разным причинам, обостряется, и тогда я должна лежать в постели.

— Нужно лечиться, товарищ, почему не лечитесь?

— Да видите, лечение этой болезни долгое и дорогое. Доктор говорит, что самое лучшее средство — это пройти курс грязелечения в Ессентуках. Курс этот длинный, по крайней мере пять лет нужно ездить в санаторий. Я в прошлом году ездила, но не знаю, сможем ли мы купить путевку в этом году, — соврала я, отлично зная, что путевку мы купим — путевка очень дорогая, тысяча рублей в месяц, и такие деньги собрать нелегко.

— Тов. Богдан, вы очень нужный и полезный человек у нас на производстве, и ФЗК обязан следить, чтобы молодой советский специалист не болел из-за того, что у него нет денег на путевку. Я думаю, ФЗК вам поможет. Вы пройдите врачебную комиссию, без заключения которой нам не продадут путевку, а когда принесете заключение комиссии, мы в спешном порядке отправим вас в санаторий в Ессентуки или еще куда комиссия сочтет необходимым для вашего лечения.

— Вот спасибо! Я сегодня же позвоню и узнаю, когда комиссия принимает.

Очевидно, мой обморок произвел большое впечатление. Он случился в марте, а в апреле я была уже в Ессентуках в санатории по путевке, купленной для меня ФЗК.

Я уже раньше приезжала в Ессентуки и под наблюдением амбулаторного врача принимала грязевые ванны и пила лечебную воду.

Приехав в санаторий, я была приятно поражена комфортом и хорошим обслуживанием больных. Меня поместили в большой светлой комнате для двоих. В комнате были две кровати, зеркальный шкаф для одежды, письменный стол, большой персидский ковер на полу. Для общего пользования и отдыха в санатории есть две большие комнаты для отдыха с удобной мягкой мебелью, библиотека, биллиардная, просторная столовая с отдельными столиками на два-четыре человека, на столиках живые цветы. Пища строго диетическая, для меня все вареное и большею частью размолотое. Вместе со мною в комнате поместили молоденькую работницу Трехгорной Мануфактуры из под Москвы, Люду.

Каждый второй день больных осматривал врач. Так называемые "лечебные процедуры" занимают большую часть дня. Перед каждой едой нужно ходить пить лечебную воду к источнику, потом каждый день грязевая или серная ванна, после которой получасовой отдых в здании грязелечебницы. Кроме того, почти все женщины сами прописывали себе дополнительную "процедуру" перед сном: ходить умываться к источнику красоты. Вода в этом источнике содержит много серы и употребляется по предписанию врача как легкое слабительное; было, однако, известно, что если умываться этой водой каждый день, особенно на ночь, то кожа делалась нежной и красивой, а прыщи и тому подобные недостатки исчезали. Каждый вечер, приготовясь ко сну, женщины санаториев, а иногда и мужчины, в халатах бежали к источнику красоты умывать себе лицо, шею и руки.

Я с большим удовольствием ходила в грязелечебницу; кроме лечения, мне нравилось само здание. Лечебница была построена незадолго до войны и революции, в то время, когда в России были деньги и при отделке зданий не соблюдали режима экономии. После ванны я любила лежать в зале для отдыха и рассматривать барельефы, изображающие сцены применения грязелечения в древнее время, в Египте, Израиле, Греции и т.д.

Главным развлечением санаторных обитателей был флирт. К сожалению многих, в санатории соблюдается очень строгая дисциплина, и в десять часов все должны быть в постелях, кроме того, некоторым больным не давали возможности развлекаться лечебные процедуры. Моя приятельница Китти, приехавшая лечить камни в почках, была прямо привязана к зданию санатория. Для вымывания камней она должна выпивать восемь литров целебной воды в день, и воду нужно ведь не только пить, но и выливать.

Люда, моя сожительница по комнате, была довольно приятная девушка, но вскоре меня начало раздражать ее упорное, не скрываемое разглядывание меня по утрам, когда я одевалась. Она сама обыкновенно лежала в постели до самой последней минуты, смотря на меня и делая всякого рода замечания относительно моей наружности, а чаще всего — моей одежды.

— Какие у вас красивые комбинации, — говорила она, вскакивая на минуту с кровати, чтобы пощупать материю, — батистовые и ручная вышивка. Вероятно, дорого заплатили?

— Нет, не дорого, дешевле, чем в магазине, мне их сделали несколько штук на заказ.

— Вон как! А батист у вас в Ростове легко купить?

— Не очень легко, но иногда можно.

Я не могла сказать Люде, комсомолке и активистке, что большинство моей одежды куплено у спекулянтов. Кто знает, как она отнесется к этому? Она может подать заявление в милицию, что я поддерживаю спекуляцию. Другой раз она пощупала материю моего платья.

— Чистая шерсть, вероятно, в "Отеле мод" делали?

— И правда, в "Отеле мод".

— Удивительно, я вот сама ткачиха, знаете, я на шести станках одна работаю, а вот у меня нет таких хороших платьев, как у вас. Я очень хорошие деньги зарабатываю, а купить порядочного платья не могу, негде.

— Разве вам не продают материю на фабрике? Мне рассказывали, что когда на фабрике бывает производственный брак, то его продают работницам.

— Иногда продают. Работниц много, а брака мало. Вот это платье, меня премировали материей за стахановские показатели, — она показала шелковое платье, — но это редко бывает.

Однажды, когда она опять сделала несколько замечаний относительно моей фигуры, я вышла из терпения.

— Люда, неужели вы не знаете, что нехорошо все время наблюдать за мной? Займитесь чем-либо, вот вам лак для ногтей, сделайте себе маникюр, пока у вас есть время.

— Чего вы сердитесь? Ведь я говорю только хорошее.

— Хорошее или плохое, это все равно. Каждое утро вы меня рассматриваете, как будто я слон в зоопарке. Это неприятно!

— Если вы сердитесь, я больше не буду. Мне просто интересно.

Китти пыталась уговорить Люду поменяться комнатой, но Люда не согласилась, по-видимому, не хотела лишать себя интересного зрелища — рассматривать меня по утрам.

Китти — инженер, работает на заводе искусственного каучука в Ленинграде. От нее я узнала, что каучук делают из сахара.

— И много вы изводите сахара?

— Много; сахар переводим в спирт, а спирт — основа каучука. В последние пять лет построено несколько новых заводов.

— Знаешь, Китти, ты разрешила большую загадку для меня. Я часто задумывалась: куда идет сахар? У нас в Ростове последние три-четыре года невозможно купить сахара. Мне приятельница, доктор, рассказывала, что появились даже специальные болезни от сахарного голодания: нарушение сердечной деятельности и ослабление зрения.

— Теперь ты знаешь. А как ваша семья обходится? Покупаете у спекулянтов?

— Очень редко у спекулянтов. Моя мама часто покупает для нас мед в станице, у многих казаков есть пара ульев, и часть меда они продают. Кроме того, один-два раза в году мой муж ездит в командировку в Москву и привозит оттуда. Недавно он привез десять килограммов сахара да еще конфет вдобавок. Смешно и обидно, доцент университета едет в Москву, в научную командировку, а оттуда, как мешочник, везет в чемодане сахар, пряча его между бельем. Он рассказывает, что в вагоне, вскоре после выезда из Москвы, сделали обыск у пассажиров, искали сахар и мануфактуру; его, к счастью, обыскивать не стали. Иначе был бы скандал.

— Ну, конечно, охранники знают, кого обыскивать! Посмотрели на документы и оставили в покое, хотя отлично знали, что и у него есть сахар.

Я обрадовалась, что я еще в санатории, когда началась подписка на новый государственный заем, я надеялась, что она и кончится без меня и я увильну от "добровольного" заема государству. Каждый год разыгрывается одна и та же комедия: во время объявления нового государственного заема созывалось собрание рабочих и служащих; на этом собрании член партийного актива предлагал подписываться на месячную зарплату всем без исключения, его поддерживало еще несколько активистов, причем во время речей употреблялись выражения, вроде: "только враги сов. власти постараются увильнуть и не подписаться" и т.п. При этом упоминалось, что заводы Москвы и Ленинграда уже подписались и что нам нельзя отставать. Если кто пытался возразить, а такие храбрецы, хотя и редко, но находились, вся компания активистов набрасывалась на него, пытаясь "заклеймить позором", вспоминая все его промахи и неудачи на производстве и выставляя его как антиобщественника и даже антисоветчика. Секретная часть, конечно, брала такого храбреца "на заметку", и поэтому протесты бывали очень редкими, но многие пытались не подписываться, не объявляя об этом во всеуслышание. На собрании предлагалось поднять руку тем, кто против, никто, конечно, не поднимал, и предложение считалось принятым единогласно. После этого с подписным листом приходили к каждому в отдельности.

Управлению предприятия невозможно было пропустить ни одного рабочего. От министерства финансов присылалась разверстка купить облигации на полную сумму зарплаты всех рабочих. Если дирекция не в состоянии была вынудить подписку на месячное жалованье у всех, на директора налагалось взыскание из наркомата, а на весь партийный актив, и в первую очередь на секретаря партячейки, взыскание от обкома партии. Поэтому дирекция, партком и профсоюз объединенными усилиями нажимали, чтобы все подписались.

Я, конечно, знала всю эту механику но все же надеялась, что поскольку меня там нет, то обойдутся без меня, так как вся подписка проводилась за короткий срок. Мои надежды не оправдались: на другой день после начала кампании я получила от бухгалтера телеграмму с сообщением, что меня включили в подписной лист и просили подтвердить согласие телеграммой. Мне ничего не оставалось, как послать телеграмму о согласии.

Апрель и май не были хорошими месяцами для Ессентуков, настоящий сезон считался с июля до октября, когда здесь стояла сухая и солнечная погода. Но в этом году все санатории были заполнены военными, многие высокого ранга. Особенно много было военных с отмороженными руками и ногами.

Мы с Китти почти всегда ходили в парк вместе, и редко бывал случай, что к нам не подсаживался кто-либо из военных, когда мы сосали воду через трубочки возле источника. После опыта первых нескольких дней мы с ней решили, что на военных рангом ниже шпалы обращать внимания не стоит. У таких часто бывали не очень-то отшлифованы манеры: они, например, не понимали, когда в их обществе не нуждаются, или пытались рассказывать нам неприличные анекдоты. Через некоторое время мы выбрали, с кем приятно было пойти на концерт или в театр, но все же дело не обходилось без некоторых недоразумений.

Однажды вечером мы с Китти и двое из наших приятелей сидели на скамейке в парке и разговаривали. Вдруг Китти загудела: гууу…

— Почему ты загудела? — спросила я удивленно.

— Да вот, Виктор — сидевший с ней рядом командир — забылся и, очевидно, приняв мою руку за гудок велосипеда, сидит и нажимает на нее. Я и загудела, чтобы дополнить впечатление.

Мы все рассмеялись, а Виктор обиделся. Встретив меня одну на другой день, он сказал:

— Ну и Китти, такая красивая, но совершенно не романтична. А я, знаете, даже о ней стихи написал, хотел ей отдать, а теперь не отдам, думаю, она не поймет!

Китти стихами заинтересовалась и через некоторое время выудила их у него. Они оказались не очень-то складными.

Люда тоже завела себе друга, Николая, но она к этому отнеслась очень серьезно. Теперь она меньше обращала внимания на меня по утрам, а больше говорила: сначала о своих чувствах, а позже о своих планах на будущее, в которых большое место занимал Николай. Николай жил в нашем санатории и был значительно старше Люды, и я не верила, что он относится к своей интрижке серьезно. Я пыталась ее вразумить, говорила, что на курорте, где у людей много свободного времени, живут они в красивой обстановке и так близко друг с другом, флирт всегда процветает, но уехав домой, все скоро забывают об этом.

— Мы не забудем, — отвечала она, — он обещал перевестись на работу к нам на "Трехгорку".

— А у него есть семья?

— Точно не знаю.

Я боялась, что Люда в своих отношениях с Николаем зайдет дальше, чем это хорошо для нее. Она была неиспорченная девушка и, несмотря на то что управляет она шестью станками, совсем молоденькая. Посоветовавшись с Китти, мы решили узнать подробнее о Николае. Это было нетрудно. Его сосед по комнате немедленно поддался чарам Китти, и на другой день мы знали все, что нужно. Когда Люда снова завела со мной разговор о Николае, я сказала:

— Люда, у Николая есть жена и двое детей.

— Ну если и есть, так что же?

— Он, очевидно, их любит, потому что фотография жены стоит у него на ночном столике.

Люда немного побледнела:

— Откуда вы знаете?

— Я слышала, как его друзья, посмеиваясь над вами, говорили об этом. Жена у него красивая, и он не пропускает случая похвастать перед товарищами.

После этого Люда не говорила больше со мной о Николае, но я видела их много раз вместе до самого отъезда.

Время в санатории прошло быстро. Уезжала я оттуда вечером, сначала электричкой до станции Минеральные Воды, а там пересела в вагон первого класса московского поезда. В моем купе других пассажиров еще не было и я немедленно легла спать.

Утром, проснувшись, я увидела, что вместе со мной в купе едет военный. Он уже был выбритым и принаряженным. Разглядев его форму, я узнала, что он офицер ГПУ. Ехать с ним мне пришлось восемь часов. Несмотря на то что я разговаривала с ним неохотно, я большую часть дороги читала книгу, он все время был со мной изысканно вежлив: выходил курить в коридор, купил мне свежую газету, приглашал обедать; и Сережа был действительно удивлен, когда встретив меня на вокзале в Ростове, увидал, что вещи из вагона для меня выносит не проводник, а офицер ГПУ!

Оказывается, и у ГПУ иногда бывает желание быть приятными людям.

36

Уже несколько раз случалось, что, придя домой со службы вечером, я заставала у нас Елену Сергеевну. В последнее время Сережа и она решили усовершенствовать свой немецкий язык, и вот она приходит разговаривать с ним по-немецки в мое отсутствие. Я, конечно, ничего бы не имела против этих занятий, если бы не заметила, что она самым отчаянным образом кокетничает с Сережей.

Вот и сегодня, мне нужно было пойти на пару часов вечером на фабрику и, когда возвратилась, застала ее у нас. Они сидели возле письменного стола, она в кресле, а Сережа возле нее на стуле и очень оживленно разговаривали. Я не знаю, по-немецки ли? Когда я вошла, они замолчали.

Мне страшно не понравился вид Елены Сергеевны.

В последнее время во многих магазинах Ростова появились красивые вязаные кофточки, но они были по моему мнению, неудобные для носки, связанные как очень тонкое кружево, больше отверстий, чем материи. Я, когда увидела, еще подумала: "Кто будет покупать такие кофточки? Летом в них жарко, а зимой холодно", — и их действительно покупали мало. Очевидно, кофточки были сделаны для таких, как Е. С., кто любит показывать свое тело. Она была именно в такой кофточке, через которую была видна ее кружевная комбинация и много наготы! Удивительно, летом, когда почти все женщины носят открытые платья или даже сарафаны, наготы не заметно, но зимой, даже через кружево, она прямо бросается в глаза!

Увидев меня, Е. С. вскочила и весело сказала:

— Здравствуйте, Валентина Алексеевна, а мы вот, занимаемся.

— Чем? — спросила я довольно резко.

— Немецким языком… как всегда.

— А где Наташа?

— Наташа и Коля пошли гулять с Давыдовной.

Когда Е. С. ушла, а ушла она довольно скоро, не дождавшись возвращения сынишки, я сказала Сереже:

— Я не хочу, чтобы она приходила к нам, когда меня нет дома. Она приходит не заниматься немецким, а развлекаться с тобой!

— Какая чепуха! Нам, конечно, удобней заниматься, когда никого нет дома.

— Если ты хочешь усовершенствовать немецкий, возьми учительницу.

— Мне не нужна учительница, мне нужна практика.

— Я вижу, в чем вы практикуетесь. Следующий раз, вероятно, будете практиковаться в запертой комнате.

— Что это ты выдумываешь? У тебя нет решительно никаких оснований говорить такие глупости.

— Достаточно оснований, у меня есть глаза. Такая опасная жизнь, только и есть убежище, что собственный дом, и то я не могу быть уверена, что здесь все благополучно, — я страшно расстроилась и готова была плакать, — почему ты не занимаешься с кем-нибудь из мужчин? Это она уговорила тебя заниматься вместе, ей интересно завести с тобой "шуры-муры".

— Ты поднимаешь скандал из-за ничего. Такая ревнивая, просто удивительно!

— Если она еще раз придет, когда меня нет дома, я ей скажу откровенно, что я думаю о ваших занятиях.

— Мы можем заниматься в другом месте, не у нас.

Но потом он, очевидно, решил, что эти занятия не стоят семейных скандалов, какие они вызывают.

Вскоре после этого Сережин профессор пригласил нас к себе на чай. Во время чая он, смеясь, сказал:

— Почему это вы, Валентина Алексеевна, воспрепятствовали Сереже усовершенствовать немецкий язык?

— А вы как об этом узнали?

— Елена Сергеевна пожаловалась, что вы прекратили ее очень успешные занятия с С. Теперь она ищет себе нового партнера.

— Пусть она лучше ищет себе партнершу. Ты что же, Сережа, так прямо ей сказал, что я не хочу, чтобы ты с ней занимался?

— Я сказал ей, что буду заниматься с учителем, но она, конечно, догадалась, в чем дело. Теперь все в университете над тобой посмеиваются, что ты ревнивая, видишь, даже Иван Васильевич узнал.

— Ну пусть смеются. Даже лучше, если все будут знать, что я ревнивица, не будут на тебя рассчитывать впредь.

— На него трудно рассчитывать, — сказал И. В., — он так много работает над "Флорой". Но все-таки, конечно, лучше держать ухо востро.

Сережа, и правда, очень много занимается последнее время. Он работает над докторской диссертацией.

На производстве случилось несчастье: работнице, которая обслуживает машину по выработке лапши и ушек, отрезало кончики пальцев. На место происшествия немедленно были вызваны главный инженер и ФЗК. Нож, которым отрезало пальцы, имеет специальное предохранительное приспособление, но у работницы забилось отверстие, через которое тесто поступает к ножу, и она, сняв предохранитель, пыталась протолкнуть тесто пальцами. По правилам, она должна была остановить машину, прежде чем выбирать тесто, но она хотела все сделать быстрее, боясь, что остановка снизит ее выработку, а значит и заработок. Но все равно, хотя она и была виновата сама, несчастный случай — неприятное событие на производстве и ФЗК послало директору требование проверить состояние техники безопасности на производстве, указав, что предохранительное приспособление должно быть таким, чтобы его нельзя было снять без остановки машины, т.е. когда безопасно. Главный инженер вызвал меня.

— В. А., пойдите с механиком и проверьте безопасность работы всех машин на фабрике и мельнице, чтобы ни одно предохранительное приспособление не могло быть снято без предварительной остановки машины, как этого требует ФЗК.

— Но это страшно усложнит все приспособления, и это не требуется по условиям техники безопасности.

— Хотя и не требуется, но мы должны принять меры против спешащих. (Он не сказал — стахановцев.) После последнего случая директор более охотно отпустит деньги на технику безопасности, и я хочу воспользоваться этим и сделать все приспособления надежными против всяких случайностей.

Хотя я и сама член ФЗК, в данном случае я выступала от тех. отдела и поэтому председатель ФЗК пошел со мной на проверку. До этого через мастеров он объявил рабочим, что мы будем проверять, и просил их подумать и потом сказать нам, какие участки работы они считают ненадежными в смысле безопасности. Долгое время мы ходили, осматривая каждую машину, выискивая, какие места могут быть опасными. Это было непросто, так как на технику безопасности всегда обращалось большое внимание техническим отделом и все машины и аппараты имели необходимые приспособления. Мы нашли несколько ненадежных мест и составили акт. На другой день вышел приказ главного инженера, назначающий меня ответственной за технику безопасности на предприятии.

— Очень удобное для меня положение, — смеялся гл. инженер, — председатель ФЗК требует от меня принятия срочных мер по технике безопасности, а его заместитель отвечает передо мной за их проведение! Не только за проведение, но и за безопасность конструкции.

— Таким образом вы застраховали себя от неприятностей от ФЗК?

— Это как раз то, что я имел в виду.

37

В воскресенье 22 июня я, как обычно, пошла на базар за провизией. Под навесом, где продавали рыбу, всегда по воскресеньям слышалась музыка из громкоговорителя, но в этот раз музыки не было. За шумом и гамом базара на это мало кто обращал внимание. Вдруг радио заговорило: Молотов объявлял о нападении немцев на нашу страну.

Сначала люди не обратили внимания на речь, но вскоре, очевидно, поймав смысл, стали прислушиваться и передали соседям и через несколько минут, как опилки к магниту, люди тянулись к громкоговорителю и собралась толпа.

Первая мысль, которая пришла мне в голову, была: "Вот оно, начало конца советской власти!" Я как-то не подумала, что война — это бедствие, что в войну будут втянуты мой муж и братья; все загородила одна мысль: война выбьет большевиков из седла власти. Вероятно, так чувствовала не только я одна; на всех лицах было видно как бы радостное возбуждение, но расходились без громких замечаний. Базар быстро опустел, все поспешили домой обсудить это событие со своими близкими.

Сережа и папа слышали сообщение по радио от начала и до конца и рассказали мне подробности, те подробности, какие Молотов нашел нужным сообщить нам. Очевидно, самолеты пограничной авиации много пострадали на аэродромах.

— Это к лучшему, — сказала я, — война кончится быстрее и с меньшими жертвами.

— Не думаю, что победа немцев принесет нам хорошую жизнь. Под немцами жить будет трудно.

— Что это вы, папа, так против немцев? Кто может быть более жестоким, чем коммунисты? И откуда вы знаете немцев?

— Знаю. Они наши соседи, и это не первая у нас с ними война. Да и живет их среди нас порядочное количество. Вот живут эти "колбасники" среди нас поколениями, а только свое, немецкое, считают хорошим. На всех других смотрят свысока. Нет, я не хотел бы жить под немцами.

— Никто и не будет жить под немцами, — сказал Сережа. — Немцы заключили антикоммунистический пакт, они и будут воевать с коммунистами, а не с русскими. Невозможно подумать, чтобы кто-нибудь пытался завоевать Россию!

— Немцы, они жадные на землю, у них дома тесно, — сказал папа.

— У немцев высокоразвитая промышленность, им нужна не земля, а рынки. Большевики выключили из мирового обращения громадный рынок и немцам выгодно освободить этот рынок Завоевывать же, отнимать бесспорную землю у соседей — это теперь невыполнимая задача, времена не те.

— Им также выгодно прекратить проникновение коммунистической идеологии в свободный мир, — добавила я. — Я уверена, как только немцы займут несколько селений и возьмут в плен первую партию красноармейцев, они немедленно организуют русское правительство и освободительную армию, которая и будет воевать против коммунистов. Ей и воевать-то не придется, кто станет защищать Сталина? Колхозник? Рабочий? Как только надзор НКВД уйдет, коммунисты будут сброшены.

— Да, война… заберут на фронт наших… — бормотал папа.

— Кого? — как-то не сразу поняла я.

— Сережу, Володю, Алексея, Васю…

Сережу скоро вызвали в военкомат, но военная медицинская комиссия признала его негодным к строевой службе из-за плохого зрения, а так как у него никакой военной подготовки не было, то его вообще освободили от военной службы и выдали так называемый белый билет. Мой младший брат Алеша, неожиданно для нас всех, был также признан негодным к военной службе. Никто не знал, что один глаз у него видит только на 10%. Мы, конечно, знали, что он плохо видит одним глазом, но не подозревали, как плохо. Глаз был поврежден, когда Алеше был только один год и у нас жил очень злой петух. Однажды этот петух набросился на маленького Алешу и клюнул его в голову возле глаза. Рана была довольно глубокая и у Алеши на всю жизнь остался шрам, а глаз потерял способность хорошо видеть.

Володю взяли на фронт в первые же дни.

Вскоре после объявления войны наш комбинат получил задание сушить сухари для армии. Заставили нас приготовлять сухари потому, что у нас были сушилки для макарон и их легко можно было приспособить сушить хлеб. Приступить к сушению сухарей приказали немедленно и на другой же день прислали из пекарни хлеб. Двух работниц поставили резать хлеб, а Юсупов с плотниками принялись мастерить рамы для раскладки хлеба на просушку. Сразу же стало видно, что резку хлеба надо механизировать: после получасовой работы у работниц появились водянки на руках и даже без этого дело подвигалось очень медленно. Механизацию поручили мне. Сначала это задание не показалось мне трудным: узнать, в каких пекарнях есть машинки для резки хлеба, пойти посмотреть, на каком принципе они работают, и сделать что-либо подобное у нас.

То, что я нашла в пекарне, для нас не подходило, но все же я взялась снять эскизы. Когда я делала наброски, в соседней комнате вкусно запахло жареными пышками. Заглянув туда, я увидела, как две работницы жарили пончики в большой жаровне. Таких хороших пончиков из белой муки я давно не видела в продаже. Мастер цеха, видно, заметил, как я приходила на запах, потому что вдруг принес мне на вилке дымящийся пончик.

— Попробуйте нашей продукции, — сказал он.

— Продукция очень аппетитная! Для кого же вы их делаете?

— Военный заказ, — пошутил он, — посылаем в школы, чтобы ребята быстрее росли и брались за оружие.

Не дожидаясь второго приглашения, я немедленно съела пончик.

После обеда я возвратилась на комбинат и доложила гл. инженеру:

— Видела две хлеборезки, вот эскизы. Только они нам совершенно не подходят, рассчитаны они для резки сдобных сухарей вручную, могут резать только несколько килограммов в день, а нам нужно резать тысячу, а может быть, потом, и больше. Мотора к ним приделать нельзя, нужен будет редуктор.

— Да, я вижу, это нам мало подходит. Но сухари резать нужно. Только что был у меня директор, приходил справляться о хлеборезках и сказал: "Хоть кровь из носу, а хлеборезку давай!" Да мы и без него знаем — задание военное.

— Проще привезти машинку, чем выдумывать конструкцию и делать ее самим. Пусть директор узнает, где делают сухари для флота и там скажут, где достать машинку.

— Директор запрашивал, ответили: "Машинку сделайте сами". Вот что, В. А., завтра или, еще лучше сегодня идите в городскую техническую библиотеку и просмотрите все, что найдете по этому вопросу. Подыщите такое, чтобы самим можно было сделать скоро. Ведь режут же как-то в больших количествах мыло, силос… и еще черт знает что!

— Я знаю, как режут мыло и силос, это нам не подходит, но я, конечно, пойду и посмотрю.

Вечером я пошла в библиотеку, просмотрела несколько справочников и мне в голову пришла хорошая идея. Утром, сделав эскизы, я пошла к главному.

— Вы были правы, я нашла подходящую идею, которую можно применить к резке хлеба.

Главный заулыбался, страшно довольный.

— Ну и молодец! У меня прямо гора с плеч! С комбинатом и так забот много, а здесь еще изобретай и делай машины. Отнесите эскиз Юсупову, пусть принимается за дело немедленно.

— Мне еще нужно пару часов, спроектировать форму ножа.

— Он же у вас показан здесь круглым.

— Круглый нельзя, надо, чтобы известная часть была вынута, дать возможность буханке упасть для следующего куска.

— Ну конечно! Но все равно, пусть они там начинают делать стол и трубу немедленно и передачу подыскивает. А вы посмотрите, из чего смастерить нож.

— Сделаем из старой циркульной пилы.

— Ну, хорошо, можно сказать директору, что дело "на мази"!

Юсупов постарался, и на другой день к вечеру машинка была готова. Он мне потом рассказывал, что директор сидел у него в мастерских до полуночи, подгоняя его.

Когда машинку проверили, производительность оказалась очень высокой: за час она нарезала хлеба на три смены работы сушилок, и у работниц не было водянок на руках от ножа.

38

Сережа вместе со студентами своего факультета ездил в колхоз помогать убирать урожай. Сегодня он возвратился после месяца в колхозе и мы с дочкой его не узнали: он отпустил усы! Настоящие усы, какие ему полагается по происхождению, запорожские, с длинными висячими концами! Мне казалось, усы идут ему, а Наташе они не понравились, она говорила: "У папы под носом грязно".

Папа, который ходил встречать его на пристань, рассказывал, как он, узнав Сережу сзади, подошел и взял его за руку, а когда Сережа обернулся к нему лицом, он прямо отшатнулся, до чего неожиданным было усатое лицо.

Во время обеда Сережа приподнес нам еще один сюрприз. Когда разлили суп в тарелки и позвали обедать, он не сел за стол, а взяв свою тарелку, пошел и сел на пол в углу и так начал есть. Наташа несказанно удивилась и даже рот раскрыла от удивления:

— Папа, ты будешь есть, как кошка, на полу?

— Не только кошки и собаки едят на полу. Мы в колхозе тоже ели сидя на полу в сарае, вот я и привык. Там я всегда старался занимать самое удобное место, в углу.

— Что же, там не было столов и стульев?

— Не было. Мы работали в поле и там же и обедали, каждый день на новом месте. Возить следом за нами столы и стулья было бы очень хлопотно.

Кроме усов и шуток, он привез из колхоза очень грустные рассказы.

— Вы знаете, — говорил он нам с папой, — принудительный труд отвратителен. Я ожидал, что увижу непривлекательную картину, но когда увидел, ужаснулся. Столько труда затратили, чтобы вырастить пшеницу, а готовое, обмолоченное зерно гниет в поле. Наши студенты прямо замучились, перелопачивая зерно.

— Мне это хорошо известно. Казаки не хотят работать батраками.

— Они именно и работают как батраки, а не как хозяева. Хозяин во время страды будет работать день и ночь, а батрак работает столько, за сколько ему платят. Собранная комбайном пшеница сыровата, ее нужно несколько раз в день перелопачивать, а колхозники отработали свои часы и ушли.

— Как им не жаль зерна?

— Им жаль, а еще больше жаль себя и семью. Я однажды разговорился по душам со старым казаком и тот рассказывал, что они просто не могут отдавать все силы работе в колхозе, даже те, кто хотел бы. Колхозную пшеницу они продают государству по твердым ценам, очень низким, а почти все товары покупают в городе по высоким базарным ценам, часто у спекулянтов. Вот они и трудятся в оставшиеся от колхозной работы часы на своих мизерных приусадебных участках, выращивают овощи для продажи на базаре и корм для своих кур и свиней, которых они тоже продают. За одного собственного поросенка колхозник получит на базаре больше, чем за недели и недели работы в колхозе.

— Ах, до чего обеднела жизнь на Кубани! — сказал папа с сожалением. — Ведь раньше здесь выращивали десятки разных сортов: начиная парниковой редиской и огурцами в самом начале апреля и кончая осенними арбузами и дынями-зимовками, которые держались до Рождества. А теперь что? Позволяют колхозам сеять только пшеницу да кукурузу. Я и не помню, сколько лет уже я не видел на базаре цветной капусты, салата, зеленого горошка. А было времечко, когда болгары, снимавшие под огороды заливные луга за Кубанью, выращивали десятки разнообразных овощей, даже артишоки и спаржу. Я был ж.-д. машинистом в царское время, а поел в своей жизни и цветной капусты и спаржи, спаржу, правда, больше из любопытства пробовал, дорогая она была. А вот вы, советская аристократия, свежей спаржи никогда-то и не видели. Колхозникам ее невыгодно разводить, а частнику было выгодно!

— Я и вправду живой спаржи не видела.

— Да и цветную капусту, кабачки, зеленую фасоль, редиску и салат в мае, а потом синенькие и болгарский перец ты ела только потому, что у колхозников есть приусадебные участки; иначе при колхозном строе и их тебе не пришлось бы увидеть, как спаржу! Ожидать, что казак будет работать с таким же жаром в колхозе, как на собственной земле, это все равно как ожидать, что воспитательница в приюте заменит родную мать; такие случаи возможны, но как исключения, а не как правило. Колхозы — это гиблое дело!

Лиза пригласила нас в гости в день рождения Любочки. Компания собралась небольшая. Кроме отца Любочки, которого она пригласила потому, что он каждый день ожидал вызова в военкомат и отправки на фронт, были приглашены мы и бабушка, мать Игоря. Разговор, конечно, все время вертелся вокруг войны.

— Сегодня по радио сообщили, что отдали Житомир, — сказал папа, — смотри, не сегодня — завтра отдадут Киев.

— Киев немцы пока не забирают, они его обошли. Скоро отдадут Харьков, — уверенно сказал Игорь, который, очевидно, слушал немецкие сводки.

— А сегодня на базаре одна беженка рассказывала, что немцы уже забрали Полтаву.

— Лиза, я тебя уже предупреждал: не подходи к беженцам и не слушай их разговоров. Попадешься ты когда-нибудь! Вчера на вокзале арестовали одного беженца за разговоры и, возможно, сразу же пустили в расход. Власти города все время объявляют, что многие беженцы подкуплены немцами распространять панику. Даже удивительно! Почему бы не давать сводки с фронта более похожими на правду? На каких глупцов они рассчитаны? Только глухой и слепой не знает, в каком положении дела на фронте.

— Совсем не на глупцов, а на нас с вами. Печать и радио ведь только для пропаганды. Так заведено с самого начала революции, все к этому привыкли и корректируют сами все, что читают и слышат. Только представьте себе, что вдруг советское командование объявило бы сегодня правду, что, скажем, бои идут за Сталино; все бы поняли, что бои идут на самом деле под Ростовом, и пошли бы грабить мучные склады, а мы с вами — макаронную фабрику, ближайший объект наших вожделений.

— Ну конечно, правда, — подтвердила мать Игоря, — ни один человек, у кого мозги в порядке, не поверит тому, что пишется в газетах. Вот Игорь пойдет на фронт, так он будет писать нам письма со всеми подробностями; не открыто, конечно, а завуалировано.

— Ожидайте подробностей! Я недавно получил письмо от товарища с фронта, да еще от коммуниста; девяносто процентов зачеркнуто цензурой, только и осталось: здравствуй да прощай!

— Придется ждать, пока вам дадут отпуск.

— Ждать придется долго. Отпуск дают только раненым, а я постараюсь, чтобы меня не ранили.

— Не убережешься!

— Уберегусь! Солдат из меня будет боевой, как пример для подражания я наметил бравого солдата Швейка. Как только узнал, что меня скоро призовут, перечитал книгу с начала — так сказать, подковался. Хочу даже взять ее с собой на фронт.

Скоро Игоря призвали и он пришел прощаться.

— Ну что, взяли с собой справочник по военному делу Швейка? — спросила я.

— К сожалению, нет, в походной сумке не оказалось места.

Перед самой войной нашего инженера по организации труда перевели на постоянную работу в обком партии и на его место поступила женщина-инженер, еврейка. Она тоже партийная, но не из заядлых; очень увлекается своей работой и наш с ней разговор вращается главным образом около комбината. Сегодня она пришла очень расстроенная.

— В. А., вы видели, как много беженцев в Ростове?

— Я видела нескольких на базаре.

— Что там на базаре! Вы пойдите посмотрите, сколько их на вокзале ждут пересадки.

— А вы ходили?

— Ходила, вчера вечером. Мне сказали, что беженцы главным образом евреи с Западной Украины и я пошла посмотреть и поговорить.

Я тоже слышала, что беженцы главным образом евреи из Западной Украины; их легко отличить по одежде. Одежда, хотя измятая и запачканная, заметно лучшего качества, чем у советских граждан. Беженцев из советских областей не было. Люди, смеясь, говорили, что прожженные советские граждане могут бежать только "отсюда".

— Что же вы узнали?

— Все говорят, что немцы особенно жестоко обращаются с евреями.

— Но ведь, судя по газетам, они жестоко обращаются со всеми. Вот во вчерашней сводке сказали, как много было убито мирных жителей в Житомире; не было сказано, что были убиты только евреи.

— В сводках не вдаются в подробности. Я и раньше слышала, что немцы особенно злы к евреям, вчера я пошла проверить эти слухи. Меня это беспокоит. Я, конечно, эвакуируюсь в первую очередь, ну а вдруг город будет занят внезапно, парашютным десантом, а у меня маленькие дети. Меня это страшно беспокоит… Вы знаете, я даже недавно пыталась переменить фамилию детям, то есть передать им имя отца, но, оказывается, это не так просто сделать, это берет много времени. Нужно сперва опубликовать об этом в газете, потом ждать определенный срок, а потом уже проводить все бумажные формальности.

— А отец русский?

— Да, он донской казак.

— И он согласился, чтобы дети носили вашу фамилию?

— Ему все равно, а мне моя фамилия дорога. Моя семья большая и дружная и я хотела, чтобы мои дети принадлежали к ней не только по крови, но и по имени. Теперь я собираюсь послать детей в станицу, к сестре мужа, но какой смысл посылать их туда, если у них типичная еврейская фамилия — Гинзбург.

— Кто там будет спрашивать фамилию? Люди будут знать, что это дети ее брата, вот и все.

— Будут разного рода регистрации: для получения карточек и тому подобное. Да и надежнее, если они смогут доказать, кто они такие.

— Но это же невероятно, чтобы немцы убивали только евреев! Невозможно себе даже представить, что будут жестокости к ни в чем неповинным людям только потому, что они принадлежат к другой расе.

— Мне тоже это кажется невероятным, но это то, что говорят беженцы, а они кое-что видели. А потом, вот бывали же в России еврейские погромы…

— Я об этом слышала, но это было другое дело. Погром, это был грабеж, хулиганы и грабители собирались в шайки и шли грабить.

— Почему евреев?

— Потому, что они выделялись правительством в особую категорию, были неравноправными. Хулиганье и считало, что их грабить безопаснее. Точно так же громили "буржуев" в первые годы революции. Были настоящие погромы, например купцов. Я помню, в нашем Кропоткине громили лавочников, разбивали магазины, ломали мебель, выпускали пух из подушек и били хозяев, если они не успевали спрятаться. Говорят, так же громили усадьбы помещиков. Не может быть, чтобы в немецких войсках были громилы. Мне всегда казалось, что евреи и немцы очень близки между собою; почти у всех евреев немецкие фамилии и немецкий язык евреи приняли за свой во всем мире, даже разобрать нельзя, кто еврей, а кто немец.

— Если кто захочет, то разберется. Если бы не дети, я бы не беспокоилась, у меня много друзей в городе и можно будет просто пережить у них в случае чего.

— Что думает ваш муж по этому поводу?

— Он на фронте.

Беженцы в Ростове не оседали, они пробирались дальше на юг или на восток. Довольно много их приехало в Ессентуки, и половина бабушкиного дома была реквизирована для них. Она прислала нам письмо, прося приехать и забрать бывшую у нее в то время Наташу. Сережа поехал за ней и, когда они возвратились, Наташины первые слова ко мне были:

— Мама, знаешь, какая новость? У меня в голове поселились козявки!

— Нечего сказать, приятная новость! От кого же ты набралась козявок?

— Они перелезли ко мне от беженских детей. У бабушки теперь в доме много детей. Семь!

От вшей избавиться было нетрудно, но с гнидами пришлось повозиться. Их надо было снимать с волос каждую отдельно.

Сережа рассказал мне, как Наташа удивила бабушку. Раз ночью она разбудила бабушку:

— Бабушка, пожалуйста, не рычи, мне страшно!

Бабушка часто храпела по ночам, но никак не ожидала, что ее храп похож на рычание.

Сегодня в первый раз бомбили город и есть жертвы. Бомбы были сброшены на толпу, которая собралась возле магазина на главной улице, где начали выдавать сахар по детским карточкам. Погибло несколько десятков человек, среди них дети. До этого ходили слухи, что немцы бомбят только военные объекты и точность попадания у них очень хорошая, а так как почти все крупные предприятия находятся за городом, жители не боялись и ходили в городе по своим делам даже во время воздушной тревоги, бранясь с дружинниками и милиционерами, загонявшими их в убежища. Перед сегодняшней бомбежкой даже не было воздушной тревоги.

Когда радио кричало о "тоталитарной" войне, мы не очень-то верили. В тылу, далеко от военных действий, приказ рыть щели, делать убежища и даже прятаться в убежища во время воздушной тревоги многие не принимали всерьез, считая все это проявлением административного усердия городских властей. "Дал, мол, приказ Сталин рыть щели в прифронтовых городах, а активисты теперь по всей стране заставляют население рыть щели, стараясь перевыполнить норму!" Теперь же дело оборачивалось так, что к воздушной тревоге нужно прислушиваться и иметь наготове места, куда прятаться вовремя. Там где упали бомбы никаких военных объектов поблизости не было. "Мессершмит", бросивший бомбы, летел сравнительно низко и объяснение данное по радио, было приемлемо: "Немецкий летчик бросил бомбу, увидав толпу; у них есть приказ бомбить мирное население для дезорганизации тыла".

39

С приближением немцев в Ростове запретили выходить на улицу от семи часов вечера до семи утра. Первый раз в нашей жизни мы были вынуждены сидеть дома каждый день с раннего вечера и от нечего делать стали встречаться с соседями по дому, которых раньше я знала только по виду. Ближайшая соседка, Хачетурьян, муж которой на фронте, пригласила однажды нас к себе играть в карты и с тех пор мы стали играть часто, два-три раза в неделю. В разных квартирах, по очереди.

Играем в довольно азартную игру — "Гольчик", по названию видно, что можно проиграться догола.

В нашей семье самый азартный Сережа, он уступает в этом только Хачетурьян, мы же с папой играем осторожно.

Потом опять Хачетурьян пригласила нас к себе играть вне очереди.

— Мой кузен хочет прийти поиграть с нами, давайте и в этот раз играть у меня.

В этот вечер мы играли довольно долго; ее кузен показался мне очень симпатичным человеком, интеллигентным и остроумным. Они с Сережей весь вечер перебрасывались шутками и, когда мы расходились, вся компания приглашала его приходить играть почаще. На другой день, встретив Хачетурьян, я сказала:

— Какой у вас симпатичный кузен, так приятно было играть с ним. Что он, ночевал у вас?

— Нет, он ушел. У него есть ночной пропуск.

Я знала, что ночной пропуск дается работающим в ночную смену.

— А, так он работает и по ночам. Он сменный инженер?

Она немного замялась:

— …Иногда и по ночам… Он следователь в ГПУ.

Я страшно испугалась. Гепеушник играл с нами в карты до полночи, а мы и не знали! И даже приглашали его приходить к нам, и не были особенно осторожными и, возможно, сказали что-нибудь лишнее! И это в военное время!

— Как же это вы не предупредили нас, кто он такой? Мы были бы осторожнее в разговорах, а то говорили, что на ум взбредет, а ведь он обязан все замечать.

— Нет, нет, вы не беспокойтесь! Он такой хороший, такой хороший! Он говорит, как только он покидает свой кабинет, он немедленно забывает о своих обязанностях по службе. И на работе он очень справедливый. Недавно рассказывал мне, как допрашивал одного инженера, обвиняемого во вредительстве. Кузен говорил, что сразу почувствовал, что инженер невинен и при допросе старался искать пункты к оправданию, и нашел! В конце концов человека выпустили. Да мы ничего и не говорили такого, что бы ему замечать. Все разговоры были самые обыкновенные.

Меня ее уверения совершенно не успокоили. "Хороший и справедливый" следователь ГПУ — разновидность, не существующая в природе. Всем известно, что для острастки населения ГПУ дается "промфинплан": осудить определенное число человек в год и, выполняя этот план, они не могут быть справедливыми и хорошими.

Придя домой, я передала разговор папе.

— Папа, может, вы вспомните, о чем мы говорили вчера? Конечно, мы говорили о пустяках, но, может быть, кто и проговорился?

Папа задумался:

— Единственное, что я могу вспомнить подозрительного, говорили о покойниках. К ер о пьян уверяла, что она суеверная и считает плохой приметой встретить на улице покойника, а теперь почти каждый раз, как выйдет со двора, так встречает похороны и это портит ей настроение на целый день. Многие улицы забаррикадированы, а наша, одна из немногих ведущих на кладбище, свободна. Хачетурьян на это сказала: "Верно, скоро и у нас во дворе будет покойник, недавно я заметила, что у нашей дворничихи лицо распухло от голода".

— Да, теперь и я припоминаю этот разговор. Я страшно удивилась, услышав, что дворничиха распухла. Мне кажется, я ее недавно видела и ничего не заметила.

— Удивляться нечему. У нее живет дочь, вдова с двумя маленькими детьми, а молоко-то на базаре пятьдесят рублей литр! Видно, все, что получают, отдают детям. И знаешь, что я заметил? Обратила ли ты внимание на то, что в городе стало очень мало стариков, они, определенно, быстро вымирают. Да это и понятно. Каждая семья старается накормить в первую очередь детей и работников, ну, а старикам — что останется. Да, страшные времена… Два года войны — и на Дону голод! Когда в девятнадцатом году пришли на Кубань большевики и стали отбирать у казаков хлеб, почти из каждого двора вывозили десятки пудов зерна. У нашего соседа Венникова, который считался середняком, отобрали двести пудов! И это после пяти лет войны и революции! А эти дохозяйничали… После двух лет войны и на Дону голод! Ведь низовья Дона не уступали Кубани в богатстве, пожалуй, даже еще богаче, здесь рыба, чего почти нет на Кубани.

— Да, кстати о рыбе, я забыла рассказать вам. Вчера я видела, ехала по улице телега, а на ней два огромнейших осетра. Я еще никогда не видела таких больших. Мне потом рассказывали на службе, что в "гирлах" на промыслах ловят осетров, вынимают икру и ее отправляют, а мясо не могут все обработать и нет транспорта отправить его в город или на фронт, так что часть рыбы просто выбрасывают. Кто живет близко и у кого есть соль, запасаются, а приехать издалека люди не могут, не на чем. Колхозников тоже не отпускают, люди и лошади заняты. Так и пропадает рыба. Юсупов страшно сердится; у него, как и у всех, отобрали мотоцикл для военных целей, а то он мог бы смотаться за две ночи и воскресенье и привезти рыбы.

— Жалко! Вот близок локоть, а не укусишь!

— А помните, как описано у Гашека? Бравого солдата Швейка везли пленным в глубь России, и чем дальше он ехал, тем дешевле становилась пища. Он даже думал, что в Сибири ему будут приплачивать, если только он будет брать пищу. До чего необыкновенно много пищи было тогда, во время первой мировой, и какая дешевая!

Наша семья не голодала. Мы оба получали хорошую зарплату, которую почти всю тратили на еду. Если дворничиха на все свое месячное жалование могла купить только три литра молока, я на свою зарплату могла купить десять, а на зарплату Сережи еще двадцать литров. А самое главное, недавно в Ростове были открыты столовая и закрытый распределитель для научных работников. Продукты там бывают не регулярно, но когда бывают, то в достаточном количестве. На прошлой неделе Сережа принес килограмм сахара, а на этой неделе килограмм риса и целый килограмм сгущенного молока! Кроме того, он сам каждый день обедает в столовой и обеды там сытные.

Моя хлеборезательная машина работает хорошо. Все пекарни города, вырабатывающие сухари для армии, заказали нам подобные машинки, и недавно я получила личное письмо, подписанное самим наркомом Микояном; он благодарит меня за скорое и успешное выполнение военного задания. Я никак не ожидала, что моя работа получит такую высокую оценку.

40

Сегодня утром, как только я пришла на службу, меня вызвал к себе главный инженер. Увидев его, я поразилась: он выглядел совсем больным и страшно расстроенным. Очевидно, он не спал всю ночь.

— В. А., принимайте от меня дела; я вам передам только самое главное, остальное вы сами найдете. У меня нет времени оставаться здесь долго.

— Но в чем дело? Почему я должна принимать дела? Вы что, уходите? Вас переводят в трест? В Москву?

— Ах, совсем не то, — он отвернулся и безнадежно махнул рукой, — какой там трест! Меня высылают в Сибирь как ненадежного, даже как потенциального врага. Считают, что я немец!

— Да какой же вы немец?

— Совсем не немец, я даже говорить по-немецки не могу, но, к сожалению, у меня немецкая фамилия. Высылаются все лица немецкого происхождения и на сборы нам дали только несколько часов: вчера вечером объявили, а сегодня уже везут.

— Но я не хочу принимать обязанности главного инженера.

— Валентина Алексеевна, никто не спрашивает ни вашего, ни моего согласия. Директор сказал сдать все дела вам, а потом вы с ним уговаривайтесь: будете вы или не будете работать в этой должности.

— Вас увозят с семьей?

— Да.

— Как же вы оставляете дом, вещи? У вас ведь нет времени распорядиться всем этим.

— Жена, она у меня русская, пытается уговорить кого-либо из своих родственников поселиться у нас в доме и сохранить для нас хоть что-нибудь. Только не знаю, стоит ли хлопотать? Вряд ли мы переживем ссылку, да и вообще, трудно сказать, кто переживет и что сохранится после войны.

Я была однажды у него и знала, что у него собственный дом и очень хорошая обстановка, по-видимому, оставшаяся ему от родителей. Конечно, если оставить без присмотра, все будет растащено и разграблено.

Немного погодя пришел директор; он тоже был расстроен.

— Ну, что, принимаете дела?

— Я принимаю, но только чтобы скоро передать их кому-нибудь другому. Я не могу работать "главным".

— Почему это вы не можете? Вы же замещали его раньше, и ничего, все было хорошо.

— Я конструктор. Я не могу выполнять две обязанности.

— Прикажут, так сможете; война, мы все мобилизованы!

— Меня не могут мобилизовать, у меня маленький ребенок.

Недавно было разъяснение властей, что женщины, у которых есть дети до семи лет, не могут быть мобилизованы.

— И это говорит советский инженер, член ФЗК, в момент, когда партия и правительство особенно нуждаются в ее помощи! Вот как на опыте выявляются настоящие советские патриоты! — воскликнул он со злобой.

— Я не отказываюсь, но это работа, с которой я не справлюсь, и я вас об этом предупреждаю. Я пока что буду замещать, а вы пишите в трест, чтобы прислали нового "главного".

— Мы все будем вам помогать.

Я отлично знала, как все будут помогать. Пример Николая Николаевича был еще свежим в моей памяти. Вся их помощь будет в понукании. Кровь из носа, а давай. Наш стопроцентный коммунист-директор — хороший погоняйло. Все неполадки будут сваливать на меня, особенно теперь, когда часто не хватает топлива и сырья, когда из-за недостатка транспорта цеха загружены готовой продукцией и фабрика обязана выполнять добавочное задание по сушке сухарей, а тяжелая работа выполняется женщинами, так как много мужчин мобилизовано. Часто даже наш опытный гл. инженер сидел на производстве до полуночи, а я, малоопытная, должна буду проводить здесь дни и ночи. И все это в военной обстановке, когда почти в каждом видят шпиона и диверсанта! Я, конечно, всеми силами буду стараться избавиться от новой должности.

Немного погодя ко мне пришла работница и со слезами стала говорить, что ее тоже высылают как немку. Плача, она сказала: "Ведь мы все советские граждане, ведь у нас интернационал!" Она просила, чтобы ФЗК заступился за нее.

— Послушайте, ни ФЗК, ни директор не могут ничего сделать для вас, это приказ военного командования. Идите лучше быстрее домой и собирайтесь в дорогу.

Новость о высылке "главного" быстро распространилась по комбинату, и Яков Петрович прибежал ко мне.

— Вы что, согласились заменять главного?

— Я не соглашалась…

И я рассказала ему, как было дело.

— Ничего, потерпите, скоро пришлют кого-нибудь из Москвы. Там сейчас жарко, немцы нажимают, и очень многие желают улизнуть. Тем более что должность главного освобождает от военной службы. Как только там узнают, немедленно явится заместитель. А пока что я могу вам обещать, что мельница и машинное отделение не причинят вам беспокойства… Только вот разве меня самого призовут. И как все быстро случилось, еще вчера никто не подозревал ничего подобного. Все это очень странно, все мы советские граждане, национальность считается пережитком старого, предрассудком, а, смотрите, людей ссылают потому только, что у них предки были немцы.

— Вероятно, нашли, что немцы легко откликаются на "зов предков". Интересно, как это сделали, что их так скоро обнаружили и сообщили о выселении, всем в одно время?

— Через домкомы, конечно. Не по работе; директор сегодня был так же удивлен, как и мы с вами. Главный сказал, куда его высылают?

— Кажется, в Казахстан.

— Ну, это еще не так страшно; там, по крайней мере, тепло и далеко от фронта. Если по дороге не разбомбят, так он будет в большей безопасности, чем мы с вами. И, знаете, В. А., — сказал он улыбаясь, — семье главного даже полезно уехать. Все на комбинате говорят, что он "снюхался" с зав. лабораторией и как будто бы собирается разводиться с женой. А теперь ему не до приключений!

Сережа, пришедши домой, рассказал, что нашего друга, профессора зоологии с немецкой фамилией, тоже высылают сегодня.

Через несколько дней после этого Якова Петровича призвали на фронт.

Кажется, скоро будут оставлять Крым. Хотя никаких сообщений об этом в газетах и по радио не было, появились достаточно ясные признаки: по улицам маршируют колонны учащихся Севастопольского Военно-Морского училища. Мальчики часто проходят военным строем по нашей улице, вероятно, направляясь на военные полевые занятия. Некоторые еще совсем дети, в красивой военной форме они кажутся игрушечными солдатиками.

Заранее объявили, что по радио будет говорить Сталин, и мы все приготовились слушать. В первый раз с начала войны он обращался к народу и всем интересно послушать, что же он скажет?

— Братья и сестры… — начал он свою речь.

— Черт тебе брат, — сказал папа, — ишь, в родню, дьявол, навязывается!

41

С тех пор как немцы заняли Таганрог, в Ростове стали усиленно готовиться к обороне, решили окружить город противотанковым рвом, а для этого нужно вынуть неимоверное количество кубических метров земли, и сделать это скоро. Работа была возложена на жителей города. На каждое предприятие дана разверстка в соответствии с числом занятых на нем рабочих. На нашем предприятии работают главным образом женщины и многим земляная работа не по силам, но это не было принято во внимание во время задания и поэтому сразу же после начала земляных работ появились неприятности: у одной молоденькой работницы — аборт, другая упала в обморок, ее долго не могли привести в чувство, а потом отправили в больницу. Оказалось, что у нее больны почки, но доктор не нашел болезнь достаточно серьезной, чтобы дать освобождение. Я потом говорила со своей приятельницей, доктором, и она жаловалась, что больных, которых следовало бы освободить от тяжелой работы, особенно женщин, так много, что если всех освободить, то работать на окопах будет буквально некому, и их, врачей, обвинят во вредительстве.

Замещая главного инженера, я часто работала сверхурочно и директор сказал, что я не должна ходить рыть окопы. Но вот приходит ко мне председатель ФЗК и говорит:

— Тов. Богдан, вы как член ФЗК должны хоть раз пойти на окопы, показать пример.

— Я сама уже об этом думала, товарищ председатель, да ведь вы сами знаете, что я очень занята; кроме того я еще и больна. Вы помните, как я при вас упала в обморок? Я еще не избавилась от этой болезни.

— Я все понимаю, но ведь у нас работают главным образом женщины и половина из них не должна бы копать землю; а враг-то уже под Таганрогом и мы, как солдаты на фронте, должны рисковать! Будем надеяться, что за один раз с вами ничего не случится, а ваше присутствие поднимет дух. Приходите на полдня после обеда.

Когда начинают говорить, что мы солдаты, это значит, что отказ будет рассматриваться как дезертирство, и при почти паническом настроении, царившем среди партийцев Ростова, последствия могут быть серьезные. Я решила пойти.

Во время работы на противотанковом рве над нами очень низко пролетел немецкий самолет и сбросил целый дождь листовок. Ни один человек не решился поднять листовку, кроме двух активистов, очевидно, по заранее данному распоряжению. Они обошли окопы и собрали все листовки.

Мне еще раньше рассказывали, что немецкие листовки до смешного глупые. Они совершенно не используют в своих лозунгах призыва к уничтожению ненавистных русским советских учреждений и коммунистических догм. Вместо: , Дол ой колхозы" и "Даешь частную инициативу в промышленности и торговле" — они призывают: "Бей жидов и комиссаров — морда просит кирпича!". На кого эти лозунги рассчитаны? Советские люди до смерти устали от призывов: "Бей!" И почему жидов? Узнав характер листовок, многие стали подозревать, что в аппараты немецкой пропаганды для России пролезли коммунисты.

Все морские кадеты как-то сразу исчезли, говорят, что их послали защищать Ростов под Таганрог и оттуда вернулись очень немногие, только раненые в госпитали. Трудно поверить, чтобы этих почти детей, многим на вид было лет пятнадцать-шестнадцать, послали умирать. В городе это произвело очень тяжелое впечатление. Я слышала, как в очереди две пожилые женщины шепотом говорили:

— Их послали на смерть, чтобы они не достались немцам…

*

Наша уполномоченная по клетке ходила по квартирам и объявляла:

— Товарищи, с завтрашнего дня мы начинаем рыть бомбоубежища у нас во дворе.

— Какие убежища?

— Узкие щели в земле. Если достанем материал, прикроем их сверху досками и присыпем землей. Они считаются надежнее, чем убежище в подвале, конечно, если бомба не попадет прямо туда.

— Но ведь мы укрепляем подвал под лестничной клеткой.

— Можно укреплять и подвал, но есть очень строгий приказ горсовета рыть щели во дворах, подальше от дома, и мы должны рыть.

Щели вырыли, но во время тревоги туда никто не прятался. Всем казалось безопаснее сидеть в подвале, под защитой пяти железобетонных перекрытий лестничной клетки, чем в открытых щелях. Многие вообще не прятались, так как нашу часть города еще ни разу не бомбили. Подвал разделен на небольшие сараи для квартир с окошками наружу, и была надежда, что даже в случае, если весь дом обрушится, можно будет пробраться к одному из этих окошек. В подвал принесли лопаты, кирки, застлали часть пола досками, приготовили запас воды и т.п.

У меня, случайно, оказалась возможность сделать небольшой запас пищи на случай долгого сидения в бомбоубежище. Как-то зайдя в местный гастроном, я увидела на полке шоколад. Я очень удивилась; шоколад в магазине — и никакой очереди! Подойдя ближе, я увидела, почему: шоколад стоил семьдесят рублей килограмм! Сделан он в виде фигурок зверей и птиц. "Высший сорт и художественно оформлен", — объяснил мне приказчик. Цена даже для меня была очень высокой, но все же я купила один килограмм, специально для бомбоубежища.

Строительство щелей и противотанковых рвов было еще не все. На улицах стали строить баррикады из кирпича и камней, строились они руками домохозяек из ближайших жилищ. Делая противотанковые рвы и щели, люди хоть и ворчали, но понимали, это нужно для обороны, но баррикады на улицах вряд ли остановят немцев; да и кто будет драться на баррикадах? О баррикадах говорят: "Польза от них одна — красноармейцам легче будет разбежаться по домам при отступлении и переодеться в цивильное". Нужно сказать, что близость немцев, несмотря на истерические призывы правительства о бдительности и предупреждения о шпионах, многим развязала языки. В небольшой компании стали говорить неслыханные раньше вещи. Даже один из наших коммунистов, электротехник, сидя у меня в конторе, разглагольствовал, как хорошо бы открыть собственную мастерскую по ремонту и даже изготовлению бытовых электроприборов.

— Большие деньги можно заработать, если взяться за дело умеючи да найти подходящего компаньона, — говорил он, — люди изголодались по таким вещам. Я, например, могу сделать элемент, который можно приспособить к любому чайнику. А электрическую печку сделать кустарным способом — прямо раз плюнуть!

Я не знала, говорит ли он искренне или хочет спровоцировать меня.

— Мастерам, конечно, легко открыть собственное дело, а вот таким специалистам, как я, нечего делать частным образом. Только и остается работать в государственном учреждении.

— Вы можете о к рыть собственное проектное бюро.

— Кустари очень редко нуждаются в чертежах, а на больших фабриках всегда есть свои конструкторы.

Я также слышала, как одна работница говорила другой:

— Когда уже настанет время, что мужчина будет достаточно зарабатывать на семью, не посылать жену на заработки.

Проходя мимо мастерских, я увидела, что Юсупов сидит один и решила зайти к нему поговорить о деле. Войдя к нему, я заметила, что он чем-то разозлен. Он страшно вспыльчивый и, когда разозлится, говорить о деле с ним невозможно, поэтому я, заметив его настроение, сказала:

— Тов. Ю., когда вы будете свободны, зайдите ко мне в контору, я хочу обсудить с вами одну деталь.

— Я сейчас свободен, но не могу рассуждать ни о каких деталях.

— Что-нибудь случилось? Неприятность?

— Ха, неприятность! Я, как дурак, весь обеденный перерыв прокатался на трамваях, пересаживался с одного на другой, и все без пользы.

Я ждала объяснений.

— Договорился я вчера с корешком с "Красного Литейщика", что во время обеденного перерыва я приеду к нему на завод, а он к тому времени узнает у своего мастера, сможет ли тот сделать "по блату" одну вещь для меня. Кореш уверил меня, что почти наверное мастер сможет, так что я поехал повидать мастера и поговорить с ним сам… Пришел на трамвайную остановку. Жду. Проходит один трамвай, потом другой, и ни на одном не указано маршрута, а только номер, а номер нужного мне трамвая я точно не помнил. Наконец подошел третий, и опять без маршрута, я спросил кондукторшу: "Куда этот трамвай идет?" — "Кому нужно, тот знает по номеру", — ответила она и уехала. После этого подошел номер четырнадцать, и вдруг мне показалось, я вспомнил, что это как раз мой номер-Сел и еду. Проехали несколько остановок, вижу, не туда едем. Я опять к кондукторше:

— Этот трамвай идет на "Красный Литейщик"?

Она посмотрела на меня подозрительно и отвечает:

— А вы что, в первый раз туда едете?

— В первый или не в первый, только вот забыл я номер, а маршрута на вашем вагоне не указано.

— Маршрут сняли, чтобы шпионы и диверсанты не знали, как им добраться до военных объектов.

Один, рядом со мной, вступился:

— Ты что, тетка, не видишь? Рабочий человек едет? Какой он тебе шпион? Этот вагон, товарищ, идет на "Красный Аксай". Вам нужно теперь вернуться две остановки назад и пересесть на номер второй.

Смущенная кондукторша объяснила:

— Это новое распоряжение Горсовета, снять все названия маршрутов, чтобы немецким шпионам было трудно проехать к военным объектам, и нам не велено сказывать постороннему лицу, куда вдет трамвай. Теперь маршруты — государственная тайна, а мое дело маленькое: приказано не говорить, вот я и не говорю!

— Государственная тайна! — проговорил Юсупов с яростью, — пока я проник в тайну четырнадцатого маршрута, я столько потерял времени, что мне уже нечего было ехать на "Красный Литейщик", опоздал. На следующей остановке я пересел на встречный трамвай и приехал назад не солоно хлебавши.

— Ну и ну! Я тоже не знала, что названия маршрутов сняли. Хорошо, что мне не нужно было сегодня никуда ехать.

Юсупов развеселился:

— Вот здорово было бы! Вас уж не признали бы за "рабочего человека", как меня, и бдительная кондукторша еще передала бы вас в спецотдел своего депо! Я уверен, такие случаи сегодня были, да и не один!

— Так что, вы еще легко отделались.

— Если подумать, то легко. Я мог бы опоздать на работу, пойти под суд за опоздание и на суде объяснять: зачем я ехал на "Красный Литейщик". Действительно, легко отделался!

Теперь с ним можно было поговорить и о деле.

Придя в контору после этого разговора, я увидела, что наша инженер по организации труда, которая до обеда на работу не приходила, вывалила все свои папки с деловыми бумагами на стол и сортировала их.

— Вы что, генеральную уборку затеяли?

— Привожу дела в порядок, чтобы новому человеку можно было разобраться без меня Я вечером уезжаю.

— Так внезапно? Эвакуируетесь с детьми, куда?

— В Нальчик, там у меня хорошие знакомые. По крайней мере, есть у кого остановиться.

— Кто же будет в КРК вместо вас?

— Не знаю; кого директор выделит. Может быть, он сам.

— У него и без этого забот много. Да он и не знает законов. А вы что, сами решили уехать или вас отсылают из города?

— Вчера пошла в горком партии посоветоваться, там мне разрешили уехать немедленно.

Мне жаль, что она уезжает; мы с ней очень дружно работали в КРК. Она легко соглашалась разрешить конфликт в пользу рабочего, лишь бы я указала параграф закона, хотя бы отдаленно указывающий на законность требования. Кроме того, она как член партии следила, чтобы наши решения были политически выдержанными. Протоколы заседаний всегда писала она, используя для этого определенный жаргон, который она знала лучше меня. Мы тепло распрощались, пожелав друг другу поскорей встретиться и опять работать вместе.

42

Совершенно неожиданно приехал мой младший брат Алеша.

Мама недавно писала мне, что, несмотря на плохое зрение, его все же призвали на военную службу и я никак не ожидала его скоро увидеть. Кто-то постучал в дверь и, когда я открыла, то не сразу узнала в высоком военном моего братишку.

— Алеша! Какая радость! Как это тебе удалось приехать? Надолго?

— До завтрашнего утра. Я работаю в штабе полка, заделался канцелярской крысой, вот и выписал себе отпуск на один день. Своя рука владыка!

— Ты недалеко от Ростова?

— Недалеко, — он не назвал места, а я не стала расспрашивать.

Алеша приехал поздно, мы уже поужинали и поэтому посадили его за стол одного. Он ел, а мы рассказывали ему местные и семейные новости. Главная семейная новость была о зяте Васе. После ссылки ему не разрешили жить в промышленных районах; недавно же он получил приказ из наркомата угольной промышленности немедленно выехать за Урал и занять должность главного инженера группы рудников.

— Смотри-ка, оказывается, о нем помнили, а я удивлялся, почему его не призывали на военную службу с самого начала?

— Он там нужнее. Теперь за Уралом начали разрабатывать угольные пласты, считавшиеся раньше неэкономичными, чтобы как-то возместить потерю Донбасса. Ему назначили высокое жалованье и предложили хорошие бытовые условия, но Шура не хочет туда ехать.

— Пускай лучше едет, и как можно скорей. Я думаю, ей дадут пропуск и разрешение на билет.

Когда Наташа легла спать, Алеша сказал нам очень серьезно:

— Я приехал предупредить вас об очень большой опасности: мне комиссар дал даже специально отпуск для этого. Видите ли, возможно, Ростов скоро, временно, перейдет в руки немцев, так вы ни в коем случае не оставайтесь. Отступайте заблаговременно. В занятых городах немцы творят ужасные зверства. Я сам недавно видел кинокартину, показывающую их расправу с мирными жителями. Они убивают сотнями и даже тысячами ни в чем не повинных людей.

— Так просто и убивают? За что? Почему?

— Во время войны всегда найдется причина убить. Они хотят как можно больше уничтожить людей, чтобы забрать себе землю. Убивают коммунистов и комсомольцев, за каждого убитого немецкого солдата в городе, скажем, партизанами, они выводят тридцать русских мужчин и расстреливают их тут же, на глазах их семей. Занимая город, они проверяют бомбоубежища и подвалы и, если находят там хоть одного красноармейца в форме, часто дезертира, они бросают туда гранату, не считаясь с тем, что там может быть десяток мирных жителей.

— Этому просто невозможно поверить! Что же, они хотят сразу вызвать сопротивление населения? Восстание?

— Сопротивление уже и есть, на западе, в Белоруссии партизанские отряды растут как грибы. Я видел это собственными глазами на кинопленке; я сам читал донесения шпионов из занятых областей.

— На кинопленку можно заснять картину с любой декорацией. Как можно этому поверить? Ведь немцы культурные люди.

— Кроме того, перед занятием города они будут бомбить без пощады. Возможно, в Ростове не оставят камня на камне. Вы должны и об этом подумать.

— Но как бежать? Обыкновенно эвакуируют в самую последнюю минуту, а до этого заикнись, так свои же расстреляют как паникера.

— Сережа может отправить тебя и Наташу заранее, ведь с маленькими детьми уже эвакуируют, а потом ему одному будет легче уйти, даже в последнюю минуту.

— Без него мы никуда не поедем.

— Но, поверьте же, попасть к немцам в руки страшно опасно!

— Все это больше советская агитация.

— Боже мой! Как я могу убедить тебя, что в этом много правды?!

Он выглядел страшно расстроенным.

— Я тоже, Алеша, хочу дать тебе совет. Ты не очень горячись и не лезь драться в первые ряды. Война будет проиграна большевиками. Ты, конечно, знаешь, люди не хотят воевать за коммунизм и сдаются в плен тысячами. Так и ты постарайся сделать.

Он посмотрел на меня широко раскрытыми от удивления глазами.

— Ты что это мне советуешь? — спросил он недоверчиво. — Отдать родину без боя врагу?! И это советуешь мне ты… — он, видимо, не находил подходящего слова, — …ты, казачка?!

— Родину! Наша родина уже двадцать три года в руках врагов — коммунистов, и ты будешь защищать не ее, а их! Ты рассказываешь про ужасы, творящиеся немцами, но нас, видевших ужасы коллективизации и вызванного коммунистами голода тридцать первого и второго годов, ничем уже больше не ужаснешь!! Ты рассказываешь, что немцы убивают русских десятками, а большевики убили в концлагерях и держат там в непереносимых для жизни условиях миллионы!! Выселяли во время коллективизации целые станицы в Сибирь, зимой. А сколько посадили и расстреляли в тридцать седьмом году невинных, только для того, чтобы террором держать в повиновении остальных. И этому не видно конца!

— И ты ожидаешь, что немцы преподнесут тебе свободную родину, так вот, даром, на блюде?

— Я этого не ожидаю. Но я изучала еще в школе историю русской революции и революционную тактику Ленина и знаю, что большевики всеми способами добивались поражения России в первой войне, надеясь, что поражение вызовет революцию и перемену правительства. Ленин был великий стратег и он победил. И я надеюсь, что современные политики, антибольшевики, пойдут по стопам "великого стратега революции"; воспользуются поражением и сбросят его последователей, как он когда-то сбросил царя.

— За такие разговоры тебя расстреляют на месте.

— Я никому не собираюсь этого говорить. Да об этом и не нужно говорить, все это знают и помнят. Я никогда не хотела и не буду принимать активного участия в политике. Жизнь коротка и есть много других, более интересных для меня возможностей ее заполнить. По-моему, мы должны дать немцам побить большевиков и постараться выйти из этой войны с наименьшими для нас, русских, потерями. А там видно будет, что делать.

— А пока дать немцам издеваться над русскими и убивать нас? Ты знаешь, они уничтожают русских пленных, сажают их за проволоку и оставляют умирать без пищи и укрытия!

— Я этому не верю. Это большевистская пропаганда, чтобы заставить советских граждан воевать за них.

— Но я это видел своими глазами! И не на пленке, а в отбитых у немцев селениях.

Так мы и не убедили друг друга. Рано утром Алеша уехал, страшно расстроенным. Когда мы прощались, у меня больно сжалось сердце. Появилось предчувствие, что мы больше никогда не увидимся.

43

Вчера я поехала на хлебозавод и эта поездка оказалась большим для меня испытанием.

Мы расширяем сушилки, приспосабливая часть их для сушки сухарей. Как всегда, у нас не хватает материалов и приходится искать и выпрашивать их у других предприятий. Хлебозавод обещал дать фасонное железо и я пошла туда сама, чтобы выбрать на месте, что мы можем использовать из того, что у них есть.

Вскоре после приезда на завод прозвучала воздушная тревога и я, вместе со всеми рабочими, побежала прятаться в мучной подвал приспособленный под бомбоубежище. Туда же привели и детишек из заводского детского сада и матери немедленно разобрали их, чтобы держать возле себя. Это был самый большой налет из всех что мы до сих пор испытали. Непрерывные разрывы продолжались больше часа. Мы сидели, прижавшись к мешкам с мукой, ожидая своего конца, как вдруг нам показалось, что этот конец пришел; взрыв был такой близкий и такой силы, что земля под нами заколебалась. Раздались возгласы ужаса и призывы Господа на помощь. Почти все, в поле моего зрения, крестились. Рядом со мной сидела женщина, держа на руках трехлетнюю девочку; когда раздался страшный взрыв, а за ним почти немедленно и другой, она зашептала: "Крестись, Люба, крестись!" Девочка, очевидно, не понимала, что хочет от нее мать; тогда женщина, взяв ручку ребенка, сложила ей пальчики для креста, и начала учить ее креститься. Мне было удивительно, как это все мы, после стольких лет антирелигиозной пропаганды и запрещения проявления всяких религиозных чувств, в минуту страшной опасности начали креститься и призывать Бога на помощь; ведь, судя по возрасту окружающих, большинство пошло в школу уже после революции.

Бомбежка продолжалась долго, казалось, ей не будет конца, а когда прекратилась и мы вылезли из убежища, то узнали, что на хлебозавод попало две бомбы. Одна из них угодила в котельное отделение и это, очевидно, и был самый страшный взрыв, так как, кроме бомбы, взорвался еще и паровой котел.

Оправившись от испуга за собственную жизнь, все начали волноваться за судьбу близких, оставшихся в городе. Поднявшись на верхний этаж завода, откуда был хорошо виден город, я насчитала семнадцать пожаров.

Отбой дали в пятом часу. Трамваи не ходили, до моего дома было очень далеко, и я пошла так быстро, как только могла. Сделав небольшой крюк по дороге, чтобы посмотреть, все ли благополучно с университетом, я увидела пожар. Спросила идущего навстречу: "Что горит?" — "Университет", — ответил он, я побежала.

На улице, ведущей к университету, стояли милиционеры и никого дальше не пускали. Я подбежала к милиционеру.

— Товарищ милиционер, в университете мой муж. Я хочу узнать, что случилось?

— Никого не велено пускать. Там работает спасательная команда, вы будете только мешать.

— Но я должна знать, что случилось с ним. Жив ли он?

— Туда нельзя, там опасно. Идите, гражданка, домой. Если что случилось с вашим мужем, вам сообщат.

Я решила попытаться пройти с другого конца улицы, но там меня тоже не пустили, а когда я все же попыталась проскочить без разрешения, милиционер грубо схватил меня за руку и оттащил в сторону.

От людей, собравшихся на улице, я узнала, что бомбой разрушено только одно крыло здания, что есть жертвы, но кто и сколько, никто еще не знал. Моя первая мысль была остаться на месте и ждать, пока я не узнаю чего-либо о Сереже, но потом я вспомнила, что до запретного часа времени осталось мало, а я еще не знала, все ли благополучно с папой и Наташей? После семи часов меня могут арестовать на улице и продержать в милиции до утра. Я побежала домой, ничего не узнав о муже.

Нахичевань, где мы жили, не бомбили. Здесь все было тихо и наш дом стоял целым. Увидав меня, папа вздохнул с облегчением:

— Слава Богу! Хоть ты пришла, а я уж не знал, что и думать!

— А Сережа?

— Сережи нет.

Когда я бежала домой, у меня еще теплилась надежда, что, может быть, он дома. Папа начал меня утешать, но видно было, что он и сам не очень-то верит своим утешениям. Многие в нашем доме уже знали, куда попали бомбы, и наши соседи пришли узнать: все ли благополучно с Сережей?

Поздно вечером пришел грязный, мокрый и весь в саже Сережа. Он, оказывается, помогал спасательной команде в университете.

Прошло несколько дней и Сережа опять не пришел домой до запретного часа и мы с папой страшно волновались. Мы боялись, что он заработался, забыл вовремя уйти и не успел дойти до дома к семи часам. Оказаться на улице после семи часов было очень опасно. Шпиономания в городе сделалась прямо нестерпимой. Военное командование Ростова, полагая, что население достаточно запугано и не нарушит приказа, всех появившихся на улице после запретного часа, особенно с наступлением темноты, рассматривало как немецких шпионов, сброшенных с парашютами, которые будто бы не знают, что у нас не разрешается ходить по улицам после определенного часа. Телефона в доме нет, и Сережа не мог предупредить о задержке. Однако вскоре после полуночи он пришел.

— Где же ты так долго задержался?

— В военкомате.

— У тебя же белый билет.

— Был белый, а теперь серый (цвет нормального военного билета). Сегодня, кажется с трех часов, в городе начали облаву. Искали дезертиров, а также тех, кто освобожден от военной службы, и меня задержали, когда я возвращался с работы. Нас всех отвели в военкомат и там проверяли причины освобождения. Таких, как я, переосвидетельствовали на месте и почти всех признали годными.

— И тебя признали годным?

— И меня тоже. Дали мне двадцать четыре часа на сборы и устройство служебных дел.

— Что же ты теперь будешь делать? — спросила я упавшим голосом.

— Что делать? Ничего. Пойду на фронт, как и все.

На фронт идти ему не пришлось. Узнав о его призыве, ректор университета сказал Сереже, что по последнему правительственному распоряжению, старшим научным сотрудникам дается освобождение от военной службы, а так как Сережа заведует кафедрой, он входит в эту категорию, и в его новый, серый, военный билет вклеили справку об освобождении от военной службы, на этот раз уже по другой причине.

Неожиданно для нас всех призвали Юсупова. После того как выслали главного инженера и ушел на фронт Яков Петрович, директор добился брони на некоторых специалистов, без которых невозможно работать нормально, в числе их был и Юсупов. Теперь же он ушел на фронт в качестве рядового. Он прошел очень короткую военную подготовку и был послан под Таганрог. В первом же бою его убили…

Смерть Юсупова — большая потеря для комбината. Он был то, что в народе называют "самородок", прирожденный механик. Он кончил только начальную школу и недостаток образования не позволял в полной степени развиться его таланту. Он начал работать рано, когда сослали его родителей, потом вскоре женился и обзавелся семьей. Я как-то его спросила:

— Почему бы вам не пойти в рабфак, а потом в техникум?

— Родственники меня ни за что не пустят, — засмеялся он.

Его родители и старшие братья сосланы в Сибирь, и, вполне возможно, его не приняли бы в высшую школу.

Голова его всегда была полна удачных, остроумных технических идей.

Юсупов был маленького роста, и когда его призвали, ему, смеясь, говорили: "Ты такая маленькая мишень, что немцы ни за что в тебя не попадут", а он отвечал: "Не забывайте, есть и шальные пули". Видно, шальная пуля и нашла его в первом же бою!

Недавно директор получил письмо от Якова Петровича и дал мне его почитать. Я. П. писал, что его отряд попал в немецкое окружение где-то на севере (название места было зачеркнуто цензурой) и он с несколькими товарищами прорвался через фронт. Они под обстрелом переплыли реку, и, как он выразился: "Мы вгорячах даже не заметили, какой холодной была вода!" Потом несколько ночей, голодные, они пробирались через места, занятые немцами, пока не догнали отступившие советские части. Теперь он уже в другой части и снова собирается идти в бой.

Меня его письмо очень удивило. Я не ожидала, что он с таким большим риском будет убегать от немецкого плена. Возможно, на фронте что-то было не так, как мы себе представляли. Очевидно, для Я. П. опасность плена представлялась большей, чем та, на которую он рискнул, чтобы избежать его. Мне припомнились утверждения Алеши, что немцы уничтожают русских пленных. Неужели в этом может быть какая-то доля правды?

44

Немцы уже стоят под Ростовом много недель, но в городе уже не ждут, как в первые дни, что не сегодня, так завтра, они займут его. Нас регулярно бомбят, и мы каждый день слышим о случаях ужасной, насильственной смерти городского населения. Кажется, этому не будет конца, и у жителей уже выработались определенные условные рефлексы в момент опасности действовать не задумываясь. На днях утром началась бомбежка и раздался знакомый визг падающей бомбы. Прежде чем раздался взрыв, я оказалась под столом, за которым только секунды до этого работала, и я совершенно не помню, как это случилось! Одна моя хорошая знакомая, услышав свист падающей бомбы, тоже не помня как оказалась над колыбелькой ребенка в другой комнате. Бомба разорвалась недалеко и вылетевшие оконные стекла так сильно поранили ей спину, что пришлось пару дней пролежать в госпитале. Ребенок, которого она загородила, остался невредим. Близость фронта также позволила нам наблюдать очень интересные военные действия: раз, почти над самым нашим домом завязался воздушный бой. Советский "ястребок" напал на немецкий бомбовоз, сопровождавшийся "стервятником". Битва была настолько увлекательной, что мы, забыв об опасности, оставались на улице и следили за борьбой до конца. Наша авиация уже немного оправилась от поражения первых дней войны, и советский истребитель был достойным противником немца, они дрались, как молодые петухи, и вся их тактика хорошо была видна снизу. Я даже думаю, для самих летчиков это было как бы спортивным состязанием, хотя в конце концов один из них потерял при этом состязании жизнь. В другой раз я видела, как снаряд зенитки попал в тяжелый самолет; самолет буквально распался на куски в воздухе, из подбитого самолета выбросился летчик с парашютом и долго медленно и плавно спускался на землю.

Ту часть города, где мы жили, не бомбили, но очень часто бомбили лежавший на другой стороне Дона Батайск, и мы считали, что безопасно выходить во время тревоги и наблюдать воздушные бои над Батайском, считали это до тех пор, пока несколько человек по соседству не были ранены осколками зенитных снарядов!

Однажды утром раздался сигнал воздушной тревоги и отбоя не давали целый день. На другой день — то же самое, и мы поняли, что дело приближается к концу. Первые два-три дня нам казалось, что бомбят без всякого плана, просто разрушают город, но потом выяснилось, что бомбят те части, где расположены госпитали, радиостанция, ж-д узел, ГПУ и т.п. Бомбили также улицы, ведущие к Дону, где в это время начали наводить понтонные мосты. Наш комбинат после "шока" первых дней бомбежки опять начал работать почти нормально. Жившие поблизости рабочие охотно приходили на работу, так как в столовой хорошо кормили, перестали жалеть муку и макароны для столовой! Кроме того, многие надеялись, что в последнюю минуту будут раздавать муку и макароны рабочим, чтобы не оставить немцам.

Сережа несколько раз во время обеденного перерыва в бомбежке (такой бывал регулярно каждый день!) ходил в университет и получил приказ готовиться к эвакуации в Махач-Кала.

Немцев мы не боялись и бежать из собственного дома нам не хотелось, но если бои за Ростов затянутся, как они затянулись за Сталинград, сидеть здесь будет невозможно, и мы стали собираться в дорогу. Многие жители очень раздражены действиями городских властей. Власти все время уверяли жителей, что Ростов сдан немцам не будет и говорить или собираться в эвакуацию было опасно, могли пришить кличку "паникер" или "пораженец", и даже арестовать за подрыв доверия к силам Красной армии. Теперь же, когда мосты через Дон разрушены, а дороги, ведущие к переправам, все время бомбят, населению вдруг предложили уходить пешком. Как всегда, рупором сов. власти оказалась наша уполномоченная по клетке. Раз, когда мы сидели в подвале, во время особенно близкой бомбежки, она спросила меня:

— Тов. Богдан, вы когда же собираетесь уходить?

— Мы уедем вместе с университетом, нам обещают дать транспорт. Или с комбинатом, ведь наш комбинат еще работает.

— На транспорт теперь надеяться трудно, надо уходить пешком.

— Пешком далеко не уйдешь под обстрелом да еще с детьми, — сказал кто-то из соседей.

— Нужно уходить ночью. Ночью не так опасно. Вы знаете, как было в Финляндии? Мой брат был там, когда занимали Выборг, вступили наши войска в город, а в нем ни одной живой души! Вот как поступают настоящие патриоты! Брат рассказывал, что это произвело громадное впечатление на красноармейцев. Вот так и мы все должны показать немцам наши истинные к ним чувства.

— А вы когда же уходите?

— Мы будем уходить последними. Мой муж, как вы знаете, в противопожарной команде нашего района; мы уйдем вместе с отступающими войсками.

Надежды наших рабочих на получение муки и макарон оказались не напрасными. Раз ко мне в контору пришел председатель ФЗК и сказал:

— Мы с директором решили раздать часть муки и макарон рабочим. Город, видимо, не удержим, и если рабочие эвакуируются, так все равно многие семьи останутся. А уничтожить успеем ли? Есть приказ уничтожить все запасы в последнюю минуту, а кто ее угадает, эту последнюю минуту?

— Я думаю, раздать населению — для немцев от этого такая же польза, как и от уничтожения, они ее и зубами потом не вырвут.

Мы все слышали, что есть приказ поджечь фабрику перед отступлением и все боялись, что ее подожгут вместе с мукой и макаронами. Я даже слышала, что некоторые рабочие поговаривали о том, чтобы не дать сжечь. Однажды машинист, как бы между прочим, сказал мне:

— Вот, отступая, жгут и уничтожают добро, а что проще, скажем на мельнице, вынуть золотники из паровой машины и ни одна немецкая гадина не сможет пустить без них мельницу. Тем более, наша машина старомодная, пойди, найди теперь такие золотники! А когда наши возвратятся, мельницу можно будет привести в порядок за несколько часов.

— Конечно, есть много способов вывести из строя мельницу и без ее разрушения, только, к сожалению, с нами не будут советоваться, когда придет время.

— А вы не сможете посоветовать директору?

— Я думаю, и у него спрашивать не будут, просто дадут подробные инструкции, как поступить.

Директор сказал мне, что муку будут развозить сегодня ночью. Я живу очень близко к фабрике и мне привезли одной из первых: мешок муки и целый ящик макарон! О раздаче муки предупредили всех, и некоторые рабочие хотели приехать с тачками и самим забрать продукты, но им не позволили, боясь, что этим будет дан толчок окружающим жителям начать грабить.

Вечером к нам пришел один из коммунистов университета предупредить, что с завтрашнего дня университет эвакуируется. Уходить предлагали каждому отдельно небольшими группами, пешком, через понтонный мост на Дону.

— Но ведь обещали отвезти на грузовиках ночью.

— Грузовики заняты, да на них и опаснее. Пешком мы можем пройти между налетами, а до этого сидеть в укрытии; грузовик же должен будет ждать своей очереди переехать мост, а в это время как раз по ним бомбят. Так вот, товарищ, наша группа уходит завтра рано утром, перед рассветом, присоединяйтесь к нам. И жена пусть приходит и дочь берите, как-нибудь все вместе донесем ее, поможем.

— Где вы собираетесь?

— На площади Карла Маркса, — он немного замялся, посмотрел на нас и сказал: — А тем предателям, которые останутся жить и работать под немцами, не поздоровится, они все будут преданы военно-полевому суду, когда мы возвратимся! Их будут судить как дезертиров!

Мы знали, что два понтонных моста через Дон, недалеко от нас, непрерывно бомбились и обстреливались немецкими самолетами и улицы, ведущие к ним, также были почти под непрерывным обстрелом. Проехать машиной их можно было довольно быстро, но пройти улицу и полукилометровую ширину Дона, да еще с ребенком, потребуется довольно долгое время. Ни я, ни Наташа плавать не умели, так что в случае паники или повреждения моста, если даже нас и не убьют, мы просто утонем. Оставаться в городе после того как дан приказ о всеобщем отступлении очень опасно, по городу ходили слухи, что отступление завершают карательные отряды, они обыскивают дома и убежища и уводят мужчин, а сопротивляющихся убивают на месте.

Обсудив положение со всех сторон, мы в конце концов решили последовать совету папы, уйти из Ростова и пересидеть опасное время в станице у его брата, дяди Вани. Станица почти сливалась с городом и с нашей стороны ее от Ростова отделяла только балка. Папа недавно ходил к дяде и тот предложил в случае опасности перейти к нему; станица находится в стороне от большой дороги, в ней нет военных объектов, Дон перед ней очень широк и ее ни разу не бомбили. Да и вообще в последнее время многие уже заметили, что казачьи станицы немцы почти не бомбят. Кроме того, за несколько километров от станицы, вверх по течению, есть мост через Дон и в случае необходимости можно будет податься к нему, это также может послужить объяснением нашего пребывания в станице в случае встречи с карательным отрядом.

Мы не знали, когда именно уходить, но когда мы услышали, что вечером будет взорвана городская водокачка, мы решили уйти немедля, в этот же вечер.

Мальчишки из нашего дома бегали по лестнице, стучали в двери и кричали: "Скоро взорвут водокачку, запасайтесь водой!" Я сразу же им поверила, так как знала, что при отступлении водоснабжение и электроснабжение разрушаются. Наполнив водой всю посуду, тазы и кувшины, я решила выкупаться. Сережа считал это неразумным.

— Зачем ты все это затеяла? Каждую минуту может начаться бомбежка, а ты задумала купаться!

— Может быть, это последняя возможность выкупаться на долгое время; мы не сможем купаться, если воду придется таскать из Дона.

— Ничего с нами не случится, если и побудем некоторое время грязными. Куда хуже, если начнут бомбить в то время, как ты купаешься.

Но я все равно решила купаться, выкупать Наташу и себя. Наскоро налив в ванну воды, я позвала Наташу, а она, слышав возражения отца, начала капризничать. Когда я посадила ее в воду, она вдруг закричала: "Ой какая горячая вода, я не могу терпеть!" В раздражении я ударила ее — "замолчи!" Наташа, которую мы очень редко наказывали и почти никогда не били, громко заплакала. На шум пришли из другой комнаты Сережа и папа.

— Что это вы здесь подняли скандал, — сказал Сережа, — не можете вымыться без драки? Давай я окончу ее купать, а ты иди мыться под душ, — и, оттеснив меня от ванночки, он начал мыть дочку.

— И то правда, затеяла купанье не вовремя, — сказал папа.

— И это уже не в первый раз, — отозвался Сережа, уже довольно спокойно, — ее купанья будут служить барометром: как только надвигается опасность, она затевает мыться.

— Послушать тебя, так до войны и бомбежки я никогда не купалась, так и ходила грязная!

И схватив свое белье, я ушла купаться в душевую.

В этот же вечер мы ушли к дяде.

Станица Александровская, так же, как и Ростов, расположена на высоком берегу Дона. Река в этом месте очень широкая, а на противоположном берегу виден рабочий поселок мастерских и депо ж-д узла Батайск. Как многие другие станицы, Александровская протянулась одной улицей вдоль реки, за каждым домом в былое время располагались сады и виноградники, теперь же, после того как колхозникам запретили иметь приусадебные участки больше двадцати соток, отобранные сады без ухода одичали и превратились в дикие заросли. Виноградники, требующие укрытия на зиму, погибли в первый же год, а сады, не подрезанные и не расчищенные, все еще продолжали, на радость местной детворе, производить на свет небольшое количество плодов.

Дом дяди довольно большой, фасад выходил прямо на улицу, во дворе к нему пристроена небольшая веранда, с которой открывался широкий вид на левый берег и на береговую часть Ростова. На веранде летом обедали и пили чай, а также отдыхал дядя, приходя после работы. С теневой, северной стороны дома — вход в погреб, выкопанный довольно глубоко под домом. Его дядя укрепил добавочными балками и приспособил под бомбоубежище: поставил два топчана, на которых летом спали на дворе, принес одеяла и воду.

Дядя был доволен нашим приходом. У него нет своих детей, а переживать такое тревожное и опасное время лучше среди родных.

Дни стояли ясные, и мы почти все время проводили на веранде. Я и папа, дальнозоркие, очень ясно видели все детали бомбежки понтонного моста через Дон, по которому нам предлагали отступать. Нужно сказать, что далеко не каждая бомба попадала в мост, он охранялся зенитками и самолеты не могли спускаться низко, но каждый раз, когда прилетали самолеты и бомбы рвались поблизости, на берегу и на мосту поднималась ужасная паника, и многие бросались или падали в воду. Если бомба попадала в мост, работа по его восстановлению начиналась немедленно.

Самое ужасное, что пришлось мне видеть в эти дни, было обсыпание Батайска фосфором с воздуха. Немецкие самолеты в этом случае летели довольно низко и как бы привязанными за хвост самолетов за ним тянулись сначала полоса белого пламени, а затем черно-красными космами дым и огонь. Страшно было себе представить, что большая часть беженцев из Ростова укрывались в Батайске. Я надеялась, что наши университетские переправились и ушли далеко еще до этого пожара.

Самолеты, бомбившие левый берег, начали перелетать над станицей, возможно потому, что здесь не было зениток, и мы укрылись в подвале.

В первый день я пошла в сад нарвать вишен и увидела, что в нашем саду сидят два летчика.

— Почему вы сидите здесь, товарищи?

— Мы сопровождаем состав с запасными авиационными частями, пути впереди разрушены, мы ждем, пока исправят.

Я увидела, что в соседском саду также сидят несколько. К вечеру они пришли и залезли к нам в подвал, а утром они из него уже не выходили, хотя долгое время было затишье от бомбежки. После обеда все сидели в подвале, а я стояла у двери наружу и вдруг увидела, что группа вооруженных людей вдет через сад, поднимаясь от реки. Все они были очень молодые люди, вероятно комсомольцы, одетые в штатское. Они быстро, мельком посмотрев в мою сторону, пересекли двор и вышли на улицу. Только один из них, отстав, нарвал в пригоршню вишен и засунул их в рот, очевидно ему хотелось пить.

— Ты лучше войди сюда, — сказал папа, стоявший сзади меня и тоже видевший прошедших.

Войдя внутрь, я увидела, что летчики исчезли; они залезли под топчаны, и я поняла значение виденного! Это прошли так называемые "каратели", вылавливающие дезертиров, — возможно, искавшие задержавшихся с поездом летчиков. Дядя, переглянувшись с Сережей, ушел из подвала, за ним и все мы.

— Я думаю, нам теперь безопаснее сидеть в доме, — сказал он. — Они, возможно не зашли в подвал потому, что Валя не показала испуга.

— Я просто не сообразила, кто они такие.

— А летчики-то, — сказал папа, — оказывается, голосуют против советской власти!

В тот же день вечером проходившая по улице соседка закричала дяде в окно:

— А в Ростове уже немцы!

— Так ты что, ходила в Ростов?!

— Ходила. Ростов перестали бомбить, вот я и пошла проведать наших, как там они, уцелели или нет?

— И тебя никто не остановил?

— Никто, между нами и Ростовом войск нет. А в Ростове, на улицах, как в праздник! Полно народа, немцы въезжают в открытых машинах, танкисты сидят прямо снаружи на танках, некоторые так машут публике рукой, а публика отвечает им тем же. Чудно!

Вечером немцы подошли к станице, но занимать ее всю не стали. Они установили несколько минометов на околице и всю ночь палили через наши головы по берегу. С берега им иногда отвечали пулеметными или винтовочными выстрелами. Дядин дом стоит почти на самой окраине, и миномет расположили рядом с домом, и мы целую ночь просидели дрожа от страха, чувствуя себя в самом центре боя. К утру перестрелка затихла, а когда рассвело, на улице послышалась немецкая команда. Мы скоро вышли на двор, а летчики все еще сидели в подвале. Дядя подошел к подвалу и сказал:

— Ребята, если вас найдут в подвале будет плохо и вам и нам. Решили сдаваться, так идите теперь.

Бледные, измученные, летчики вылезли из подвала. Они сняли пояса, повесили их через плечо и вынули из пилоток какие-то бумажки — очевидно, немецкие листовки, обещающие безопасность сдающимся в плен. Потоптавшись немного на месте, один из них сказал мне:

— Гражданка, пойдите, пожалуйста, и выгляните на улицу, посмотрите, что там делается?

Я выглянула. На улице стояли два немецких солдата, а навстречу им шел летчик, возможно из соседнего двора, с поднятыми руками. Поравнявшись с немцами, он спросил у них что-то, а они ответили ему, указывая рукой, куда идти. Я рассказала о виденном. Наши летчики пошли со двора, а я пошла вслед за ними, посмотреть. На улице уже было больше немецких солдат, и летчики направились к одному из них. Он, даже не выслушав их, махнул им рукой "проходите, мол, дальше", тогда они подошли к другому и другой указал им, в какой двор идти.

Мне было невыносимо тяжело, обидно и жалко видеть летчиков, себя и всю нашу родину, добровольно сдающихся в плен врагу! Боже мой, до чего нас довели?!

Когда я возвратилась, папа сказал:

— Пойду и я посмотрю, что там делается?

— И я с тобой, дедушка, — сказала Наташа, схватив деда за руку.

Через несколько минут Наташа прибежала к нам страшно возбужденная.

— Мама, — закричала она, — немцы, это не чудовища, какими они нарисованы на плакатах, немцы — это люди!!!

Примечания

1

Нахичевань — пригород Ростова.

2

Дюймовочка — персонаж из сказки Андерсена.

3

Чапаев — герой гражданской войны.

4

Персонажи из сказок.

5

В русских сказках у людоеда железные зубы.

6

При поступлении в партию за кандидата должны поручиться партийцы с большим стажем партии.

7

Коммерческими называются государственные магазины, в которых продаются материя и обувь по высоким, по сравнению с обыкновенными магазинами, ценам. Официально считается, что товары там "особо высокого качества".

8

Образцовый — значит, что городское управление по дошкольному образованию ставит его в образец другим садикам.

9

Две доски, окрашенные черной и красной краской, висят при входе на предприятие или возле конторы. На красной пишут фамилии рабочих, давших отличные результаты работы — это доска почета. На черной — проштрафившихся — это доска позора.

Content

Валентина Богдан.
Мимикрия в СССР.
Воспоминания инженера
1935-1942 годы
Ростов-на-Дону

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Примечания