Антон Валерьевич Леонтьев

Святой нимб и терновый венец

«12. Если же о Христе проповедуется, что Он воскрес из мертвых, то как некоторые из вас говорят, что нет воскресения мертвых?

13. Если нет воскресения мертвых, то и Христос не воскрес;

14. А если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша».

Из Первого послания к коринфянам апостола Павла, глава 15.

Из коммюнике, подписанного кардиналом Алессандро Морретти, архиепископом Турина и хранителем Туринской плащаницы, и распространенного пресс– службой Ватикана 4 ноября позапрошлого года:

«Уж лучше скандал, чем не вся ПРАВДА» – эти мудрейшие слова принадлежат папе Григорию Великому, и католическая церковь, следуя заветам славного понтифика, оповещает общественность о том, что результаты радиоуглеродного анализа Туринской плащаницы, в которую, согласно преданиям, по снятии с креста было завернуто тело Господа Нашего Иисуса Христа, проведенного в лабораториях Лозанны, Кембриджа и Далласа, полностью совпали с выводами подобных исследований, имевших место в 1988 году. Сие бесспорно свидетельствует: данная реликвия была изготовлена в период с 1260 по 1390 год от РХ, что значит: плащаница – чрезвычайно искусная средневековая подделка, никак не могущая быть погребальным саваном Спасителя...»

Кастель Гандольфо, загородная резиденция папы римского, 4 августа прошлого года

Старик, который правил половиной мира, казалось, мирно спал.

Сестра Марселина, пройдя в покои, низко поклонилась и перекрестилась. Он лежал на огромной кровати под балдахином. Монахиня приблизилась к святому отцу. За прошедшие восемь с половиной месяцев ничего не изменилось. Его святейшество римский папа Адриан VII по-прежнему находился в коме.

Монахиня приложилась губами к тонкой руке папы, целуя массивный золотой «перстень рыбака», символ папской власти. Того требовал старинный обычай, и хотя его святейшество ничего не воспринимал, сестра Марселина каждый раз, оказываясь в его спальне, проделывала этот ритуал.

Папа римский не спал, он находился между жизнью и смертью, и, согласно прогнозам врачей, ему уже никогда не суждено открыть глаза. Приборы, к которым был подключен старик, тихо попискивали, в соседних апартаментах находились медики, следившие за состоянием здоровья главы Римско-католической церкви. Но надежд на улучшение не было.

Сестра Марселина, чьи глаза увлажнились, с любовью и преданностью посмотрела на папу Адриана. Старик – благородное лицо, высокий лоб с глубокими залысинами, орлиный нос – возлежал на застеленной свежайшим бельем кровати. На ней скончались двое из его предшественников: в 1978 году папа Павел VI, а за двадцать лет до этого, в 1958 году, Пий XII.

Жизнь и смерть, смерть и жизнь: неизбежный круговорот мироздания был для пап неотличим от судеб тех, над кем они властвовали со времен апостола Петра. Ведь любой папа, в конце концов, не только наместник Иисуса Христа на Земле, преемник князя апостолов, верховный понтифик вселенской церкви, патриарх Запада, примас Италии, архиепископ и митрополит Римской провинции, монарх государства-града Ватикан, раб рабов Божьих (такими официальными титулами обладал, как и все предыдущие святые отцы, и Адриан Седьмой), но и обычный смертный, хотя верилось в это с большим трудом.

Но не сестре Марселине подвергать сомнению догматы! Она всем сердцем любила папу Адриана, занимавшего престол святого Петра в течение шести лет, четырех месяцев и двадцати трех дней. И восемь с лишним месяцев находившегося в бессознательном состоянии – случай уникальный в анналах католической церкви!

Сестра Марселина верой и правдой служила предшественнику Адриана, в ее обязанности входило заботиться о чистоте папских апартаментов, о белье и еде понтифика, когда он прибывал из Ватикана в свою загородную резиденцию у Альбанского озера, на виллу Кастель Гандольфо. Павел VI недолго занимал папский престол, на вилле он бывал редко, и сестра Марселина видела его всего несколько раз, да и то мельком – ее постоянно оттесняли прелаты, сопровождавшие дряхлого святого отца.

Монахиня чрезвычайно гордилась тем, что ей дозволено прислуживать папе. Когда голландский кардинал Корнелиус Виллебрандес был избран верховным властителем Римско-католической церкви и, приняв имя Адриан, сделался двести шестьдесят шестым преемником апостола Петра, он через личного секретаря Яна Мансхольта известил сестру Марселину, что будет ей чрезвычайно признателен, если она останется в своей прежней должности в Кастель Гандольфо.

Папа Адриан, впервые прибыв на виллу, поразил всех тем, что приветствовал каждого из многочисленной челяди – он первым здоровался с садовниками, поварами и монахинями! А ведь далеко не все римские папы были столь демократичны в обхождении! О Льве XIII судачили, что за двадцать пять лет своего понтификата (одного из самых долгих за всю историю церкви!) он так ни разу не поздоровался со своим кучером. Да и прочие понтифики не отличались ангельским характером: Сикст V был чрезвычайно вспыльчив, а Пий XI – очень упрям. И это лишний раз подтверждало древнюю истину, произнести которую вслух, однако, никто не решался: невзирая на догмат о непогрешимости, дарованный папам Первым Ватиканским собором, они мало чем отличались от прочих смертных, каждый из них имел свои слабости и даже пороки.

Сестра Марселина подошла к большому окну и осторожно раздвинула тяжелые бархатные портьеры. Яркий свет залил спальню Адриана. Папа впал в кому за две недели до Рождества. Его – обездвиженного и сломленного, распростертого на полу кабинета – обнаружил личный секретарь. Вначале он даже подумал, что папа скончался, однако, нащупав прерывистый пульс, установил, что Адриан все еще жив.

В то воскресенье сестра Марселина пережила много странного и загадочного. Она помнила, что на протяжении предшествующих нескольких дней его святейшество был сам не свой. Вечером пятницы, за два дня до трагедии, папа прибыл из Ватикана на уик-энд в Кастель Гандольфо – он посещал папскую виллу, славившуюся своим необыкновенно красивым видом на близлежащее озеро и чудными садами, не только летом, но и в течение всего года. Как-то Адриан обмолвился, что, если Господу это угодно, он предпочел бы скончаться именно в Кастель Гандольфо. Если бы понтифик только мог помыслить, что его слова сбудутся!

Здоровье папы никогда не внушало серьезных опасений. Кардинал Виллебрандес стал понтификом в возрасте шестидесяти восьми лет, приняв имя Адриана Седьмого в честь папы Адриана Шестого, уроженца Утрехта (Виллебрандес тоже появился на свет в этом голландском городке), и все политические комментаторы дружно сходились во мнении, что ему суждено достаточно долгое правление – в отличие от тезки, занимавшего престол святого Петра в течение неполных двух лет в шестнадцатом веке и, по слухам, отравленного. Папа в молодости занимался плаванием и теперь охотно пользовался построенным по приказанию Иоанна Павла II в парке Кастель Гандольфо бассейном (польский понтифик на возражения кардиналов, сетовавших на то, что строительство бассейна и прокладка новых коммуникаций обойдутся в кругленькую сумму, безапелляционно заявил, что выборы нового папы будут все равно дороже), а также совершал долгие прогулки по горам, сопровождаемый секретарями, кардиналами и охраной.

Сестра Марселина, регулярно возвращавшаяся в мыслях к событиям того уик-энда, с каждым разом убеждалась, что папа слишком много работал и волновался. Его что-то угнетало, но разве он мог выложить свою тревогу кому бы то ни было! Ведь папы, увы, увы, не только безраздельные властители католического мира, но и зачастую одинокие и несчастные старики, отгороженные от окружающего неприступной стеной из ватиканских чинуш, кардиналов и швейцарских гвардейцев.

И в субботу и в воскресенье, накануне несчастья, папа принимал доверенных лиц, с которыми подолгу беседовал. Днем ранее был и таинственный гость... А вечером, после того как последний из посетителей удалился, личный секретарь и обнаружил святого отца недвижимым на полу кабинета.

Весь мир узнал о том, что у папы был инфаркт, в результате которого сердце несколько минут не билось. Дежурившие на вилле медики сумели вернуть понтифика к жизни, однако он не пришел в себя, а впал в кому.

Два консилиума, членами которых были самые известные итальянские и зарубежные врачи, ознакомившись заочно с состоянием больного, вынесли неутешительный вердикт: покидать виллу папе нельзя, переезд из Кастель Гандольфо на вертолете или автомобиле в Рим, в специализированную клинику или в Апостолический дворец, чреват непредвиденными осложнениями. Посему и было принято решение превратить Кастель Гандольфо в больницу.

Сестре Марселине показалось крайне подозрительным, что ни один из именитых медиков, высказывавших свое компетентное мнение, так и не получил права увидеть папу воочию. Личный врач Адриана, профессор Пелегрино, заявил, что иммунная система его сановного пациента подорвана и он не может рисковать здоровьем папы, превращая его опочивальню в проходной двор.

Сие только укрепило сестру Марселину в подозрениях. Профессор Пелегрино практически не допускал до папы коллег, превратив Адриана в безмолвного пленника Кастель Гандольфо. Сестра Марселина, на которую никто не обращал внимания, обладала тонким слухом, а куриальные кардиналы, время от времени наносившие визит вежливости лежавшему в коме папе, роняли фразы, от которых монахине делалось страшно.

Она как-то, сама того не желая, подслушала беседу статс-секретаря Ватикана, своего рода премьер-министра самого крошечного в мире государства, правой руки папы, кардинала Мальдини с архиепископом Чжанем. Статс-секретарь, во-первых, заявил, что кома вызвана вовсе не инфарктом («Весь мир, а в особенности настырные журналисты проглотили эту сказочку про инфаркт. О, если бы они знали правду!»), во-вторых, воздал хвалу Господу за то, что папа не успел совершить нечто, чего многие так опасались («Он же хотел предать это огласке! Вы понимаете, какие кошмарные последствия это имело бы для всей церкви!»), и, в-третьих, выразил надежду на то, что папа скоро умрет («Так долго продолжаться не может! Я советовался с врачами, и они не исключают, что Адриан будет находиться в коме на протяжении многих лет. Воистину, ужасно!»).

Сестра Марселина давно усвоила незыблемое правило: все, что она слышала и видела в стенах Кастель Гандольфо, должно сгинуть вместе с ней. Монахиня знала, что не только курия и Ватикан, но и весь мир задавались вопросом: что будет дальше? Папой избирались пожизненно, однако теоретически понтифик мог добровольно сложить с себя полномочия и уйти в отставку. Такое за две тысячи лет церковной истории происходило весьма редко, в подавляющем большинстве случаев не по своей воле – пап или антипап принуждали к этому (как Иоанна XXIII или Григория XII), иногда те сами делали это многократно (Бенедикт IX аж трижды слагал полномочия, дабы открыть дорогу к престолу своим родственникам и всем тем, кто хорошо платил) и добровольно – только единожды (Целестин V), и ничто не предвещало, что может снова повториться.

Адриана нельзя было сместить или отстранить от должности, невозможно объявить папе импичмент или отправить понтифика на пенсию в связи со стойкой невозможностью выполнения обязанностей по состоянию здоровья. Апостолическая церковь переживала сложные времена – номинально у нее имелся верховный руководитель, но в действительности он находился без сознания и не мог ничего решать. Но «граду и миру» требовался поводырь!

Средства массовой информации без всякого почтения к святому отцу непринужденно обсуждали, можно ли применить к папе эвтаназию – отключив его от медицинских приборов, спровоцировать смерть и тем самым избавить церковь от балласта в лице обездвиженного и лишенного сознания понтифика. Статс-секретарь Ватикана Майкл Дюклер, которому однажды был задан подобный вопрос, с гневом отмел еретическое предположение, подчеркнув, что официальная позиция католической церкви отлично известна: жизнь даруется человеку Богом, и никто не вправе досрочно положить ей конец.

Мир уже привык к тому, что Ватикан находится в затянувшемся периоде междувластия и безвременья: решения по всем основным вопросам, да и второстепенным тоже, принимал папа, во время его отсутствия в Ватикане – статс-секретарь, однако ни кардинал Мальдини, ни прочие члены курии не брали на себя смелость провозглашать что-то от имени находившегося в состоянии комы папы Адриана. Сестра Марселина понимала: кардиналы ждут смерти понтифика, и никто не хочет уменьшить собственные шансы на избрание новым главой церкви, превышая полномочия и нарушая субординацию.

Сестра Марселина приоткрыла форточку: в спальне было душно. Профессор Пелегрино велел ей тщательно следить за тем, чтобы в спальне не было сквозняка, иначе ослабленный организм папы может стать жертвой банальной простуды, перешедшей в воспаление легких или менингит.

Досчитав вслух до шестидесяти, монахиня захлопнула форточку. Ей показалось, что по опочивальне разнесся тихий стон. Она внимательно посмотрела на папу Адриана. Тот недвижно лежал на кровати.

Сколько раз она мечтала о том, что папа придет в себя и все вернется на круги своя! Вначале, когда она только принялась ухаживать за беспомощным понтификом, сестра Марселина надеялась, что Адриан вот-вот откроет глаза и заговорит с ней, но постепенно поняла, что такое никогда не наступит....

Сестра Марселина подошла к папе и с любовью поправила одну из подушек у него под головой. На глаза монахини навернулись слезы. Смахнув их, сестра Марселина направилась к низкому столику, на котором стояли несколько грязных чашек. Кардиналы, навещавшие его святейшество утром, велели подать себе кофе. Здоровье папы, как безрадостно отметила для себя сестра Марселина, приготовившая и принесшая им эспрессо, пурпуроносцев абсолютно не занимало. Три князя церкви обменивались свежими сплетнями, дружно смеялись над анекдотами и полностью игнорировали папу, безучастно лежавшего всего в нескольких метрах от них.

– Сестра!

Монахиня живо обернулась. Ей почудилось или папа действительно позвал ее. Однако окрылившая ее надежда быстро исчезла, как только сестра Марселина взглянула на бледное лицо папы Адриана. Она принимает свои фантазии за реальность! Ей так хотелось, чтобы папа позвал ее, но по всему видно: этого никогда уже не случится.

Подхватив грязные чашки с раритетного столика черного дерева, принадлежавшего то ли Юлию Второму из княжеского рода делла Ровера, то ли его преемнику Льву Десятому из династии Медичи, монахиня направилась к выходу. Горестно качнув головой, она еще раз мельком взглянула на папу Адриана, потянула на себя золоченую ручку...

– Сестра! – раздался все тот же хриплый и властный голос.

Монахиня, развернувшись, выронила грязные чашки на персидский ковер. Это не была галлюцинация или наваждение, папа в самом деле обращался к ней!

Всхлипывая, сестра Марселина устремилась к изголовью кровати. Веки папы Адриана дрогнули и приоткрылись. Сестра Марселина бухнулась на колени.

– Святой отец, святой отец, вы... вы пришли в себя! – пролепетала она, глотая слезы радости. Господь услышал ее молитвы!

Папа, одарив ее осмысленным взглядом, чуть шевельнул лежавшей поверх одеяла правой рукой, отчего «перстень рыбака» матово блеснул, и еле слышно произнес:

– Сестра Марселина, это ведь вы?

– Я, святой отец, я! – забормотала монахиня.

Господь в очередной раз продемонстрировал, что умеет творить чудеса! Ведь иначе как чудом нельзя объяснить то, что папа Адриан вышел из комы спустя без малого девять месяцев!

– Где я? – спросил папа.

Сестра Марселина поднялась с колен и склонилась над больным. Ее сухонькая ладонь легла ему на лоб.

– Святой отец, вы на вилле Кастель Гандольфо, – сказала она радостно, не в силах сдержать улыбки.

Адриан закрыл глаза и прошептал:

– Что со мной? Я... я ничего не помню! Профессор Сикорский... Беседа с ним... А потом... Шаги... Да, да, шаги... Я что, болен? А как же рождественская месса в соборе Святого Петра?

Сестра Марселина поняла, что папа дезориентирован. Она, перекрестившись, снова упала ниц и поцеловала золотой перстень Адриана.

– Святой отец, я должна сказать вам что-то... страшное! Вы были без сознания почти девять месяцев! Сегодня – третье августа.

– Август? – произнес после долгой пазы Адриан. – Что со мной было, сестра?

– Святой отец, я не знаю, имею ли я право говорить вам, – начала монахиня.

Папа перебил ее:

– Сестра, не забывайте, что вы должны говорить мне только правду! Итак, что произошло?

– У вас случился инфаркт, потом вы впали в кому, святой отец, – боязливо сказала сестра Марселина и искоса посмотрела на папу.

Бескровные губы Адриана зашевелились, он с трудом выдавил из себя:

– Август... Прошло так много времени... Хм, поразительно – я не помню, что было со мной непосредственно до того... до того, как я заболел, но все события предшествовавших болезни недель, дней и даже часов все еще свежи в памяти. Да, да, это знак Господень! Если бы он не хотел, чтобы я предал это огласке, он бы призвал меня к себе, однако Господь решил, что я должен довести до конца возложенную на меня миссию.

Задавать вопросы папе было не дозволено, но сестра Марселина, пересилив страх, с любопытством спросила:

– Святой отец, что вы хотели предать огласке?

– В свое время вы узнаете, сестра, как узнают и все христиане, – прошептал папа. – Я желаю немедленно видеть статс-секретаря кардинала Мальдини!

Еще раз поцеловав золотой перстень, сестра Марселина вылетела из папской спальни. Коридор был пуст. Монахиня ворвалась в комнату дежурных: врач играл в карты с швейцарским гвардейцем, пожилая медсестра, попивая кофе, уставилась в толстую книгу в кроваво-черной обложке, чтение которой вообще-то каралось отлучением от церкви (то был супербестселлер Дейла Уайта «Улыбка Джоконды»).

– Что такое, сестра? – бросив на монахиню мимолетный взгляд, спросил врач.

– Святой отец... – задыхаясь, заговорила сестра Марселина.

Врач, нехотя отвлекшись от игры, беглым взглядом окинул экраны мониторов и сообщил:

– Со святым отцом все в порядке.

– Святой отец пришел в себя! – выпалила монахиня.

На секунду в комнате воцарилась тишина. Карты выпали из рук доктора, он вскочил со стула и бросился в коридор.

– Оповестите профессора Пелегрино! – крикнул он онемевшей медсестре, выронившей скандальный роман американского автора, повествующий об «истинной» жизни Иисуса Христа и преданный Ватиканом анафеме. – И как можно скорее!

Весть о том, что папа Адриан пришел в себя, в течение нескольких часов облетела всю планету. Кто-то из служащих папской виллы передал информацию итальянскому агентству ANSA, и спустя четверть часа почти все телевизионные каналы мира вышли с экстренным выпуском, сообщая о чуде в Кастель Гандольфо.

Сестре Марселине пришлось не меньше десяти раз рассказать про то, как все приключилось.

В загородную резиденцию папы пожаловала курия в полном составе. Кардиналы, архиепископы и епископы толпились в одном из залов на первом этаже. Сестра Марселина, сервируя напитки и закуски, прислушивалась к разговорам.

Монахиню пожелал видеть статс-секретарь кардинал Умберто Мальдини. Невысокий, полный, с остатками седых волос на яйцеобразной голове, покрытой алой шапочкой, кардинал подверг монахиню подлинному допросу. Он только что вернулся после аудиенции у папы и, судя по всему, был чем-то чрезвычайно встревожен. Более того – недоволен и, не исключено, напуган.

Сестра Марселина изложила ему свою версию.

– И святой отец больше ничего не сказал? – уставившись на монахиню сквозь стекла очков, спросил статс-секретарь.

Сестра Марселина знала, что ложь – один из грехов (пусть и не смертный), но решила, что папа, как и любой человек, имеет право на приватную сферу, и, если Адриан захочет, он сам расскажет обо всем главе курии.

– Нет, ваше высокопреосвященство, – потупив взор, ответила сестра Марселина.

Кардинал смерил монахиню подозрительным взглядом и заявил:

– Святой отец хочет, чтобы вы выполняли роль сиделки. Когда профессор Пелегрино покинет опочивальню, можете навестить его святейшество.

Дождавшись, когда лейб-медик выйдет от папы, сестра Марселина, притаившись около приоткрытой двери одной из пустых комнат, прислушалась. То, чем она занимается, недостойно звания монахини, невесты Христовой! Однако она успокаивала себя мыслью, что папа одобрит ее действия и наверняка отпустит все грехи – она ведь действует в его интересах.

Профессор Маурисио Пелегрино, худой долговязый господин с седой бородкой и усами, одетый в белый костюм, обсуждал с кардиналом Мальдини состояние здоровья папы Адриана.

– У святого отца имеются симптомы частичной ретроградной амнезии, – провозгласил профессор, вытирая лоб платком. – Такое бывает достаточно часто, тем более с учетом повреждений...

Кардинал Мальдини замахал короткими пухлыми ручками:

– Маурисио, давай обойдемся без подробностей! Тебе же хорошо известно, что никто не должен узнать истинной причины, приведшей к коме.

Монахиня затаила дыхание. Вот это да! Получается, что у папы не было инфаркта? И о какой «истинной причине» ведет речь кардинал?

– Никто и не узнает, – ответствовал Пелегрино. – Однако не забывай, Умберто, рано или поздно амнезия проходит и пациент вспоминает обо всем, что было с ним.

– И когда память может вернуться к святому отцу? – живо спросил кардинал.

Профессор, погладив бородку, ответил:

– Обычно такое происходит по прошествии двух-трех недель, иногда пары месяцев после пробуждения из комы. Бывают случаи, что воспоминания возвращаются к пациенту и через несколько дней, в редких же случаях амнезия так и не проходит вообще. Однако в случае со святым отцом я поостерегусь делать какой-либо прогноз...

– Достаточно! – заявил кардинал. – Меня беспокоит по большей части не то, вспомнит ли папа, что именно случилось с ним в декабре, а то, что он не отказался от тогдашнего плана. Но нет, он настаивает на немедленном разглашении.

В коридоре появилась группа кардиналов, и сестре Марселине пришлось ретироваться. Она так и не успела понять, что имеют в виду кардинал и профессор, однако знала, кто сможет удовлетворить ее любопытство – папа Адриан!

Она направилась в опочивальню. Папа, как ей показалось, дремал, но едва она затворила дверь, больной приоткрыл глаза и сказал:

– Сестра, вы – единственный человек, кому я могу доверять!

– Святой отец, вам вредно говорить! – запричитала Марселина. – Вы должны отдохнуть, поспать...

Папа перебил ее, шумно вздохнув:

– Я и так проспал последние восемь с лишком месяцев, сестра! Никак не могу вспомнить, что же произошло со мной в декабре, но я уверен – это никакой не инфаркт. По реакции профессора Пелегрино я понял, что мое предположение верно. Причем случившееся непосредственно связано с тем... с тем, что я должен сделать, сестра. И вы поможете мне!

– Святой отец, но как я могу вам помочь? – забормотала монахиня. – Не лучше ли вам обратиться к его высокопреосвященству кардиналу Мальдини...

– Умберто в курсе, и он категорически против, – промолвил папа. – В таком немощном состоянии, сестра, я нахожусь в полной зависимости от моего статс-секретаря и курии. Мой секретарь, монсеньор Мансхольт, как назло, находится сейчас за границей и прибудет в Италию не раньше, чем завтра или послезавтра. А тогда, боюсь, будет поздно!

– О чем вы, святой отец? – ужаснулась сестра Марселина. – Я... я слышала разговор профессора Пелегрино и кардинала Мальдини... Они уверены, что вы быстро пойдете на поправку, и...

– И это кое-кому очень не нравится, – закончил за нее фразу папа. – Сестра, у вас найдется два листа бумаги и карандаш? Вы должны записать то, что я вам скажу...

Десять минут спустя в дверь опочивальни папы постучали, вслед за тем на пороге появился профессор Пелегрино.

– Ваше святейшество, как же я рад видеть вас в добром здравии! – широко улыбнулся он.

– Вы уже говорили мне это, профессор, – саркастически заметил папа. – У меня же не нарушены функции краткосрочной памяти!

Сестра Марселина выскользнула из спальни, зажав в руке листы из блокнота, на котором она записала то, что сообщил ей папа. Она ничего не понимала, но от нее и не требовалось понимать. Папа велел ей передать один из листов его личному секретарю, когда тот прибудет в Кастель Гандольфо (передать лично!), а другой, точную копию первого (сплошные цифры!), в случае смерти папы надлежало поместить в конверт, положить в палисандровую шкатулку и оставить в ящике письменного стола в Кастель Гандольфо, предварительно сделав на конверте надпись: «Прочесть моему преемнику».

Остаток дня пролетел незаметно. Профессор Пелегрино изъявил желание нести дежурство около папы, но святой отец настоял, чтобы лейб-медик отправился в Рим. Адриан заявил, что ему достаточно сестры Марселины в качестве сиделки.

Перед тем как покинуть виллу, профессор проинструктировал сестру Марселину:

– Я не могу противиться желаниям святого отца, однако вы, сестра, несете ответственность за состояние его здоровья. Рядом с папской спальней дежурит команда из трех медиков и двух медсестер. Вам же надлежит находиться около папы. Будьте внимательны!

Сестра Марселина поклялась, что не сомкнет глаз.

Понтифик заснул, а монахиня сидела около его ложа в кресле, не сводя взора с одухотворенного лица Адриана. В опочивальне горело несколько бра, из которых струился рассеянный призрачный свет. Около двух часов ночи в опочивальню постучали, вошел бородатый мужчина в белом халате. В руках у него был поднос, на котором стояли большой бокал, а также вазочка с печеньем.

– Сестра, – произнес он, как показалось Марселине, с легким акцентом, – вы наверняка утомились и проголодались. Стоит подкрепиться, вам ведь требуются силы. Я приготовил ваше любимое какао.

Сестра, сердечно поблагодарив медика, видимо, одного из дежурных врачей, поставила поднос на столик. Опустившись в кресло, она отхлебнула какао и захрустела печеньем. Святой отец мирно спал, и от этого на душе у монахини сделалось покойно и радостно.

Спустя двадцать минут дверь в папскую опочивальню приоткрылась. Тот же бородатый медик, который принес сестре Марселине поздний ужин, прокрался к монахине, обмякшей в кресле. Создавалось впечатление, что она спала. Так, собственно, и было, правда, сон, сморивший добровольную сиделку, был вызван большой дозой растворенного в какао снотворного.

Мужчина в белом халате подошел к папе Адриану, несколько мгновений смотрел на спящего, затем ухмыльнулся и вытащил из кармана небольшой шприц. Пришелец осторожно отбросил одеяло и впрыснул содержимое святому отцу в паховую область. Папа заворочался во сне. Лжемедик вышел из опочивальни и тихо прикрыл за собой дверь.

Через несколько секунд приборы, следившие за жизнедеятельностью организма папы Адриана, запищали: возникли экстрасистолы. В опочивальню ворвались медики, но сейчас среди них не было бородатого субъекта, сделавшего понтифику инъекцию.

– Остановка сердца! – крикнул один из врачей. – Сестра, живо! И везите сюда дефибриллятор!

Несмотря на все усилия, десять минут спустя врачи констатировали смерть его святейшества папы Адриана Седьмого. Бренный путь Корнелиуса Виллебрандеса завершился ранним утром четвертого августа.

С трудом растолкав сестру Марселину, один из врачей объяснил ей, что она проспала смерть святого отца. Сестра Марселина залилась слезами.

– Выпроводите эту особу, – распорядился врач. – Она пренебрегла своими обязанностями!

К четырем утра на виллу прибыли статс-секретарь кардинал Мальдини и профессор Пелегрино. Последний подтвердил смерть папы.

– Что, по вашему мнению, послужило причиной смерти? – спросил он у медиков.

Те, переглянувшись, ответили:

– Прекращение сердечной деятельности. Весь вопрос в том, что ее спровоцировало.

– Вы будете молчать обо всем, чему стали свидетелями, – строго сказал статс-секретарь покойного папы. – Где телефон? Дабы в Ватикане открылся период «вакантного престола», требуется, чтобы смерть папы зафиксировал камерленго. Кроме того, я хочу видеть кардинала-декана и великого пенитенциария!

И, схватив мобильный телефон, услужливо поданный ему кем-то из медиков, статс-секретарь начал набирать первый из номеров.

Старший комиссар Элька Шрепп

Старший комиссар криминальной полиции Гамбурга Элька Шрепп, взглянув на гроб с телом тетушки Иоганны, стоявший под сводами кирхи, с тоской подумала: «Как же я хотела бы оказаться на ее месте!»

Невыносимо долгая проповедь наконец-то закончилась. Пастор, размеренно перечислявший благодетели покойной, взял в руки книгу псалмов. Присутствовавшие на траурной церемонии поднялись со скамеек, зазвучали переливы органа, и нестройные голоса дружно затянули старинные слова.

Старший комиссар Шрепп, открывая и закрывая рот, делала вид, что тоже поет. Она быстро взглянула на наручные часы – эта пытка продолжалась час двадцать пять минут.

После завершения песнопений многочисленные родственники потянулись к гробу, чтобы попрощаться с тетушкой. Наступила и очередь Эльки. Комиссарша с грустью посмотрела на старую женщину. Тетушка Иоганна, безусловно, была эксцентричной личностью, однако она была одной из немногих, кто понимал Эльку Шрепп, которая, приезжая в родную деревушку, первым делом навещала старушку.

Тетушка Иоганна (в действительности она была двоюродной теткой ее матери) скончалась в почтенном возрасте – ей уже исполнился девяносто один год. Элька, прибывшая из Гамбурга специально для того, чтобы оказать последние почести тетушке Иоганне, сегодня не меньше двадцати раз слышала реплику о том, что в их семье все отличаются железным здоровьем и долголетием.

На улице лучи солнца с трудом пробивались сквозь облака, дул прохладный ветерок. Чувствовалось, что лето в Шлезвиг-Гольштейне, так, собственно, толком и не начавшееся, стремительно подходит к завершению.

Старший комиссар не любила кладбища. Возможно, это было связано с тем, что по роду своей деятельности (Элька жила в Гамбурге и работала в отделе по расследованию убийств) она ежедневно сталкивалась с проявлениями людской жестокости и во всех без исключения случаях ей приходилось иметь дело с мертвецами.

Кладбище было небольшим и ухоженным. Шествуя мимо гранитных и мраморных надгробий и памятников, Элька в очередной раз подумала о бренности бытия. У тетушки Иоганны была насыщенная жизнь. Три мужа, масса любовников и даже любовниц. Она, ничуть не стесняясь этого, не скрывала от Эльки, что взяла за правило наслаждаться существованием. Да еще приговаривала, мол, не следует упускать даруемых судьбой шансов, ведь, может статься, после смерти уже не представится возможность осуществить давно лелеемые мечты.

Тетушка провела большую часть жизни не в родной деревушке на севере Германии, недалеко от датской границы, а в крупных городах: Берлине, Мюнхене, Франкфурте, Кельне. Да и за границей ей довелось побывать. Только под старость, потеряв последнего супруга, тетушка решила вернуться на родину предков.

Элька Шрепп хорошо помнила, что разговоры с мудрой тетушкой очень помогли ей. Да, да, много лет назад, когда она была неловкой стеснительной девушкой с длинными темными волосами и полноватой фигурой, будущая комиссарша обращалась за советом не к родителям, а к тетушке Иоганне. Та первой узнала о страшном секрете Эльки, а именно о том, что юная Шрепп, к своему ужасу и негодованию, испытывает запретные чувства – ощущает тягу не к молодым людям, а к представительницам собственного пола.

Тетушка Иоганна, обожавшая крепкие сигареты и черный кофе (что, кстати, не сказалось негативно ни на ее здоровье, ни на красоте, которой она удивляла всех даже в возрасте семидесяти пяти), отнеслась к признаниям восемнадцатилетней Эльки совершенно спокойно и поразила личной откровенностью в ответ. Вытащив из шкафа старый фотоальбом, она отыскала в нем изображение томной красавицы в серебристом платье с волосами, уложенными по моде тридцатых годов.

– Это моя самая трепетная любовь, – призналась тетушка. – Ее звали Эльза. Нашей связи не помешало то, что я уже была тогда замужем. Эльза являлась достаточно известной певицей, работающей в кабаре. Она была еврейкой и закончила жизнь в концлагере...

Элька подошла к вырытой глубокой яме. Появились работники похоронного бюро, которые опустили в могилу гроб из светлого дерева. Элька, чувствуя, что в глазах защипало, отвернулась. Ей будет не хватать тетушки Иоганны. Кстати, именно она помогла Эльке после окончания гимназии сделать правильный выбор. А вот родители Эльки были далеко не в восторге от желания дочери пойти работать в полицию. Они, весьма консервативные по своим убеждениям люди, считали, что ее удел – выйти замуж за богатого соседа (которого, кстати, и присмотрели), нарожать ему кучу детей и заниматься в течение последующих шестидесяти лет домашним хозяйством, трепетно ожидая по вечерам мужа.

И все же Эльке удалось добиться своего: поссорившись с родителями, она отбыла в Гамбург, где поступила на службу в полицию. Несколько лет она не общалась с родителями, и опять же тетушка Иоганна помогла ей помириться с ними. Оказалось, что отец ревниво следит за успехами старшей дочери и собирает газетные статьи, в которых упоминалось ее имя. Родители даже уверились, что Элька стала полицейской с их согласия и благословения, совершенно забыв прошлые споры и ссоры с дочерью.

Комиссарша самоотверженно трудилась на ниве раскрытия кровавых преступлений и получала новые похвалы и знаки отличия. А вот в личной ее жизни просвета не было. Как заявил Эльке знакомый психоаналитик, она просто не способна к долговременным серьезным отношениям, поскольку испытывает перед ними непреодолимый страх. Кто знает, может, в словах психоаналитика и содержалась доля правды, но дело было скорее в ином: Элька день и ночь пропадала на работе и была готова пожертвовать сном, выходными, отпуском и праздниками ради расследования очередного злодеяния. Ее подругам подобное быстро надоедало, и раз за разом повторялась одна и та же ситуация: комиссар Шрепп, вернувшись на свою съемную квартиру в гамбургском районе Бармбек, обнаруживала, что та пуста – ее пассия, собрав чемоданы, упорхнула, оставив на столе ключи и записку, в которой сообщала Эльке, что «так больше продолжаться не может». Впрочем, иногда записки не было, а пару раз Элька не только не обнаруживала в шкафах вещей покинувшей ее очередной подруги, но недосчитывалась и своих собственных.

Набравшись мужества, комиссар Элька Шрепп, которая вообще-то ничего и никого не боялась и с легкостью справлялась с самими отъявленными головорезами, в день своего тридцатилетия, приехав к родителям, выложила им всю правду. Ей надоели вечные попытки отца и матери устроить ее личную жизнь и выдать замуж за очередного состоятельного владельца куриной фермы или хозяина автомастерской, и Элька без обиняков заявила, что является лесбиянкой. Она рассчитывала, что родители будут шокированы, более того, до глубины души потрясены и морально раздавлены. Комиссарша настраивалась на обвинения, упреки, порицания, брань отца, слезы матери и попытки вразумить ее и наставить на путь истинный – то есть наконец-то последовать примеру братьев и сестер, сделаться семейным человеком, плодиться и размножаться.

Но все произошло не так, как Элька представляла. После ее слов отец, ничуть не удивившись, сдвинул очки на кончик носа и попросил матушку налить ему еще одну чашку кофе. Та недрогнувшей рукой выполнила его просьбу. Затем родители, пропустив признание дочери, которое та репетировала в течение последних двух месяцев, мимо ушей, завели речь о том, что грядущей осенью ожидается падение цен на картошку. Элька, разозлившись, бабахнула кулаком по столу и заявила:

– Вы слышали? Я люблю женщин! Я лесбиянка!

Пододвинув ей чашку кофе, матушка любезно сказала:

– Да, да, это нам понятно, милая. Не хочешь ли немного пирога с ревенем?

Элька выбежала из родительского дома и, прыгнув в машину, умчалась в Гамбург. За прошедшие с тех пор без малого тринадцать лет она несколько раз пыталась снова и снова заговорить с родителями на щекотливую тему, но каждый раз они делали вид, что ничего не понимают, и немедленно переводили разговор на повседневные предметы.

Комиссарша со временем убедилась в том, что отец и матушка выбрали изумительную стратегию: делали вид, что ничего не изменилось. Они по-прежнему регулярно напоминали ей, что давно пора обзавестись семьей, то есть любящим мужем и как минимум тремя отпрысками. Ее влечение к женщинам они считали блажью горожанки, неловкой попыткой досадить семье и не воспринимали слова Эльки всерьез. Матушка нахваливала ей все новых и новых кандидатов в супруги, а отец громыхал, заявляя, что лесбиянки в действительности – обжегшиеся на мужчинах дамочки, которым требуются сильная мужская рука и размеренный распорядок жизни...

– Дорогая, нам пора! – услышала Элька голос одной из своих теток. Она встрепенулась, выныривая из воспоминаний, – многочисленные родственники небольшими группками покидали кладбище. – Не забывай, нам предстоят еще поминки!

Комиссарша Шрепп, с унынием взглянув на нескончаемую вереницу участников скорбной церемонии, уселась за руль своего «Форда-Эскорта» и порулила в сторону родительского дома. Она пообещала себе, что отдаст дань умершей тетушке и пробудет в семейном гнезде до вечера. Наверняка родители захотят, чтобы она осталась и на выходные, но Элька не желала задерживаться в деревушке и намеревалась тем же вечером вернуться в Гамбург. Она сошлется на неотложную работу (что отчасти правда), а также на то, что ее ожидает подруга (это была ложь). Со своей последней любовницей она рассталась почти полгода назад и с тех пор зализывала душевные раны; в квартире ее дожидалась только одна дама – трехцветная толстая кошка по кличке Ангела Меркель, вверенная по причине сегодняшней поездки в Шлезвиг-Гольштейн заботам коллеги и помощника Эльки долговязого Йохана Пилярски.

Спустя четверть часа, заглушив мотор, Элька поднялась по ступенькам родительского дома. На первом, как, впрочем, и на втором, этаже и даже в подвале гудели голоса. У Эльки имелось четыре брата и три сестры. Все они, за исключением младшего Штефана, которому только недавно исполнилось восемнадцать, были людьми семейными. Комиссарша толком не знала, сколько именно у нее племянников и племянниц, ибо ее братья и сестры вместе со своими женами и мужьями, в отличие от многих немцев, которые, как и сама Элька, предпочитали жить в одиночестве и не намеревались обзаводиться потомством, прикладывали все силы для улучшения негативной демографической ситуации в Федеративной Республике. На ее малой родине время, казалось, остановилось: мужчины трудились, дабы прокормить семью, женщины, не помышляя об эмансипации, вели домашнее хозяйство и рожали новых и новых детишек, и все были довольны жизнью.

– Даниэль! – раздался зычный женский голос, и Элька увидела, как на зов повернули головы сразу три или четыре мальчугана.

Комиссарша подошла к шведскому столу, положила на свою тарелку немного салата и, забившись в угол, принялась сосредоточенно жевать. Там ее и обнаружил отец. Герр Гюнтер Шрепп, высокий полный мужчина лет шестидесяти пяти с короткими седыми волосами и красным обветренным лицом, потрепал старшую дочку по плечу и заявил:

– Элька, я читал о твоем последнем расследовании в газетах! Все ловишь этого душителя в поездах? На его совести уже восемь жертв!

– Девять, – поправила отца Элька и вздохнула. Она знала, что последует за восхвалением ее подвигов: отец наверняка заведет речь о том, что у него на примете имеется порядочный и, что важнее всего, богатый молодой человек, который страстно желает познакомиться со знаменитой гамбургской комиссаршей.

К ним присоединилась фрау Аннелиза Шрепп, матушка Эльки. Невысокая, подвижная, с живым лицом и черными вьющимися волосами, она выглядела как постаревшая копия своей старшей дочери.

– Вы слышали, что сказал господин пастор? – спросила матушка и, не дожидаясь ответа, сообщила очередную сплетню: – Он знает, кому покойная тетушка Иоганна отписала все свое имущество.

– Да что ты? – изумился герр Шрепп.

Элька поморщилась.

– И откуда же у него подобные сведения? Неужели достопочтенный пастор ненароком вскрыл конверт с последней волей тетушки?

Матушка, всплеснув руками, ответила:

– Ему об этом сообщила ключница церкви, а та узнала от своей соседки, которая является кузиной дамы, что убирается у сестры адвоката, составлявшего завещание тетушки Иоганны.

Фрау Шрепп смолкла, и супруг подстегнул ее вопросом:

– Так не томи, кто же все унаследовал? Уверен, что мы. У старушки больше не было наследников. Я знаю, у нее денег куры не клюют, хоть она и скромно жила. Один домина чего стоит! А еще она вела речь о каких-то акциях. Не забывай, кстати, и о коллекции картин, о драгоценностях...

Эльке сделалось невыносимо тошно. Родители, люди далеко не самые бедные в округе, отличались северонемецкой скуповатостью (или, как формулировал отец, – рачительностью) и тряслись над каждым пфеннигом, вернее, евроцентом. И о чем они могут говорить на поминках тетушки Иоганны? Конечно же о том, кому и что она завещала!

Фрау Шрепп, оглянувшись по сторонам, чуть понизила голос:

– Слушайте... Все равно это станет через полчаса известно каждому, да и завещание будут на днях вскрывать... Иоганна отписала все одному человеку – Эльке!

Комиссарша поперхнулась и отчаянно закашляла. Герр Шрепп принялся колотить ее увесистой ладонью по спине.

– Не хватало еще, Элька, чтобы ты подавилась и умерла! – со смехом заметил он. – Поздравляю, дочка!

Отец с матерью переглянулись, герр Шрепп снова заговорил:

– Элька, ты же знаешь, что тетушка Иоганна, хотя она вечно жаловалась на безденежье и на высокие цены в супермаркете, с голоду не пухла. Я тут прикинул... Ее усадьба стоит не меньше трехсот пятидесяти тысяч! Если выбрать правильную стратегию, можно цену процентов на тридцать, а то и на все пятьдесят поднять...

Элька уставилась в окно, за которым простирался унылый пейзаж: поля, болота и островки деревьев, а также гигантские иглы металлических ветряных мельниц, вырабатывающих электроэнергию. Отец говорил, говорил и говорил... Матушка кивала, кивала и кивала... Комиссарша молчала. Все сводилось к одному: она должна доверить управление неожиданным богатством, свалившимся на ее голову, родителям, которые сумеют и старинный особняк тетушки привести в порядок, и выбить нужную цену за угодья, и выгодно продать картины с драгоценностями.

К ним подошли несколько человек: дядя Манфред и тетя Андреа Хюбнер, родственники с материнской стороны, а также их сынок Райко, кузен Эльки, в компании со своей пресной супругой Уши. Тетка и дядька принялись энергично поздравлять Эльку, и комиссарша подумала, что поминки превратились в фарс: никто не скорбел по поводу кончины тетушки Иоганны, о ней, собственно, все забыли в тот момент, как только гроб соскользнул в могилу. Многочисленные дети и подростки сновали сейчас по дому, крича и смеясь, родственники оживленно беседовали друг с другом, соседи от пуза наедались, пастор был уже подшофе, кто-то целовался в коридоре, а во дворе слышались звуки хип-хопа.

Комиссарше Шрепп страстно захотелось одного: оказаться как можно дальше от родителей, родственников и их отпрысков, в гамбургской квартире, и сесть вместе с трехцветной Ангелой Меркель на диван рядом с лазерным проигрывателем, исторгающим «Реквием» Моцарта.

Элька обладала способностью отключаться – делала вид, что внимательно слушает собеседника, а на самом деле ныряла в собственные мысли. Она зачастую применяла этот нехитрый трюк во время совещания у начальства. Вот и теперь тетка и дядька, как рыбы, раскрывали рты, однако Элька ничего не слышала. Комиссарша блаженно кивала головой и думала о том, что пробудет здесь еще час – всего лишь шестьдесят минут! – и наконец отправится домой.

– Вот и отлично! – вернул ее к действительности пронзительный голос тети Андреа. Она обернулась, поманила кого-то рукой и добавила: – Я уверена, что он тебе понравится, Элька. Он серьезный мужчина, работает в банке...

Комиссарша с ужасом поняла, что, впав в нирвану, кивком головы дала согласие на знакомство с одним из очередных кандидатов в мужья. Она подумала: не завизжать ли ей на весь дом, полный родичей, соседей и деревенского истеблишмента в лице пастора, начальника пожарной охраны и аптекарши? Подобная выходка наверняка пришлась бы по душе обожавшей розыгрыши тетушке Иоганне. Элька вообразила выпученные глаза дядек и теток, кузин и кузенов, племянников и племянниц, выпавшую на пол вставную челюсть пастора и вставший дыбом парик главы деревенского самоуправления. Наступила бы тишина, все бы замерли, никто бы ее не задержал, и тогда она смогла бы усесться в машину и смыться с ненавистной малой родины. Возможно даже, что родители оставили бы ее наконец в покое и позволили на пятом десятке жить так, как она того желает, а не так, как это требуется им.

Элька еле сдержалась, чтобы не осуществить задуманное. Собственно, она уже даже набрала в легкие воздуха, как вдруг узрела видение. Или, может быть, призрака? Перед ней стояла тонкая белокожая девушка с распущенными светлыми волосами, высокими скулами и удивительными, чуть раскосыми зелеными глазами. Такой Элька всегда представляла себе мадам Клавдию Шоша, одну из героинь «Волшебной горы», своего любимого романа.

Тетя Андреа, задвинув девушку своим крупным бюстом в сторону, объявила:

– Вот и наш Тобиас! Родной брат Уши, супруги Райко! Он увлекается криминологией, Элька, не пропускает по телевизору ни одной серии «Места преступления»!

Элька без всякого интереса взглянула на сутулого и лысоватого субъекта с кроличьим оскалом, большой лысиной, обрамленной остатками соломенных кудрей, в мешковатых брюках, рубашке навыпуск и в старомодных очках. Тип протянул ей волосатую руку, и Элька с отвращением пожала вялую мокрую ладонь. Комиссарша наступила Тобиасу на ногу, и пока тот ойкал, отпихнула его в сторону. Видение, поразившее ее, не исчезло.

– Ах, это Габи, родная сестра Тобиаса, – небрежно произнесла тетя Андреа. – Милочка, принесите мне, пожалуйста, еще сосисок!

Ангел Габи удалилась. Смотря ей вслед, Элька подумала, что девушка прелестна, как отражение солнца в капле утренней росы. Вообще-то комиссарша предпочитала темнокожих и черноволосых подруг и была уверена, что ее тип – средиземноморские смуглянки, но сейчас она была очарована совершенно противоположной красотой.

– Я столько слышал о вас, комиссар! Вы разрешите мне называть вас Элькой? – бормотал тем временем Тобиас.

Комиссарша нехотя взглянула на зануду и подумала, что арестует его и посадит в камеру предварительного заключения, если он будет и впредь ей докучать. И как у такого страшилища могла оказаться такая очаровательная... нет, попросту божественная младшая сестра?

Отец подтолкнул Эльку к Тобиасу и доверительно шепнул дочери на ушко:

– Удели нашему гостю чуть-чуть внимания. Его в следующем году прочат в директора филиала банка! Он получает не меньше двенадцати тысяч в месяц! И до сих пор не женат! Не тушуйся, Элька!

Габи все не было. Эльку вместе с Тобиасом выпихнули в сад. Банкир продолжал что-то бубнить себе под нос. Элька, заметив его сестру, даже не извинившись, покинула его и подошла к Габи. Комиссарша заметила, как девушка смутилась.

Вести беседу с Габи было чрезвычайно легко. Через пару минут, правда, к ним присоединился Тобиас, но его присутствие женщины игнорировали. Элька могла поклясться, что в раскосых глазках Габи мерцает таинственный огонь. Девушка – что за совпадение! – изучала в Гамбургском университете литературоведение и романистику. Габи пожелала бокал сока, и Элька самолично принесла ей напиток. Когда комиссарша передавала бокал девушке, их пальцы на мгновение соприкоснулись, и Эльке показалось, что она сейчас упадет в обморок от волнения.

– Благодарю вас, Элька, – произнесла Габи, и сердце комиссарши сладко заныло. Тобиас, ничего не понимая из происходящего, продолжал вести разговор как бы сам с собой. Женщины, засмеявшись, зашли из сада в дом.

Элька решилась: сейчас или никогда. В коридоре никого не было. Она дотронулась до руки Габи. Девушка обернулась, и по ее взгляду комиссарша Шрепп поняла: студентка не отвергнет ее!

Пальцы комиссарши дотронулись до льняных волос Габи, изумрудные глаза девицы засверкали. Элька приблизилась к студентке, еще немного... Ей было абсолютно безразлично, что подумают пастор и адвокат, губы Габи были так близко...

– Труп! Труп! Труп! – раздались вопли и визги.

Элька отпрянула от Габи, и в тот же момент коридор наводнился людьми. Со стороны сада возник перепуганный Тобиас, из зала появился встревоженный герр Шрепп.

– Элька, ты нам нужна! – заявил отец.

Комиссарша с тоской посмотрела на мечтательно улыбавшуюся Габи. Что за черт! О каком трупе идет речь? Кто-то из родственников перепил и свалился в колодец или пастора хватила кондрашка? Да пускай весь мир провалится в преисподнюю, только бы ее оставили наедине с Габи!

Но любовь любовью, а долг долгом, и старший комиссар криминальной полиции Элька Шрепп последовала за отцом и Тобиасом в сад.

– Так где обещанный труп? – зло спросила Элька у Тобиаса и дернула его за локоть. – Или это ваша милая шутка? Учтите, за такое можно схлопотать весомый штраф!

Тобиас, побледнев, икнул и указал на мальчишку лет девяти-десяти, вокруг которого толпились взрослые.

– Элька, мой сынок нашел труп! – запричитала, бросаясь к ней, кузина, кажется, Мелани или Сандра (не исключено, однако, что Ута).

Элька, все еще переживавшая по поводу того, что ее поцелуй с Габи прервали столь неподобающим образом под надуманным предлогом – откуда в этой замшелой деревушке криминальный труп? Здесь со времен окончания Тридцатилетней войны не было убийств! – прикрикнула на родственников:

– Все дружно перестали галдеть! Вот так-то лучше. И расступитесь!

Она подошла к раскрасневшемуся белобрысому мальчишке, присела на корточки и, сурово взглянув на него, произнесла:

– Ну что же, мой юный друг... Как тебя зовут?

– Даниэль, – ответил тот с дрожью в голосе.

Элька вытащила из кармана джинсов удостоверение и, продемонстрировав его мальчику, сказала:

– Как ты видишь, я – старший комиссар отдела по расследованию убийств. Так что, Даниэль, расскажи мне все, что тебе известно про труп.

Дети, как знала по личному опыту Элька, делились на две категории свидетелей: или они безудержно фантазировали, или сообщали детальную информацию лучше любого взрослого.

Даниэль, на которого слова Эльки не произвели особого впечатления, завороженно спросил:

– А пистолет у вас имеется?

– Я оставила его дома, – ответила Элька. – Итак, Даниэль, что за история с трупом? Где ты его обнаружил?

– Мы! – с гордостью ответил мальчик. – Гарри, Янек и я...

– Не впутывайте моих сыновей! – раздался вопль какой-то дальней родственницы, рыжеволосой анемичной особы. – Мои Янек и Гарри к этому не имеют отношения!

– Имеем, мамочка! – заверещали двое мальчишек, похожих как две капли воды – курносые, конопатые, медноголовые, с ободранными коленками и без передних молочных зубов. – Мы с Данни труп откопали! Он такой страшный! Совсем черный! Прямо как в фильме про мумию, что вчера по телику крутили!

Элька велела близнецам присоединиться к Даниэлю и спросила:

– Где вы нашли тело?

– Вон там! – наперебой закричали мальчишки и указали пальцами куда-то вдаль. – Мы туда бегали, чтобы на змей посмотреть!

– Куда туда? – терпеливо спросила Элька.

Дети пояснили:

– Ну, там машины такие странные стоят. И еще там есть вывеска, что посторонним проходить запрещено...

Элька непонимающе посмотрела на отца, герр Шрепп пояснил:

– Ах, я догадываюсь, что имеют в виду сорванцы – наверняка мальчишки угодили на торфяные разработки. Они же здесь рядом, вон за той рощицей начинаются!

Комиссарша Шрепп вспомнила: действительно, как же у нее могло вылететь из головы! Вообще-то в ее компетенцию расследование преступлений на территории Шлезвиг-Гольштейна не входит, однако она имеет право осмотреть тело.

– Нужно вызвать полицию! – подал голос кто-то из родственников, но фрау Шрепп ответила:

– Элька и есть полиция!

– Пока вызывать полицию не стоит, – вмешалась Элька, – ведь не исключено, что тревога ложная. Ребята отведут меня к месту обнаружения так называемого трупа, и если на болотах действительно находится мертвец, тогда и оповестим должным образом власти.

Гости зашептались. Еще бы, в их краях произошло убийство! Вместе с Элькой осматривать труп вызвались ее брат Бернд, герр Шрепп и занудливый Тобиас. Элька с сожалением посмотрела на побледневшую Габи и, взяв Даниэля за руку, сказала:

– Ты должен показать нам, где лежит тело. Помнишь, где нашел его?

– Ну конечно! – воодушевился ребенок. – А меня полиция допрашивать будет? Ой, как интересно!

По пути на торфяные разработки Эльке опять пришлось выслушивать разглагольствования Тобиаса.

Они миновали рощицу и оказались на бывших болотах. Когда-то давным-давно, многие столетия назад, там была трясина, но затем вода постепенно испарилась, образовались большие залежи торфа, которые и разрабатывались уже в течение десятилетий.

Мальчишка тянул Эльку за руку вперед. Они подошли к обрыву.

– Там, там! – зашептал ребенок и прижался к Эльке.

Комиссарша оттолкнула Тобиаса, собиравшегося спрыгнуть на дно небольшого каньона, заявив:

– Я как представитель полиции обладаю приоритетом при осмотре места преступления. Прошу всех оставаться на своих местах до моего распоряжения!

Отец и брат уставились на Эльку, однако возражать ей не решились. Тобиас, переминаясь с ноги на ногу, тоже стих. Комиссарша проворно спустилась вслед за мальчишкой по пологому склону метра на три в котлован, образовавшийся после изъятия пластов торфа. Даниэль ткнул пальцем во что-то черное и сказал:

– Вот он, госпожа комиссар, труп!

Элька приблизилась к тому месту, на которое указывал мальчик. Там действительно было человеческое тело, похожее на странное изваяние. Комиссарше сразу же бросилось в глаза, что тело не лежит на земле, перемешанной с глиной и торфом, а как бы впечатано в нее. Элька выудила из заднего кармана брюк упаковку резиновых перчаток – она носила их с собой всегда, следуя старой привычке и зная, что с преступлением она может столкнуться в любой момент.

Комиссарша поразилась тому, что тело было черного цвета. Ей приходилось видеть трупы на различной стадии разложения, а кроме того, она несколько раз принимала участие в процедуре эксгумации останков из могил. Но ни одно из виденных тел не походило на лежавшее сейчас перед ней.

Элька осторожно дотронулась до мертвеца и с удивлением обнаружила, что он похож на манекен. Ее удивило, что тело было в весьма хорошем состоянии (обычно если останки жертв находят в земле, то взору полицейских предстают в основном кости). Странный покойник лежал на правом боку, неловко подогнув ноги и раскинув руки. Лица не видно – оно было засыпано землей.

Элька попыталась проанализировать ситуацию: кто-то, совершив убийство, попытался избавиться от тела, зарыв его на бывшем торфяном болоте? Этот человек должен быть чрезвычайно глуп, если выбрал место, где работают машины. Надеялся, что они размолотят тело на мелкие кусочки и никто не заметит, что в пластах обнаружился мертвец? Но все свидетельствует о том, что труп пролежал в болоте довольно длительное время и подвергся процессу мумификации...

Позади раздались громкие голоса, и к Эльке подошли герр Шрепп, Бернд и Тобиас.

– Вот так находка! – присвистнул брат комиссарши.

– И кто только поднял на него руку? – со страхом произнес герр Шрепп.

Тобиас, изучив покойника, поправил очки и заявил:

– Перед нами – типичная торфяная мумия!

– Что? – переспросила Элька. Ей не понравилось, что занудливый банкир корчит из себя эксперта и делает вслух выводы.

– Элька, думаю, он прав, – поддержал его герр Шрепп. – Я слышал, что время от времени торфяные мумии обнаруживают, но чтобы у нас...

– Тут нет ничего странного, – тоном знатока принялся вещать Тобиас. – У нас, в Северной Германии, подобное в порядке вещей. Ведь здесь раньше простирались бескрайние болота, которые со временем превратились в залежи торфа. Мумии – это останки людей, угодивших в болота многие столетия назад! Иногда их возраст исчисляется тысячелетиями. По большей части это тела доисторических людей, которых их соплеменники приносили в жертву языческим богам или казнили, топя в болоте, за какие-либо провинности. Например, за воровство, прелюбодеяния или однополый грех...

Элька, на секунду представив, что в эпоху неолита ее, предпочитавшую женщин, связали бы и живьем бросили в болотную топь, резко прервала рассуждения Тобиаса:

– Не следует делать скоропалительные выводы! Не исключено, что перед нами жертва убийства. Совершивший преступление мог намеренно зарыть тело здесь.

И все же она была готова согласиться со словами Тобиаса: мертвец был облачен в странную, напоминавшую средневековую, одежду, которая, как и тело, приняла оливково-черный цвет.

– Произошла естественная консервация, – продолжал в упоении, будто не слыша возражений, несостоявшийся Элькин жених. – Содержание кислорода на дне болота было минимальным, зато имелся высокий процент дубильной кислоты, что предотвратило процесс разложения и законсервировало труп. Тело попросту минерализовалось, а мягкие части приняли такой странный оттенок под воздействием танина. Раньше, когда на болотах трудились наемные рабочие с лопатами, торфяные мумии находили гораздо чаще. Но в последние десятилетия добычу торфа механизировали, и...

Элька вспомнила, что как-то видела по телевизору репортаж о торфяных мумиях. Некоторые из них выставлялись в естественно-научных и краеведческих музеях, а одна из-за огненных волос, принявших подобную окраску под воздействием минеральных веществ, получила прозвище Рыжий Франц.

– А мне дадут медаль за то, что я обнаружил мумию? – полюбопытствовал Даниэль.

Элька выудила из кармана мобильный телефон и набрала номер своего отдела. Обрисовав в нескольких фразах ситуацию, она попросила довести информацию до сведения местной полиции.

Полтора часа спустя, завершив давать показания, комиссарша Шрепп вернулась в родительский особняк. Церемония поминок по тетушке Иоганне была окончательно сорвана. Все только и говорили, что об обнаруженной в торфяниках мумии. Матушка сладким голоском предложила Эльке остаться на ночь. Пришлось ей согласиться. Фрау Шрепп, воспрянув духом, заявила:

– Вот и отлично! У нас к ужину будет гость!

Элька надеялась, что гостем окажется Габи, но ее ждало разочарование: к Шреппам должен был присоединиться настырный брат Габи Тобиас. Матушка с радостной улыбкой сообщила:

– Тоби без ума от тебя! Ты ему очень нравишься! Его поразило то, с каким мужеством ты осматривала труп!

– Не нужен мне ваш драгоценный Тоби! Не желаю видеть его за ужином! – страшно недовольная суетой матери, резко ответила комиссарша; ее боялись преступники, уважали коллеги, ненавидело начальство, для них она была суровой и проницательной комиссаршей криминальной полиции, а для родителей оставалась несмышленой маленькой девчушкой, которую требовалось наставить на путь истинный.

– Ах, он – завидная партия! – продолжала фрау Шрепп. – И такой воспитанный молодой человек! Элька, не обижай его. Что он о нас подумает, если ты проигнорируешь его попытки ухаживать за тобой?

– А его сестра... Она тоже будет с нами ужинать? – спросила как можно более безразлично Элька.

Фрау Шрепп поморщилась:

– Эта Габи – такая странная личность. Нет, нет, она отправилась восвояси, так что тебе и Тоби никто не помешает!

К великому облегчению Эльки, званый ужин не состоялся – нашлись дела более интересные для нее. Заявив, что должна помочь местной полиции, комиссарша ускользнула на торфяные разработки. Несколько мужчин и женщин в форме топтались около тела, явно не зная, что им делать. Один из полицейских с надеждой посмотрел на Эльку.

– Госпожа комиссар, нам требуется ваша помощь. Не исключено, что этот несчастный стал жертвой преступления, правда, произошло оно много столетий назад, однако в наши обязанности входит расследование любого случая насильственной смерти. Но, с другой стороны, речь идет об уникальной археологической находке, и присутствие экспертов нам здорово бы подсобило...

Эльке пришлось снова звонить в Гамбург. Она связалась с профессором Ульрихом Кеплерсом, отвечавшим в отделе по расследованию убийств за судебно-медицинскую экспертизу и токсикологические исследования. Профессор, выслушав рассказ Эльки, радостно воскликнул:

– Элька, девочка моя, ты не представляешь, как давно я мечтал о подобном! Торфяная мумия – что может быть лучше! В особенности, если человечек стал жертвой убийства в эпоху неолита! У меня имеется хороший знакомый в Гамбургском университете, его специализация – подобные находки. Я немедленно свяжусь с ним, надеюсь, что он не в отпуске где-нибудь за границей. Да я и сам хочу принять участие в извлечении мумии! Ничего без нас не делайте!

Ульрих Кеплерс перезвонил Эльке через десять минут и сообщил, что профессор Вернер Клостермайер выказал небывалый интерес и намерен тотчас отправиться в Шлезвиг-Гольштейн, дабы осмотреть мумию.

– Я, само собой, буду сопровождать Вернера, – добавил Ульрих Кеплерс. – Боже мой, только подумать, торфяная мумия! Мы с Вернером напишем статью по этому поводу!

Автомобиль с двумя профессорами появился во дворе дома родителей Эльки под вечер. Гости и родственники, к небывалой радости комиссарши, разошлись, и больше никто не досаждал ей отчаянными детскими криками, глупыми шутками и нелепыми замечаниями. Элька еще в юности приняла решение, что останется бездетной. Материнский инстинкт, если он у нее вообще имелся, так и не пробудился, она отдавала всю энергию работе и карьере и ничуть не сожалела, что не обзавелась потомством. Хотя иногда (в последние годы – все чаще и чаще) она думала о том, что, найди она верную подругу, с которой была бы готова провести остаток жизни, тема «ребенок» могла бы оказаться актуальной. Но какая из нее мать! И все же на секунду ей представилось: вот она вместе с Габи идет по берегу Альстера в Гамбурге и толкает детскую коляску, в которой посапывает очаровательный малыш...

– Элька! – бросился к комиссарше бородатый коротышка Ульрих Кеплерс, одетый, как всегда, в костюм-тройку и рубашку с галстуком-бабочкой под воротником. Элька работала бок о бок с Ульрихом почти двадцать лет и привыкла уважать и ценить его – именно благодаря его советам и выводам она раскрыла не один десяток запутанных преступлений.

Ульрих обнял и облобызал Эльку, а затем представил ей высокого худого господина с хищным лицом и крючковатым носом:

– Профессор Вернер Клостермайер, один из ведущих специалистов в Европе по торфяным мумиям. Ну-с, и где же наш драгоценный покойничек?

Вечерело, сделалось прохладно. Элька проводила экспертов к месту обнаружения тела. Профессор Клостермайер, распластавшись около мумии, принялся рассматривать находку, постоянно восклицая:

– Что за чудный экземпляр! Просто изумительно!

Некоторое время спустя он обратился к Эльке:

– Госпожа комиссар, распорядитесь установить здесь круглосуточную охрану!

– Зачем? – удивилась Элька. – Если убийство и произошло, то оно имеет исключительно исторический интерес, ибо случилось очень давно, и преступник, конечно же, сотни лет назад скончался, а кости его рассыпались в прах.

– Знаете, сколько подобная мумия может стоить на черном рынке, где сбываются предметы искусства и артефакты? – грозно спросил профессор Клостермайер. – Не удивлюсь, если найдутся желающие отдать за подобный великолепный образчик полмиллиона евро!

Элька переговорила с местной полицией, и те оставили на ночь возле места находки машину с двумя патрульными. Родители Эльки любезно предложили профессорам по комнате у себя в доме. Ульрих Кеплер и Вернер Клостермайер с энтузиазмом приняли предложение.

– У тебя замечательные родители! – заявил комиссарше коротышка-эксперт.

Элька подумала, что он, в сущности, прав. Но, добавила она про себя, и самые замечательные родители могут ужасно действовать на нервы.

Растянувшись на кровати в своей бывшей детской комнате, комиссарша быстро заснула. Ей так хотелось, чтобы привиделась красавица Габи, но вместо этого Эльку мучили кошмары: она одна ночью на болотах, около мумии, дотрагивается до нее, и вдруг та открывает глаза и пытается вылезти из земли...

Элька проснулась от стука в дверь. Когда-то, много лет назад, мама будила ее. Комиссарша спросонья испугалась: неужели она все еще школьница и служба в полиции и размышления о ребенке – всего лишь сновидение?

В комнату к Эльке, так и не дождавшись ответа, зашла фрау Шрепп.

– Дорогая, включи телевизор, – сказала она.

Элька щелкнула пультом, возникла картинка с изображением площади Святого Петра в Риме, запруженной людьми. Взволнованный комментатор что-то вещал. Элька переключила на другой канал: камеры показывали городок Кастель Гандольфо, недалеко от Рима, где располагалась загородная резиденция римского папы. Элька присмотрелась к бегущей строке: «Прошедшей ночью скончался глава римско-католической церкви Адриан VII. Вчера он вышел из комы, в которой находился с декабря прошлого года после перенесенного инфаркта. Смерть папы, по заявлению его личного врача, произошла в результате остановки сердца».

Элька нажала на красную кнопку, и экран телевизора погас. Фрау Шрепп запричитала: – Разве тебя это не интересует? Какое трагическое событие!

– Умер старик, которому было за семьдесят. То же самое за прошедшие пять секунд произошло, наверное, раз двадцать по всему миру, – сказала, зевая, комиссарша Шрепп. – И поднимать такую шумиху только из-за того, что этим стариком, что отдал концы, был папа римский, явно не стоит. И вообще ты же не католичка, а лютеранка, так что смерть папы должна тебе быть по барабану.

Матушка поджала губы и осуждающе покачала головой: она обожала программы о жизни европейской аристократии, выписывала несколько глянцевых журналов, в которых подробно обмусоливалось, родит ли Камилла от Чарльза, на ком женится князь Альберт из Монако, прессингуют ли своих невесток голландская и датская королевы и правда ли, что тот или иной наследник благородного рода – алкоголик или наркоман.

Подобные великосветские страсти были Эльке совершенно безразличны, как и то, кто восседает на папском престоле. Она помнила эйфорию, охватившую страну лет десять назад, когда понтификом был избран немецкий кардинал, и траур, быстро, правда, прошедший, когда он скончался. Вопросами религии Элька не интересовалась, воскресение Христа считала мифом, над церковными догмами открыто смеялась и верила, хотя, впрочем, тоже не слишком, в наличие некого универсального разума во Вселенной, который, однако, не имеет ни малейшего отношения к тем сказочкам, которыми потчуют миллиарды верующих религии любого толка. Рождество, Пасха и Вознесение были для Эльки дополнительными выходными, однако она никак не связывала их с верой и свершением обрядов.

– Как ты можешь! – с упреком бросила фрау Шрепп и вышла из комнаты дочери, оставив комиссаршу в одиночестве.

Спустя четверть часа Элька появилась на кухне, где за большим столом сидел и, размахивая кофейной ложечкой, разглагольствовал профессор Ульрих Кеплерс.

– Вот и наша соня! – с явным неодобрением воскликнул отец. Элька испуганно подумала, что время, кажется, и правда потекло вспять. Родители и в ее детстве не одобряли привычку дочери дрыхнуть до полудня, считая это показателем лени и чуть ли не разнузданности. Элька, как могла, пыталась им объяснить, что принадлежит к «совам», но ни матушка, ни отец и слышать ничего не хотели: сами они поднимались не позднее шести и требовали от детей, чтобы они поступали так же.

– Мы с госпожой Шрепп как раз беседовали о смерти понтифика, – сообщил профессор Кеплерс.

Элька, усевшись за стол, с хмурым видом принялась намазывать сливовым джемом половину булочки.

– И что все так беспокоятся по поводу его смерти? – пожала плечами она. – Ну умер папа, и что из того? Рано или поздно это все равно бы случилось.

– Но он пришел в себя! Хотя такое бывает, – заявил Кеплерс, прихлебывая кофе. – Я читал об одном случае: где-то в Америке пациентка, находившаяся после автокатастрофы в коме в течение почти десяти лет, вдруг открыла глаза и заговорила. Врачи были ошарашены, семья ликовала, женщина чувствовала себя замечательно. А спустя неделю или около того, когда она уже пыталась заново ходить, пациентка снова погрузилась в прежнее сумеречное состояние, в котором находится до сих пор. Никто не знает, почему она пришла в себя и отчего снова впала в кому, имеется ли шанс, что она когда-нибудь обретет сознание. Подобное наверняка произошло и с папой Адрианом: выход из комы может свидетельствовать не только о значительном улучшении состояния, но и об обострении проблемы. Ослабленный организм понтифика не выдержал, тем более что его сразу принялись посещать кардиналы, что вызвало стресс, и в результате – летальный исход.

Затем разговор перешел к насущным проблемам. Профессор Клостермайер сообщил, что в течение часа из Гамбурга приедет команда его ассистентов, которые примутся за извлечение мумии. Раритетную находку решили транспортировать в университет, чтобы там подвергнуть ее всевозможным анализам.

– Сдается мне, что наша мумия особенная, – заметил историк. – Обычно мумии датируются вторым, а то и третьим тысячелетием до нашей эры, иногда – первыми веками новой эры. Однако, если судить по одежде «нашей» мумии, она – гораздо более позднего периода.

– Людей в жертву богам приносили древние германцы, ведь так? – спросил Ульрих Кеплерс. – Но с распространением на этих землях христианства подобная ужасная практика за достаточно быстрый период времени сошла на нет. Или нам суждено вписать новую главу в историю Средневековья, установив, что в отдельных регионах человеческие жертвоприношения все еще сохранились?

– А как вы намерены определить возраст мумии? – спросила фрау Шрепп.

Профессор Клостермайер объяснил:

– Мы пользуемся радиоуглеродным анализом, при помощи него можно установить возраст с точностью до пары десятилетий.

– И именно при помощи радиоуглеродного анализа недавно было во второй раз доказано, что Туринская плащаница – подделка, – вставил профессор Кеплерс. – Ее сделали чрезвычайно искусные мастера на рубеже тринадцатого и четырнадцатого веков. Правда, никто до сих пор не знает, каким именно образом. Даже сейчас, в эпоху компьютеров, способ изготовления остается тайной за семью печатями.

– А этот самый радиоуглеродный анализ надежен? – подал голос герр Шрепп.

Элька, жуя булку, лишь краем уха слышала разговор, а думала о Габи. Она обязательно найдет девушку в Гамбурге и... и проявит инициативу!

– Более чем, – ответил хозяину дома профессор Клостермайер. – За последние годы методика значительно улучшилась, и вскоре, надеюсь, станет возможным определять не примерный, а точный возраст объектов с отклонением всего в несколько лет.

Элька позвонила в Гамбург и, узнав у Йохана, что с ее кошкой все в порядке, принялась собираться в обратный путь. Матушка, от которой не ускользнуло, что Элька намеревается покинуть дом, сказала:

– На следующей неделе Тобиас собирается в ваши края... Ты ведь покажешь ему Гамбург?

– Нет! – отрезала комиссарша.

Матушку категоричный ответ дочери не смутил.

– Но, Элька, ты же не можешь бросить его в большом незнакомом городе! В твои обязанности полицейской входит заботиться о гражданах и их безопасности! Тоби мог бы пригласить тебя в ресторан...

– Какое отношение поход в ресторан имеет к заботе о безопасности граждан? – спросила раздраженно Элька. Родители, как знала она, наученная горьким опытом, возьмут не мытьем, так катаньем.

– Не будь такой букой, – заговорила ласково фрау Шрепп, но Элька почему-то почувствовала себя грешницей в лапах священной инквизиции. – Тобиас такой хороший молодой человек...

– Мама! – заявила Элька, вешая на плечо сумку. – Во-первых, с чего ты взяла, что он хороший? Я не исключаю, что он может оказаться жестоким убийцей и тайным извращенцем. Во-вторых, молодым человеком он мог именоваться лет двадцать назад, в-третьих, оставьте с отцом эти нелепые попытки выдать меня замуж, я уже много раз говорила, что мужчины совершенно меня не...

Матушка прервала ее:

– Тебе уже за сорок, Элька, пора повзрослеть и забыть о благоглупостях, которыми ты забиваешь себе голову.

– ...совершенно меня не интересуют! – завершила прерванную тираду Элька и твердым шагом направилась к двери.

Матушка загородила ей путь.

– Только не заводи старую песню о том, что ты... что ты... гм... поклонница розовой любви, – заявила фрау Шрепп. – Все твои сестры и братья – нормальные люди!

– Я тоже абсолютно нормальна! – крикнула Элька.

Она так и знала, что ее пребывание под кровом родительского дома завершится очередным скандалом и попытками родителей перевоспитать заблудшую дщерь.

– Да, да, все мои дети – нормальные люди со здоровыми инстинктами и естественными сексуальными пристрастиями! – не слушая возражений, продолжала фрау Аннелиза Шрепп. – Ни в моем роду, ни в роду твоего отца таких... аномалий не было. И наверняка это покойная Иоганна тебе голову забила и с пути истинного совратила!

– Никто меня не сбивал! – ответила Элька, мечтая поскорее оказаться на улице, но теперь уже оба родителя стояли в дверном проеме, не желая ее пропускать. Лицо матери выражало решимость, физиономия отца приобрела лиловый оттенок.

– Я приняла осознанное решение и не раскаиваюсь в нем! – отчеканила комиссарша. – Если вы заводите речь о вине, то, чтобы найти виновных, посмотритесь в зеркало! Во мне – ваши гены, и если природа сделала меня такой...

– Ты сама сделала себя такой! – взвизгнула матушка. – И все для того, чтобы досадить нам! Наши гены в полном порядке, тебя строптивый характер и порочный Гамбург испортили. Среди тех, кто живет, как и мы, на свежем воздухе и занимается физическим трудом, извращенцев нет. Ты же знаешь, как мы тебя любим и как переживаем за тебя, Элька! Одумайся: тебе идет пятый десяток, а ты так и не нашла себе мужа или хотя бы постоянного друга!

– И не найду, – буркнула Элька, пытаясь протиснуться между отцом и матерью.

– Зато мы тебе нашли, – возразил герр Шрепп. – Чем тебе не нравится Тобиас? Да, он не Брэд Питт, однако у него покладистый характер, солидная работа и более чем приличный заработок. А когда он займет место директора филиала...

Элька достаточно грубо оттолкнула матушку и вылетела в коридор.

– Что ты себе позволяешь, Элька! – взревел отец.

– Это что вы себе позволяете? – бросила на ходу Элька. – Да, вы правы, мне – пятый десяток, и вы должны наконец уяснить: я не собираюсь меняться!

– Тоби наверняка проявит такт и нежность, – уже всхлипывала фрау Шрепп, – он не будет тебя торопить. Однако предоставь ему шанс!

– Шанс затащить меня в постель и заняться правильным, с точки зрения жителей этой деревни, сексом? – спросила злобно Элька. – Никакие Тоби мне и даром не нужны!

Оставив остолбеневших родителей в коридоре, Элька сбежала по лестнице на первый этаж. Профессоров уже и след простыл – они отправились на торфяные разработки и, к счастью, не стали свидетелями разыгравшейся сцены.

Во дворе она налетела на Тобиаса. Банкир, протягивая ей роскошный букет белых роз, пролепетал:

– Элька, я хочу, чтобы вы знали, что мои чувства к вам...

– Уверена, что мне лучше не знать, – процедила, отскакивая от Тобиаса, комиссарша и ринулась к своему автомобилю. Внезапно она обернулась и спросила у опешившего жениха:

– Ваша сестра учится в Гамбурге? У вас имеется номер ее телефона?

Получив у Тоби номер мобильного Габи, Элька уселась за руль и резко захлопнула дверцу прямо перед носом Тобиаса, совавшего ей цветы.

– Элька, прошу, извините мою неуклюжесть, я не хотел вас обидеть...

Комиссарша, опустив немного стекло, сказала:

– Дело не в вас, а во мне. А цветочки, чтобы не пропали, отнесите на могилу тетушки Иоганны.

Заметив в зеркало заднего вида появившихся во дворе родителей, Элька Шрепп надавила педаль газа и, игнорируя их крики и жесты, отправилась в обратный путь – в Гамбург.

Судьба торфяной мумии не особенно волновала Эльку, однако когда три дня спустя ей позвонил профессор Кеплерс и предложил зайти к его приятелю Вернеру Клостермайеру, комиссарша так и поступила.

В университет она выбралась под вечер. Вообще-то с гораздо большей охотой Элька встретилась бы с Габи: она пыталась дозвониться до нее, но девушка не брала трубку. Комиссарша Шрепп несколько приуныла и подумала, не проявила ли она на похоронах тетушки Иоганны слишком много инициативы – это могло отпугнуть Габи.

Профессор Клостермайер встретил Эльку в большом холле.

– Госпожа комиссар, чрезвычайно рад видеть вас! – поприветствовал он ее. – Благодаря вашим изысканиям в моих руках оказался уникальный экспонат для музея!

– Ах, неужели? – спросила Элька. Габи занимала ее гораздо больше, чем торфяная мумия.

Они прошествовали в подвал, где располагалось просторное помещение без окон, похожее на прозекторскую. Заметив недоумевающий взгляд комиссарши, профессор Клостермайер пояснил:

– Здесь происходят вскрытия. Но не пугайтесь, моими пациентами являются торфяные мумии, я уже начал изучение нашей находки.

Элька услышала громкий голос Ульриха Кеплерса, а через мгновение коротышка-ученый и сам появился из соседнего помещения. Энергично пожав руку Эльке, он заявил:

– Ну вот и все в сборе! Можем приступать!

Посередине подвального помещения располагался металлический стол, на котором лежала торфяная мумия. Помощники профессора Клостермайера осторожно извлекли ее из земли, не повредив. Элька обратила внимание, что тело застыло в странной позе – создавалось впечатление, будто человек, нашедший смерть в болотах, спал.

– Вам удалось установить, что послужило причиной смерти? – спросила Элька.

Профессор Клостермайер потер руки.

– О, обо всем по порядку! Сначала взгляните на это!

Он продемонстрировал ей поднос, на котором лежало несколько желтых и черных дисков. Присмотревшись, Элька поняла: перед нею старинные монеты. Желтый металл был золотом, а черный – окислившимся серебром.

– Они обнаружили в мешочке, привязанном к поясу нашего... ммм... друга, – сказал Вернер Клостермайер, глядя на мумию. – Кстати, мы с Ульрихом решили дать ему имя. Назовем его Антоном.

Антон так Антон, Элька не имела ничего против. Она взяла одну из монет в руки. Профессор Кеплерс поморщился и предупредил:

– Элька, необходимо надеть перчатки!

Комиссарше пришлось подчиниться требованию эксперта. Затем она снова начала рассматривать монету, на которой заметила рельефные изображения и надписи.

– Язык старофранцузский, – констатировал Клостермайер, – монеты одной эпохи: конца тринадцатого – начала четырнадцатого веков, периода правления Филиппа IV.

В истории Элька никогда не была сильна. Она помнила, как в школе ей пришлось мучиться, зубря даты и имена. Упор делался на национал-социализме и том колоссальном вреде, который принесли двенадцать лет гитлеровской диктатуры Германии, Европе и всему миру.

– Филипп правил Францией с 1285 по 1314 год. Поэтому мы можем определить с достаточной долей уверенности время смерти Антона: первые полтора десятилетия четырнадцатого века, – пояснил профессор Кеплерс.

– С таким я еще не сталкивался, обычно все мумии гораздо более древние. Вообще-то действует закон: чем древнее, тем ценнее, но в нашем случае все наоборот! – Клостермайер помолчал. Подумав, он добавил: – Данных радиоуглеродного анализа придется подождать, но, вероятнее всего, они подтвердят уже известные нам факты. Да и остатки одежды Антона указывают на то, что он жил во времена позднего Средневековья.

– Только что он делал в Гольштейне? – поинтересовался профессор Кеплерс. – Хотя на этот вопрос только наш покойник и мог бы дать исчерпывающий ответ. Как и на другой – кто его убил.

– Антона убили? – с любопытством спросила Элька, которая до сего момента довольно безучастно слушала двух профессоров.

– Поэтому-то, госпожа комиссар, я и попросил вас зайти, – ответил Клостермайер. – Чтобы вы имели представление, о чем идет речь, взгляните на это!

Он взял со стола несколько рентгеновских снимков мумии. Комиссарша заинтересовалась:

– Вы на основании рентгена сделали вывод, что Антона убили?

– Не только, – ответил профессор Кеплерс. – Я с большой охотой помогаю Вернеру, и вот что мне удалось обнаружить! Ведь перед нами – мертвец, жертва преступления, и какая разница, что смерть настигла его едва ли не тысячу лет назад. Благодаря прихоти природы останки несчастного не истлели, и мы можем изучить его бренное тело...

Ульрих приблизился к мумии и провел пальцем по ее затылку. Элька нагнулась и увидела небольшое углубление.

– След от удара тупым предметом! – заявил безапелляционно Кеплерс. – Это подтверждают рентгеновские снимки: взгляни сюда, Элька!

Комиссарша стала рассматривать снимки.

– Кроме того, его пытались удушить, о чем свидетельствует странгуляционная борозда от веревки! Смерть наступила не мгновенно, – добавил коротышка-ученый. – Скорее всего, Антон пытался скрыться от своих преследователей или преследователя, но, угодив в трясину, попросту потерял силы и захлебнулся. Его тело быстро погрузилось на дно, что и стало первой и важной предпосылкой для естественной консервации.

Вернер Клостермайер сунул Эльке еще один снимок и заявил:

– А вот это, надеюсь, поможет нам разгадать тайну его гибели! Профессор Кеплерс обнаружил это сегодня днем.

– Что – это? – спросила Элька, вертя в руках снимок.

– След, оставленный убийцей! – сообщил Ульрих. – Все указывает на то, что на Антона напали подло, со спины. Кто-то попытался размозжить ему затылок, но промахнулся, поэтому захотел удушить жертву при помощи веревки. Антон сопротивлялся, завязалась борьба. И в пылу драки убийца случайно оставил свой фирменный знак.

– Знак? – переспросила Элька. – Что за знак?

– Тот самый, обнаруженный мной! – не без гордости пояснил бородатый ученый. – Там же, на шее!

– Ты думаешь, что это след от кольца или перстня? – спросила Элька.

– Я не думаю, дорогая моя, а знаю! – улыбнулся профессор Кеплерс. – Убийца действовал с таким напором, что в тот момент, когда он пытался задушить Антона со спины, его перстень впился в кожу на шее. Остался след, который не исчез, ведь спустя короткое время Антон все же скончался.

Эксперт передал Эльке два листа: один с увеличенным изображением отпечатка перстня, другой – с восстановленным при помощи компьютерной программы изображением, увидев которое комиссарша воскликнула:

– Никогда бы не подумала, что эта черная клякса на самом деле – звезда!

– Не звезда, а комета, – поправил ее профессор Клостермайер. – Видите, у нее имеется хвостатый след.

– И надпись, – сказала Элька. – Латынь?

– Так точно, – подтвердил Ульрих Кеплерс. – Сохранилось всего несколько букв, однако нам известно, что девиз состоит из трех слов: .i.t ..l....s .ua.

Элька с сомнением посмотрела на профессора и заметила:

– И ты думаешь, что нам это поможет?

– Непременно! – заявил тот. – Последнее слово, и Вернер полностью со мной согласен, наверняка tua, по-латыни «твоя».

– Даже если так, – сказала Элька, – что это принесет? Человек, палец которого украшал перстень с изображением звезды, пардон, кометы и неким латинским девизом, давным-давно мертв.

Ульрих Кеплерс запыхтел:

– Элька, как же ты не понимаешь – мы можем разгадать тайну, которой семь столетий!

Комиссарша предпочла промолчать. Ее занимали убийцы в настоящем, а не в прошлом. Какое ей, собственно, дело до мумии, нареченной Антоном и убитой невесть кем в начале четырнадцатого века?

– Госпожа комиссар, в те времена, в отличие от сегодняшних, кольца украшали символами и девизами с определенной целью – подчеркнуть свою принадлежность к определенной корпорации, сословию, семье или тайному обществу, – произнес Вернер Клостермайер. – Я уже отослал запрос нескольким знакомым историкам и не сомневаюсь, что рано или поздно они сообщат мне, кому именно принадлежал, или, если повезет, и поныне принадлежит изображенный на перстне герб.

– А теперь приступим к той процедуре, которую я с трепетом ожидаю уже третий день! – прервал его Ульрих Кеплерс. Затем криминалист пояснил Эльке: – Мы осмотрели тело Антона, однако, чтобы не пропустить ни единой мелочи, хотим получить его трехмерное изображение. И тогда откроется, имеются ли на его теле другие раны, которые мы, возможно, пропустили.

Беднягу Антона на мобильном металлическом столе вывезли из подвального помещения. В коридоре профессорам и Эльке встретилось несколько человек, которые с большим любопытством уставились на мумию.

– Я говорил с медиками из университетской клиники в Эппендорфе, и они разрешили использовать в исследовательских целях компьютерный томограф, – сказал профессор Кеплерс. – Но для этого Антону придется совершить поездку по Гамбургу!

Торфяную мумию погрузили в фургон, Элька, воспользовавшись передышкой, снова позвонила Габи, но девушка упорно не брала трубку. Тогда комиссарше пришло в голову, что Тоби мог намеренно дать ей неправильный номер.

– Элька, ты же поедешь с нами? – спросил Ульрих.

Комиссарше, которая вообще-то хотела забыть о мумии и заняться устройством личной жизни, не оставалось ничего другого, как ответить согласием.

Уже стемнело, когда они прибыли к клинике. Выгружая мумию, профессор Клостермайер усмехнулся и пошутил:

– Только бы никто не подумал, что мы пытаемся избавиться от жертвы!

Делегацию с мумией встретил старинный приятель Кеплерса, который предоставил в их распоряжение компьютерный томограф. Оба профессора принялись увлеченно обсуждать что-то, Элька задумалась горестно над тем, что ей суждено до конца жизни возиться с мертвецами. У ее братьев и сестер, кузенов и кузин имелись семьи, а у нее – только мурлыкающая Ангела Меркель. Элька с отчаянием подумала, что налицо кризис среднего возраста. Она достигла всего, о чем мечтала, но вряд ли ей светит дальнейшее повышение по службе – начальство ее ценило, но не любило. Да и вообще у женщины нет особенных шансов занять руководящую должность в аппарате.

Комиссарша Шрепп знала: самое надежное лекарство от хандры для нее – расследование очередного дела. Или... Ах, если бы только Габи сняла трубку!

Ее мысли прервал вопль профессора Кеплерса:

– Не верю своим глазам! Господи, вот это да!

– Что случилось, Ульрих? – спросила Элька у воздевшего к небу кулачки коллеги.

Профессор Кеплерс бросился обнимать комиссаршу. Позволив ему себя облобызать, Элька услышала:

– Без тебя, моя дорогая, мы бы прошли мимо такой сенсации!

Улыбающийся профессор Клостермайер добавил:

– Госпожа комиссар, взгляните на монитор!

Элька так и сделала. И увидела трехмерное изображение Антона. Ну и что?

Ученый увеличил силуэт правой ноги мумии и спросил:

– Вы ведь тоже видите это?

– Что я должна видеть? – удивилась Элька.

Подскочивший к ней Ульрих Кеплерс простонал:

– Да вот же! Как же мы не заметили!

– Вполне естественно, – ответствовал Клостермайер, – во-первых, мумия лежит на правом боку, во-вторых, предмет скрыт одеждой.

Элька долго пялилась в монитор и наконец сообразила:

– Ага, теперь понимаю, что вы имеете в виду. У нашей мумии на ноге имеется какая-то опухоль. Или, вернее, нарост.

– Не опухоль или нарост, а некий привязанный к телу предмет! – поправил ее, волнуясь, профессор Кеплерс. – Сейчас мы узнаем, что это такое...

Мумию извлекли из томографа и осторожно перевернули. После различных ухищрений только через сорок минут в руках профессора Кеплерса оказалось нечто, напоминавшее жезл.

– Это же чистое золото! – воскликнула Элька.

– Не сомневаюсь в этом, – ответил горделиво Кеплерс и потряс находку.

– Осторожнее! – предупредил его Клостермайер и взял золотую трубку в руки.

Затем и Элька рассмотрела ее. Она была покрыта письменами, но не латинскими буквами, а совершенно иными. Изучив надписи, профессор Клостермайер заявил:

– Очень похоже на древнеаравийский язык. Причем уверен, что этот предмет намного старше, чем сама мумия. Подобные драгоценные чехлы из металла использовали в Древнем Риме для хранения рукописей.

Ульрих Кеплерс, услышав его слова, подскочил и прошептал:

– Но как у Антона оказался золотой тубус?

– Если мы узнаем, что в нем находится, то, вероятно, сумеем найти ответ на ваш вопрос, – сказал Клостермайер. – Знаете, какая у меня мелькнула мысль? Наш Антон находился в здешних краях с особой миссией, и она заключалась в том, что он должен был доставить некое послание.

– Очень может быть, – кивнул Ульрих Кеплерс. – Причем оно имело большую ценность, иначе для чего послание поместили в старинный золотой чехол... Антон был гонцом, как же я сам не догадался! Времена тогда были неспокойные, убивали не только ради золотого тубуса – из-за пары медяков. Поэтому Антон и спрятал чехол под одеждой, прикрепив при помощи кожаных ремней к ноге.

– Вы обратили внимание, профессор, что Антон был одет намеренно неброско? – продолжил размышления Клостермайер. – А ведь у него в кошельке имелось небольшое состояние, золотой же чехол вообще цены не имеет! Я прямо-таки горю от нетерпения... интересно, что скрывается в золотом тубусе?

Элька внезапно выпалила:

– Тогда все становится понятным!

– Что именно? – обернулись к ней оба ученых, которые, кажется, уже и забыли о присутствии комиссарши.

Шрепп пояснила:

– Антон стал жертвой бандитов, которые, прознав о его ценном грузе, попытались его ограбить. Они напали на него где-нибудь на безлюдной тропе, пытались удушить, но Антон оказался проворнее и бежал от них. Спасая собственную жизнь, он угодил в болото. Ранения, нанесенные ему нападавшими, были весьма серьезными, хотя и напрямую для жизни не опасными. Однако, попав в трясину, он не сумел уже оттуда выбраться.

– Элька, ты просто чудо! – воскликнул Ульрих. – Какая восхитительная случайность, что именно ты обнаружила Антона! Ты все так разложила по полочкам, что я просто диву даюсь!

– Но что же пытался спасти Антон? – промолвил профессор Клостермайер. – Разбойники в те времена не церемонились с жертвами, это сущая правда, однако вряд ли кто-то из них носил перстень с латинским девизом.

– Среди нападавших мог оказаться монах-расстрига или мелкопоместный дворянин, – предположил Кеплерс.

– Но почему Антон не отдал им золотой чехол? – спросил задумчиво Клостермайер.

– Он предпочел поставить на кон собственную жизнь, чем уступить требованиям разбойников, – сказала Элька, и ее слова произвели необычайный эффект.

Золотой тубус положили на стол. Клостермайер внимательно осмотрел его и отметил:

– Очень искусная работа. Меня не удивит, если содержимое чехла находится еще в приличном состоянии. Крышка пригнана очень плотно, так что вода не могла проникнуть внутрь.

Он попытался открыть тубус, но у него ничего не получилось. Комиссарша Шрепп немедленно предложила:

– Надо его распилить.

– Ни в коем случае! – возразил шокированный Вернер Клостермайер. – Это единственная в своем роде реликвия. У меня иная идея – мы заглянем в тубус, не снимая крышки. Ведь в нашем распоряжении имеется современная техника.

Двадцать минут спустя все трое, как зачарованные, рассматривали на компьютере изображение того, что находилось в полости тубуса.

– Очень похоже на свиток пергамента, – сказал Клостермайер. – Что же за тайну скрывает золотой чехол?

Мобильный Эльки запищал. Она отчего-то вдруг подумала, что звонит Габи, но звонок оказался от ее помощника Йохана Пилярски.

– Элька, ты нам нужна, – сообщил он. – Душитель нанес новый удар!

В туалете одного из поездов, пришедших в Гамбург, было обнаружено тело молодой женщины, которая стала очередной жертвой серийного убийцы. Выслушав доклад, комиссарша сказала профессорам, что вынуждена их покинуть.

Клостермайер и Кеплерс не обратили внимания на ее слова. Они были поглощены дискуссией по поводу того, что может находиться в золотом футляре и каким образом можно извлечь содержимое, не повреждая тубус.

Элька прибыла на центральный вокзал, где осмотрела место происшествия, переговорила со свидетелями и попыталась (безуспешно) напасть на след преступника.

Домой комиссарша вернулась в начале четвертого утра. Ей хотелось принять душ и лечь спать. В ее распоряжении было всего несколько часов, чтобы прийти в себя после напряженного дня и еще более напряженной ночи.

Последнее, что помнила комиссарша, когда опустилась на софу, было то, что к ней на колени взгромоздилась неповоротливая Ангела Меркель: не прошло и пяти секунд, как Элька отключилась.

Ее разбудил телефонный звонок. Комиссарша, разлепив глаза, с трудом доковыляла до телефона, чувствуя, что левая нога затекла. Схватила трубку и хрипло произнесла:

– Шрепп слушает!

– Элька, ты не представляешь, что произошло! – услышала она восторженный рев Ульриха Кеплерса.

Комиссарша посмотрела на часы: было три минуты шестого. Она могла бы спать еще часа два!

– Отчего же? Очень даже представляю, – буркнула Элька, растирая ногу. – Ты разбудил меня! Надеюсь, у тебя имеется веское основание звонить ни свет ни заря!

– Мы открыли тубус! – заявил профессор, словно не замечая ее брюзжания. – Там имелся тайный механизм, который приводил в движение крышку. Элька, наша находка станет сенсацией номер один за последние две тысячи лет! Я никак не могу поверить, что все это правда!

– Что – правда, Ульрих? – спросила Элька, кипя от возмущения. Он позвонил ей в такую рань, чтобы всего-навсего сообщить, что они с Клостермайером вскрыли тубус! Она знала Ульриха: у того, холерика по темпераменту, все было «сенсационно» и «невероятно».

Трехцветная Ангела Меркель с урчанием подбежала к Эльке и принялась тереться о затекшую ногу хозяйки. Комиссарша тяжело вздохнула в трубку. Приняв это за знак одобрения, Кеплерс зачастил:

– Мы доставили Антона обратно в институт. То, что мы узнали, совершит переворот в человеческом мировоззрении, ведь то, чем нас пичкали до сих пор, не имеет ни малейшего отношения к действительности. Ложь, все ложь, причем намеренная! Они все знают и обманывают весь мир!

Кровообращение в затекшей ноге наконец-то восстановилось, и Элька, потрепав за ушком Ангелу, ехидно поинтересовалась:

– Ульрих, а ваше открытие не может подождать до полудня? Если, как ты говоришь, оно ждало две тысячи лет, то полдня ничего не изменят.

– Элька! – заверещал Кеплерс. – Это заговор! И ты не представляешь, кто его инициировал! Ты права, Антон был гонцом, и они сделали все, чтобы он не смог выполнить свою миссию. Они убили его! Но судьбе было угодно сделать так, чтобы мы нашли Антона спустя семьсот лет, а вместе с ним – и благую весть! Это перст Божий! Вот именно – перст Божий! Случайность, какая невероятная случайность!

Профессор захлебнулся от собственного восторга, а Элька зевнула и подумала, что ради двух часов сна она готова отдать все тайны мироздания. Да и что такого важного могло содержаться в золотом тубусе? Послание какого-нибудь императора или короля, проливающее свет на замшелые секреты Средневековья? Доказательства того, что Америку открыл не Колумб, а викинги или древние римляне? Или свидетельства высадки передового десанта марсиан в Шлезвиг-Гольштейне семьсот лет назад?

– Ульрих, я тебя поняла, – снова вздохнула Элька. – Очень за вас с Клостермайером рада, но сейчас не время обсуждать тайны истории. Не забывай, тебе через пару часов выходить на работу, а ты, похоже, так и не прилег прошедшей ночью. Советую тебе отложить страшные тайны в сторону и немного вздремнуть.

– Элька, я не могу спать, когда стало известно, что... – выпалил Кеплерс, но Элька перебила его:

– Ты не можешь, а я очень даже могу. Обязательно загляну к тебе сегодня, тогда ты мне все и расскажешь. А теперь давай завершим разговор!

Профессор пытался что-то вставить, но Элька была неумолима. Она повесила трубку, а затем, подумав, вовсе отключила телефон.

Комиссарша перебралась в спальню, где, вытянувшись на кровати, мгновенно заснула. Два часа пролетели, как две секунды, – противный писк будильника поднял ее на ноги. Элька поплелась на кухню, чтобы выпить кофе и перекусить. Ангела Меркель потрусила за ней, жалобно мяукая.

– Госпожа федеральный канцлер, вам неплохо бы сесть на диету, – обратилась Элька к кошке, желавшей получить порцию утренней еды. Ангела весила девять с лишним килограммов и могла лопать не переставая.

Прибыв в полицайпрезидиум, Элька занялась составлением отчета по вечернему происшествию на вокзале. Ее шеф, директор Карстен Брютнер, лощеный педант и кислорожий хлыщ, как называла про себя свое начальство комиссарша, столкнувшись с Элькой в коридоре (наверняка намеренно!), первым делом спросил:

– Шрепп, вы ведь уже подготовили детальный отчет по последнему убийству, совершенному душителем?

Брютнеру Элька не нравилась. Впрочем, и он не вызывал в ней положительных эмоций. Каждый раз, когда благодаря ее стараниям раскрывалось очередное громкое дело, в газетах появлялась его фотография и пространное интервью, в котором директор восхвалял единственного человека – себя самого и обходил полным молчанием Эльку и прочих сотрудников, вывернувшихся наизнанку, дабы поймать убийцу.

– Будет у вас к концу дня, – ответила Элька.

Брютнер, облаченный, как всегда, в дорогущий, сшитый на заказ костюм, взглянул на нее поверх очков без оправы и холодно заявил:

– К полудню, Шрепп! Я не потерплю, чтобы вы пренебрегали своими прямыми обязанностями. А если не можете с ними справляться, то самое время задуматься над тем, чтобы подать заявление о вашем переводе из отдела по расследованию убийств в дорожную полицию.

Элька вернулась в кабинет, где застала Йохана Пилярски, строчащего что-то на компьютере. – Привет, шеф, – сказал он, – отчет почти готов. По твоему лицу видно, что имела счастье переговорить с Брютнером?

– «Комплимент» от него в коридоре – такой же неотъемлемый ритуал, как и утренний кофе, – съязвила Элька. – Он никак не может успокоиться, что две недели назад в «Гамбургер Абендблатт» появилась заметка обо мне с кошмарной, правда, фотографией в профиль и перевранными фактами, но, что самое ужасное, без единого упоминания его имени!

– Такое Брютнер пережить не мог, – согласился Йохан. – Кстати, ты не знаешь, что с профессором Кеплерсом?

Элька удивилась:

– А что с ним должно быть?

– Его нет на работе, – сообщил Пилярски. – Ты ведь вчера его видела, он тебе ничего не говорил? Или профессор приболел?

Комиссарша Шрепп подумала, что Ульрих после бессонной ночи не услышал будильника и наверняка дрыхнет дома, вместо того чтобы давно сидеть на рабочем месте. Спустя час она, внеся в доклад кое-какие изменения, распечатала его и отнесла в приемную. Секретарша директора остановила Эльку:

– Господин Брютнер желает с вами переговорить, комиссар!

Эльке пришлось заглянуть к Брютнеру. Шеф сидел, развалившись в кресле, просматривал прессу и попивал кофе с молоком. Увидев Эльку, он грозно спросил:

– Где профессор Кеплерс?

– Я не его жена, – без почтения ответила Элька, – поэтому не знаю.

Брютнер побагровел.

– Это переходит все границы, Шрепп! Кеплерс, никого не известив, не появился на работе! Я так и знал, что рано или поздно он выкинет подобный фортель!

Покинув кабинет директора, Элька попыталась связаться с Ульрихом, но потерпела фиаско: она лишь услышала из трубки протяжные гудки, которые сменялись бодрым голосом профессора, извещавшего при помощи автоответчика, что его нет дома. Неужели Ульрих до такой степени увлекся торфяной мумией, что забыл обо всем на свете? Раньше за ним подобного не наблюдалось. Элька припомнила его взволнованный голос, когда он утром звонил ей: профессор утверждал, что ему стала известна небывалая сенсация.

Когда через час профессор так и не появился на рабочем месте, Элька приняла решение.

– Прикроешь меня, – сказала она Йохану, – если я понадоблюсь Брютнеру. Съезжу к Ульриху и доставлю его в полицайпрезидиум, иначе у него будут большие неприятности.

В трехэтажном доме в Поппенбюттеле, где проживал Кеплерс, Элька долго жала кнопку домофона, но профессор не откликался. Эльке повезло: из подъезда вышла пожилая дама, и, воспользовавшись этим, комиссарша зашла внутрь. Взлетев на последний этаж, она остановилась около серой деревянной двери, рядом с которой на стене красовалась бронзовая табличка: «Prof. Dr. Ulrich Kep– plers». Бородатый эксперт обитал в апартаментах один.

– Ульрих, открывай! – нажимая кнопку звонка и тарабаня в дверь, потеряв терпение, крикнула Элька. А потом начала прикидывать: если он не дома, то где? Все еще с профессором Клостермайером?

Элька набрала номер телефона историка, но компьютерный голос сообщил, что ее не могут соединить с желаемым абонентом. Элька, усевшись на ступеньку, задумалась. В голове крутилась мысль, что происходящее весьма подозрительно. Она очень хорошо изучила характер Ульриха за годы совместной работы с ним и знала, что профессор Кеплерс не пренебрегает работой: он ни разу не болел и всегда был крайне пунктуален.

Комиссарша снова принялась звонить и стучать, и тут ее внимание привлек коврик около двери. Обыкновенный коврик для вытирания ног – из серого войлока, с изображением трех развеселых лягушек. Элька нагнулась и внимательно изучила странные пятна, покрывавшие его поверхность. Грязь? Или кровь?

Решение созрело мгновенно: в случае улик, указывающих на совершенное преступление, комиссар полиции имеет право проникать в помещение и без ордера на обыск. Элька, вытащив из кобуры, висевшей под легкой курткой, пистолет, нанесла удар ногой по двери в квартиру профессора. После третьего удара та, затрещав, открылась.

Элька прошла по небольшому коридору, заглянула в кухню и не обнаружила ничего подозрительного. Разве что удивил царивший здесь беспорядок – всюду раскиданы кастрюли, ложки, вилки, упаковки с продуктами.

В одной из комнат Элька наткнулась на подлинный хаос – книги вывалены с полок, одежда разбросана. Комиссарша поняла: в квартире кто-то похозяйничал, и отнюдь не профессор. Она осмотрела ванную – та же история: флаконы, предметы гигиены выляются на полу, грязное белье вытряхнуто из соломенной корзины, и даже стиральная машина отодвинута от стены.

– Ульрих! – позвала Элька, прислушиваясь к тишине – профессор мог стать жертвой грабителей и нуждаться в медицинской помощи.

Она подошла к двери кабинета, который одновременно служил профессору спальней, и толкнула створку. Тихо скрипнув, та отворилась, и Элька увидела ужасную картину: под потолком, на крюке от люстры, висел профессор Кеплерс. Комиссарша бросилась к нему и, схватив стул, встала на него, попыталась нащупать пульс. Рука профессора была холодной, а его тело уже выказывало признаки трупного окоченения.

Комиссарша ошеломленно опустилась на пол, стараясь не смотреть на мертвого Ульриха. У него не было причин кончать с собой, причем таким страшным образом!

И тут Элька поняла: профессор вовсе не совершал самоубийства, его убили! Иначе как объяснить бедлам в квартире? Элька вытащила мобильный и позвонила в отдел.

Йохан в сопровождении нескольких экспертов не заставил себя ждать. Элька за это время успела осмотреть квартиру и убедиться в том, что неизвестный или неизвестные буквально перевернули здесь все вверх дном. Она обратила внимание, что исчез ноутбук профессора, зато бумажник с кредитными карточками и ста двадцатью евро лежал на видном месте. Убийца к нему не прикоснулся, значит, в доме побывали вовсе не грабители. Но тогда кто?

Элька спросила у экспертов, принявшихся собирать улики:

– Каково ваше мнение – суицид или убийство?

– Пока окончательный вывод делать рано, – ответил один из криминалистов, – однако веревка слишком короткая, и способ, которым она затянута вокруг горла профессора, вызывает подозрения. Похоже на то, что кто-то на скорую руку пытался инсценировать самоубийство. Да и профессор сопротивлялся, пытался выбраться из петли.

Другой эксперт поднял стул и, с сомнением качая головой, заметил:

– Слишком низкий. Встав на него, невозможно просунуть голову в петлю, она ведь находится у самого потолка.

Элька, стрельнув у Йохана сигарету, спустилась на улицу и закурила. Она завязала с дурной привычкой много лет назад, но смерть профессора Кеплерса выбила ее из колеи. Нет, не смерть, а убийство! Кеплерса намеренно лишили жизни! Но зачем? Профессор был безобиден, как шмель. В то, что он стал жертвой ограбления, Элька ни секунды не верила, все указывало на то, что преступник искал в квартире профессора нечто определенное.

Последним, кто видел профессора живым, был его приятель Вернер Клостермайер. Элька, швырнув сигарету на асфальт и раздавив ее ногой, решила не терять драгоценное время, ведь раскрыть убийство по горячим следам проще всего. Хотя с момента смерти Ульриха прошло уже не менее шести-семи часов, как сообщили ей эксперты... Эх, и ее последний с ним телефонный разговор завершился сумбурно, профессор все твердил про какую-то сенсацию, а уставшая и сонная Элька его не слушала...

Профессор Клостермайер по-прежнему не отвечал на телефонные звонки, поэтому Элька отправилась в его бюро. По дороге она перебирала возможные версии убийства Ульриха. Нападавший явно хотел что-то узнать от профессора, и времени у него было в обрез, иначе бы он обставил «самоубийство» гораздо более тщательно. Скорее всего, убийца понимал: полиция быстро поймет, что имеет дело со спланированным злодеянием. Причина убийства? Ульриху мог отомстить один из бандитов, который угодил за решетку благодаря его показаниям в суде.

Еще издали Элька увидела пожарные машины. Проезд преграждали дорожные полицейские. Бросив свой «Форд-Эскорт» в неположенном месте, Элька выскочила из салона, подошла к молодому полицейскому, предъявила удостоверение и спросила:

– Что здесь произошло?

– Пожар в одном из университетских зданий, – ответил тот, пропуская Эльку.

Комиссарша подошла к корпусу, в котором была вчера вместе с Ульрихом и профессором Клостермайером. Вокруг сновали пожарные, с крыши здания поднимался густой сизый дым. Дама средних лет, которая, как выяснилось, была работницей одного из секретариатов, на вопрос Эльки ответила:

– Загорелось бюро профессора Клостермайера. Причем так неожиданно! У профессора был посетитель, и, едва он ушел, все и началось!

– Посетитель? – насторожилась Элька. – Вы сможете описать его внешность?

Дама охотно стала вспоминать:

– Я видела его со спины. Кажется, это был мужчина. Невысокий. Впрочем, может, все-таки высокий... Худой... Ну, не совсем чтобы тощий, но и не полный. Волосы то ли темные, то ли светлые... Не исключено, что он вообще был лысый...

Более бестолковой свидетельницы, чем эта женщина, Элька не встречала. Она не могла даже сказать, когда именно посетитель вышел от профессора!

Пожар удалось локализовать, и Элька узнала, что возгорание произошло практически одновременно в двух местах – в кабинете профессора Клостермайера и в подвальном помещении. Обугленное тело профессора вынесли из здания, Элька мельком взглянула на него. Клостермайер, как и Ульрих Кеплерс, – тут она совершенно не сомневалась – стал жертвой убийства.

Уже в полицайпрезидиуме Элька узнала, что в подвале пострадал только один зал, в котором находилась торфяная мумия. Уже после первичного осмотра эксперты пришли к выводу, что пожар не был случайностью: некто устроил его, щедро полив стены бензином.

Сотрудники отдела по расследованию убийств были в подавленном настроении. Погиб их коллега, причем всеми уважаемый и любимый. До позднего вечера Элька опрашивала соседей Ульриха, но свидетелей, видевших что-либо важное и полезное для следствия, не нашлось. Она вернулась домой далеко за полночь, чувствуя себя отвратительно. В то, что Ульриха больше нет, никак не верилось. Профессор убит, а она, комиссар полиции, пока не в состоянии сказать, кто это сделал.

Уже лежа в кровати, Элька заметила, что автоответчик ее мобильного зарегистрировал голосовое сообщение. Элька решила прослушать его – вдруг в нем содержится что-то, способное пролить свет на смерть Ульриха. Она не ошиблась: комиссарша буквально подскочила (а Ангела Меркель, снова устроившаяся у нее на коленях, плюхнулась на пол), когда раздался взволнованный голос Ульриха Кеплерса:

– Элька, я должен с тобой немедленно поговорить, так что возьми трубку! Это касается торфяной мумии и того, что мы обнаружили в золотом тубусе. Это не телефонный разговор, поэтому свяжись со мной как можно быстрее. Не думай, что я сошел с ума, но... Извини, кто-то звонит в дверь! Наверняка Вернер! Я свяжусь с тобой в течение часа, пока. И запомни – это перст Божий!

Элька, глотая слезы, не меньше десяти раз прослушала сообщение, можно сказать, с того света. Оно пришло в семнадцать часов пятьдесят семь минут, а эксперты уверены, что смерть Ульриха наступила между шестью и половиной седьмого вечера. Тот, кто позвонил в дверь, человек, которого Кеплерс впустил к себе в квартиру, был не профессор Клостермайер. Это был убийца!

События прошедшего дня выстраивались в четкую схему, в центре которой находилась торфяная мумия. От нее после пожара ничего не осталось, некто, обильно полив ее бензином, уничтожил Антона. А до этого убил Кеплерса и Клостермайера.

Комиссарша Шрепп в очередной раз прокляла себя: если бы она только выслушала Ульриха, все было бы иначе! Ну почему убийце потребовалось уничтожить мумию, а вместе с нею и обоих безобидных ученых?

Ответ был очевиден: он хотел завладеть тем, что хранилось в золотом футляре. Что же такого ценного могло там лежать? Листы какой-то рукописи? Какой? И как убийца мог узнать о находке? Ах да, ведь Клостермайер говорил, что консультировался с коллегами. Убийца – один из его научных конкурентов? Нет, тот, кто без колебаний устранил двух человек и устроил пожар в университете, судя по всему, является профессионалом в подобных вещах.

Элька прошла в кабинет, и первое, что бросилось ей в глаза, было пришедшее по факсу сообщение. Комиссарша, схватив листок, сразу поняла: у нее в руках еще одно послание с того света. Ульрих Кеплерс отправил его в восемнадцать часов одну минуту. Летящим почерком Ульриха посередине листа было выведено: «Перст Божий. Да будет воля твоя!»

Вертя бумагу так и сяк, Элька пыталась сообразить, что же такое означает надпись. Похоже на цитату из Библии. Выйдя в Интернет, комиссарша быстро узнала ответ: фраза содержалась в Нагорной проповеди Иисуса Христа, которую изложил в шестой главе своего Евангелия апостол Матфей.

Итак, Ульрих Кеплерс написал библейскую фразу в то время, когда в его квартире хозяйничал убийца. Всего через несколько мгновений профессор был убит. И наверняка он уже знал, какая участь его ожидает. Улучив момент, он отправил ей сообщение по факсу. И оно должно разоблачить убийцу. Наверняка если бы Ульрих знал имя злодея, то написал бы его. Если он этого не сделал, значит, он не знал, с кем имеет дело. Но для чего неизвестному человеку лишать Ульриха жизни, а затем отправляться в университет, чтобы убить другого профессора, устроить пожар и уничтожить торфяную мумию?

Все неизбежно вело к золотому тубусу с письменами, чудом сохранившемуся в течение семисот лет в болоте. Элька с трудом могла представить себе, чтобы кто-то решился пойти на столь жестокие преступления ради какого-то старинного документа. С другой стороны, если за этим скрывается некая сенсация, как сообщил Ульрих... Но что за сенсация? Каково было содержание документа? Черновой вариант «Божественной комедии» Данте? Путь к сокровищам императора Фридриха Барбароссы? Булла, лишающая какую-нибудь и поныне правящую династию права на престол? Но как комиссар полиции Элька знала: многие коллекционеры древностей готовы ради раритета продать душу дьяволу, а некоторые из них способны даже на убийство.

Надо же, какое стечение обстоятельств! Если бы тетушка Иоганна умерла на день позже... если бы машины на торфяных разработках попросту перемололи останки... если бы дети не решили прогуляться на болота и не нашли бы мумию... если бы она не проинформировала Ульриха...

Ранним утром следующего дня Элька прибыла в полицайпрезидиум, чтобы ознакомиться с отчетами экспертов. Она внимательно изучала сообщение об осмотре места убийства Ульриха, когда на столе у нее зазвонил телефон. Директор Брютнер пролаял в трубку:

– Шрепп, немедленно жду вас у себя!

Элька подивилась тому, что начальство пожаловало спозаранку. Обычно Брютнер прибывал в начале одиннадцатого, а сейчас часы показывали половину восьмого.

Директор, сцепив руки в замок на животе, встретил ее тяжелым немигающим взглядом. Не поздоровавшись и не предложив ей сесть, он спросил:

– Шрепп, как продвигается дело по факту смерти Кеплерса?

– Я как раз изучаю отчеты экспертов, – ответила комиссарша. – Господин директор, я должна вам сказать... на мой взгляд, гибель профессора Кеплерса и смерть профессора Клостермайера взаимосвязаны...

– А с чего вы взяли, что между этими двумя убийствами имеется связь? – удивился, ударяя ладонью по столу, Брютнер.

– Это очевидно, – буркнула Элька, – они работали вместе над... одним проектом...

– Вы имеете в виду торфяную мумию? – брезгливо заметил директор. – И что из того?

– И Ульрих, и профессор Клостермайер были уверены, что мумия, вернее, некий документ, обнаруженный ими в золотом тубусе, имеет чрезвычайное значение для хода истории, – сказала Элька.

Брютнер хмыкнул:

– Мумия, безусловно, занятный экспонат, но не более того, зарубите это себе на носу, Шрепп.

– Как же объяснить то, что оба профессора были убиты с промежутком всего в несколько часов, а мумия сожжена? – спросила Элька.

Брютнер вперил в подчиненную хищный взгляд и промолвил:

– Шрепп, вы, как всегда, ошибаетесь! У вас слишком богатое воображение! Да, профессор Кеплерс был убит, отрицать это бессмысленно. Но кто вам сказал, что был убит и Вернер Клостермайер?

– Эксперты пришли к выводу, что на него напали, оглушили и оставили умирать в горящем кабинете! – выпалила Элька.

Директор холодно взглянул на нее.

– Я, в отличие от вас, Шрепп, беседовал с экспертами лично, и они не исключают следующее развитие событий: Клостермайер в результате падения ударился затылком, потерял сознание и задохнулся. Чем вас не устраивает такой поворот, Шрепп? Или вам обязательно требуется убийство, причем двойное? Да еще приплетаете к этому некую тайну торфяной мумии! Вот что я вам скажу, Шрепп, – продолжил наглым тоном директор, – я уже говорил с комиссаром Хайкером-Мором. И он согласен с моими выводами!

Еще бы, подумалось Эльке, Йенс Хайкер-Мор никак не может успокоиться, что должность старшего комиссара досталась не ему. Он был верным вассалом директора и ради того, чтобы посрамить Эльку, готов на все.

– Ну надо же! Он согласен! – пробормотала Элька.

– Вы что-то сказали, Шрепп? – рявкнул Брютнер. – Так вот, я уверен, что события развивались следующим образом: Клостермайер, которому в голову ударила слава, решил избавиться от Кеплерса, которого именно вы, Шрепп, вовлекли в свою авантюру с торфяной мумией. Кто знает, что именно они не поделили, возможно, Клостермайер хотел продать пресловутый золотой тубус на черном рынке, а Кеплерс противился этому, или они попросту не смогли договориться о доле, кому какая полагается. Поэтому Клостермайер убил Кеплерса, инсценировав самоубийство. Судя по тому, что в квартире последнего царит хаос, историк что-то у него искал, возможно украденный тубус или содержавшийся в нем документ. Затем, чтобы отвести от себя подозрения, он решил устроить пожар в университете, в своем бюро, однако в результате несчастного случая сам стал его жертвой. Убийца мертв, дело закрыто! Что скажете, Шрепп?

– Чушь, – коротко прокомментировала версию директора Элька.

Карстен Брютнер, краснея, заявил:

– Я так и знал, что вы не согласитесь с этой единственно верной версией, Шрепп! Известно ли вам, что в бюро Клостермайера найдены остатки веревки, которой был задушен Кеплерс, а также нож, при помощи коего ему были нанесены ранения?

– Их там оставил убийца, пытавшийся лишить жизни Вернера Клостермайера, – сказала Элька.

Тяжело вздохнув, Брютнер спросил:

– А улики у вас имеются, Шрепп?

– Пока нет, но в ближайшее время... – начала Элька, однако директор перебил ее:

– В самое ближайшее время, Шрепп, этим делом займется комиссар Хайкер-Мор. Вы же, Шрепп, отправитесь в отпуск!

– Я не собираюсь... – заговорила Элька, но Карстен Брютнер отрезал:

– Не забывайтесь, Шрепп, пока что я – ваш начальник! Понимаю, смерть профессора Кеплерса стала для вас тяжелым ударом. Подумайте о том, что если бы не вы с вашей торфяной мумией, то он был бы сейчас жив.

Кровь бросилась Эльке в голову. Произошло то, что случалось крайне редко, – она потеряла контроль над собой. Комиссарша подскочила к Брютнеру, сшибла с его носа очки и, утробно рыча, начала трясти того за плечи. Вжавшись в спинку кресла, директор выпучил глаза, раскрыл рот и завопил:

– Помогите, она убивает меня!

На его зов в кабинет влетела секретарша. Элька, приступ ярости у которой уже улетучился, отпустила Брютнера. Тот, кашляя, нагнулся за очками и, криво водрузив их на свой длинный нос, прошипел:

– Шрепп, вы окончательно обезумели! Слава богу, что имеются свидетели! С этой секунды вы отстраняетесь от работы. Все дела сдадите комиссару Хайкеру-Мору. Уверяю вас, ваша выходка будет иметь далеко идущие последствия!

Элька, сожалея о том, что на несколько секунд утратила самоконтроль, швырнула на стол Брютнеру удостоверение и табельное оружие.

Поправив галстук, Брютнер произнес:

– Можете быть свободны, Шрепп! Я окончательно убедился в том, что вы – сумасшедшая. Да, да, вы – чрезвычайно опасная личность!

Уже стоя на пороге кабинета, Элька услышала гадкий смешок Карстена Брютнера и его ехидное замечание:

– Шрепп, может, вам наконец-то попробовать с мужчинами? Тогда, глядишь, и не будете такой фрустрированной и агрессивной!

Втянув голову в плечи, Элька сжала кулаки и, закрыв глаза, медленно досчитала до десяти. Критический момент миновал, и желание оторвать Брютнеру голову, не думая о последствиях, прошло.

В течение следующих пятнадцати минут она сдала не скрывающему улыбки комиссару Хайкеру-Мору текущие дела, попрощалась с потерявшим дар речи Йоханом и покинула здание полицайпрезидиума. Но вместо того чтобы отправиться домой, Элька порулила в криминалистическую лабораторию, где работал профессор Кеплерс. Ее встретили как старую подругу. Один из экспертов с сожалением сказал:

– Только что звонил Брютнер, распорядился ни за что не контактировать с тобой и пригрозил каждому, кто нарушит его распоряжение, увольнением. Неужели он отстранил тебя от работы за то, что ты на него напала?

– Правда, – ответила Элька.

Эксперт хлопнул ее по плечу и выдохнул:

– Тебе надо было его пристрелить, наша лаборатория в полном составе была бы на твоей стороне и пришла бы к выводу, что он покончил жизнь самоубийством.

– Что за времена настали! – вступил в разговор другой криминалист. – Ты наверняка хочешь получить последние сведения относительно смерти Ульриха?

Элька помолчала. Она сама была виновата в том, что директор отстранил ее от работы. Она не сможет вести официальное расследование, однако никто не запретит ей заниматься этим в свободное время – благо, что теперь его у бывшей комиссарши было в избытке.

– Имеется что-нибудь новенькое? – спросила наконец Элька.

– У профессора Клостермайера на затылке – большая гематома, – ответил эксперт. – Вероятнее всего, кто-то ударил его по голове. Брютнер спрашивал меня, могло ли получиться так, что профессор заработал гематому при падении, и мне пришлось признать это возможным. А вот что касается Ульриха...

Эксперт поманил за собой Эльку. Она подошла вслед за ним к столу, и мужчина протянул ей прозрачный лист, покрытый странным узором.

– Что это? – спросила Элька.

Эксперт объяснил:

– Отпечаток, обнаруженный на стуле, который лежал под телом Ульриха. Тот, кто инсценировал самоубийство, был вынужден взгромоздиться на стул и таким образом оставил следы.

– Для Ульриха слишком большой, – заявила комиссарша, не раздумывая, – у него был тридцать шестой размер обуви, а это...

– Сорок второй, – пояснил эксперт. – Скорее всего, мужской. Хотя не могу исключить, что он принадлежит и крупной женщине. Отпечаток более чем странный!

Элька вопросительно взглянула на эксперта, и тот пояснил:

– Рисунок подошвы уникальный. И, кстати, он не имеет отношения к обуви профессора Клостермайера, которая была на нем в момент смерти. Правда, у историка тоже сорок второй размер, так что придется признать вероятность того, что, совершив убийство Ульриха, он выбросил ботинки куда-нибудь в канал или мусорный бак, а затем переобулся.

Комиссарша присмотрелась к узору. Эксперт указал в середину отпечатка:

– Здесь изображено нечто, похожее на летящую звезду...

– Комета! – воскликнула Элька, вздрогнув от волнения. Она вспомнила отпечаток, обнаруженный на шее торфяной мумии.

– Ты права, – кивнул эксперт, – звезда, за которой тянется длинный шлейф, и есть комета. И еще здесь надпись! Она превосходно отпечаталась на искусственной коже, из которой изготовлено сиденье стула. Самое удивительное, что это латынь. Я проверил – никто из известных фабрикантов обуви ни в Германии, ни за границей не производит ничего подобного. Вероятнее всего, обувь изготовлена по специальному заказу...

– Так что же это за надпись? – в нетерпении перебила комиссарша.

– Библейская цитата, полукругом расположенная над стилизованным изображением мчащейся по небу кометы, – ответил криминалист. – Fiat voluntas tua.

Элька на мгновение замерла. То же изречение, что было на перстне человека, пытавшегося убить Антона семьсот лет назад. Что за наваждение!

– И знаешь, как она переводится? – спросил эксперт. – Я в латыни не особо силен, поэтому посмотрел в Интернете, и он мне выдал...

– «Да будет воля твоя», – выпалила Элька.

Эксперт ошеломленно взглянул на нее:

– Так и есть, «да будет воля твоя». Слова, произнесенные, согласно Евангелию от Матфея, Христом во время Нагорной проповеди.

Вот что означала странная фраза, которую прислал по факсу Ульрих в то время, когда убийца уже находился у него в квартире, – Кеплерс пытался сообщить ей, кто явился по его душу. Тот человек носил туфли сорок второго размера, подошвы которых украшены непонятным гербом и латинским изречением.

– Я, конечно же, сообщу о столь занимательной находке комиссару Хайкеру-Мору, – продолжил эксперт, – но опасаюсь, что он не придаст ей должного значения. Ухватится за то, что обувь была сорок второго размера, такого же, как и у Клостермайера, и Брютнер заявит, что это полностью согласуется с его версией.

Получив копию изображения подошвы, Элька приступила к собственному расследованию. И прежде всего, задействовав старинные связи, получила распечатку телефонных номеров, по которым профессор Кеплерс звонил незадолго до смерти, а также тех, с которых звонили ему. А помимо этого, такую же распечатку, но уже на номер профессора Клостермайера.

Выяснилось следующее: Ульриху не меньше дюжины раз звонил Клостермайер, и сам Кеплерс много раз набирал его номер, а также пытался поговорить с комиссаршей. Международный код перед еще одним номером указывал на то, что профессор пытался связаться с кем-то, проживающим за пределами Германии.

Код оказался итальянским, и тот, кому номер принадлежал, обитал в Риме. Телефон был зарегистрирован на имя некого профессора К. Брамса. Кто такой К. Брамс, Элька не имела ни малейшего понятия. Разговор Кеплерса длился семнадцать секунд – или Брамс не пожелал вести долгую беседу, или Ульрих, быстро сказав ему что-то, повесил трубку, или он нарвался на автоответчик.

Самое удивительное, что по тому же номеру звонил и Вернер Клостермайер, причем четыре раза с промежутками примерно в полтора-два часа. И соединения длились тоже по десять-пятнадцать секунд.

По-итальянски Элька говорила плохо. Когда-то у нее была подруга Паола, продавщица в крупном книжном магазине, чей отец был родом из Венеции, а мать – немкой. Роман с Паолой закончился некрасиво, но за семь месяцев, проведенных вместе, она привила комиссарше вкус к итальянским винам и кое-какой набор разговорной лексики.

Элька набрала римский номер. Неизвестный К. Брамс является важным свидетелем, и он должен дать показания. Но собеседнику вовсе не обязательно знать, что старший комиссар Шрепп находится в данный момент в бессрочном отпуске и ее карьера в криминальной полиции висит на волоске.

После первого же гудка в трубке щелкнуло, и до Эльки донесся нервный мужской голос, говоривший, к ее удивлению, по-немецки с явным швабским акцентом: «Вы соединены с аппаратом, принадлежащим профессору Карлу Брамсу, генеральному директору, президенту и основателю «Международного общества по изучению тайн Туринской плащаницы». В данный момент я не могу ответить на ваш звонок, однако после сигнала вы можете оставить сообщение, и я, если посчитаю нужным, свяжусь с вами».

Заслышав долгий гудок, Элька быстро положила трубку. Голос профессора Карла Брамса и его манера говорить произвели на нее странное впечатление. У комиссарши возникло ощущение, что он чего-то до смерти боится. И к телефону он наверняка никогда не подходит, лишь прослушивает сообщения, оставленные на автоответчике.

Далее отставная комиссарша полезла в Интернет. Просмотрев массу ссылок (сочетание «Карл Брамс» не было оригинальным), Элька наткнулась на кое-что интересное. Это был веб-сайт «Международного общества по изучению тайн Туринской плащаницы». Что такое Туринская плащаница, Элька представляла смутно, однако, к ее радости, на главной странице сайта имелась историческая справка: якобы в плащаницу, кусок льняного полотнища размером 4,36 на 1,1 метра, был завернут по снятии с креста Иисус Христос. На плащанице имелся призрачный отпечаток человека, подвергнутого истязаниям. Католическая церковь утверждала, что это и есть изображение тела сына Божьего.

На сайте имелась и фотография лица, запечатленного на Туринской плащанице. Элька поразилась спокойствию и величию человека, который в самом деле очень походил на канонические изображения Иисуса: продолговатое лицо, большие глаза, крупный нос с горбинкой, длинная борода, волнистые, ниспадающие на плечи волосы с прямым пробором.

Профессор Карл Брамс поместил рядом с Иисусом свою собственную фотографию, Элька увидела необычайно тучного человека с тонкими усиками и крошечными глазками. Субъект не вызвал у нее ни капли доверия, он выглядел как аферист и плут.

Профессор Брамс оповещал посетителей своего сайта, что не согласен с выводами радиоуглеродной экспертизы, согласно которой Туринская плащаница была изготовлена в четырнадцатом веке и представляет собой искусную средневековую подделку.

Элька заметила, что «Международное общество по изучению тайн Туринской плащаницы» имело генерального директора, президента и ученого секретаря, которыми был один и тот же человек – сам Карл Брамс. Для всех, заинтересованных в разоблачении козней Ватикана, профессор указывал банковский счет, на который можно переводить пожертвования на исследование, а также римский адрес до востребования и номер телефона, уже знакомый комиссарше.

Удостоверившись, что в Интернете больше нет мало-мальски пригодной информации относительно Карла Брамса, Элька позвонила в Штутгарт (она помнила, что профессор говорил с сильным швабским акцентом, столь характерным для земли Баден-Вюртемберг) и связалась с комиссаром криминальной полиции Аннетой Эрдманн, которую знала не меньше двадцати лет. Аннета пообещала в течение дня прислать ей всю информацию (если таковая, конечно, найдется) по профессору Брамсу.

После этого Элька позвонила в туристическое бюро и заказала билет до Рима на следующий день. Она находится в вынужденном отпуске, поэтому имеет полное право отправиться в итальянскую столицу. И директору Брютнеру вовсе не обязательно знать, что единственная цель ее поездки – встреча с таинственным профессором Карлом Брамсом, который, как она надеялась, поможет ей приблизиться к разгадке убийства Ульриха и Вернера Клостермайера.

Падре Фелиппе Ортега

– Фелиппе, как же я рад тебя видеть! – раздался голос моего единокровного брата.

Я поспешно отложил газету (сознаюсь, мне, католическому священнику, не пристало читать желтую прессу, но...) и поднялся навстречу Антонио.

Брат приблизился ко мне, и я, как и подобает рядовому священнику, возжелал опуститься на колени, чтобы облобызать рубиновый перстень. Вообще-то встреча двух братьев, пускай и сводных, один из которых (Антонио) старше на добрых двадцать лет, не должна начинаться с этой древней процедуры. Но мой брат не кто иной, как его высокопреосвященство кардинал Антонио делла Кьянца, шишка в ватиканской курии, глава папской комиссии по Латинской Америке.

Антонио, в отличие от меня, сделал великолепную карьеру, являлся одним из церковных иерархов, единственным кардиналом нашей родины – республики Коста-Бьянки и, с учетом трагических обстоятельств (кончины святейшего понтифика Адриана VII три дня назад), одним из реальных претендентов на папский престол.

Именно об этом – о возможных преемниках Адриана, называемых по-итальянски коротким и емким словом papabile, – и шла речь в газете, которую я не без интереса пролистывал, ожидая, когда же Антонио соизволит принять меня.

Шансы у латиноамериканских кардиналов были очень высоки. Во всяком случае, никто не сомневался, что итальянцы, и так безраздельно правившие католической империей в течение без малого четырехсот шестидесяти лет и потерявшие свое былое могущество в тот октябрьский день, когда в далеком 1978 году новым понтификом был избран архиепископ Кракова Кароль Войтыла, окончательно лишились морального права служить кузницей кадров для наместников Иисуса Христа.

Все наблюдатели склонялись к выводу, что после недолгого правления двух европейских пап (пикантно, что они оба, и Бенедикт, и сменивший его Адриан, происходили не из исконно католических стран, а из государств, большая часть населения которых исповедует протестантизм и почитает не римского папу, а горделивого вероотступника и папофоба Мартина Лютера и его последователей) паства ждала давно назревших изменений, воплотить кои в жизнь мог бы понтифик из Южной Америки. В конце концов, едва ли не шестьдесят процентов верных католиков проживали именно на этом континенте.

Подобные изменения, как я подозревал, был готов осуществить мой брат Антонио, при условии, конечно, что грядущий конклав изберет его двести шестьдесят седьмым преемником апостола Петра. Антонио всегда везло, и я склонялся к мысли, что сейчас, накануне своего шестьдесят четвертого дня рождения, он обладает весьма реальным шансом сделаться наследником папы Адриана.

Антонио ласково, но настойчиво удержал меня за локоть и произнес:

– Фелиппе, оставим церемонии! Как прошел перелет?

– Сносно, – ответил я.

Признаюсь, я чрезвычайно боюсь самолетов, как трансатлантических рейсов, так и полетов над континентом – из далекого штата, где я уже в течение семи лет служу приходским священником, в столицу Коста-Бьянки. Как-то мне пришлось стать свидетелем крушения только что стартовавшего самолета, на борту которого находились два кардинала, и я тогда подумал: если бесконечный в своем милосердии Господь не уберег пурпуроносцев от столь ужасной смерти, то стоит ли мне, безродному и неизвестному падре, крошечному винтику в гигантском механизме католической церкви, испытывать судьбу и провоцировать Его.

Но, к сожалению, мне достаточно часто приходится летать как в столицу Коста-Бьянки, так и за пределы нашей банановой республики. Я ненавижу самолеты, содрогаясь от мысли о возможном крушении, и ничто – ни билет первого класса, оплаченный из церковной казны, ни изысканное меню, выдержанные вина и – о, прости меня, грешника, Иисусе! – длинноногие красавицы-стюардессы не успокаивают мои нервы. Вообще-то католическому священнику следует вверить себя заботам Господа, ибо без его ведома и желания ничего не происходит во Вселенной (во всяком случае, так гласят догматы, повиноваться коим и внушать которые своим прихожанам – моя наипервейшая обязанность), но вера моя не та, что у моих предков, и я следую арабской пословице: «На Аллаха надейся, но верблюда привязывай».

Наверное, именно это – отсутствие в сердце моем пламенеющей, безграничной и сладостно-горькой веры – и привело к тому, что я так и остался, по прошествии двадцати лет после рукоположения в священники, на самой низшей ступени церковной иерархии. Но, сознаюсь, я не особо печалюсь по данному поводу, хотя (не буду лукавить, ибо какой смысл обманывать Господа, если он ведает все наши мысли и желания еще до того, как они зародились в нашем греховном мозгу) иногда задаюсь вопросом: отчего Антонио досталось в жизни все, а мне – ничего?

Мой брат прижал меня к себе и троекратно расцеловал. Должен признать: Антонио выглядел как заправский кардинал и, более того, как мудрый папа. Он походил на изображения понтификов кисти Эль Греко: высокий, статный, худощавый, с бледным породистым лицом, не лишенным красоты, с орлиным носом и белоснежной шапкой густых волос. Сегодня на нем было не парадное кардинальское облачение, то есть пурпурный шелк, а черная шерстяная сутана. Антонио уделял повышенное внимание своему здоровью и, не забывая, конечно, о молитвах, по нескольку часов в день проводил в тренажерном зале и бассейне. Он напоминал мне стареющего голливудского актера, одного из первой десятки, того самого, что раньше блистал в ролях Джеймса Бонда и прочих суперменов, спасающих Землю то от нашествия «зеленых человечков», то от злобных террористов, желающих уморить человечество смертельным вирусом.

Как-то в порыве откровенности Антонио признался мне, что мечтает о папской тиаре. И я не вижу здесь ничего зазорного, ибо, во-первых, такие мысли, хотя бы и подспудно, наверняка терзают всех кардиналов и большую часть епископов и архиепископов, желающих стать кардиналами, а во-вторых, даже я, мелкая сошка, задумываюсь время от времени, что достойно представлял бы католическую церковь, заняв апартаменты на третьем этаже Апостолического дворца[1]. Воистину, тщеславие – самый страшный грех, гораздо более весомый, чем сребролюбие и сладострастие, ибо эротические и финансовые аппетиты не так уж сложно насытить, а вот заглушить тонкий голосок диавола, постоянно нашептывающий, что ты не только не хуже других, но и гораздо (гораздо!) лучше, нельзя ни при помощи молитв, ни посредством поста, ни чтением священных текстов.

Антонио, невзирая на трагические события последних дней – кончину папы Адриана, – был в отличном расположении духа и излучал саму доброту и кротость. Но мне ли не знать, что мой сводный брат в действительности не такой, каким его представляет мирская пресса. Антонио охотно дает интервью, встречается с журналистской братией, которая его обожает, и позирует для фотографий, с великой тщательностью выбирая позы и жесты. Для всего мира кардинал Антонио делла Кьянца – добродушный, симпатичный старикан, свято чтящий заветы Христа, но не мракобес, а представитель умеренно-либерального крыла католической церкви.

Справедливости ради надо признать, что Антонио очень хорошо играет свою роль, недаром, видимо, он несколько лет назад, когда из рук дряхлого Иоанна Павла получил кардинальский берет, нанял себе за собственный счет представителя маркетинговой фирмы и преподавателя театрального мастерства, которые принялись лепить его сусальный образ.

Если спросить ватиканских служащих – священников, секретарей, гвардейцев, – они, конечно, помнутся немного, но не будут скрывать, что Антонио ведет себя с ними совсем по-другому, нежели с репортерами, светскими политиками, главами государств и представителями дипломатических миссий. Мой единокровный брат очень часто повышает голос, выражая свой гнев и нетерпение, умеет оскорбить человека саркастическим замечанием и не прощает обид.

Зато со своими собратьями-кардиналами Антонио чрезвычайно любезен, всегда готов оказать услугу и закрыть глаза на мелкие (и даже крупные) прегрешения. Он отлично знает: путь к папскому трону ведет через конклав, в котором будут заседать те, с кем он общается. И там они смогут выместить свою злобу и отплатить ему за чванливое поведение тем, что напишут в бюллетене для тайного голосования не его фамилию, а имя конкурента. Антонио, прозорливый стратег и тонкий дипломат, сдерживает свой холерический темперамент и старается не конфликтовать с кардиналами, даже самыми незначительными и малоизвестными, памятуя, что без их лояльного поведения и поддержки он так и останется папабиле – кандидатом в папы, но не сумеет стать понтификом.

Критически взглянув на меня, Антонио изрек:

– А ты выглядишь не самым лучшим образом. Перелет через океан, вижу, утомил тебя все-таки.

– У меня было много дел в Коста-Бьянке, да и потом планировались поездки в Америку и Новую Зеландию... – начал я.

Мой брат-кардинал пребывает в непоколебимой уверенности, что мы, приходские священники, конечно же, лентяи и дурачки, бьющие день-деньской баклуши. Если бы он знал, что это не так! Специфическая деятельность не оставляет мне свободной минутки ни днем, ни ночью, но Антонио думает, что только такой сановный кардинал, как он, обладает правом вершить судьбы католического мира.

– Ах, твоя миссионерская деятельность... – произнес Антонио несколько презрительно. Он взмахнул рукой, и нестерпимым огнем блеснул его рубиновый перстень, полученный от папы в качестве памятного подарка при возведении в кардинальское достоинство.

Антонио красноречиво посмотрел на постное лицо молодого священника, своего секретаря, делавшего вид, что сосредоточенно работает на компьютере, и указал мне на распахнутую дверь своего кабинета. Затем строго сказал секретарю:

– Меня ни при каких обстоятельствах не беспокоить!

Я прошел в кабинет Антонио и поразился обстановке: голые белые стены, огромный резной стол из черного дерева, на стене над ним – гигантское металлическое распятие, а рядом – фотопортрет покойного папы Адриана. Пять больших окон, прикрытых бархатными шторами, шкафы, заставленные книгами. Никакой роскоши, ведь посетители (в особенности журналисты) должны знать: глава папской комиссии по Латинской Америке заботится не об антураже, а только о реальных делах.

Антонио кивнул на кресло подле своего стола и, постучав костяшками пальцев по столешнице, не без гордости заметил:

– Говорят, он какое-то время находился в кабинете Пия Десятого! Хочешь кофе?

Резкий переход от упоминания понтифика, единственного из пап последних столетий причисленного к лику святых, к прозаическим мелочам был характерен для Антонио. Услышав мой положительный ответ, Антонио нажал кнопку селекторной связи и надменно произнес:

– Чашку черного кофе, немедленно!

– Неужели ты откажешься тоже насладиться этим божественным напитком? – спросил я удивленно, ведь страсть Антонио к кофе была мне хорошо известна.

Мой брат загадочно произнес:

– Именно поэтому я и просил тебя приехать в Ватикан! Мне нужна твоя помощь!

Ну что же, когда я получил телеграмму из секретариата папской комиссии по Латинской Америке, в которой сообщалось, что его высокопреосвященство кардинал делла Кьянца в срочном порядке ожидает меня у себя (направить телеграмму от первого лица Антонио в голову не пришло, как, впрочем, и позвонить), я так и понял, что моему брату требуется помощь. Иначе бы зачем он обратился к рядовому падре из южноамериканской глуши!

Мои отношения с Антонио никогда не были безоблачными. Его (впрочем, и мой!) отец, богатый фабрикант Энрико делла Кьянца, чьи предки, бедные итальянские иммигранты, искавшие лучшей доли, в середине девятнадцатого века прибыли в Коста-Бьянку из Пизы, был любвеобильным человеком. Моя матушка работала в эльпараисском особняке семейства делла Кьянца горничной и была страсть как хороша. Энрико, у которого имелись законная супруга, почтенная сеньора, старше его на несколько лет, обладательница на редкость волосатых ног и покорного характера, а также с полдюжины законных отпрысков, старшим из которых был Антонио, завел с моей матушкой интрижку, и, согласно домашнему преданию, я был греховно зачат в кладовой.

Когда девять месяцев спустя матушка разродилась мной, она уже не работала в особняке. Сеньора, узрев ее увеличивающийся живот, быстро поняла, в чем дело (до нее доходили слухи), и, пользуясь тем, что ее муж находился за границей в деловой поездке, дала моей матушке расчет.

В те времена, сорок шесть лет назад, Коста-Бьянка была доброй католической страной, в которой появление на свет у молодой незамужней девицы ребенка было вопиющим нарушением всех мыслимых правил и, что еще хуже, грехом, не подлежащим отпущению.

Я родился в бедняцкой лачуге, моя матушка несколько дней и ночей находилась между жизнью и смертью. Церковь, та самая церковь, которой я теперь служу, в лице одного прелата-фарисея отказала несчастной молодой женщине в помещении на лечение в монастырский госпиталь, где ее могли бы выходить. Как заявил сей ханжа, каждый должен нести справедливое наказание за свой грех. И этим грехом был я.

Кто-то из родственников обратился к сеньоре делла Кьянца, взывая к ее милосердию и прося оплатить пребывание моей родительницы в больнице, но она была непреклонна. Так в возрасте четырех дней от роду я сделался сиротой. Меня взяли на воспитание дальние родственники, которые, впрочем, через несколько лет отказались от такой обузы и продали меня индейцам, кочевавшим по стране с бродячим цирком. Там я постиг разнообразные науки, начиная от выступления на манеже и заканчивая побирушеством и воровством, ибо мои приемные родители не брезговали промышлять и этим.

Пути Господни неисповедимы, и кто бы знал, что спустя годы я приму сан и взойду на амвон. Я отчаянно любил своих индейских родителей, мы были одной большой дружной семьей. Цирковую труппу (я, помнится, имел большой успех, когда балансировал с шестом на канате, натянутом над манежем, или лихо скакал на лошади) разогнала полиция, которой жители одного из городков пожаловались, что с нашим там появлением значительно увеличилось число краж. Но нас это не смутило, и через день мы снова были вместе. Тогда за дело взялись горожане: мужчины, к которым примкнули женщины и подростки, под предводительством местного священника глухой ночью напали на нас, спящих, заблокировали выходы из фургонов и подожгли их. Я помню дикие вопли, запах паленого мяса, мольбы о пощаде. Но горожан и их предводителя в рясе это не проняло. Тех, кто выбирался из окон фургонов, спасаясь от пламени и едкого дыма, добивали лопатами, мачете и просто руками, причем все – от мала до велика.

Несчастного семилетнего мальчика (неужто я был когда-то таким?) спасло то, что у меня была молочно-белая кожа и я выделялся на фоне смуглых индейцев. Кто-то из горожан, увидев меня, решил, что я – жертва «иродов», похищенная из родительского дома, и в самый последний момент отвел лезвие, направленное мне в грудь.

Местный священник, тот самый, что воспламенял горожан своими неистовыми речами и настраивал их на убийство циркачей, уверяя, что подобное никак не может считаться грехом, приютил меня на время. А через несколько месяцев я попал в католический интернат для юношей, расположенный в столице. Судьбе было угодно, чтобы однажды интернат навестила с визитом делегация именитых горожан, в число которых входил и мой отец, Энрико делла Кьянца (Я с самого детства знал историю своего появления на свет и имя того человека, который соблазнил мою несчастную матушку и подарил мне жизнь, а ей – смерть.)

Когда я увидел перед собой высокого, богато одетого господина в темном костюме и с тростью с платиновым набалдашником и услышал, как директор интерната величает его «сеньором делла Кьянца», я не сдержался и, против всех правил устава, покинул внутренний двор, где проходил смотр горожанами сирот, воспитываемых католической церковью.

Меня нашли. Директор был вне себя от ярости и приказал всыпать мне сорок ударов палкой по спине – телесные наказания были в интернате в почете. Еще бы, ведь я опозорил его, а тем самым и церковь перед лицом важных посетителей! Сек меня падре, и на экзекуции присутствовали гости, в том числе и мой отец. Я, еле сдерживая слезы и крики, безропотно сносил размашистые удары тяжелой палки из тика, но сорока ударов было чересчур много для девятилетнего мальчика, и на семнадцатом ударе я потерял сознание.

Что произошло далее, известно мне по рассказам моих сотоварищей. Священник не прервал наказания, а завершил его только тогда, когда палка в сороковой раз опустилась мне на спину. Затем меня передали на попечение интернатского врача. Он констатировал, что я впал в беспамятство. Поднялась температура, я бредил. Два или три дня я находился между жизнью и смертью, урывками приходя в себя и открывая глаза. Мне казалось, что я снова нахожусь в цирке, как будто ничего не произошло, калейдоскоп лиц вертелся в моем воспаленном сознании, и центральным в нем был лик сеньора делла Кьянца. Сознательно я бы никогда не проговорился и не обратился бы к отцу, однако под воздействием лихорадки я постоянно выкрикивал его имя и в бреду несвязно рассказывал историю своего появления на свет.

Когда лихорадка прошла и жар спал, я обнаружил, что подле меня находится тот человек, которого я любил и ненавидел одновременно, – мой отец. Только под угрозой нового, гораздо более сурового наказания директору и священнику удалось вытянуть из меня правду, и сеньор делла Кьянца соизволил припомнить мимолетную интрижку с моей матушкой (однако назвать ее имя он был решительно не в состоянии!).

Батюшка проявил благородство и щедрость, коих я в нем не предполагал. Он регулярно навещал меня в интернате, каждый раз расспрашивая о тех приключениях и невзгодах, что выпали на мою участь. А через пару месяцев он пожаловал в интернат вместе со своим адвокатом, который известил, что сеньор делла Кьянца желает взять меня на воспитание к себе в дом. Я и представить себе не мог, что мои мечты сбудутся и я обрету семью.

Впрочем, этот филантропический эксперимент быстро завершился. Супруга моего отца, та самая, что выставила за дверь беременную матушку, возненавидела меня с первой секунды и обращалась со мной, как с нахлебником. А однажды сеньора делла Кьянца, заявив, что у нее исчезли чрезвычайно ценные изумрудные серьги, вызвала полицию и приказала обыскать мою комнату. Излишне говорить, что украшения, завернутые в тряпицу, отыскались в одном из моих башмаков. И напрасно я уверял полицию, что не прикасался к серьгам (тогда я еще думал, что произошло ужасное недоразумение – кто-то другой, похитив драгоценности, воспользовался моей обувью как тайником).

Меня отправили в особый интернат для детей-преступников. Только там, размышляя на досуге, я пришел к выводу, что сеньора намеренно подложила мне серьги, чтобы выжить меня из дома. Я пытался связаться с отцом и сообщить ему это, но каждый раз, когда дворецкий слышал в телефонной трубке мой голос, он тотчас отключался. Позднее я узнал, что таков был приказ сеньоры.

В возрасте шестнадцати лет я покинул интернат, годы в котором закалили мой характер.

Некоторое время я перебивался случайными заработками, затем мне удалось найти место мальчика на побегушках в большой автомастерской, в которой я обучился многим премудростям и к девятнадцати годам занял место одного из младших механиков. Я был доволен жизнью, у меня появилась возлюбленная, с которой мы планировали пожениться и завести с полдюжины детишек.

Надо же было тому случиться, чтобы как-то в мастерскую доставили на ремонт «Мерседес-Бенц», принадлежащий семейству делла Кьянца. Я давно оставил попытки связаться с отцом, осознав, что он никогда подлинно не интересовался моей судьбой и взял к себе в дом, поддавшись порыву, как некоторые берут с улицы жалкого пищащего котенка, чтобы через пару дней, устав от его мяуканья и проклиная собственное милосердие, снова выкинуть его.

Воспоминания всколыхнулись во мне с прежней силой, однако я принял решение – никаких контактов с семейством моего отца. У меня была иная фамилия, полученная в католическом интернате, и ничто не связывало Фелиппе Ортега с благородным родом делла Кьянца. Но я начал собирать вырезки из газет, в которых сообщалось о моем отце и единокровных братьях с сестрами. Так я узнал, что Антонио, которому вообще-то следовало стать наследником большей части миллионного состояния и возглавить семейные предприятия, сделался священником и к тому времени был самым молодым епископом Коста-Бьянки.

Мой отец скончался от внезапного инфаркта на приеме в президентском дворце. Газеты вышли с длинными некрологами, в которых перечислялись его заслуги перед Отчизной, по больше части выдуманные, упоминались имена его горевавших детей – обо мне, разумеется, там не нашлось ни строчки.

Мы с Ритой поженились, и через три месяца она заявила, что ожидает ребенка. Я был на седьмом небе от счастья, и все горести, казалось, исчезли из нашей жизни. О, как же я ошибался! Господь послал мне, как Иову, возгордившемуся собственным благополучием, тяжелые испытания.

Как сейчас помню тот невыносимо жаркий вечер, он накрепко врезался мне в память. Рита, находившаяся тогда на шестом месяце, продолжала работать, поскольку я хоть и стал старшим механиком, но зарабатывал немного. А нам был важен каждый реал, ведь оставались считаные недели до появления на свет нашего первенца.

И вот моя жена отправилась на работу в ресторан, расположенный в нескольких кварталах от квартирки, что мы снимали, я стал менять колесо одной из машин в гараже. Вскоре хозяин мастерской, на лице которого застыла странная мина, смущаясь и отводя взгляд, подошел ко мне и сообщил, что с Ритой произошло несчастье.

Быстрее, чем в тот знойный вечер, я никогда не бегал. Я добрался до больницы через двадцать минут. Меня допустили к Рите, она лежала в реанимационном отделении. Врачи сделали все, что смогли, но спасти мою жену и нашего ребенка не удалось.

Полиция сообщила мне, что Риту сбил лихач, игнорировавший правила дорожного движения. Немногочисленные свидетели заявили, что это была дорогая гоночная машина красного цвета. Субъект, находившийся за рулем, даже не остановился после того, как сбил Риту, а, увеличив скорость, скрылся в неизвестном направлении.

Мне как механику, знавшему все салоны по ремонту автомобилей в столице и ее окрестностях, не составило труда навести справки и обнаружить в одной захолустной мастерской автомобиль, описание которого совпадало с описанием машины, сбившей мою жену. Я осмотрел этот «Порше» и обнаружил помимо вмятин на капоте разбитую фару, осколки которой очень походили на те, что нашла полиция на месте происшествия. Обнаружил я и затертые пятна крови, и длинный черный волос, прилипший к днищу, который – я мог поклясться! – был волосом с головы моей Риты.

Потрясение мое было огромным, когда я узнал, на чье имя зарегистрирован «Порше». Его хозяином был Грегор делла Кьянца, двадцатитрехлетний оболтус, младший сынок моего отца и, таким образом, мой брат. Этот самый Грегор, плейбой и ловелас, получив по завещанию отца изрядное состояние, прожигал жизнь и предавался всевозможным развлечениям, интересуясь только одним – удовлетворением своих низменных желаний.

Я немедленно обратился в полицию, которая была вынуждена отреагировать на мое заявление и, обнаружив автомобиль, взять под стражу Грегора. В столице разразился небывалый скандал – еще бы, ведь перед судом должен был предстать отпрыск одного из благородных и богатых семейств!

Сеньора делла Кьянца наняла сыну лучшего адвоката по уголовным делам. А меня посетил его преподобие архиепископ Антонио делла Кьянца. Он пытался увещевать меня и обещал выплатить десять тысяч реалов в обмен на то, если я публично заявлю, что ошибся. Я ответил, что его и мой брат должен ответить по закону.

Процесс, на который я возлагал столько надежд, оказался фарсом. Я думал, что стоит мне рассказать обо всем суду и присяжным, как будет вынесен обвинительный приговор и Грегор отправится на долгие годы в тюрьму. Однако ловкий законник, нанятый семейством, первым делом потребовал изъятия из дела улик, обнаруженных мной на «Порше». Полиция, как затем выяснилось, неправильно оформила бумаги – затребовала ордер на обыск постфактум, то есть после того, как машина была осмотрена полицейскими. Это означало, что доказательства добыты незаконным с точки зрения права путем и суд не должен был учитывать их.

Обвинение рушилось на моих глазах. Сеньора делла Кьянца под присягой подтвердила, что в тот вечер, когда ее Грегор сбил Риту, он неотлучно находился в их столичном особняке. Слово богатой пожилой дамы было против моего.

Но адвокат на этом не остановился. Он выкопал старую историю о том, что покойный сеньор делла Кьянца был моим отцом, вывернул ее наизнанку, представив мою матушку и меня самого мошенниками и аферистами, припомнил обвинение в краже изумрудных серег и мое пребывание в тюремном интернате, причем подал информацию так искусно, что после перекрестного допроса, длившегося почти полтора часа, ни у судьи, ни у присяжных не оставалось ни тени сомнения: подлинный преступник не Грегор, а я, очернивший благородное семейство с единственной целью – заработать как можно больше денег. Под конец адвокат намекнул, что Риту мог сбить или я сам, или кто-то из моих дружков-головорезов. Тут уж чаша моего терпения переполнилась. Я бросился с кулаками на адвоката и до того, как меня скрутили судебные приставы, успел порядком расквасить его лощеную физиономию.

Я снова предстал перед судом – в качестве обвиняемого. Мне вменялись в вину нападение на адвоката и неуважение к закону. Я отправился на полгода в тюрьму и был вынужден выплатить большой штраф. А Грегор... Присяжные, посовещавшись неполных пять минут, вынесли вердикт: «Невиновен».

В тюрьме я вел внутренние монологи с Богом, задавая несчетное количество раз на дню один и тот же вопрос: «Если ты всемогущ, то почему допускаешь подобное?» Я был на грани отчаяния и подумывал о самоубийстве, ибо не видел смысла в дальнейшем существовании. Но за неделю до освобождения, когда я уже твердо решил, что навещу Риту и нашего сыночка на кладбище, вдрызг напьюсь, а затем брошусь с железнодорожного моста головой вниз, на рельсы, мне был знак свыше.

В газете я обнаружил статью о том, что Грегор делла Кьянца погиб в автомобильной катастрофе. Я, как гурман, смаковал каждую ужасную подробность: молодой человек, в крови которого обнаружили огромную дозу кокаина, врезался на полной скорости на своем новеньком «Ягуаре», подаренном ему матушкой взамен смертоносного «Порше», в бензоколонку. В результате мощного взрыва от Грегора осталось только пара головешек. Самое удивительное, что несчастный случай, приключившийся ранним вечером, унес жизнь только одного Грегора – никто более не пострадал!

То и был знак! Я понял, что Господь, чьи мельницы, как известно, мелют медленно, но верно, излил свой гнев на голову грешника. Прозрение снизошло на меня: высшие силы покарали убийцу моей жены и сына. И Бог не допустил, чтобы вместе с ним умерли и другие, безвинные, иначе чем объяснить, что взрыв бензоколонки убил только Грегора.

Мое отношение к религии было до той поры сложным. Ведь так уж получалось, что именно священники, те самые люди, которые кладут свою жизнь на алтарь служения Господу, оказывали влияние, как позитивное, так и негативное, на мое существование. Только в тюрьме я понял, что с самого рождения Господь посылал мне знаки, которые я, слепец, не мог разглядеть. И даже смерть Риты и нашего сыночка была именно таким знаком, ведь только узрев божественный свет истины, я встал на верный путь.

По выходу из тюрьмы вместо того, чтобы привести в исполнение свой жуткий план суицида, я обратился к священнику одной из столичных церквей и признался ему, что вижу свое призвание в служении Господу.

Принять сан было не так-то легко, и мне пришлось приложить усилия, усмирять плоть и дух, решительно отказаться от прежней жизни и открыть свое сердце для всеобъемлющей любви. Последнее было тяжелее всего. Ведь, следуя заветам Господа, я должен был возлюбить своего врага (Грегора!) так же, как и самое себя. Ибо, как учит церковь, мы должны следовать примеру Иисуса, безропотно отдавшего себя врагам веры и принявшего мученическую смерть на кресте, а через три дня воскресшего.

Спустя четыре года, после обучения в католической семинарии, я принял сан. Моим начальником стал монсеньор Антонио делла Кьянца, к тому времени уже архиепископ Эльпараисский. Я несколько раз встречался с его преосвященством и заверил его, что злоба, которой исходило мое сердце раньше, прошла.

Антонио, как я заметил, был, с одной стороны, рад моему решению, с другой же – сконфужен. Он ведь когда-то предлагал мне деньги, оценив жизнь моей Риты и неродившегося малыша в десять тысяч. Словно замаливая этот грех, он пытался покровительствовать мне.

Я, в отличие от моего брата Антонио, никогда не стремился к власти, поэтому мне не составило ни малейшего труда отвергнуть его заманчивые предложения, приняв которые, я бы вместе с ним мог вознестись к вершинам церковной власти. Я просил его об одном – направить меня в провинциальный приход, считающийся проблемным, лучше всего в бедной местности. Одни, как Антонио, рождены, чтобы повелевать, другие, как я, чтобы служить, – вот что я думал тогда.

Мой брат не без сожаления выполнил мою просьбу, заметив, что я мог бы стать его личным секретарем. Но я оставался тверд и вскоре после того, как Антонио отправился в Ватикан, на автобусе поехал в далекий штат на юге республики. В пути меня застала небывалая весть: сеньора делла Кьянца, матушка Антонио, которой было за семьдесят, стала жертвой разбойного нападения – бандиты, вломившись ночью в особняк, похитили деньги и драгоценности, а ее саму, желавшую поднять тревогу, убили.

К тому времени я уже был в мире с призраками прошлого и, оказавшись в своем новом приходе, первым делом отслужил заупокойную мессу по сеньоре делла Кьянца. Мне было невыносимо жаль Антонио, который был вынужден вернуться на похороны матери, однако, сознаюсь, я не мог отделаться от мысли, что Господь снова проявил свое великомудрие и призвал к себе, хотя бы и таким жестоким образом, старую женщину, на чьей совести было немало грехов.

Работа в приходе увлекла меня, но тайное беспокойство не давало мне покоя. Я ощущал, что не даю страждущим всего того, что им требуется. Да и было ли мне по плечу столь неподъемное задание? Мои прихожане, бедняки, в основном негры и мулаты, видели во мне святого, я был готов помочь им советом и делом двадцать четыре часа в сутки, и они знали, что в любой момент могут прийти в церковь, где найдут утешение. Сомнения терзали мое сердце, и я чувствовал, что еще немного, и я потеряю веру.

Но Господь, как всегда, бесконечно изобретательный, послал мне новый знак.

Я, после долгих раздумий, выложил на исповеди все, что меня угнетало, и просил дать мне отпущение грехов и новые силы, дабы я мог продолжить свою деятельность. Тот мудрый брат, что развеял мои смехотворные сомнения, был местным епископом, очень уважаемым и благородным человеком. Выслушав мои признания, он по завершении исповеди сказал:

– Вижу, что ты мечешься между верой и безверием, все еще спрашиваешь, как Господь может допускать, что бедные и слабые страдают и умирают, а богатые и сильные наслаждаются жизнью. Ты должен знать, что Господь любит всех одинаково, однако он воздает каждому по заслугам: и праведникам, и грешникам. Ты в слезах спрашиваешь меня, что Господь может сделать для тебя. Но вопросил ли ты, что сам сделал для Господа? Ты должен не роптать и отчаиваться, а помогать величавому шествию справедливости по миру! Я вижу, что твое сердце открыто для этого, а душа готова, поэтому ты должен только начать!

Слова святого человека открыли мне глаза. Он помог мне обрести себя и очертил передо мной круг новых задач, выполняя которые я смогу дарить страждущим счастье, любовь и справедливость. До сих пор я был так эгоистичен в своих стремлениях, что не замечал страданий ни в своем приходе, ни в других местах. И вот начались мои скитания и испытания. Несколько лет я провел за границей, где путешествовал по самым страшным местам нашей планеты, помогая прокаженным в бедняцких кварталах Калькутты, голодным – в нищих африканских странах, а позднее отчаявшимся и потерявшим веру – в бывших государствах коммунистического блока.

Но неизменно я возвращался в провинциальный приход, потому что и помыслить не мог нового существования без своих подопечных. Да, мой ментор был совершенно прав: Господь безмерно добр ко всем нам, надо только помочь его милосердию найти путь к зачерствелым, но, в сущности, младенчески-наивным душам мирян...

– Тебе требуется моя помощь, Антонио? – спросил я сейчас, стоя в кабинете кардинала делла Кьянца.

В дверь постучали, Антонио нетерпеливо воскликнул:

– Ну что еще такое!

– Ваше высокопреосвященство, кофе для вашего гостя, – произнес секретарь в сутане, появляясь в кабинете с серебряным подносом.

Я поблагодарил падре (Антонио не произнес ни слова) и, отхлебнув кофе, признался:

– Чудеснейший напиток, Антонио! Если бы я все же решился принять твое предложение и перешел на работу в курию, то ради одного только – ради кофе!

Антонио, выждав, когда секретарь уйдет, подошел к двери и, склонившись, посмотрел в замочную скважину. Меня это рассмешило – мой брат-кардинал (а кто знает, может быть, даже будущий папа) проверяет, не подслушивает ли его собственный секретарь!

– Осторожность никогда не помешает, – объяснил свои действия Антонио. – Запомни первое правило: в Ватикане никому доверять нельзя!

– Ну если так говоришь ты... – Я не сдержал улыбки и снова отхлебнул кофе.

Тут мне подумалось, что десятки тысяч безымянных рабочих в Африке и Южной Америке гнут спину под палящим солнцем, чтобы собрать урожай зерен, из которых производится эта амброзия, и получают за свой труд жалкие гроши. Мне ли не знать, что прибыль с продажи кофе оседает в карманах перекупщиков и у крупных транснациональных пищевых компаний, которые используют бедняков, как рабов, ради того, чтобы доставить в богатые страны Европы, Северной Америки и Ближнего Востока тонны кофейных зерен. Рабочие собирают их, чтобы как-то прокормить семьи, а мы, поощряя столь несправедливую систему, предаемся греховному чревоугодию.

Я поставил чашку на поднос и поклялся, что больше никогда не прикоснусь к кофе. Впрочем, силы воли у меня нет, и через минуту я снова схватил чашку и отпил чудесного напитка.

Антонио, превратно истолковав мой жест (он ведь и понятия не имел о мучительной борьбе, имевшей место в моей душе), вдруг явно испуганно спросил:

– Ты уже обо всем знаешь?

Я решил не сообщать Антонио, что мне ничего не известно, и ответил уклончиво:

– Как тебе известно, брат, слухами земля полнится!

Антонио потер белые ладони друг о друга и воскликнул:

– Ты должен разобраться во всей этой криминальной истории!

– Расскажи мне все более подробно, – попросил я, чувствуя, что у меня просыпается интерес. – Мне не известны детали этой... истории, а ты ведь наверняка в курсе!

– Еще бы, мне ли не быть в курсе! – фыркнул Антонио и, прошествовав к столу, опустился в большое вращающееся кресло, над которым висели распятие и фотопортрет папы. Повернувшись, указал на изображение покойного Адриана и добавил: – И не сомневаюсь, что она каким-то непостижимым образом связана со смертью святого отца.

Смерть Адриана Седьмого повергла меня в шок, как, впрочем, и всех других верных католиков. В особенности меня заинтересовало то, что папа в день кончины пришел в себя после многомесячной комы.

– Мне известно, Фелиппе, чем ты занимаешься, прикрываясь своими постоянными миссионерскими поездками! – вдруг заявил Антонио.

Я поперхнулся кофе и, едва не выпустив из пальцев чашку, закашлялся. Антонио, подбежав ко мне, энергично застучал по спине ладонью. Отдышавшись и смахнув слезу, я прошептал:

– Ты спас мне жизнь!

– О, не стоит благодарности! – усмехнулся Антонио. – Но взамен я попрошу сущую безделицу – спасти мою жизнь.

Я решительно ничего не понимал. Антонио, пройдясь по кабинету, остановился около одного из окон и сказал:

– По официальной версии, Фелиппе, ты занимаешься миссионерской работой, что соответствует действительности лишь отчасти. На самом же деле ты, как и еще несколько священников, путешествуя по миру, всегда оказываешься в тех местах, где происходит что-то из ряда вон выходящее, грозящее скандалом нашей церкви и нанесением урона репутации Ватикана. Одним словом, ты – церковный следователь.

Я шумно вздохнул, а Антонио опять самодовольно усмехнулся:

– Или ты думал, что я, куриальный кардинал, не докопаюсь до твоей тайны? Кстати, правило второе: в Ватикане нельзя долго сохранить тайну!

Антонио был прав: в сферу моей деятельности помимо заботы о зарубежной пастве и помощи несчастным входило вести негласное расследование опасных для Ватикана дел. Католическая церковь никогда не была образцом святости: мне, священнику, тяжело признавать это, но отрицать очевидное бессмысленно. Но если раньше на причастность Святого престола к разного рода махинациям и скандалам смотрели снисходительно, то теперь, в эпоху глобализации, требуется иной подход. Не проходит и недели, чтобы где-то не всплыла информация, что некий католический священник развращает подростков. И если бы только подобная информация! Мне ведомы кое-какие тайны, которые, стань они известны широкой публике, вызвали бы шквал протестов и череду судебных исков против церкви.

Тот епископ, что снял с моей души камень сомнения, и предложил мне стать своего рода следователем при католической церкви. В мои обязанности входило проводить собственные расследования наиболее вопиющих дел, находить виновных и выгораживать католическую церковь. Занятие для священника не из достойных, прямо скажем, однако сейчас, когда католическая церковь переживает самый глубокий кризис за две тысячи лет, по-другому нельзя. Раньше чем-то подобным занималась священная инквизиция, однако я – не беспощадный фанатик с горящими глазами, а всепрощающий провинциальный monsi– gnore, который как-то пытается сохранить репутацию фирмы, в которой работает...

– Поэтому, мой дорогой брат, ты и должен использовать свою смекалку и полномочия, дабы... дабы обезопасить мою жизнь! – прервал мои размышления неожиданным заявлением Антонио. – Меня пытались отравить!

Я снова закашлялся, но на сей раз Антонио не пришлось прибегать мне на помощь.

– Ты не шутишь? – спросил я осторожно.

Антонио холодно взглянул на меня.

– Конечно же нет, Фелиппе! Я бы никогда не стал шутить подобными вещами. Это случилось позавчера, через день после того, как скончался наш любимейший святой отец. Мой секретарь подал кофе, вкус которого показался мне необычным, очень уж горький. Мне повезло – я сделал только один или два глотка, а мой тогдашний секретарь, увы, опорожнил кофейник полностью. И скончался в страшных мучениях у меня на глазах.

– А как же тот падре, коего я видел в приемной... – произнес я.

Антонио пояснил:

– У меня, главы папской комиссии, имеется два секретаря. Вернее, имелось, ибо один был отравлен. Но на его месте должен был оказаться я, Фелиппе!

Теперь я понял, почему Антонио так и не прикоснулся к кофе: мой брат решил испытать на мне, как на лакмусовой бумажке, подсыпал неизвестный враг в напиток яд или нет. Хм, Антонио остался тем, кем всегда был: эгоистичным и черствым человеком. Однако я не могу изменить того обстоятельства, что он является моим единокровным братом.

– Тебе следует немедленно обратиться в полицию, – предложил я.

Антонио фыркнул.

– Полиция! Как ты представляешь себе это: я звоню в комиссариат и заявляю, что меня хотели отправить на тот свет? Представляешь, что за скандал вызовет подобное заявление? Особенно сейчас, в период междувластия, за несколько дней до выборов нового папы!

– Антонио, – продолжал настаивать я, – иного выхода, боюсь, у тебя нет. Если тебя пытались отравить и один из твоих секретарей стал жертвой преступления...

– И что с того! – отмахнулся Антонио. – Конечно, жаль беднягу, к тому же я лишился толкового работника. Но свидетелем его смерти был только я, поэтому мне поверили, когда я сказал, что мой секретарь жаловался в течение нескольких дней на боли в груди. Один из ватиканских врачей выписал свидетельство о смерти.

Я был потрясен.

– Антонио, ты ведь кардинал Римско-католической церкви, тебе не к лицу лгать! Полиция...

– Что сделает полиция? – прервал меня Антонио. – Не забывай, что Ватикан – суверенное государство и итальянская полиция не имеет права шнырять здесь без разрешения папы. А папа мертв! Сейчас имеются куда более важные дела, чем смерть моего секретаря. Потому-то я и просил тебя прибыть из Коста-Бьянки в Ватикан.

Я пожал плечами в некоторой растерянности. Ну что ж, по всей видимости, мне придется приняться за расследование. Никогда не мог даже помыслить, что займусь подобным в стенах Ватикана!

– И вот еще что, – после короткой паузы добавил Антонио. – Если бы все ограничивалось только попыткой убить меня, я бы не стал так тревожиться...

Слова Антонио не произвели на меня должного впечатления. Я отлично знал, как он пекся о собственном здоровье и благополучии.

– Ходят странные слухи... – сказал мой брат. – А здешнее правило номер три гласит: всегда доверяй ватиканским слухам, потому что они окажутся правдой. Смерть святого отца была уж слишком неожиданной! Вернее, если бы он не пришел незадолго до кончины в сознание, в ней не было бы ничего подозрительного. Но папа открыл глаза, Фелиппе, и разговаривал с кардиналами. Я лично был во время коллективной аудиенции у него и убедился: он был в неплохом состоянии. А следующей же ночью последовала смерть!

– Согласно официальному бюллетеню, его святейшество скончался от остановки сердца, – произнес я.

– Так, по всей видимости, и было, – подтвердил Антонио, – но что вызвало остановку сердца? Мертвого Адриана в первые часы после кончины видели всего несколько человек: статс-секретарь, камерленго, великий пенитенциарий, декан кардинальской коллегии и лейб-медик. Тело папы очень быстро забальзамировали и выставили на всеобщее обозрение в соборе Святого Петра.

– И что же гласят слухи, которые ты называешь странными? – спросил я осторожно, подумав: одно дело – заниматься попыткой покушения на одного из сотни кардиналов и смертью его секретаря, а совсем другое – убийством римского папы!

Антонио прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

– Вроде бы врач и бальзаминаторы обнаружили на теле папы Адриана след от инъекции, хотя никаких уколов святому отцу не назначалось. Да и остановка сердца, опять же, если верить слухам, вызвана не естественными причинами, а злым умыслом! Вернее, убойной дозой какого-то медикамента!

Я с испугом перекрестился и взглянул на Антонио. Лицо моего брата выражало решимость и даже жестокость.

– Антонио, я еще раз взываю к твоему рассудку! Только полиция может разобраться в подобном! Если папу... убили, – последнее слово я произнес с большим трудом, – то мы не имеем права скрывать происшедшее от общественности!

– Никто ни о чем не узнает! – резко сказал Антонио. – Слухи, конечно, пресечь нельзя, но ничто не должно помешать погребению Адриана и созыву конклава. Даже если предположить, что святой отец был убит, то это ничего не изменит. Тебе ведь прекрасно известно, что он почти девять месяцев находился в коме. Кое-кто в Ватикане уже задумывался над тем, чтобы отключить приборы, обеспечивающие жизненные функции. Ведь в течение последних месяцев важные решения не принимались, реформы откладывались, все замерло!

– Но папа пришел в себя, так что все могло измениться к лучшему! – возразил я. – Какой смысл кому-то, уставшему ждать, лишать святого отца жизни?

Антонио поколебался, но в конце концов продолжил:

– Я поведаю тебе и другую сплетню, которая гуляет по Ватикану с того момента, как Адриан впал в кому. Было объявлено об инфаркте и остановке сердца, однако на самом деле, Фелиппе, Адриана обнаружили в луже крови и с разбитым черепом! Кто-то пытался убить его уже тогда, но потерпел поражение: папа, вместо того чтобы умереть, впал в кому. А когда он из нее вышел, тот же самый некто сделал ему (или приказал сделать) смертельную инъекцию – и понтифик отдал Богу душу.

Мой брат-кардинал говорил столь кошмарные вещи таким спокойным тоном, что у меня перехватило дыхание. На мгновение мне сделалось очень страшно.

– Антонио, я не могу поверить, что кто-то поднял руку на его святейшество! – вскричал я. – Столь гнусное преступление необходимо предать огласке и...

– Ты сошел с ума! – перебил меня Антонио. – Я же сказал: это все слухи! Ватикан никогда официально не подтвердит подобную версию, если она появится в печати. Даже если принять за аксиому, что папу убили, то, прости Господи, это не единичный случай за длинную историю нашей церкви. Многие из средневековых пап умерли не своей смертью, к примеру Стефан VI, задушенный в тюрьме, ставший жертвой собственного коварства Александр VI Борджиа и сменивший его Пий III, правивший всего три недели и вроде бы отравленный огорченными кардиналами ввиду профнепригодности. Да и в двадцатом веке тоже, по мнению некоторых, не одному папе помогли покинуть бренный мир при помощи козней: Пий XI скончался за день до своего торжественного выступления по поводу десятой годовщины Латеранских соглашений, принесших Ватикану статус отдельного государства, а ведь папа, обеспокоенный кризисной ситуацией в Европе (стоял февраль 1939 года), хотел предать анафеме фашизм и нацизм и опубликовать энциклику, призывая католиков к активному противлению Гитлеру и Муссолини. Потому-то его и отравил личный врач, который являлся отцом любовницы дуче.

Эта версия кончины Пия Одиннадцатого была мне знакома, хотя многие историки уверяли, что папа умер от банального, хотя и тяжелого, сердечного приступа и никакого осуждения европейских диктаторов не планировал. Но кто точно знает, что случилось тогда в Ватикане?

– А Иоанн Павел Первый, занимавший престол святого Петра только тридцать три дня? – продолжил Антонио. – Ему было шестьдесят пять лет, и ничто не предвещало его скорой кончины. Папа намеревался провести в курии значительные реформы, которые кое-кому очень не нравились.

– Именно поэтому, чтобы Ватикану не предъявлялись обвинения в том, что он покрывает убийц и не желает предавать огласке правду, на сей раз все должно произойти совершенно иным образом! – сказал я.

Антонио стукнул по столу кулаком:

– Сейчас уже слишком поздно! Ватикан не может признаться в том, что намеренно распространил фальшивое коммюнике по случаю смерти папы и делал вид, что ничего особенного не произошло.

– Ради сохранения лица вы готовы замолчать убийство понтифика? – изумился я.

– Папа, несмотря на догмат о его непогрешимости, всего лишь простой смертный, и из-за него мы не можем ставить под удар всю церковь, – назидательно ответил Антонио. – Она сейчас и так находится в перманентном кризисе, и весть об убийстве папы только дестабилизирует обстановку.

– Но если вы не намерены предпринимать никаких официальных шагов, то для чего ты просишь моей помощи? – подивился я.

Антонио прикоснулся тонкими белыми пальцами к вискам, закрыл глаза и произнес:

– Выборы понтифика, Фелиппе, ни в чем не уступают президентской гонке. Только в Ватикане не принято выдвигать кандидатуры и проводить предвыборную кампанию. Все делается тайно, хоть и не менее эффективно. Не буду скрывать, брат, я хочу... – Антонио замолчал и, подумав, переформулировал фразу: – Я считаю, что обладаю всеми достоинствами, необходимыми для нового понтифика.

А также всеми недостатками, подумалось мне.

Антонио решил раскрыть карты.

– Во время консисторий, собраний кардинальской коллегии, имеющих место каждый день до начала конклава, ведутся туманные разговоры, которые в кулуарах, во время ужина или прогулки по ватиканским садам принимают конкретную форму. Взвешиваются шансы того или иного кандидата, обсуждаются личности кардиналов. Гадают, кто же сможет сделаться не только хорошим папой, но и чья персона устроит две трети коллегии, ведь для избрания понтифика во время тайного голосования требуется получить две трети плюс один голос!

Антонио опустил взгляд. Я понял: он бы очень хотел, чтобы именно его избрали следующим папой. Антонио, безусловно, далеко не самый благочестивый человек, но и не хуже многих других. В конце концов, как говаривал когда-то кардинал Беллармин, принудивший Галилео Галилея к отказу от гелиоцентрической теории (и впоследствии причисленный к лику святых), «если бы во главе Церкви стояли только достойные пастыри, то ее долговечность объяснялась бы их мудростью, и это было бы естественно; но так как ею руководили и порочные первосвященники, то успехи католицизма иначе как сверхъестественными причинами, то есть Божьей благодатью, объяснить нельзя».

– И ты должен помочь мне в этом! – продолжил Антонио.

– Но как? – спросил я. – Я ничего не смыслю в ватиканских делах, да и кто я такой – всего лишь провинциальный священник. Меня никто не будет слушать...

Антонио снисходительно усмехнулся (вид у него был, надо сказать, как у заправского папы) и пояснил:

– О, вербовку сторонников на конклаве я возьму на себя, Фелиппе. Я знаю, что пришло время кардиналов из Южной Америки, но у меня имеется несколько конкурентов. Считается, что на конклаве избирают, руководствуясь Святым Духом, однако, скажу честно, все понимают, что это красивая легенда. Если я обращусь в полицию и стану тем, кто предаст огласке историю об убийстве папы Адриана или хотя бы выразит обоснованные сомнения в официальной версии его кончины, то сделаюсь парией. Никто и никогда не изберет меня его преемником, Фелиппе!

– И ради папского трона ты готов замолчать правду, брат? – медленно спросил я.

Антонио, не колеблясь ни секунды, ответил:

– Естественно, Фелиппе! Чем правда отличается от лжи? Это ведь именно мы, люди, навешиваем ярлыки, а истина – она одна. В Ватикане прибавится еще одна тайна, и что с того? В отличие от других кардиналов, у меня имеется тайное оружие – ты. Я не сомневаюсь, что в стенах Ватикана завелся страшный человек, который не остановится ни перед чем, в том числе и перед убийствами. Цель его представляется мне понятной: он хочет или сам стать папой, или возвести на престол своего кандидата. И ты воспрепятствуешь этому, Фелиппе!

– Я? – вырвалось у меня. – Но Антонио, ты переоцениваешь мои силы...

– Только не говори в который раз, что ты обыкновенный сельский священник из далекой страны, – усмехнулся Антонио. – Никто в суматохе, связанной с погребением Адриана и подготовкой к конклаву, не обратит на тебя внимания. Я подпишу пропуск, предъявив который ты сможешь беспрепятственно передвигаться по Ватикану. Твоей задачей, Фелиппе, является не только узнать, что же на самом деле произошло в ночь на четвертое августа в Кастель Гандольфо, но и выяснить, почему и, главное, кем это было совершено. Мы должны помешать ему!

Ну да, подумал я, помешать ему, чтобы открыть дорогу к престолу самому Антонио. Увы, мой брат желал узнать имя убийцы вовсе не для того, чтобы передать его в руки правосудию или помешать преступнику занять папский престол, а с одной-единственной целью: устранить конкурента и, презентовав убийцу кардинальской коллегии, сделать себя единственно возможным кандидатом.

– Поэтому, дорогой брат, ты немедленно займешься расследованием! – постановил Антонио. Он уже не просил меня, не взывал к совести или к рассудку, а принял решение.

– Ну что ж, Антонио, – произнес я смиренно, – я не могу противиться воле кардинала и возьмусь за расследование. Но ты должен сделать так, чтобы я имел возможность побеседовать с кардиналами и прочими подозреваемыми.

– Они и так все в Риме, – быстро ответил Антонио. – И никто не посмеет отказать тебе в разговоре, ведь тогда он даст повод подозревать себя в причастности к неслыханным преступлениям.

– У меня будет только одна просьба, Антонио, – сказал я. – Обещай мне, что все, что я сумею узнать, станет достоянием гласности. Ты не должен замалчивать правду!

– Конечно, конечно, Фелиппе! – чересчур быстро согласился Антонио. – Когда я... Вернее, я хотел сказать, если я стану папой, то изменю стиль общения Ватикана со средствами массовой информации. Принимайся побыстрее за расследование!

Он подошел к столу и подал мне бланк из рельефной бумаги со своим кардинальским гербом и с витиеватой подписью. Это был пропуск на территорию Ватикана и требование ко всем служащим отвечать на мои вопросы.

Антонио на прощание обнял меня и сказал:

– Я договорился, что ты будешь обитать неподалеку отсюда, на Виа ди Мосеррато, там располагается Латиноамериканский колледж, где живут и обучаются священники с нашего континента.

Он проводил меня до дверей. Обернувшись, я заметил хитрый взгляд секретаря Антонио. Наверняка он, несмотря на старания моего брата, подслушал наш разговор. И я сам сформулировал очередное ватиканское правило: здесь даже у стен имеются уши.

Покинув здание, в котором располагалась папская комиссия по Латинской Америке, я попал на площадь Святого Петра, заполненную паломниками со всего мира. К счастью, такого небывалого, воистину вавилонского столпотворения, как после кончины Иоанна Павла II, сейчас тут не наблюдалось: папу Адриана паства любила и уважала, в особенности в его родной Голландии и в Риме (впрочем, римляне любят и уважают любого папу), но за пределами Европы он был плохо известен. За годы своего понтификата он совершил всего несколько поездок, а в Южной Америке так и не побывал.

Я ничем не выделялся из пестрой толпы, в которой то и дело мелькали черные сутаны католических священников, именуемых римской детворой «bagarozzi», то есть навозными жуками.

Итак, я получил новое задание – расследовать обстоятельства смерти папы Адриана и установить, кто же скрывается за попыткой убийства кардинала Антонио делла Кьянца. Вероятнее всего, действовал один и тот же человек, а если же это были разные личности, то цель у них была едина. Мне не хотелось думать, что в Ватикане промышляет сразу несколько не связанных друг с другом убийц: все же речь идет о резиденции папы римского, сосредоточении святой власти, а не о квартале, где обитает всякий сброд! Хотя кто знает...

В Риме я бывал достаточно часто и без труда ориентировался в «вечном городе». До Виа ди Мосеррато я добрался пешком. Латиноамериканский колледж помещался в трехэтажном каменном здании, огороженном высоким чугунным забором, за которым глазам открывался тенистый сад. Я нажал кнопку звонка, и через минуту из дверей колледжа показалась сгорбленная фигура старика, облаченного в черное.

Старик, выполнявший функции привратника, провел меня по большой дубовой лестнице, ступени которой неистово скрипели, на второй этаж. Выкрашенные серой краской стены были увешаны картинами на святые темы, фотографиями покойных пап и распятиями.

Мы подошли к массивной резной двери, раскрыв которую привратник и я оказались в кабинете ректора колледжа. Это был невысокий полноватый священник с совершенно лысой головой и с проницательными серыми глазами навыкате. Его звали отец Диего Кортес, он был родом из Аргентины и занимал должность ректора в течение последних двенадцати лет.

Отпустив мановением руки привратника, отец Диего заключил меня в объятия и, указав на большой портрет моего брата Антонио, висевшей на стене, заметил:

– Для нашего колледжа, брат, большая честь принимать вас в своих стенах!

Вот и еще одна ватиканская истина: слухи разносятся здесь со скоростью лесного пожара. Путешествие от площади Святого Петра до колледжа заняло у меня не больше получаса, а ректор уже в курсе происходящего. И я уверен, что Антонио не говорил с ним на эту тему.

– Благодарю вас за то, что предоставили мне крышу над головой, – сказал я.

Отец Диего понимающе улыбнулся и произнес:

– Не мог же я отказать вашему достопочтенному брату, кардиналу делла Кьянца!

В его сладких речах я уловил тонкую насмешку. Хм, а отец Диего совсем не так прост, каким пытается прикинуться! Хотя иначе и быть не может – в противном случае его вряд ли бы сделали главой колледжа.

– Мы приготовили для вас одну из гостевых комнат, – сказал ректор. – О вашем багаже можете не беспокоиться – его уже к нам доставили.

Путешествовал я налегке: небольшой чемодан, вместительный рюкзак и портфель с переносным компьютером, без которого я был, как без рук, – вот и все мои вещи.

– Понимаю, что вы наверняка устали после долгого перелета. И после не менее долгого разговора с его высокопреосвященством, вашим братом! – Помолчав, отец Диего дипломатично заметил: – Ваше имя, брат, хорошо известно в ватиканских кругах. Некоторые из проведенных вами расследований стали легендарными, ведь вы предотвратили несколько крупных скандалов, которые могли бы вылиться в многомиллионные иски...

Я понял, что действовать инкогнито не получится. Ну что ж... Считается, если враг предупрежден, то он вооружен. Я так не думаю. Тот, кто замешан в преступлениях, должен чувствовать себя не в своей тарелке, узнав, что я прибыл по его душу. Страх спровоцирует ошибки, которые помогут мне выйти на убийцу.

– А правда, что папа Адриан умер не своей смертью? – понизив голос, спросил отец Диего. – Брат, не томите меня! Об этом только и говорят!

– Что же об этом говорят? – спросил я.

Ректор в замешательстве развел руками:

– Вроде бы статс-секретарь под страхом отлучения от церкви запретил разглашать все то, что имело место в первые часы после смерти святого отца. Давайте я покажу вам комнату!

Он провел меня по длинному темному коридору, мы поднялись по крутой лестнице на третий этаж, снова прошли по коридору и оказались перед деревянной дверью. Комната больше напоминала монастырскую келью – узкая кровать, табурет, старинный платяной шкаф и небольшой письменный стол. Я заметил большой черный телефонный аппарат, на стене – обязательное распятие, на подоконнике – Библию. К комнате прилегало крошечное помещение, в котором имелись умывальник, душевая кабинка, более похожая на вертикально размещенный гроб, и унитаз.

– Привратник занесет вам ключ от колледжа и вашей комнаты, – сказал отец Диего. – Ведь вы, предположу, будете находиться большую часть времени вне пределов этих стен?

– Брат, а кто сказал вам, что папа Адриан умер не своей смертью? – спросил я.

Ректор, не смотря мне в глаза (привычка истинного иезуита!), быстро ответил:

– Об этом многие судачат. Я уже и не припомню точно, кто именно мне рассказал.

Он подошел к двери и вдруг обернулся. Пристально посмотрев на меня, он со странной улыбкой произнес:

– Брат, несомненно, вы взвалили себе на плечи благородную миссию. Но подумайте – по силам ли она вам? Правда, в особенности в слишком больших количествах, может, как и сильнодействующее лекарство, привести к страшным последствиям.

– Что вы хотите сказать? – произнес я.

Ректор стушевался:

– О, только напутствие, не более того! На вашем месте я бы не стал вмешиваться в ход событий. Если произошло то, что произошло...

– А что произошло? – перебил я, но отец Диего сделал вид, что не расслышал вопроса.

– На то имеется воля Господа! – завершил он свою мысль. – И не нам, брат, противиться желаниям Всевышнего. Так что хорошенько подумайте – следует ли ставить под удар себя и свою репутацию. Мы ужинаем в шесть вечера!

Ректор удалился, а я, опустившись на кровать и уставившись в окно, выходившее в сад, думал, получил ли я только что завуалированную угрозу. Отец Диего – мелкий винтик, инфузория-туфелька в ватиканской иерархии, и сам бы он никогда не решился запугивать меня. Если он делает это, то наверняка по наущению кого-то свыше. А значит, кто-то меня в Ватикане боится. Эта мысль порадовала: враг знает, что со мной шутки плохи. И он опасается того, что я докопаюсь до истины. А ведь именно это я и намерен сделать!

В ящике письменного стола я обнаружил полезную книгу – Annuario Pontifico: Citta del Vaticano. Переплетенная в красный шелк, она насчитывала почти две тысячи страниц. Это был своего рода справочник-альманах, выпускаемый Ватиканом. В нем указывались все конгрегации, комиссии, секретариаты, колледжи и прочие организации, подразделения и бюро, подчиняющиеся Святому престолу. Имелись и списки кардиналов, архиепископов, епископов и простых священников, занятых на службе Ватикана, с указанием телефонных номеров и даже интернет-сайтов. Полистав эту однотомную энциклопедию, я подумал, что тот или те, кто стоит за покушением на Антонио и убийством папы Адриана (если согласиться с тем, что понтифик был убит), наверняка указаны в альманахе.

Возник привратник с моим багажом: я оставил его в приемной Антонио. Поблагодарив старика, я как бы между прочим спросил:

– Брат, правда ли говорят, что папу Адриана отравили?

Старче моментально закрыл дверь и приложил к синюшным губам указательный палец.

– Не так громко! Да, я тоже слышал эту новость, в колледже только о ней и говорят. Подумать только, если это окажется правдой!

– А кто принес сюда столь кошмарную весть? – поинтересовался я с невинным видом.

Старик почесал затылок и неуверенно ответил:

– Я услышал ее во время трапезы. Вообще-то разговоры в столовой не приветствуются, но ректора не было, и никто особенно не следил за порядком.

Отпустив старика, я принялся распаковывать чемодан. И сразу же заметил, что кто-то в нем успел покопаться. Мои личные вещи находились не на тех местах, куда я укладывал их, подготавливаясь в Эльпараисо к поездке. Кто-то обследовал мой багаж, когда он находился в приемной у Антонио. Я сразу подумал о постнолицем секретаре моего брата. Надо будет заняться этим типом.

Я достал из портфеля ноутбук и поставил его заряжаться. К моему удивлению, лампочка, после того как я включил портативный компьютер в сеть, не загорелась. Я тщетно нажимал на кнопку пуска – ноутбук не работал! Так-так, некто позаботился и том, чтобы я остался без компьютера и тех данных, что содержались в нем. Какие еще сюрпризы подготовил мне этот неизвестный?

В дорожной аптечке, которую я всегда вожу с собой, обнаружился пузырек с таблетками от головной боли, которых я не покупал. Я осторожно открутил пластмассовую крышку и высыпал на стол продолговатые белые таблетки. Я мог поклясться, что не приобретал ничего подобного, при головной боли я пользуюсь таблетками шипучего аспирина или травяными настойками. Да и этикетка на пузырьке была на итальянском и свидетельствовала, что средство куплено в аптеке, расположенной на территории Ватикана. Обычные итальянцы там покупок не делают, а только те, кто работает в аппарате Святого престола. Или сами священники.

Я понюхал таблетки и даже лизнул одну из них. Секретарь Антонио был отравлен, вспомнилось мне. Наитщательнейше прополоскав рот, я запихнул таблетки в пузырек и поставил его на письменный стол. Или я становлюсь чересчур подозрительным и на каждом шагу вижу убийц?

Более всего мне было жаль ноутбук, купленный всего полгода назад. С не подобающей христианину яростью я проклял того, кто вывел его из строя, и принялся выкладывать вещи из чемодана и рюкзака. С прискорбием обнаружил, что исчезли и две большие тетради с моими записями. Ничего крамольного они не содержали – всего лишь наброски проповедей и писем, но я никак не мог смириться с тем, что кто-то нахальным образом изучил мой багаж и изъял то, что ему не принадлежало.

Завершив разбор вещей, я отправился в душ, а затем прилег и быстро заснул – смена временных поясов давала о себе знать. Разбудил меня резкий телефонный звонок. Я несколько секунд лежал с открытыми глазами, не понимая, что происходит, затем спросонья метнулся к аппарату, ударившись при этом, и весьма пребольно, локтем о металлическую спинку кровати.

– Отец Фелиппе Ортега слушает! – произнес я, растирая зудящий локоть.

– Фелиппе, ты мне срочно нужен! – услышал я голос моего брата Антонио. – Только что обнаружено тело личного секретаря папы Адриана. Вроде бы несчастный случай.

Чтобы не заставлять Антонио долго ждать, я быстро оделся, спустился на первый этаж и тут же почувствовал любопытные и мимолетные взгляды священников, встречавшихся по пути. Не сомневаюсь, они уже знают о моей миссии!

Около ворот колледжа меня ожидал огромный черный лимузин с тонированными стеклами и ватиканскими номерами. Дверца быстро приоткрылась, и я заметил Антонио. Он буквально втянул меня в салон автомобиля, бросил водителю: «Avanti!»[2] и, нажав кнопку, привел в движение перегородку, защитившую нас если не от любопытных ушей шофера (вряд ли он понимал по-испански), так от его красноречивых взглядов.

– Твое авто? – спросил я, поудобнее устраиваясь на кожаном сиденье.

Антонио, поведя плечами, кивнул:

– Я же глава папской комиссии, Фелиппе! Но нет времени говорить о таких пустяках!

Что ж, для моего брата деньги всегда были не более чем разноцветными бумажками, которых водилось у него в изобилии, а шикарные лимузины с тонированными стеклами и личным шофером – пустяками.

– Его нашла экономка, – пояснял Антонио, пока автомобиль катил по улицам и закоулкам римской столицы. – Вода стала заливать квартиру, расположенную этажом ниже. На стук и звонки никто не отвечал, хотя экономка знала, что преподобный Ян Мансхольт, личный секретарь покойного папы Адриана, у себя. Он вернулся вчера из заграничной поездки. Преподобный Мансхольт был чрезвычайно опечален болезнью своего патрона и принял его смерть очень близко к сердцу. После того как консьерж и садовник выломали дверь, то обнаружили личного секретаря папы в ванной. Мертвого.

– Так почему же ты думаешь, что это не несчастный случай или, к примеру, инфаркт, вызванный переживаниями, а убийство? – спросил я.

Антонио, любивший напустить таинственности в те моменты, когда это вовсе не требовалось, загадочно усмехнулся:

– Сейчас все сам увидишь!

Мы прибыли к пяти– или шестиэтажному старинному дому, подъезд которого был украшен лепниной. У входа нас ждало несколько человек, в том числе один в облачении священника. Это был розовощекий, краснолицый крепыш с коротким бобриком седых волос и добрыми ярко-синими глазами лет шестидесяти на вид. Он по телосложению больше походил на какого-нибудь горластого менеджера или спортивного тренера, чем на прелата. Но, как я убедился на собственном опыте, всемилостивый Господь распахивает двери своего Града перед любым.

Завидев нас, «падре-боксер» устремился к Антонио. Приложившись двоекратно к щеке моего брата и пожав ему руку, священник воскликнул:

– Антонио, как я рад, что вы так быстро прибыли!

Брат, кивнув в мою сторону (надо сказать, что его визави разглядывал меня, как будто я был диковинным насекомым), сказал с легкой запинкой:

– Разрешите представить вам моего... брата, монсеньора Фелиппе Ортега.

Затем, повернувшись ко мне, Антонио шепнул:

– Кардинал Джеймс Кеннеди, возглавляет секретариат по единству церквей, родом из Австралии.

Я немного смутился – никогда бы не подумал, что человек, напоминавший скорее сельского священника где-нибудь на хуторе в ирландской провинции, является князем церкви. Кардинал Кеннеди удержал меня, когда я собрался преклонить перед ним колени и поцеловать перстень. Панибратски ударив меня по спине, он заявил по-итальянски с непередаваемым австралийским акцентом:

– Преподобный, обойдемся без глупых традиций!

Он крепко пожал мне руку и, подмигнув, произнес:

– Будем знакомы, преподобный. Джеймс Кеннеди. Предваряя ваш вопрос, сразу поясню: нет, не родственник, и даже не дальний. Наслышан о ваших подвигах и, кажется, подозреваю, зачем Антонио вызвал вас в Ватикан. Правильное решение! Давно пора осушить это болото!

Под «болотом» кардинал Кеннеди, по всей вероятности, имел в виду римскую курию. Мы прошествовали к подъезду. Австралиец рассказывал:

– Так уж получилось, что я – сосед преподобного. Точнее, был его соседом. Когда я услышал крики в коридоре, то полюбопытствовал и, узнав, что произошло, немедленно позвонил вам, Антонио!

– И правильно сделали, Джеймс! – сказал Антонио и первым прошел в подъезд.

По широкой грязноватой лестнице мы поднялись на предпоследний этаж. Кардинал Кеннеди взмахнул рукой, приглашая за собой в квартиру. Под ногами у нас хлюпала вода. Попав в зал, я увидел несколько шкафов с книгами и множество не распакованных еще ящиков, думаю, тоже с литературой. На глаза мне попался роман Дейла Уайта «Улыбка Джоконды» – неужели эту греховную книжицу читал даже пресс-секретарь святого отца? Я мельком просмотрел лежавшую на письменном столе почту, большей частью не вскрытую покойным. Секретарь папы вчера прибыл из-за границы, поэтому явно не успел прочитать накопившиеся послания. На полках имелось великое множество глянцевых журналов, взяв кои в руки, я тотчас отбросил, как ядовитых аспидов. То были издания с фотографиями мускулистых обнаженных мужчин и юношей. Там же имелась и весьма обширная коллекция видеокассет и компакт-дисков с фильмами подобного архигреховного содержания. Меня передернуло от отвращения: конечно, я был отлично осведомлен о том, что в лоне католической (как, впрочем, и любой другой!) церкви имеются священники-содомиты, но представить себе, что один из них – секретарь самого папы, я никак не мог! Какое падение нравов!

– Фелиппе! – услышал я взволнованный голос Антонио и заспешил в ванную комнату.

Прежде всего меня поразило то, что для священника, жизнь которого полна аскезы, преподобный Мансхольт уделял повышенное внимание собственной внешности – на прозрачных полочках выстроились батареи тюбиков, флаконов и баночек. Антонио и кардинал Кеннеди замерли около большой чугунной ванны, что стояла посреди помещения. Она покоилась на ножках, выполненных в виде разинувших пасти грифонов. Приблизившись, я увидел секретаря папы Адриана VII.

Преподобный Ян Мансхольт, астеничного сложения мужчина лет пятидесяти с небольшим, с длинным узким лицом и остатками седеющих волос, замер в желтой воде. Его глаза были широко распахнуты, а рот разинут в безмолвном крике. Священник был абсолютно наг, скомканная одежда валялась на выложенном мраморными плитами полу. Мое внимание привлек тонкий багровый след, отчетливо видимый на шее мертвеца. Объяснение могло быть только одно: судя по всему, кто-то набросился на секретаря папы в тот момент, когда он разоблачился, затянул, видимо, со спины удавку, а затем положил тело в ванную и, оставив воду включенной, удалился. Последний момент меня заинтересовал особенно – убийца хотел, чтобы жертву обнаружили как можно скорее.

– Теперь ты понимаешь, отчего я исключаю версию о самоубийстве, несчастном случае и кончине от естественных причин? – спросил Антонио.

Я кивнул, продолжая осматривать тело и ванную. Чтобы справиться с секретарем папы, который не был, как я думаю, сильным человеком, все же пришлось приложить изрядные физические усилия. Убийца запихнул его в ванную, чтобы наверняка смыть с тела возможные микрочастицы, являющиеся превосходными уликами. Скверная история!

– Скверная история! – словно читая мои мысли, произнес кардинал Кеннеди. Он перекрестился и продолжил: – Ян Мансхольд, скажу честно, не был легким в общении человеком, но святому отцу он был предан, как собака. Зачем кому-то понадобилось убивать его?

– Что это? – раздалось восклицание моего брата.

Кардинал-австралиец и я повернули головы – Антонио указывал на крышку унитаза. Подойдя, я заметил нечто, напоминающее старинную монету или медальон.

Кардинал Кеннеди бесцеремонно схватил эту вещицу, рассмотрел ее и сказал:

– Изображение летящей звезды, или, я бы сказал, кометы, а над ней две латинские буквы – DD и надпись...

– Fiat voluntas tua! – мой брат присвистнул.

Кардиналы переглянулись. Они явно знали что-то, чем не хотели делиться со мной.

– Не может быть, Джеймс! – сказал Антонио, выдергивая у австралийца из руки медальон.

– Я и сам озадачен, – ответил Кеннеди. – Получается, что к смерти преподобного причастен «Перст Божий»?

– Орден давно прекратил свое существование! – заявил Антонио. – Еще в восемнадцатом веке!

– Но, по слухам, был восстановлен Пием XII незадолго до конца Второй мировой, – возразил кардинал-крепыш. – А Иоанн Павел, говорят, несколько раз в узком кругу чрезвычайно положительно отзывался о его работе.

– Ложь! – заявил, краснея, Антонио и зажал медальон в кулаке.

– Антонио, я не понимаю, о чем вы говорите, – сказал я. – Вы знаете, кому принадлежит странная вещица?

– Это не имеет ни малейшего значения, – отрезал мой брат и сменил тему: – Джеймс, вы вызвали полицию?

– Я попросил экономку сделать это после того, как вы приедете и осмотрите место преступления, – отозвался Кеннеди.

Оставив двух кардиналов беседовать, я вернулся в гостиную. Странная мысль не давала мне покоя, и я просмотрел корреспонденцию умершего секретаря покойного папы. Один из конвертов привлек мое внимание – на нем, в отличие от других, не был указан адрес преподобного, а только его имя, что означало: его бросили непосредственно в почтовый ящик Яна Мансхольта.

Конверт был открыт, и внутри него ничего не было. Я рассмотрел почерк. Он походил на женский, причем так пишут те, кто нечасто прибегает к помощи ручки. Дрожащие неровные буквы – не исключено, что тот, кто надписывал конверт, страдает близорукостью.

– Что-нибудь нашел, Фелиппе? – услышал я обращенный ко мне вопрос Антонио. Если у него имеются секреты, то и я позволю себе утаить кое-какую информацию.

– Ничего, что заинтересовало бы тебя, – не греша против истины, сказал я.

Со стороны раздались громкие голоса, и я увидел нескольких полицейских, входящих в квартиру преподобного Мансхольта. Возглавлял процессию господин лет сорока с хвостиком, метра под два ростом, с широкими плечами, не менее широкими скулами и далеко друг от друга посаженными черными глазами на квадратном лице. Субъект был в черном шелковом костюме, красном галстуке и темно-синей рубашке. Больше напоминает мафиози, чем полицейского, подумалось мне.

– Кто вы такие? – спросил мужчина грубо. – И что делаете на месте преступления?

Голос у него был низкий, прокуренный, а надменный тон не обещал ничего хорошего. Я заметил, как Антонио инстинктивно завел руку, в кулаке которой был зажат найденный в ванной медальон, за спину. Австралийский кардинал бросился на выручку и любезно ответил:

– Я – кардинал Джеймс Кеннеди, это – кардинал Антонио делла Кьянца, а тот господин – монсеньор Фелиппе Ортега.

Пользуясь тем, что гигант-полицейский отвлекся, я, имитируя приступ кашля, смял конверт, заинтересовавший меня, и незаметным жестом спрятал его в рукаве сутаны.

– Я и сам вижу, что вы попы, – буркнул грубо полицейский. – И думаете, это дает вам право крутиться на месте убийства?

– Откуда вы знаете, что произошло убийство... – начал мой брат, но его прервал голос одного из полицейских из ванной:

– Комиссар, труп здесь!

Невежа-полицейский удалился, кардинал Кеннеди, убедившись, что нас никто не подслушивает, тихо сказал:

– Я наслышан об этом полицейском, его имя комиссар Марио Барнелли. С ним лучше не связываться. Он – борец с мафией, хотя кое-кто утверждает, что, открыв крестовый поход против «Коза Ностры», он маскирует свою собственную причастность к криминальным делам.

– Вы еще здесь? – спросил неприязненно комиссар, появляясь из ванной. – Кто из вас обнаружил тело?

– Я! – отозвался кардинал Кеннеди. – Со мной было еще три...

– С вами я поговорю, а остальные могут убираться! – заявил комиссар. Последние его слова предназначались Антонио и мне.

– Да как вы смеете! – возмутился Антонио. – Вы знаете, с кем разговариваете, комиссар?

– Да хоть с самим папой римским! – откликнулся Барнелли, выуживая из кармана початую пачку жевательной резинки и запихивая одну из пластинок в рот. – И нечего стращать меня жалобами начальству, попам и прочей мутью.

Комиссар снова скрылся в ванной. Антонио, кипя от негодования, вышел из квартиры папского секретаря.

– Я еще покажу этому прощелыге! Разговаривать со мной, кардиналом Римско-католической церкви, в таком тоне... Называть меня попом! Меня...

Он резко замолчал, и мне показалось, что на губах Антонио застыла фраза: «Меня, будущего папу!» Из квартиры спешным шагом вышел невысокий молодой мужчина, темноволосый, с симпатичным открытым улыбчивым лицом, одетый в джинсы и белую футболку, с массой золотых цепочек на шее.

– Ваше высокопреосвященство! – обратился он к Антонио.

Мой брат, смерив молодого полицейского презрительным взглядом, сказал:

– Вы хотите надеть на меня наручники и препроводить в камеру, согласно приказу вашего невоспитанного комиссара?

– Я хотел бы принести вам самые искренние извинения, – покачал головой тот. – Комиссар Барнелли, вы сами успели это заметить, не отличается хорошими манерами, однако он выдающийся сыщик.

– И редкостный хам! – добавил Антонио, несколько смягченный словами молодого полицейского.

– Ваше высокопреосвященство, вы ведь – кардинал делла Кьянца? – с восторгом в голосе спросил юноша.

Антонио был польщен, что его узнали.

– Прошу вас, благословите меня! – попросил полицейский.

– Как тебя зовут, сын мой? – спросил Антонио.

– Луиджи Рацци, – ответил молодой полицейский. – И не могли бы вы дать мне автограф, ваше высокопреосвященство? Мои родители, в особенности матушка, будут на седьмом небе от счастья, если узнают, что я встретился с вами! Они так надеются, что новым папой изберут именно вас!

Последняя фраза окончательно растопила сердце Антонио, и он начертал в блокнотике Луиджи Рацци свою подпись. Да, мой брат начинает осваиваться с тяжелой долей «звезды» и готовиться к роли понтифика. Дело за малым – быть избранным на конклаве...

– Луиджи! – раздался громовой голос комиссара Барнелли, появившегося на пороге. – Что ты здесь возишься? А, с попами застрял? Учти, ты – мой помощник, твоя профессия – полицейский. Если хочешь переквалифицироваться в монахи, то всегда пожалуйста: могу подписать твое заявление об уходе прямо сейчас!

Луиджи тепло поблагодарил Антонио за автограф и, дождавшись, когда комиссар скроется, прошептал:

– Извините его, ваше высокопреосвященство, мой шеф имеет зуб на католическую церковь. Вернее, на ее иерархов.

– Что за типы работают в итальянской полиции! – грохотал Антонио, пока мы спускались по лестнице. – Еще хуже, чем в немецкой! Я переговорю с префектом и министром внутренних дел, пускай приструнят этого грубияна!

У подъезда, где собралась приличная толпа зевак, по большей части состоящая из журналистов, давал импровизированную пресс-конференцию человек, которого я часто видел по телевизору: глава пресс-службы Ватикана, Майкл Дюклер. Изящный, всегда стильно одетый, моложе меня лет на пять-семь, но с длинными седыми волосами, он хорошо поставленным голосом на безукоризненном итальянском виртуозно лгал репортерам. Дюклер, канадец по паспорту, был дипломированным терапевтом, имел помимо этого звание доктора философии и слыл неплохим литератором, специализирующимся на сочинении одиозных теологических трактатов.

– Дамы и господа, повторяю: на данный момент никаких выводов о причине смерти личного секретаря покойного святого отца еще не сделано. Да, прибыла полиция, что вовсе не значит, что речь идет о преступлении: таковы порядки, и вам это хорошо известно.

Разделавшись с такой же легкостью с прочими вопросами, Майкл Дюклер подошел к Антонио, собиравшемуся сесть в лимузин.

– Ваше высокопреосвященство, не ожидал вас здесь увидеть!

– Майкл, вы должны позаботиться о том, чтобы информация об убийстве Мансхольта не просочилась в прессу, – сказал мой брат.

Пресс-секретарь вздохнул:

– Боюсь, сохранить ее в тайне нереально. Во-первых, следственной группой руководит Барнелли, а накинуть на него узду не представляется возможным.

– Ох уж этот мужлан... – фыркнул Антонио. – А кого-нибудь получше пригласить не удалось?

– Он – наилучший, – заверил Антонио Майкл Дюклер. – Если кто и найдет убийцу в кратчайшие сроки, то именно он. А во-вторых, пресса уже в курсе: кто-то неизвестный сообщил нескольким газетам и телеканалам о том, что Яна Мансхольта именно убили.

– Один скандал за другим! – сварливо произнес Антонио. – И это накануне похорон папы Адриана и конклава! И все же позаботьтесь о том, чтобы пресса не раздула это дело. Да, убийство, но никакой религиозной, политической или, боже упаси, сексуальной подоплеки. Хотя Мансхольт был известен тем, что водил к себе продажных мальчишек, вот и доигрался – один из паршивцев удушил его и ограбил!

– В квартире нет следов ограбления... – начал я, но Антонио прервал:

– Мансхольт стал жертвой ограбления – и точка. Вот достойное наказание за грех содомизма! О Яне все должны как можно быстрее забыть!

– Увы, ваше высокопреосвященство, расследование находится в руках итальянской полиции, и Ватикан не может оказывать на нее давление, – сказал Дюклер.

Антонио, смерив его взглядом, усмехнулся: – Вы так считаете, Майкл?

Дав мне наставления («Пора действовать!»), Антонио уселся в лимузин и отбыл прочь.

– Вы совсем не похожи на своего брата-кардинала! – проводив автомобиль кардинала делла Кьянца глазами, глава пресс-службы повернулся ко мне.

– Это так, – пришлось мне согласиться.

– И к каким выводам вы пришли? – спросил Дюклер неожиданно.

Его вопрос не застал меня врасплох. Что ж, агента 007 из меня не вышло. Создается впечатление, что все ждут от меня немедленных результатов, как будто я – кудесник.

– Падре, не делайте такое каменное лицо. Я уже по крайней мере от пяти человек слышал о поручении, которое вам дал кардинал делла Кьянца, – заговорил вкрадчиво Дюклер. – Так папу Адриана убили?

– А разве вы не в курсе? – ответил я вопросом на вопрос. – Вы же сами выпускали бюллетень о его кончине!

Дюклер хитро улыбнулся.

– Не следует верить тому, что распространяет пресс-служба Ватикана, падре. В большинстве случаев, и это говорю вам я, ее глава, сведения оказываются, как бы помягче сказать, несколько подретушированными.

– Ага, правило номер шесть... или семь... – пробормотал я едва слышно.

– Вы что-то сказали? – спросил Дюклер.

Он взял меня под руку, и мы направились по одной из улочек к Виа делла Кончилационе – «Дороге примирения». Широкий проспект был выстроен по приказу Муссолини вскоре после мира, заключенного между Ватиканом и Италией и сменившего без малого шестьдесят лет «холодной войны», что началась из-за ликвидации Папской области и отторжения всех земель, подвластных ранее только одному понтифику, в пользу объединенного под скипетром Савойской династии королевства.

– Ничего важного, – ответил я.

– О том, что кончина Адриана окутана тайной, – продолжил Дюклер, – заговорили сразу, как только стало известно, что пресс-секретарь, камерленго, декан кардинальской коллегии и лейб-медик папы вернулись из Кастель Гандольфо. Поделитесь той информацией, что вы заполучили!

– Лучше вы мне поведайте о том, что вам известно про организацию под названием «Digitus Dei», то есть «Перст Божий», – произнес я. В рукаве моей сутаны был спрятан конверт, похищенный мной из квартиры Яна Мансхольта, и я не сомневался, что он мне еще пригодится.

Дюклер остановился, и я почувствовал, как напряглись мускулы его руки. В светло-голубых глазах вспыхнули искорки интереса.

– Приглашаю вас заглянуть ко мне на чашку кофе, – вместо ответа предложил Дюклер. – Бюро пресс-службы Ватикана располагается здесь неподалеку.

Мы поднялись по Виа делла Кончилационе и оказались почти у самой площади Пия XII. За ней открывался вход на площадь Святого Петра, словно заключенную с обеих сторон в объятия колоннадами Бернини.

При появлении шефа работники пресс-службы смолкли. Я понял, что Дюклер, производивший на первый взгляд впечатление милого собеседника и безвольного сибарита, умел быть требовательным и жестким.

Его кабинет был небольшим, но уютным. Предложив мне сигареты (я отказался, ибо никогда не курил, предпочитая не приближать свою неизбежную встречу с Господом), Дюклер опустился в кресло, находившееся за письменным столом, на котором царил идеальный порядок, и закурил сам. К своему смущению, среди стопки книг я заметил черно-красный том – бестселлер Дейла Уайта «Улыбка Джоконды», читать который священнослужителям строжайше запрещалось. Но все, казалось, так и помешались на этом позорном пасквиле!

– С чего вдруг вас заинтересовала та давняя история, падре? – пристально посмотрел на меня пресс-секретарь.

– Сначала расскажите мне ее, а потом я отвечу на ваши вопросы, – уклончиво отозвался я.

Секретарша внесла поднос с двумя чашками кофе. Я исподтишка выждал, когда Дюклер первым отопьет напитка, и, убедившись, что он не думает биться в судорогах и падать на пол с пеной у рта, тоже сделал глоток. Еще одно правило: если хочешь что-то узнать в Ватикане, люби пить кофе!

Поймав мой взгляд, Майкл Дюклер усмехнулся:

– Не беспокойтесь, падре, моя секретарша – не Лукреция Борджиа. Я слышал о смерти сотрудника комиссии по Латинской Америке. Ваш брат уверен, что яд, якобы содержавшийся в кофейнике, предназначался ему.

Дюклер медленно курил, я молчал. Наконец хозяин кабинета заговорил:

– Орден «Digitus Dei» был создан папой Бонифацием Восьмым в первый так называемый святой год, им же в церковный календарь и введенный, – в 1300 году. Впрочем, согласно другим сведениям, это произошло на год раньше или позже, но теперь точную дату не установить, ибо документов, если какие и были, не осталось даже в секретном архиве Ватикана. Хотя говорят, что папа только узаконил организацию, которая существовала едва ли не со времен первых христиан. Как бы там ни было, Бонифаций находился в неприязненных отношениях с тогдашним королем Франции Филиппом Четвертым по прозванию Красивый. Тот стремился подчинить себе духовную власть (что ему и удалось, но позже, когда в 1305 году преемник Бонифация папа Климент перенес свою резиденцию из Рима в Авиньон, положив тем самым начало великой схизме). Бонифаций не без оснований опасался за свою жизнь. Еще бы, ведь один из французских солдат, ворвавшись во дворец, попросту отдубасил папу! Инцидент вошел в историю под названием «пощечина в Ананьи». Филипп намеренно подвергал строптивого, по его мнению, а в действительности набожного Бонифация унижениям и нагнетал обстановку, желая добиться абсолютной власти не только в своем королевстве, но и в «царстве горнем». Бонифаций, понимая, что его преемнику придется туго, решил создать, выражаясь современным языком, нечто наподобие спецслужбы, которая бы охраняла жизнь и здоровье понтифика, срывала козни французского монарха и способствовала укреплению пошатнувшегося могущества пап.

Дюклер стряхнул пепел с сигареты и продолжил:

– Орден, членами которого являлись монахи, обладавшие познаниями в военном искусстве, медицине, а также алхимии и даже черной магии, насчитывал на момент своего создания не более двадцати пяти членов. «Перст Божий», так назвал его Бонифаций, ибо считал, что орден будет осуществлять не только его желания, но и волю Господа. Отсюда понятен и девиз, полученный этим церковным Моссадом: «Да будет воля Твоя». Как тогда, так и сейчас многие, идя на преступления, прикрывались волей Господа: дескать, того хочет Всевышний. После начала авиньонского пленения пап орден, собственно, только что основанный, ушел в подполье, но не прекратил своего существования. Говорят, его члены пытались прийти на смену тамплиерам, в те времена – самой могущественной организации в Западной Европе и на Ближнем Востоке, после того как все тот же жадный до богатств рыцарей-храмовников Филипп обвинил их в ереси, содомизме, поклонении демонам и прочих гнусностях и отдал под суд. Но у церкви не было сил противостоять королевской власти, и орден не смог активно сопротивляться Филиппу. Вроде бы не без интриг и колдовских сил, примененных «Перстом Божьим», после смерти Филиппа, весьма, надо сказать, скоропостижной, один за другим его соратники и друзья, третировавшие церковь, умерли, потеряли прежнее влияние и сами сгнили в застенках, обвиненные в мздоимстве и предательстве. А через несколько лет и вся династия Капетингов вымерла, уступив место новым властителям – Валуа. Такова, по преданию, месть «Перста Божьего» Филиппу и трем его сыновьям, поочередно правившим Францией и умершим в течение неполных пятнадцати лет.

– Осталось не так уж много и рассказать, – заметил, затушив окурок, глава пресс-службы. – Орден этот так никогда не стал столь же распространенным и влиятельным, как, скажем, тамплиеры, иезуиты или бенедиктинцы. Члены «Перста Божьего» на протяжении веков использовались папами для весьма сомнительных дел и являлись, как ни прискорбно, наемными убийцами Святого престола. Прикрываясь именем Господа, они совершили массу преступлений, причем в первую очередь не против врагов веры, а зачастую против личных врагов пап. С большим удовольствием к их услугам прибегали приснопамятный и до мозга костей грешный Александр Шестой из рода Борджиа, Юлий Второй, затеявший строительство собора Святого Петра, растянувшееся на почти полторы сотни лет, Лев Десятый, в миру Медичи, Сикст Пятый, очистивший Рим и окрестности от разбойников и проходимцев суровыми карательными мерами. Согласно официальной версии, папа Пий Шестой упразднил «Перст Божий» сразу после своего восшествия на престол в 1775 году. По иным сведениям, он сделал это для отвода глаз, принудив орден, как и во времена короля Филиппа, уйти в подполье.

– А другой Пий, Двенадцатый, его возродил? – поинтересовался я.

История ордена оставила меня совершенно равнодушным, хотя, признаюсь, я был удивлен обширными познаниями в данном предмете, продемонстрированными Майклом Дюклером.

– Вроде бы так. Хотя никто не может с достоверностью заявить об этом, – заметил Дюклер. – Пий, как известно, был озабочен ситуацией в тогдашней Италии, боялся, что Советы свергнут короля и провозгласят в ней коммунистический строй и вообще выгонят взашей его самого из Ватикана.

– Как же церковь, проповедующая любовь к ближнему, может обращаться к помощи монахов-убийц? – спросил я строго.

Дюклер развел руками и отхлебнул кофе:

– Это, как говорится, не моя епархия. Согласен, наличие где-то в недрах Ватикана, даже чисто гипотетически, организации, специализирующейся на преступлениях, в том числе убийствах, к вящей славе Господней, выглядит сейчас, в двадцать первом веке, не только анахронично, но и ужасно. В любом случае, если мне адресуется вопрос о DD, «Digitus Dei», я всегда отвечаю, что орден давно прекратил существование, а всяческие слухи о его возрождении лишены каких бы то ни было оснований.

– Ваши разъяснения меня не убеждают, – сказал я, звякнув ложкой в чашке. – Церковь не имеет права уподобляться светским государствам и опираться на некие тайные отделы, которые промышляют убийствами, пускай даже и открытых врагов католицизма.

Дюклер ничего не ответил, и мне показалось, что он не разделяет мою точку зрения.

– А почему все же вас заинтересовал «Перст Божий»? Или... – пресс-секретарь осклабился и выудил из пачки новую сигарету, – или он снова проявил активность? Знаете, что еще говорят о DD? Что согласно уставу, утвержденному папой Бонифацием семьсот с лишком лет назад, в случае если члены ордена вынуждены пойти на убийство, они не должны уподобляться обыкновенным бандитам, кончающим жертву из-за угла и убегающим прочь. «Перст Божий» должен признаваться в своих преступлениях, тем самым выражая свое покаяние. И делается... делалось это весьма оригинальным способом: монахи и священники, входившие в «Перст Божий», всегда оставляли на месте преступления свою подпись. Иногда это были, к примеру, кулон или медаль с изображением их герба – кометы, мчащейся по небу...

Я подумал о безделушке, найденной в квартире личного секретаря папы Адриана.

– В других случаях, – продолжал Дюклер, – на теле жертвы делали метку перстнем или раскаленным амулетом. Брр! Еще члены ордена носили туфли, на подошвах которых были изображены герб и девиз, посредством которых в буквальном смысле оставлялись следы на месте убийства. Так, признавшись в содеянном перед лицом Бога, они получали индульгенцию, и грех переставал считаться таковым.

– И вы уверены, что орден «Перст Божий» прекратил свое существование еще несколько веков назад? – медленно спросил я. Что-то в рассказе Дюклера не давало мне покоя.

– Кто знает, кто знает... – проронил загадочно пресс-секретарь. – Я уже сказал вам, что слухи утверждают обратное. Но в Ватикане всегда много различных слухов, и никто не знает, что из них – правда, а что – выдумки.

Видимо, очередное правило здешней жизни, подумал я. А вслух произнес:

– А если предположить, что... что орден все же существует? И его члены совершают... преступления во славу Господа?

Дюклер, пуская кольца дыма, заявил:

– Тогда возможно, что его святейшество папа Адриан, как и Мансхольт, стали жертвами этой дьявольской организации. Ведь если она и существует тайно, то так хорошо законспирирована, что даже святой отец не знал о ней! Но кто-то в Ватикане в курсе, имеют ли слухи о «Персте Божьем» какое-либо основание или нет.

Майкл Дюклер говорил загадками, и я мог поклясться, что ему известно гораздо больше, нежели он поведал мне.

На столе у Дюклера зазвенел один из телефонов. Он взял трубку и, выслушав чье-то донесение, обратился ко мне:

– Падре, к сожалению, у меня посетители. Причем такие, которых я обязан принять. Мне было очень приятно пообщаться с вами. И надеюсь, что наш разговор поможет вам в проведении расследования и установлении истины.

– Я надеюсь на то же, – проронил я и поднялся из кресла.

Пресс-секретарь проводил меня до двери и, распахнув ее, громко попрощался:

– Всего наилучшего, падре! И запомните, «Перст Божий» наверняка замешан в происходящем!

Его тон показался мне нарочитым, фальшивым, и я понял, что слова Дюклера адресовались в первую очередь двум прелатам, находившимся в приемной. Их я знал, потому что телевидение и пресса достаточно часто сообщали об этих князьях церкви. Первым был архиепископ Су Чжань из Южной Кореи – маленький, сухонький, подвижный, с моложавым лицом (хотя ему было под шестьдесят) и узким ртом. Его темные пытливые глазки уставились на меня, и я вспомнил о том, что кардинал-архиепископ Чжань, работавший в статс-секретариате, считался одним из самых больших сплетников в Ватикане.

Другим посетителем был кардинал Ганс-Петер Плёгер, который, если мне не изменяет память, начал свою куриальную карьеру еще при Павле VI, в середине семидесятых. Ему сейчас без малого восемьдесят, и предстоящий конклав наверняка будет последним, в котором он примет участие (ведь кардиналы, достигшие восьмидесяти лет, автоматически лишаются права принимать участие в выборах папы). Плёгер, как и мой брат Антонио, считался одним из папабилей, возможных кандидатов на престол святого Петра, и был самым влиятельным кардиналом. Он возглавлял конгрегацию по делам вероучения, которая еще не так давно называлась священной инквизицией. Родом он был из Германии, отличался большой набожностью, и я имел честь быть представленным ему, когда лет пять назад он посещал в ходе южноамериканского турне Коста-Бьянку.

Я поклонился, приветствуя обоих прелатов. Кореец скривил губы и ничего не сказал, видимо, посчитав, что я слишком мелкая для него сошка, а Плёгер – довольно высокий, сутулый, плотного телосложения человек, с изборожденными морщинами бледным лицом, на котором выделялись умные и ласковые серо-зеленые глаза, – кивнул мне, давая понять, что узнал.

Я покинул здание пресс-службы Ватикана и, посмотрев на часы, решил, что еще не поздно вернуться к квартире покойного секретаря папы Адриана.

Оказавшись в подъезде, я поднялся к двери обиталища Яна Мансхольта и убедился, что она опечатана.

– Преподобный, чем могу вам помочь? – услышал я голос и обернулся.

Позади меня находился пожилой мужчина. Управдом, вспомнилось мне. Я достал из рукава конверт и, продемонстрировав старику, спросил:

– Мне непременно нужно знать, кто и когда положил это письмо в почтовый ящик преподобного Мансхольта.

– Его ведь убили? – спросил, облизнувшись, мой собеседник. Как же люди падки на дешевые сенсации! – Убили, как пить дать! – не получив от меня ответа, констатировал старик. – Что за времена, преподобный! А что касается письма, так я у своей жены спросить могу. Она за почту отвечает.

Мы спустились на первый этаж, где и находилась квартира, в которой обитал управдом с супругой. Они следили за порядком в доме и были в курсе всего, что в нем происходило. Сеньора, словоохотливая римлянка, доложила мне, что видела Мансхольта в холле, когда он вернулся из поездки. «Случайно» (наверняка намеренно!) она столкнулась с ним и перебросилась несколькими фразами о смерти папы Адриана.

– Тогда же я и отдала ему письмо, – сказала женщина. Увидев конверт, она энергично заметила: – Да, именно это!

– А как оно оказалось у вас? – спросил я, чувствуя, что напал на след. Меня охватил азарт охотничьей собаки. Неужто все разъяснится так просто?

– Его принесла монахиня, – пояснила супруга управдома. – Она побывала здесь... тем утром, когда объявили о смерти папы. Она очень долго звонила преподобному Мансхольту. Я вышла к ней, чтобы узнать, в чем дело, и сказала, что преподобного нет дома. Я сказала, что ей придется подождать, пока он не вернется из-за границы. Монахиня призналась, что у нее имеется очень важное письмо для преподобного. Я же сказала, что она может на меня положиться: я уже много раз получала в его отсутствие заказные письма, посылки и пакеты!

Интересно, подумалось мне, что регулярно приходило Мансхольту – эротические журналы и CD с порнофильмами?

Сеньора, как подумал я, наверняка, если представлялась возможность, заглядывала в послания, пришедшие на имя Мансхольта. А что, если и в этот раз...

– Монахиня отдала вам письмо? – спросил я, испытывая небывалое волнение. Супруга управдома с сожалением в голосе ответила:

– Да, да, именно так! И вот еще что... – Она понизила голос и доверительно добавила: – Когда вернулся преподобный Мансхольт, я, как уже сказала, совершенно случайно с ним столкнулась, а мой муж донес ему чемодан к квартире. Преподобный еще в холле вскрыл и прочитал то письмо, что принесла монахиня, там был всего один лист. И тотчас побледнел, я даже предложила ему воды. В письме монахини содержалось что-то странное! И страшное!

Сеньора все еще не могла простить себе, что упустила возможность и не сунула нос в послание до того, как оно попало к Яну Мансхольту.

– Преподобный едва ли не бегом поднялся в квартиру, – вставил ее муж. – А потом, часа через три, к нам явился жилец, который обитает под ним, и сообщил, что с потолка капает.

Значит, за эти три часа Мансхольт и был убит, сделал я для себя вывод.

– Вы впускали посторонних в дом? – спросил я.

Старики переглянулись и ответили:

– То же самое спрашивал и комиссар, но мы поклялись, что никто чужой в дом не приходил! Однако полиция обнаружила дверь, выходящую во внутренний дворик, открытой, хотя она всегда была заперта изнутри на задвижку. Мы слышали, как комиссар кому-то докладывал по телефону: убийца проник в дом через внутренний двор!

– Опишите мне монахиню, – попросил я. Мне во что бы то ни стало требовалось отыскать эту невесту Христову и подробно расспросить ее обо всем.

– Лет шестидесяти пяти, невысокая, полная, – выложила старуха. – Говорит по-итальянски с сицилийским акцентом. Она даже назвала мне свое имя!

Я возликовал. Господь решил помочь мне и послал эту болтливую особу, которая поможет выйти на след монахини.

– Сестра Марселина, – добавила жена управдома, – вот как ее зовут!

Поблагодарив стариков, я вышел на улицу. Послышались удары часов – девять вечера. Я знал, что мне предстояло сделать: отыскать, причем как можно быстрее, сестру Марселину!

Старший комиссар Элька Шрепп

– Дамы и господа! Просим вас занять места и пристегнуть ремни безопасности. Наш самолет начинает снижение и примерно через пятнадцать минут совершит посадку в римском аэропорту Фьюмичино, – послышался приятный голос стюардессы.

Комиссарша Элька Шрепп, занимавшая боковое кресло, закрыла папку, лежавшую у нее на коленях, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Время в полете Элька провела за изучением небольшого досье, собранного по ее просьбе комиссаршей Аннетой Эрдманн на профессора Карла Брамса. Этот тип оказался занимательной фигурой – он никогда не преподавал в высшем учебном заведении и не обладал званием профессора. Более того, согласно имеющимся сведениям, не получал университетского диплома, хотя обучался на протяжении нескольких семестров в Мангейме, Дюссельдорфе и Тюбингене.

Карл Брамс было одним из псевдонимов человека, которого родители нарекли Карлом Фехнером. Он появился на свет в деревушке около Тюбингена, в семье железнодорожного служащего. Юный Карл тяготел к двум вещам – католической церкви и мошенничеству. Одно с другим, на первый взгляд, не сочеталось, однако юноше удалось достичь определенных высот на обоих поприщах.

Родители Карла пытались отговорить его от затеи стать священником, но крест на его церковной карьере поставил... арест двадцатилетнего Фехнера по обвинению в подделке чеков и надувательстве. Так он первый раз попал в тюрьму, в которой оказывался впоследствии частенько.

Страстью Карла были тайны католической церкви, которые он жаждал раскрыть, написать книгу-бестселлер и стать всемирно известным и очень, очень богатым. Для этого требовалось образование историка, и Фехнер честно пытался стать им, однако у него ничего не получилось – повторно срезавшись на экзамене, он был вынужден покинуть университет.

Параллельно с учебой он добывал средства к существованию, преступая закон. Карл продавал краденое, участвовал в незаконных раскопках на территории Германии и был дважды женат, причем когда отправился к алтарю со второй невестой, то забыл сказать ей, что все еще не развелся со своей первой супругой.

Но и на криминальном поприще Фехнеру удача не сопутствовала. Раз за разом он попадался полиции и оказывался в тюрьме и даже в сумасшедшем доме – у него диагностировали клептоманию и болезненную тягу к обману. Как-то во время очередного «отпуска» за решеткой ему якобы явился Иисус Христос и заявил, что Карл не имеет права растрачивать свой талант по пустякам, должен очиститься и начать новую жизнь. Кроме того, сын Божий сообщил ему, что Ватикан намеренно скрывает правду относительно Его учения. Иисус навещал Фехнера по ночам еще пару недель и рассказывал ему небывалые вещи, донести которые до человечества Спаситель и поручил молодому рецидивисту.

Фехнер, изменив свою неблагозвучную, на его взгляд, фамилию, сделался Брамсом (помимо этого у него имелась еще дюжина других псевдонимов) и за полторы недели написал книгу в четыреста с лишним страниц. По его собственному утверждению, он работал по двадцать часов в сутки, а в комнате, за его спиной, находился ангел, и исходившее от него сияние было таким ярким, что ночью Карлу не требовалось зажигать лампу.

Труд был поочередно отвергнут тридцатью издательствами, и только четыре года спустя после написания книга вышла в свет где-то в Швейцарии. Ни славы, ни денег Карлу Брамсу она не принесла, но он не отчаивался и за последующие тридцать лет написал еще шестнадцать книг, пара которых неплохо распродавалась, и автор составил кое-какой капиталец.

Время от времени Брамс сообщал о том, что Иисус снова навестил его (позднее к обществу Христа присоединились Богородица, архангел Михаил и дух Фомы Кемпийского). Они регулярно открывали Карлу «тайны», которые тот усердно излагал в своих опусах.

Три или четыре года назад Брамс, чьи финансовые средства закончились, во всеуслышание объявил, что раскрыл главную тайну Ватикана – Туринская плащаница была давно уничтожена и заменена искусной подделкой. Он снова написал книгу, сигнальный экземпляр которой ему удалось вручить одному из представителей статс-секретариата. Брамс так долго осаждал Ватикан просьбами принять его, что в конце концов ему предоставили пятиминутную аудиенцию у одного из мелких куриальных бюрократов. Он всучил опешившему священнику свой труд, а присутствовавший при сем фотограф запечатлел эту сцену на пленку.

Только позднее Ватикан понял, что поступил опрометчиво: Карл Брамс продал фотографию нескольким информационным агентствам, которые и сообщили о том, что Святой престол заинтересовался его новой теорией и даже предоставил ему аудиенцию. Все выглядело так, как будто Ватикан практически признал правоту Брамса.

Вслед за тем Брамс основал «Международное общество по изучению тайн Туринской плащаницы», бессменным президентом, генеральным директором, казначеем и, собственно, единственным членом которого сам и являлся. Прочие солидные организации, предметом изысканий которых были плащаница и ее секреты, отмежевались от Брамса, заявив, что не желают иметь с авантюристом и лжеученым ничего общего. Что, однако, никак не помешало Брамсу создать собственный портал в Интернете, выпускать ежемесячные дайджесты и отчеты о «проделанной работе», рассылать приглашения на симпозиумы и конференции, на которые никто не откликался, и время от времени будоражить общественность очередным утверждением, мол, Ватикан водит весь мир за нос.

Новой идеей-фикс Карла Брамса стало заявление о том, что Святой престол подделал результаты радиоуглеродного анализа Туринской плащаницы. Решив так, он укрепился в своей версии, мол, подлинная плащаница была уничтожена и заменена копией, написал очередную книгу, и последний труд «профессора» Брамса снова попал в список бестселлеров, принеся ему неплохие дивиденды. Ватикан, раньше болезненно реагировавший на обвинения со стороны Брамса, давно изменил стратегию и перестал вообще комментировать его заявления, попросту игнорируя «профессора».

Вот именно для встречи с этим субъектом Элька Шрепп и вылетела в Рим.

Едва шасси коснулись взлетно-посадочной полосы, она вскочила с сиденья, первой вышла из самолета и спустя десять минут оказалась в такси. Элька показала водителю римский адрес Брамса («профессор» обитал недалеко от ипподрома), тот в ответ нечленораздельно пробормотал (комиссарша так и не поняла, что шофер имел в виду), и автомобиль резко тронулся с места.

Такси долго петляло по римским улочкам, Элька в беспокойстве несколько раз спрашивала водителя:

– Quando? Quando?[3]

Тот каждый раз отвечал бурным монологом, из которого комиссарша понимала, что не ей, туристке, объяснять ему, водителю, как добраться до пункта назначения. Подозревая, что шофер намеренно затягивает поездку, желая получить больше денег, но, смирившись с неизбежным, Шрепп уставилась в окно и попыталась насладиться видом непрезентабельных окраин итальянской столицы.

Наконец автомобиль затормозил перед железными, выкрашенными зеленой краской воротами, и водитель буркнул:

– Приехали, синьора!

Элька, узнав, что поездка обошлась ей в восемьдесят четыре евро, только судорожно сглотнула. Отсчитав банкноты и монеты, она протянула их водителю и вышла из автомобиля.

– Синьора, синьора! – раздался вопль водителя. – Mancia!

Элька поняла, что водитель желает получить и чаевые. Комиссарша, обернувшись, с торжествующей улыбкой показала шоферу средний палец. Тот, выдав стаккато поток фраз (наверняка ругательств!), хлопнул дверцей и резко взял с места, намеренно проехав по луже и обрызгав Эльку.

Стряхнув капли грязной воды, комиссарша подошла к воротам виллы. На ржавой табличке название улицы можно было прочесть с большим трудом, однако оно, слава богу, совпадало с тем, которое требовалось Эльке.

«Ну и где тут номер сто семнадцать?» – пробормотала комиссарша, но, заметив намалеванную на почтовом ящике нужную цифру, успокоилась: водитель, облегчивший ее карман на восемьдесят четыре евро, все же привез к резиденции «профессора» Карла Брамса.

Элька с удивлением обнаружила, что на воротах нет ничего, напоминающего кнопку звонка. Она ударила по воротам ногой и завопила по-немецки:

– Эй, Брамс, я же знаю, что вы здесь живете! Открывайте, иначе вызову карабинеров!

На ее вопли никто не откликнулся. Комиссарша решила обойти забор по периметру. Он был высоченным, не меньше трех с половиной метров, и увенчан острыми металлическими штырями. Похоже, Брамс не зря находился в психушке, решила Элька, он явно страдает паранойей и манией преследования.

Комиссарша убедилась, что в заборе нет дыр, а перебраться через него не представляется возможным. Вернувшись к воротам, Шрепп около десяти минут стучала в ворота и вопила, но Брамс так и не появился.

Элька, заметив темнокожего подростка (местность, в которой обитал Брамс, стала пристанищем для выходцев из Африки и с Ближнего Востока), вынула банкнот в двадцать евро и, размахивая им перед носом парнишки, объяснила, что от него требуется.

Через десять минут отец мальчишки подогнал вплотную к забору старый «Фиат». Вручив подростку купюру, Элька вскарабкалась на крышу автомобиля, а оттуда, ободрав, правда, руки об острые штыри, перелезла через забор и спрыгнула вниз.

Карл Брамс запустил сад: пожухшие деревья, поникшие кустарники. Метрах в пятидесяти от забора виднелся большой каменный дом. Пригнувшись, Элька подбежала к нему. Ставни на всех окнах были закрыты, а на металлической двери висел большой заржавленный замок. Создавалось впечатление, что дом нежилой.

Комиссарша обошла его и убедилась, что кто-то прикладывал большие усилия, дабы создать подобную иллюзию. Над мусорным контейнером роились мухи, а на ступенях лестницы, ведущей в подвал, валялись разрозненные страницы газеты, датированной тридцать первым июля.

Локтем Элька вышибла запыленное стекло двери. Осколки со звоном упали на пол комнаты. Элька проникла в дом.

Первая комната была пустой: вздувшийся паркет, стены с остатками покрытых плесенью розовых в полосочку обоев, большой, свисавший с потолка крюк для люстры. Шрепп, стараясь, чтобы половицы под ее ногами не скрипели, вышла в коридор. Та же картина: стены в дырах, старые консервные банки и бутылки, осколки плитки и пожелтевшие газеты. Элька убедилась, что в трех соседних комнатах царит такое же запустение. По узкому коридору она вышла к лестнице.

Перила потрескались, ступени кое-где провалились, а два толстопузых ангела, стоявших на пьедесталах по обе стороны лестницы, почернели и частично лишились крыльев.

Элька зашла в комнату и заметила на пыльном подоконнике бокал с кофе. Элька дотронулась до него и приглушенно вскрикнула – он был горячим! Тот, кто пил кофе, находился в доме и не мог далеко уйти!

– Не двигаться! – услышала Элька писклявый мужской голос. – Я держу вас на мушке!

Человек, находившийся у нее за спиной, говорил с характерным швабским акцентом, и его голос был очень похож на голос «профессора» Брамса в записи на автоответчике.

Элька медленно развернулась и увидела в дверном проеме огромного субъекта в красной майке необъятных размеров и пестрых бермудах. В мясистых руках он сжимал крошечный пистолет, который, однако, как прекрасно понимала комиссарша, может запросто выстрелить.

Брамсу было на вид лет пятьдесят с небольшим, он немного отличался от своего отретушированного изображения на сайте – усы были не черные, а седые, и яйцевидная голова была абсолютно лысая (в Интернете череп «профессора» покрывала густая растительность).

– Что, пришла убить меня? Ватикан желает избавиться от опасного свидетеля? – спросил «профессор», разглядывая Эльку. – Где твое оружие?

– У меня нет оружия, – честно ответила комиссарша Шрепп.

Карл Брамс залился тоненьким неприятным смехом.

– Так я тебе и поверил! Впрочем, такие, как ты, принадлежащие к ордену «Перст Божий», убивают и голыми руками. Но со мной тебе не справиться! Думаешь, я не слышал, как ты вопила у ворот, выдавая себя за служащую полиции? А затем ты перебралась через забор с единственной целью – убить меня!

Элька поняла, что Брамс чрезвычайно боится одного – стать жертвой заказного убийства. И, похоже, считает, что Ватикан готов приложить все усилия, чтобы убрать его.

– Я – старший комиссар криминальной полиции Гамбурга! – провозгласила Элька.

Брамс хмыкнул.

– Не исключаю, что так оно и есть! У них везде свои люди, в том числе и среди полицейских других стран. Думаешь, если ты тоже немка, то я проникнусь к тебе доверием? Отличный психологический трюк!

– Я звонила вам! – выпалила Элька.

– Мне звонят очень многие, – квакнул «профессор», – но меня ни для кого нет дома. Если хочешь что-то сказать, оставь сообщение на автоответчике.

– Профессор Ульрих Кеплерс и профессор Вернер Клостермайер пытались с вами связаться! – воскликнула комиссарша.

Тучный ученый (или аферист?) поджал тонкие губы, наклонил голову набок и, сверля Эльку глазами, пискнул:

– Помню таких, они звонили, хотели встретиться, предлагали мне прилететь в Гамбург. Якобы они обнаружили что-то сенсационное, что доказывает подделку результатов экспертизы Туринской плащаницы. Понятно, что вы все заодно, желаете любым способом выманить меня из моего дома в Италии, чтобы убить!

Рассердившись, Элька крикнула:

– Похоже, врачи не ошиблись, когда заперли вас в бедламе, уважаемый! У вас мания преследования, вы видите в каждом врага! Кеплерс и Клостермайер убиты! Вот их точно лишили жизни по заказу, и это каким-то образом связано с чертовой торфяной мумией и с вами, Брамс!

– Их убили? – прошелестел «профессор», и его голос дрогнул. Но затем в глазах сверкнул огонек недоверия, и он провозгласил: – Лжешь, пакостная убийца! Все сказки, чтобы задурить мне голову!

Элька внезапно протяжно застонала и опустилась на пол. Президент «Международного общества по изучению тайн Туринской плащаницы» обеспокоенно взглянул на нее.

– Что с тобой? Думаешь, разжалобишь меня таким образом? Не получится!

– Мое сердце... – прошептала комиссарша, опускаясь на грязный пол. – У меня приступ... Помогите же мне, умоляю!

Поколебавшись, Брамс крошечными шажками приблизился к Эльке. Дуло пистолета было направлено на комиссаршу.

– Только не вздумай ломать комедию...

В этот момент Элька ловким движением ноги ударила толстяка по запястью. Пистолет вылетел из его руки, Карл Брамс, охнув, сел на пол. Комиссарша бросилась к оружию и подняла его.

– Пощадите! – заверещал Брамс. На лбу у него блестели капли пота, крошечные глазки бегали, большое лицо с несколькими подбородками налилось кровью. – Не убивайте меня!

Элька вытащила из пистолета обойму и высыпала патроны на пол. Брамс непонимающе уставился на комиссаршу.

– Вы не убьете меня? – с робкой надеждой спросил он.

Элька отчеканила:

– Брамс, сколько раз вам повторять, я – не киллер, посланный Ватиканом, чтобы устранить вас! Вы сами видели: если бы я хотела расправиться с вами, то уже давно сделала бы это. Но я хочу знать, зачем вам звонили мои друзья Ульрих и Вернер, потому что желаю найти и покарать их убийц!

– Похоже, вы в самом деле та, за кого себя выдаете. Помогите мне подняться! – тяжело дыша, сказал Брамс.

Элька подумала, что он по комплекции не уступает экс-канцлеру Гельмуту Колю и весит не менее двухсот с лишним килограммов. И как же она, пусть и тренированная женщина, ему поможет?

– Так вы из немецкой полиции? – с надеждой пропищал Брамс, с трудом принимая вертикальное положение. – Мне вас сам Бог послал!

– Ну да, еще скажите, что я – очередное видение, которых у вас уже было предостаточно, – сказала Элька. – И как вы только живете в таком свинарнике!

Брамс хитро взглянул на комиссаршу.

– А кто сказал, что я здесь живу? Этот дом – театральная декорация. Я купил его по дешевке с одного из моих гонораров. В него пару раз вламывались, но в помещениях, как видите, ничего нет.

– Так где же вы обитаете? – спросила Элька.

Брамс указал на пистолет и разбросанные патроны:

– Будьте добры, госпожа комиссар, поднимите это. Мне сложно наклоняться!

Шрепп подобрала оружие.

– Если бы вы знали, как тяжело жить, постоянно подозревая любого встречного в том, что он – член «Перста Божьего», – вздохнул Брамс. – На руках у вас нет ни колец, ни перстней. Сделайте милость, покажите мне подошвы ваших кроссовок!

– Что? – изумилась Элька.

– Снимите обувь! – потребовал Брамс.

Комиссарша подчинилась странной просьбе. Осмотрев подошвы, «профессор» радостно заметил:

– Вы – точно не из «Перста Божьего». Когда они идут на дело, то обязаны надевать одежду со своими фирменными знаками.

– Что это за организация такая, «Перст Божий»? – полюбопытствовала Элька.

– Священники-убийцы, работающие на Ватикан, – пояснил Брамс. – Это вам не дилетанты из «Опуса Деи», что выведены в романе Дейла Уайта, ордена в действительности не более опасного, чем общество анонимных алкоголиков, а профессионалы экстра-класса.

Его слова прозвучали так убедительно, что Элька сразу поверила. Внезапно ей пришла в голову поразительная мысль, и она спросила:

– Их фирменный знак, как вы изволили выразиться, комета с буквами DD и латинский девиз... Да будет...

– Да будет воля твоя! – подхватил Брамс и содрогнулся. – Откуда вы знаете, госпожа комиссар?

– Эти сволочи убили двух моих друзей, – заявила мрачно Элька. – Я уже говорила о них – профессор Кеплерс и профессор Клостермайер погибли от их рук. И, кроме того, они уничтожили чрезвычайно важную находку – торфяную мумию. И похитили то, что содержалось в золотом тубусе.

Брамс дрожащим голоском попросил:

– Госпожа комиссар, поведайте мне обо всем в подробностях! Я должен знать!

– Это точно они! – выпалил он, когда Элька завершила рассказ. – «Перст Божий», по латыни – «Digitus Dei», или сокращенно DD, существует уже без малого семьсот лет. Они напали на того несчастного, что позднее нашел смерть в болотах и превратился в торфяную мумию. Они же лишили жизни и ваших друзей. И они охотятся за мной!

– Кто у них главный? – решительно произнесла Элька.

– У «Перста Божьего» имеются в любой стране, где существует представительство католической церкви, свои агенты. И они успешно сотрудничают с представителями всех христианских конфессий: протестантами, православными, англиканцами. Это преступная группировка священнослужителей под эгидой Ватикана! По большей части в нее входят монахи или священники, но среди ее членов попадаются и миряне, служащие DD по убеждению или за деньги. Орден возглавляет персона, именующаяся «генералом». У них четкая субординация, как в армии. «Генерал» всегда держится в тени и только в исключительных случаях сам берется за дело. Кто он, неизвестно, ведь существование «Перста Божьего» католической церковью опровергается.

Элька с интересом взглянула на Брамса.

– Я чувствую, что вы знаете, почему были убиты мои друзья, Брамс. Зачем оба профессора незадолго до смерти звонили вам?

– Я прослушал их сообщения на автоответчике, – сказал тот, – но счел, что это или грубая попытка «Перста Божьего» выйти на меня, или уловка репортеров. Ну что же, госпожа комиссар, вы заслуживаете доверия...

Брамс поманил комиссаршу за собой. Они миновали несколько комнат, коридор и вышли к лестнице. «Профессор» нажал что-то у основания пьедестала, на котором возвышался бескрылый ангел, и большая дубовая панель, которой была обшита стена, отъехала в сторону.

– Я живу в доме, но не наверху, а внизу! – сообщил Брамс. – Дом принадлежал раньше одному старику-изобретателю, наследники которого после его смерти хотели побыстрее избавиться от особняка, вот я его и приобрел. Они ничего не знали о потайном ходе. Следуйте за мной, госпожа комиссар!

Элька шагнула на сырые бетонные ступени и услышала, как панель за ее спиной закрылась. Брамс щелкнул выключателем, лестницу осветило тусклое сияние нескольких лампочек.

– Здесь, в бункере, я и провожу практически все время, – сказал он. – «Перст Божий» пытался меня убить, они подослали наемных убийц, но те, к великому счастью, не успели осуществить задуманное. И тогда я решил, что должен исчезнуть с лица земли – в прямом смысле, госпожа комиссар!

Тем временем они спустились на нижний уровень. Элька прикинула: обиталище Брамса находилось на глубине примерно десяти метров под особняком. Они оказались около массивной бронированной двери с кодовым замком. Над ней была прикреплена видеокамера.

– Если кто-то и проникнет в бункер, то сработает сигнализация, – не без гордости произнес Брамс. – Отвернитесь!

Элька отвела взор, и «профессор» быстро набрал длинный код. Дверь бесшумно раскрылась.

– Вот и мое убежище! – заявил Карл Брамс.

Комиссарша попала в просторную квартиру, обставленную антикварной мебелью. Стены были обиты шелковыми обоями, и о том, что они находились под землей, напоминало лишь отсутствие окон.

– Здесь имеется два генератора, вода поступает из скважины, а воздух – сверху, по специальной системе, – заявил Брамс. – Я могу продержаться под землей в течение года!

В каждой из комнат находилось по большому аквариуму, в которых сновали крошечные разноцветные рыбки. Они-то и были единственными живыми существами, разделявшими добровольное затворничество «профессора» Брамса. Элька увидела огромные шкафы, заполненные книгами (комиссарше бросился в глаза вездесущий бестселлер Дейла Уайта «Улыбка Джоконды»).

– И вам здесь не скучно? – спросила она.

Брамс рассмеялся.

– О, у меня отличная библиотека, а кроме того, телефон и два компьютера, один из которых подключен к Интернету. Я – не Тимон Афинский, а скорее капитан Немо. И тот и другой предпочитали обитать изолированно от всего остального человечества, Тимон – в пещере, капитан Немо – в подводной лодке собственной конструкции. Я, подобно легендарному герою романа Жюля Верна, использую новейшие достижения техники.

«Профессор» провел Эльку в свой кабинет, комиссарша уселась в большое кожаное кресло. Брамс отправился на кухню и вернулся, таща за собой небольшой столик на колесах, заставленный всяческими вкусностями. Элька, обедавшая в самолете (подавали на редкость безвкусную отбивную, к тому же плохо разогретую, и две дольки помидора с зеленым листиком, что гордо именовалось «салатом»), с жадностью набросилась на яства. Брамс тоже «закусил», и Элька поразилась, как же много может помещаться в его желудке. Насытившись, комиссарша принялась смаковать фруктовый чай с песочным печеньем.

– Почему «Перст Божий» пытался вас убить? – спросила она.

Брамс, с легкостью опустошивший упаковку печенья, заявил:

– Ватикан чрезвычайно боится, что мне поверят. У меня есть доказательства того, что радиоуглеродная экспертиза возраста Туринской плащаницы, имевшая место в прошлом году, не заслуживает доверия.

Поймав недоумевающий взгляд гостя, Брамс вздохнул, вытер рот и включил ноутбук.

– Придется объяснять вам все в деталях, госпожа комиссар, – сказал он.

«Профессор» что-то подключил к ноутбуку, затем погасил свет и нажал клавишу. Из небольшого проектора, что был укреплен под потолком, ударил луч, и на белой стене возникло изображение Туринской плащаницы.

– Что вам известно об этой уникальной реликвии, госпожа комиссар? – спросил Брамс.

– Вроде бы она – кусок холста, в который, по преданию, был завернут Иисус Христос после снятия с креста. Согласно выводам двух экспертиз, первая из которых имела место в 1988 году, еще при папе Иоанне Павле, а вторая – в прошлом году, плащаница, которую миллионы верующих почитают доказательством воскрешения Христа, всего лишь средневековая подделка. Упомянутая вами радиоуглеродная экспертиза подтвердила выводы той, что была произведена в 1988 году: возраст плащаницы не две тысячи лет, а примерно шестьсот или семьсот...

– Браво! – воскликнул «профессор». – Для среднестатистического человека, для которого религия не играет решающей роли, вы очень хорошо осведомлены о том, что такое Туринская плащаница.

Элька скромно умолчала о том, что почерпнула информацию на сайте самого Карла Брамса. На стене застыло призрачное изображение худого мужчины с бородатым лицом и сложенными крест-накрест руками. Брамс подхватил нить повествования:

– Во всех четырех признанных церковью евангелиях имеется упоминание о том, что после снятия Иисуса с креста его тело, выпрошенное у Понтия Пилата Иосифом Аримафейским, влиятельным последователем Христа и одновременно членом синедриона, было погребено в пещере, являвшейся усыпальницей семьи самого Иосифа, недалеко от Голгофы. Казнь Христа состоялась в пятницу, он испустил дух, согласно всем евангелиям, через три часа после того, как был распят, примерно в шесть часов вечера. Приближалась суббота, в которую по еврейским законам требуется отдыхать. Тело Христа поместили в гробницу. Однако когда в воскресенье к могиле пришли женщины, желавшие обмыть и умастить тело, дабы завершить процедуру погребения, то обнаружили, что огромный камень, закрывавший снаружи вход в гробницу, отодвинут в сторону, а сам склеп пуст. Согласно христианским представлениям, Иисус чудным образом воскрес, а спустя еще сорок дней вознесся на небо.

В общих чертах эта история была известна Эльке: ведь когда-то, в детстве, она посещала церковные занятия, прошла процедуру конфирмации. Но комиссарша внимательно слушала рассказчика.

– В апокрифических евангелиях, то есть тех, что не признаются официальными церквями, ведется речь о том, что среди разбросанных в пещере тряпок был найден погребальный саван, на котором отпечатался образ Спасителя. Забегая вперед, скажу, что до сих пор так точно и не установлено, каким образом несмазанное и практически неискаженное изображение человеческого тела попало на льняное полотно. Однозначно доказано, что оно не нарисовано, ни при одной из экспертиз следов краски не найдено. Затронут только верхний слой тонкой материи, а краска непременно пропитала бы всю плащаницу насквозь, ведь ее толщина составляет всего лишь 0,3 миллиметра. Существует несколько теорий относительно того, как возникла плащаница. Многие ученые склоняются к выводу, что изображение возникло в результате некоего излучения или, во всяком случае, высокой температуры, благодаря которой отпечаток был словно выжжен на ткани. И это дает право представителям церкви утверждать, что отпечаток тела Христа появился в момент воскрешения – его мертвое тело стало излучать небывалую энергию, которая оживила покойника и заодно оставила след на полотне. Тут можно вспомнить Хиросиму: после того как американцы сбросили на японский город атомную бомбу, в развалинах находили удивительные изображения, как будто тени, впечатанные взрывом в бетон. Например, лестницы или даже человеческих тел! Собственно лестница и тела распались на молекулы, а их изображение в бетоне сохранилось!

В воскрешение Христа рационалистка Элька не верила.

Карл Брамс тем временем продолжал:

– Кроме того, отпечаток мог возникнуть в результате соприкосновения тела Христа, умащенного благовониями, с тканью. История плащаницы прослеживается без пробелов с 1578 года, когда она была доставлена в Турин, где и хранится с тех пор, что и дало ей соответствующее название. До той поры историю плащаницы тоже можно проследить, однако никто толком не знает, идет ли речь именно об этом погребальном саване Христа или о какой-либо иной реликвии. Ведь в Средние века подобные вещицы были в очень большом почете, за них платили огромные деньги, что подстегивало мошенников, в том числе из монашеской среды, фабриковать мощи святых, куски Голгофского креста, погребальный саван Спасителя, терновый венец и так далее. Если сложить все мощи любого святого, хранящиеся в разных церквях и монастырях, то выяснится, что у них было, по меньшей мере, по пять голов и по десятку ног и рук, на каждой из которых имелось по двадцать пальцев. А из щепок креста можно составить не только две балки, на которых был распят Христос, но и целую каравеллу. То же касается и плащаниц – в средневековой Европе их было много, и все они были подделками, причем весьма грубыми по большей части. За исключением той, что хранится сейчас в Турине!

Брамс отпил из бокала газированной воды, помолчал немного. Элька не торопила его. Через пару минут рассказ полился вновь.

– Не исключено, что плащаница в начале первого века, после смерти Христа, попала в ближневосточный город Эдессу, правитель которой, Абгар V, согласно легенде, был тяжело болен и в письме просил Иисуса прибыть к нему в город и исцелить. Вместо этого Абгар получил так называемый мандилион, полотнище с ликом Христа, прикосновение к которому сняло всего его страдания и сподвигло сделаться христианином. Но его сын вновь ввел в Эдессе языческие культы, и мандилион почти на пятьсот лет исчез. Вроде бы его замуровали в городской стене, где и обнаружили в 525 году после сильного наводнения. Для мандилиона был выстроен отдельный собор, его чтили как святыню, и, согласно хроникам Эвгария Схоласта, двадцать лет спустя именно его чудодейственная сила помогла Эдессе отразить нападение персов. Примерно до пятого века Христа на фресках изображали зачастую безбородым юношей, а затем, в середины пятого века, внезапно возникают и утверждаются иные портреты – бородатый длинноволосый мужчина лет тридцати пяти, лицо которого очень похоже на то, что изображено на плащанице. Это косвенным образом подтверждает, что после обнаружения мандилиона в Эдессе меняется и представление христиан о внешности Иисуса. В середине десятого века мандилион попал в Константинополь, столицу Восточной Римской империи – Византии. Его привез туда император Константин Багрянородный. Реликвию размещают в церкви Богородицы Фаросской, попасть в которую и увидеть чудо мог только сам император и его ближайшее окружение, да и то по большим праздникам. Но можно ли объявить тождественными мандилион из Эдессы и Туринскую плащаницу, непонятно, тем более что в то время возникла легенда о так называемом платке Вероники, поданном Иисусу по дороге на Голгофу сердобольной женщиной, которым он обтер лицо. Однако известно, что мандилион в Константинополе именовали греческим словом tetrа́diplon, что в дословном переводе значит «четырежды сложенный вдвое». Отчего такое странное название? Английский специалист по Туринской плащанице Иан Уилсон выдвигает теорию, что и в Эдессе, и в Константинополе саван выставлялся на обозрение не весь (его общая площадь около пяти квадратных метров), а сложенный четыре раза вдвое и укрепленный в раме. В подобном случае можно лицезреть только голову Иисуса, и это объясняет, почему некоторые ведут речь о длинном полотне, на котором все тело, а другие – только о сравнительно небольшом куске материи, на котором виден только человеческий лик. В апреле 1204 года во время Четвертого крестового похода Константинополь подвергся нападению рыцарей-крестоносцев. Те были почище янычар и не стеснялись грабить, убивать, насиловать и мародерствовать, причем их жертвами становились те, кого они должны были защищать от «неверных», – их братья по вере, христиане.

Элька усмехнулась: так и есть – самая большая опасность в любой религии исходит не от приверженцев другого религиозного культа, а от ортодоксальных и лишенных совести представителей собственного.

– С 1204 года плащаница, для которой в Византии даже был установлен праздник, считается утерянной. Константинополь горел и был подчистую разграблен «цивилизованными» крестоносцами. Вполне вероятно, что кто-то из участников Четвертого крестового похода привез плащаницу в числе прочих трофеев в Европу. По слухам, она принадлежала какое-то время ордену тамплиеров. Рыцарей-храмовников в результате показательного процесса в начале четырнадцатого века объявили еретиками, верхушку ордена сожгли на кострах, а имущество, которого оказалось на удивление мало, хотя организации принадлежали несметные богатства, конфисковали в пользу французской короны. В 1357 году плащаница, скорее всего тождественная Туринской, оказалась у некоего французского дворянина Жоффре де Шарни, который выставлял ее в соборе города Лири. Именно тогда впервые возникли слухи о том, что плащаница – подделка. Так, в 1383 году в письме папе Клименту Седьмому епископ города Труа, Пьер д’Арси, жалуется, что в Лири выставляется напоказ грубая подделка, выдаваемая за саван Христа. Но доверять епископу не следует – он опасался, что незначительный городок Лири составит конкуренцию соседнему Труа, где резидировал сам почтенный церковный муж, и привлечет большое количество паломников и, соответственно, пожертвований. Во всяком случае, папа, состоявший в отдаленном родстве с семейством де Шарни, пригрозил доносчику-епископу отлучением и позволил и дальше выставлять плащаницу, приказав, однако, именовать ее всего лишь «изображением» савана Господня, а не самим саваном. В начале пятнадцатого века плащаница всплыла в замке Монфор близ Монбарда. Там жила внучка этого самого Жоффре, Маргарита. Она скончалась в 1460 году, и плащаница, согласно ее завещанию, перешла в наследство роду герцогов Савойских, которые много лет назад подарили Маргарите названный выше замок в обмен на право стать хозяевами реликвии после ее смерти. Сто с лишним лет спустя, в 1578 году, реликвия попала наконец в Турин. 4 декабря 1532 года в капелле, где хранилась плащаница, вспыхнул пожар, и серебряный ларец, в котором она находилась, начал под действием большой температуры плавиться. Металл капал на края сложенного гармошкой савана и прожег его насквозь. Плащаницу удалась спасти, но практически по всей длине теперь заметны две линии дыр (четырнадцать больших и восемь маленьких), подпалины и разводы. Однако, что отрадно, само изображение практически не пострадало. Савойская династия после объединения Италии в девятнадцатом веке стала королевской, а после Второй мировой войны и референдума, по результатам которого страна превратилась в республику, последний король Италии уехал за границу. Умберто Второй скончался в марте 1983 года, а буквально за две недели до этого его посетил по пути в Южную Америку папа Иоанн Павел. Король и понтифик имели беседу, результатом которой стало решение Умберто завещать плащаницу Ватикану. С тех пор Туринской плащаницей распоряжается католическая церковь.

– Так почему же охотится кто-то за вами? – спросила Элька. – Если плащаница все равно принадлежит Ватикану, то ему нечего бояться.

Карл Брамс снисходительно усмехнулся:

– О, если бы все было так просто! Плащаницу пытались исследовать еще в восемнадцатом и девятнадцатом веках, но результатов это не дало, разве что установили: изображение на ткани – не рисунок. В мае 1898 года, по случаю пятидесятилетия итальянского королевства, плащаница на восемь дней выставлялась в соборе Иоанна Крестителя в Турине. И фотограф-дилетант, адвокат Секондо Пиа, в первый раз сфотографировал ее при помощи тогдашнего примитивного аппарата. И что же он увидел, проявляя пленку? Вообще-то разводы на плащанице складываются в фигуру, если рассматривать ее с расстояния в два-три метра, да и то надо очень напрягать глаза и воображение, чтобы увидеть призрачную фигуру, словно парящую на фоне савана. Но на фотонегативе все изменилось: плащаница стала черной, а контуры Христа – белыми. И фигура стала видна гораздо четче, возникло много новых деталей!

«Профессор» нажал клавишу, и изображение на стене сменилось: Элька увидела негатив Туринской плащаницы.

– Синьора Пиа обвинили в подделке и ретушировании негатива для создания пущего эффекта! И только в 1931 году, по случаю бракосочетания наследного итальянского принца Умберто, того самого, что полвека спустя подарит плащаницу папе, она снова была выставлена для всеобщего обозрения, на этот раз уже на двадцать два дня. Фотограф Джузеппе Эрни сделал снимки, которые сняли огульные обвинения в мошенничестве с Секондо Пиа: они как две капли воды походили на снимки конца девятнадцатого века. Независимые свидетели и даже нотариус подтвердили: фотонегатив не был подвергнут манипуляциям. Но Европа в то время, как известно, находилась на пороге войны, и плащаницу отправили в дальний монастырь. После окончания войны интерес к плащанице снова возрос, и в июне 1969 года она подверглась первой экспертизе со стороны ученых. Комиссия пришла к выводу, что плащаница – не деяние рук человеческих. В ноябре 1973 года швейцарский криминалист доктор Мак Фрай взял пробы пыльцы, содержащейся на поверхности плащаницы. После многолетнего анализа, продолженного и после его смерти, был сделан однозначный вывод: из пятидесяти восьми видов пыльцы сорок четыре принадлежат растениям, которые произрастают на Ближнем Востоке, а некоторые из них – только в Иерусалиме и Эдессе! Это косвенным образом подтвердило подлинность плащаницы и то, что она какое-то время находилась в библейских краях. В начале семидесятых годов было также установлено, что разводы на плащанице – человеческая кровь самой редкой четвертой группы, кстати, более всего распространенной среди жителей Ближнего Востока. А профессор этнологии Гарвардского университета Карлтон С. Кун, изучив облик на плащанице, пришел к выводу, что человек, чей портрет «отпечатался» на ее ткани, по происхождению еврей-сефард или араб. Кроме того, в составе плащаницы обнаружены волокна хлопка – они попали туда еще в момент изготовления полотна ткачами. Данный хлопок относится к разновидности, характерной именно для Ближнего Востока, что косвенным образом тоже подтверждает аутентичность реликвии, ведь изделия из хлопка получили в Европе распространение только с XIV – XV веков.

Карл Брамс потер большое мясистое ухо, усмехнулся и вновь замолчал ненадолго. Элька Шрепп терпеливо ждала.

– Мы подходим к самому занятному, госпожа комиссар. С развитием техники и методов установления возраста артефактов множились голоса, настаивавшие на том, чтобы Ватикан согласился на проведение радиоуглеродной экспертизы, которая установит возраст реликвии и тем самым подтвердит или опровергнет, может ли она принадлежать к эпохе Христа. Вначале эта методика требовала очень большого количества опытных образцов, и Ватикан противился: нельзя же извести половину плащаницы на нужды ученых. Но через несколько лет необходимым оказались всего лишь миллиграммы ткани для проведения анализа, и церковь потеряла последний аргумент против радиоуглеродного анализа. Подготовка длилась чрезвычайно долго, и наконец в конце апреля 1988 года были изъяты образцы плащаницы и направлены в независимые лаборатории. В октябре следует сенсация: согласно выводам, плащаница была изготовлена в промежутке между 1260 и 1390 годом. Церкови ничего не оставалось, как с прискорбием признать, что плащаница – средневековая подделка.

– Так легко? – спросила недоверчиво Элька.

Брамс хихикнул.

– Попали в самое яблочко, госпожа комиссар! Обычно церковь всегда – подчеркну, всегда! – подвергает сомнениям неудобные для себя выводы ученых, которые развенчивают мифы и доказывают, что так называемые святые реликвии – подделка. А тут... как будто Ватикан ждал уничтожающего вывода проводивших анализ лабораторий! А ведь речь шла не о пробирке с якобы не сворачивающейся уже вторую тысячу лет кровью святого Януария. На кону стояла плащаница, в которую был завернут Иисус Христос! У церкви, если посудить, нет более ценной реликвии, чем эта. Тем более что ученые сами до этого капитулировали и заявили, что не ведают, каким образом возник оттиск человеческого тела, что было на руку церкви, ведь, следовательно, укреплялась версия о его божественном происхождении и воскрешении Христа. И вдруг Ватикан, не предъявляя претензий в необъективности или даже подделке результатов злонамеренными учеными-атеистами, с поистине христианским смирением, ему столь не свойственным, принимает вывод как неизбежное: плащаница изготовлена в Средние века!

– Как-то подозрительно, – покачала головой комиссарша Шрепп. – По своему опыту работы в полиции знаю: если муженек твердит на каждом перекрестке, что его жена умерла в результате ужасного несчастного случая, или вдовица с пеной у рта настаивает в разговоре со мной, что ее благоверный окочурился от инфаркта, то почти всегда дело нечисто и я имею дело с преступлениями.

– Вот именно! – с жаром воскликнул Карл Брамс. – Обычно церковь подвергает сомнению выводы ученых, игнорирует их и заявляет о фальсификации. А здесь – молчок! Как будто... как будто результаты действительно были фальсифицированы, но не учеными, а самой церковью!

Профессор победоносно посмотрел на Эльку и продолжил рассказ:

– Так вот, первый раз плащаница подвергалась радиоуглеродному анализу в 1988 году. Однако с конца девяностых множились призывы устроить новый анализ, ведь техника с тех пор значительно улучшилась, и если была допущена досадная ошибка, то ее можно было исправить. Кстати, кое-кто из ученых заявлял, что в результате пожара в 1532 году, когда плащаница едва не сгорела, изменилась ее структура, что и привело к ложной датировке. Да и очень многие верующие и представители церкви никак не могли смириться с выводами экспертизы, открыто заявляя, что имел место заговор против католической церкви со стороны коммунистов, атеистов и масонов. В общем, типичная неразбериха и огульные обвинения против «возлюбленных» врагов Ватикана. Поэтому когда на папский престол вошел голландец Корнелиус Виллебрандес, принявший имя Адриана Седьмого, то он, также сомневавшийся в выводах первой экспертизы, назначил проведение второй. Ее подготовка длилась четыре с лишним года. И была весьма странной!

– Так что же именно странного? – спросила Шрепп. – Наверняка Ватикан отобрал заслуживающие внимания лаборатории...

«Профессор» Брамс еще больше оживился.

– Начну вот с чего: сначала Святой престол заявил, что в проведении повторного теста должны участвовать девять лабораторий, которые будут проводить анализ по различным методикам, в таком случае возможность ошибки или манипуляций сведется к нулю. Об этом заявлялось в течение нескольких лет. А потом, за два месяца до того, как были взяты пробные образцы, внезапно все изменилось: официальное приглашение участвовать в эксперименте получили только три лаборатории – из Швейцарии, Англии и США. Почему так произошло, Ватикан не объяснил. Кроме того, были отозваны представители Папской академии наук, которая должна была в числе прочих инстанций следить за взятием образцов. Ватикан самоустранился от проведения анализа!

– Наверняка он хотел соблюсти нейтралитет и не желал быть обвиненным в предвзятости и оказании давления на ученых, – высказала предположение Элька.

– Как бы не так! – рассмеялся Брамс. – Скажу вам честно, госпожа комиссар, вы слишком хорошего мнения о Ватикане. Мое предположение, единственно верное, таково: количество лабораторий с девяти до трех сократили по той простой причине, что гораздо проще обдурить три команды ученых, чем девять. Но и не только поэтому! Вот вам пикантная деталь: все три названные лаборатории были известны своим едва ли не воинственным материализмом. И Ватикан остановил свой выбор именно на этих непримиримых врагах веры! Только не говорите, что кое-кто из церковников заботился о том, чтобы их не обвинили в привлечении к анализу своих тайных сторонников. У Ватикана имелся отличный шанс выбрать если не лояльные, так, во всяком случае, нейтральные лаборатории. А в итоге заказ получили те, кто изначально сомневался в подлинности плащаницы. Разве подобный шаг естественен?

– Нет, – сказала комиссарша. И Брамс тоже закивал:

– Конечно же нет! И вот наконец девятого июля прошлого года в Турине берутся образцы плащаницы...

На стене возникло изображение нескольких ученых и прелата, стоявших перед большим столом, на котором была расстелена реликвия.

– Папу Адриана и католическую церковь во время этой процедуры представлял кардинал Алессандро Морретти, тогдашний архиепископ Турина и хранитель плащаницы, сейчас умирающий от рака. Для проведения эксперимента требовалось его номинальное согласие, которое он, конечно же, дал. Еще бы, ведь приказ поступил с самого верха, от папы Адриана...

Элька всмотрелась в фотографию кардинала – невысокий, полноватый, изможденный, с черными кругами под глазами, с жидкими седыми волосами старик лет восьмидесяти.

– Ему ассистировало несколько ученых. В том числе Николас Эдвардс, в то время историк при Британском музее в Лондоне, получивший профессорское звание в начале нынешнего года и перешедший на работу в Оксфорд. Странно, не так ли? Словно он был награжден кем-то могущественным за успешное проведение операции! А также профессор Джузеппе Ринальди, на фотографии он крайний слева, физик по образованию, специалист по измерительной технике в политехническом институте Турина, а по совместительству – научный консультант кардинала Морретти. Присутствовало еще четверо других ученых, которые, однако, в отличие от первых двух к образцам плащаницы не прикасались, а только следили за ходом их изъятия. Процесс был запечатлен на пленку, однако подвергнут цензуре, так что от трех с половиной часов осталось не более сорока пяти минут.

На новой фотографии Элька увидела кардинала, опершегося локтем о стол, и профессора Эдвардса с ножницами в руках.

– Взгляните, как небрежно кардинал поставил локоть на плащаницу, – прошипел Брамс. – Он еще до начала эксперимента заявил в интервью одной газете, что не огорчится, если выводы будут те же самые, что и в 1988 году, то есть плащаница будет признана средневековой подделкой. Более чем странно, не так ли? Кардинал Римско-католической церкви, более того, хранитель реликвии, намекает в преддверии эксперимента, что его результаты могут быть неутешительны для верующих...

На новом снимке можно было увидеть профессора Ринальди, взвешивающего небольшой кусок, отрезанный в нижнем правом углу плащаницы.

– Вы видите цифру на электронных весах, госпожа комиссар? – спросил вкрадчиво Брамс.

Элька, обладавшая отличным зрением, ответила:

– 154,9!

– Так и есть! Запомните ее! – заявил «профессор». – Так вот, примерно в час пополудни был изъят этот кусок, который надлежало разделить на три равные части, упаковать и маркировать. Лабораториям требовалось не менее чем по пятьдесят миллиграммов для проведения радиоуглеродного анализа, и при весе почти в 155 миллиграммов это можно было сделать без особого труда. Я обращался с письмом к профессору Эдвардсу и не получил от него ответа. Одновременно я написал профессору Ринальди, и тот по прошествии двух месяцев соизволил накорябать двадцать пять строк. Он сообщил мне, что большой кусок был разрезан на три части, вес которых составлял 53 миллиграмма, 52,8 миллиграмма и 53,7 миллиграмма. Сложите-ка эти цифры, госпожа комиссар!

Элька, у которой математика была любимым предметом в школе, выпалила:

– Получается 159 с половиной...

– Ага! – выкрикнул Брамс, и глаза его сверкнули. – Экспериментальный образец «вдруг» растолстел почти на пять миллиграммов! Вы же сами видели показания весов – 154,9, а никак не 159,5! И как такое могло приключиться? Профессор Ринальди «забыл» точный вес? В своем письме он подчеркнул, что записал данные. А теперь держитесь, госпожа комиссар! Лаборатории в Швейцарии и Великобритании получили запаянные капсулы, в которых содержалось по одному кусочку плащаницы, а лаборатория в Америке – капсулу, в которой... лежали два. Два! Или по пути куски размножились?

На стене появилась страница из научного издания, в котором оранжевым стикером был выделен абзац.

– Статья из журнала «Nature», самого авторитетного во всем мире издания в области естественных наук! – сказал Карл Брамс. – В декабрьском выпуске за прошлый год появилась статья коллектива ученых, занимавшихся анализом образцов, в которой доводились до сведения коллег и публики выводы в полном объеме. И здесь сказано: «Лаборатория в Далласе (США) получила два опытных образца весом в 39,6 и 14,7 миллиграмма соответственно...» Опять два, а не один! Если сложить эти две цифры, то получаются не 53,7 миллиграмма, заявленные Ринальди, а 54,3 миллиграмма! Даже если предположить, что он забыл точный вес, то не мог же он запамятовать, что кусков два, а не один! И вообще, у него что, дрожали руки? Почему он отрезал кусок гораздо меньше двух других, так что к нему пришлось оттяпывать дополнительную полоску? В своем письме Ринальди вообще указал, что изначально из плащаницы был вырезан кусок, весивший ровно 300 миллиграммов. Триста! В два раза больше, чем общий вес четырех образцов, разосланных по лабораториям. Как такое произошло, неужели все участники эксперимента наелись галлюциногенных грибов? Размеры образцов якобы составляли 12 на 82 миллиметра. А при всем том еще с семидесятых годов известно, что ткань плащаницы обладает плотностью 23 миллиграмма на квадратный сантиметр. И указанный Ринальди вес в триста миллиграммов никак не получается! Теперь читайте далее в статье: «Изначально из плащаницы был изъят кусок размером приблизительно 10 на 70 миллиметров». И в отчете приводятся данные по каждому куску – все они были шириной от четырнадцати до шестнадцати миллиметров. Я еще могу себе представить, что кусок шириной в шестнадцать миллиметров был невесть кем обрезан для неведомых целей и уменьшился до двенадцати, но чтобы куски вдруг в дороге выросли и, прибыв в лаборатории, с двенадцати миллиметров «растолстели» до четырнадцати или даже шестнадцати, я представить никак не могу, госпожа комиссар! А между прочим, в тех сорока с небольшим минутах, на которых запечатлен эксперимент, процесс изъятия куска и он сам вблизи не показываются!

Элька промолвила:

– Согласна, все выглядит очень странно. Более того – похоже на обман.

– Это и был обман! Причем такой наглый и неумелый, что волосы встают дыбом! – заявил Карл Брамс. – Итак, куски – три, как уверяет Ринальди, или четыре, как сообщено в статье, – были изъяты. И что же последовало дальше? Логично предположить, что в присутствии свидетелей и перед камерами они были запакованы в металлические капсулы и опечатаны кардиналом и двумя независимыми свидетелями. Опечатаны-то они были, но... до опечатывания кардинал Морретти удалился из капитульной залы, где происходило изъятие образцов, в соседнюю ризницу, якобы для того, чтобы без помех положить все образцы в капсулы. Его сопровождали профессор Эдвардс и профессор Ринальди. Никто не мог ответить на мой вопрос: для чего же потребовалось покидать капитульную залу и скрываться в ризнице? Что мешало положить образцы в капсулы на глазах свидетелей и перед камерами? Это действие не требует нервного и физического перенапряжения!

– Возможно, кардинал был преисполнен трепета, когда прикасался к святыне... – высказала предположение Элька.

Карл Брамс захохотал:

– Госпожа комиссар, так ведь он сам намекал, что не верит в ее святость! И на фото вы видели – он сидел у стола, небрежно облокотившись локтем на плащаницу, как будто она не погребальный саван Христа, а дешевая пластиковая скатерть! И «внезапно» у него пробудилось небывалое почтение и, более того, священный трепет перед плащаницей? О нет, ему требовалось остаться наедине с изъятыми образцами, чтобы... чтобы подменить их!

Элька вздрогнула и спросила:

– Вы подозреваете кардинала Морретти в том, что...

– Что он, находясь в ризнице, подменил образцы и положил в капсулы, которые по возвращении в капитульную залу были опечатаны им самим и свидетелями, другие куски, не имеющие к плащанице ни малейшего отношения. Именно они были подвергнуты радиоуглеродному анализу, именно они были датированы тринадцатым-четырнадцатым веками. Подмена имела место, и осуществить ее могли только три человека – сам кардинал, профессор Эдвардс или профессор Ринальди. Английский ученый изначально выражал сомнения в подлинности плащаницы, и он теоретически мог заменить образцы, опасаясь, что анализ установит возраст в две тысячи лет, и желая избежать своей дискредитации. Итальянский профессор, наоборот, являлся внештатным консультантом по вопросам науки при кардинале и, следуя логике, был заинтересован в том, чтобы образцы не были подменены. Однако оба профессора не прикасались к образцам в ризнице, с ними возился кардинал Морретти. Скажите мне, госпожа комиссар, сколько времени требуется на то, чтобы положить четыре крошечных кусочка материи в три металлические капсулы?

– Ну, минуть пять, – протянула Элька. – Или, если делать все с великим почтением и страхом, десять.

– Но никак не сорок семь! – заявил Брамс. – А в ризнице троица находилась именно столько! Это видно по часам, запечатленным на пленке: кардинал уходит в ризницу с подносом, на котором покоятся капсулы и куски плащаницы, в тринадцать часов восемь минут, а возвращается ровно без пяти два. Его высокопреосвященство пробыл в ризнице сорок семь минут! При этом и Эдвардс, и Ринальди несколько раз выходили оттуда. И даже, согласно показаниям свидетелей, где-то на двадцатой минуте, – вместе, оставив кардинала наедине с образцами плащаницы. У Морретти было предостаточно времени и возможности, чтобы запихать в капсулы фальшивые образцы. И оба ученых многократно предоставили ему великолепную для этого возможность.

– Ризница располагается на большом расстоянии? – спросила в недоумении Элька.

Брамс хмыкнул:

– Она соседствует с капитульной залой! Туда идти не более тридцати секунд даже такому старому и немощному человеку, как кардинал Морретти!

– Но зачем... – заикнулась было Элька, но Брамс остановил ее мановением руки:

– Подождите, госпожа комиссар, это еще не все! Незадолго до начала эксперимента Ватикан заявил, что для обеспечения объективности анализа каждая из лабораторий получит вместе с образцами плащаницы по три других образца старинных материй, причем никто не будет знать, в какой капсуле находится туринская реликвия. Какая, надо сказать, трогательная забота об истине! Раньше за Ватиканом такого не наблюдалось! Вместе с данным заявлением было распространено и другое – образцы всех тканей должны быть расщеплены на волокна, якобы для того, чтобы даже по внешнему виду нельзя было определить, с чем имеешь дело. Предложение здравое, в особенности если учесть, что ткань плащаницы обладает хорошо запоминающимся узором «в елочку». Однако нам повезло, что в итоге под давлением ученых было принято решение образцы не расщеплять, хотя Ватикан до последнего настаивал на этом. Зато были добавлены образцы для сравнения.

На новой фотографии Элька увидела увеличенное изображение прямоугольника из ткани.

– Вот снимок, также из журнала «Nature», запечатлевший кусок плащаницы, отосланный в Лозанну. Как видите, госпожа комиссар, в середине на ткани имеется углубление, похожее на крошечную дырку. Но в описании образцов, изъятых из плащаницы в Турине, никакого упоминания о дырке нет! Сначала я думал, что она возникла при извлечении куска материи из капсулы в лаборатории – например, ее проделали острые края пинцета. И обратился за разъяснениями в швейцарскую лабораторию. Ее представители категорично отмели предположение о том, что повреждение вызвано их действиями, и уверили меня, что дыра была на куске материи, предоставленном в их распоряжение, с самого начала. И причин не верить швейцарцам у меня нет. Более того, углубление – не механическое повреждение, а, по словам представителей лозаннской лаборатории, дефект, возникший при создании самого полотнища. Но откуда взялась дырка, которой не было?

Брамс вздохнул.

– Пойдем далее. Лаборатории в конце октября прислали свои выводы в Ватикан, а в начале ноября они были оглашены. Все три инстанции сошлись во мнении, что плащаница создана в период с 1260 по 1390 год. Вас ничто не настораживает? Отчего такой разброс в датах? Возраст образца, принадлежавшего якобы плащанице, равнялся, по мнению Лозанны, 660—670, по заявлению американцев из далласской лаборатории – не более 640—650 лет, а согласно выводам англичан – 750—760 годам. То есть разница более чем в сто лет! При чтении статьи в «Nature» меня поразило то, что датировка куска из плащаницы совпадает в эксперименте Кембриджа с датировкой контрольного образца номер три. Причем даты не просто совпадают: они идентичны! В качестве контрольных образцов были предложены частицы бинтов, в которые была завернута египетская мумия конца первого века до нашей эры, а также два погребальных савана, один – десятого века, другой – конца тринадцатого или начала четырнадцатого. И этот последний образец, получается, идентичен образцу Туринской плащаницы.

– И как такое может быть? – спросила изумленная Элька.

– Все указывает на то, что Ватикан намеренно затягивал проведение экспертизы, потому что ему требовалось время, чтобы найти образцы ткани, которые можно было бы выдать за плащаницу. Становится понятно, почему церковь так рьяно настаивала на расщеплении всех образ-цов на волокна – тогда обман стал бы незаметным! Вот почему в Даллас отправилось два куска вместо одного: большего раздобыть не удалось. И при этом один кусок незначительно старше, чем другой. Как такое может быть, если их отрезали, по официальной версии, от одного полотнища? И еще обратите внимание: узоры кусков тканей, фотографии которых помещены в статье, не совпадают с фотографиями плащаницы. Вот, взгляните!

Элька посмотрела на изображение нескольких образцов и медленно произнесла:

– Они очень похожи, не спорю, но явно имеют разное происхождение!

– А как вам такая деталь: если сложить все четыре куска якобы от плащаницы воедино, то единого целого не получится! – сказал Брамс. – Только два из них обладают сходными краями, а два других, без сомнения, отрезаны от совершенно иных полотнищ. Это снова доказывает: Ватикан приложил неимоверные усилия, дабы подделать результаты. Поэтому-то и было в срочном порядке сокращено количество лабораторий с девяти до трех: наскребли ткани только для трех лабораторий, но никак не для девяти. Да к тому же по ошибке кусок ткани, идентичный контрольному образцу, направили в Кембридж под видом плащаницы. Эти дилетанты в рясах даже организовать как следует фальсификацию не смогли!

Комиссарша, которая вначале скептически относилась к выводам Брамса, уже не сомневалась в том, что «профессор», тип, вне всяких сомнений странный и склонный к аферам, на сей раз говорит чистую правду.

– Вы пытались донести свои сведения до Ватикана? – поинтересовалась Шрепп.

– Увы, да! – сказал Карл Брамс. – Я восемь раз писал в статс-секретариат и не получил ответа. Обратился лично к кардиналу Морретти, и ответа тоже не последовало. Кстати, кардинал через две недели после оглашения результатов радиоуглеродного анализа объявил о своей отставке и покинул Турин, запершись в своем тосканском поместье. Мавр сделал свое дело – мавр может уйти! Написал я и кардиналу Плёгеру, нашему с вами соотечественнику, главе конгрегации по делам вероучения. И получил вежливый ответ от его секретаря: «Кардинал просит вас обращаться по всем вопросам, связанным с изложенной вами проблемой, к профессору Ринальди». Какой гениальный по своей информативности совет! На мои иные письма Плёгер решил просто не отвечать. О, если бы я знал, что своей неуемностью я разбужу спящих псов! Меня пытались убить, и сделано это было по заказу кого-то из Ватикана. Ведь я пригрозил, что обращусь к самому папе Адриану, который публично заявил: он не сомневается в том, что плащаница – подлинная. А всего несколько дней спустя папа впал в кому. Кстати, вам известны слухи, согласно которым святого отца нашли с пробитым черепом в собственном кабинете?

– Это же был инфаркт... – неуверенно произнесла Элька.

Брамс отмахнулся:

– Для тупой паствы – инфаркт, а в Ватикане все только и шепчутся о том, что в Кастель Гандольфо папу кто-то пытался убить. Да и потом, после того как очнулся, он якобы умер не своей смертью. Подумайте, госпожа комиссар, папа пришел в себя после почти девяти месяцев комы, его состояние значительно улучшилось, и вдруг – бамс, понтифик умирает в одночасье!

– Вы думаете... – произнесла Элька, боясь высказать вслух еретическое подозрение.

«Профессор» отрезал:

– Адриана убили! Скорее всего, отравили! Он по личной инициативе, которая, как я знаю, очень не понравилась курии, встречался с неким Владимиром Сикорским, археологом русского происхождения, проживающим в Америке. Этого самого Сикорского я знал: он был корифеем в области эпохи раннего христианства и увлекался тайной плащаницы. Среди синдонологов, специалистов по Туринской плащанице, он был непререкаемым авторитетом. И сразу после оглашения результатов анализа он дал несколько интервью, в которых заявил о том, что не сомневается в выводах своих коллег-ученых, однако уверен, что образцы были подменены еще до того, как попали в лаборатории.

Комиссарша Шрепп подумала, что Брамс наверняка ухватился за это заявление русско-американского профессора.

– Конечно, – поспешно заговорил толстяк, – он использовал мои мысли, но я, так и быть, не претендую на первенство. И папа Адриан возжелал переговорить с Сикорским – неслыханное дело! Это и произошло, они беседовали в течение почти четырех часов в Апостолическом дворце. А день спустя Адриан впал в кому!

– Можем ли мы в таком случае привлечь профессора Сикорского к изысканиям... – заикнулась Элька.

– Он умер, – сказал зловеще Брамс. – Погиб в канун Нового года в странной автомобильной аварии – его сбил на глазах множества свидетелей, в том числе родной дочери, черный автомобиль без номеров. Водитель скрылся. Наверняка еще одно деяние «Перста Божьего».

Элька, голова которой гудела от множества новых фактов, решила поделиться своими мыслями:

– Одного я никак не пойму. Я могла бы согласиться с тем, что Ватикан, желая сохранить легенду о воскрешении Христа, приложил все усилия, дабы сфальсифицировать данные радиоуглеродного анализа и сделать так, чтобы ученые установили: возраст плащаницы две тысячи лет. Это подтвердило бы, что она происходит из той же эпохи, в которую жил Христос. Но, с учетом ваших доказательств, профессор...

Брамс, заслышав из уст гостьи звание, которое присвоил себе сам, расплылся в довольной улыбке.

– С учетом ваших доказательств, господин Брамс, – поправилась немедленно комиссарша, – Ватикан забил гол в собственные ворота. Для чего католической церкви развенчивать самую ценную свою реликвию и, подменив образцы, делать так, чтобы лаборатории объявили ее средневековой фальшивкой? Ведь в этом нет ни малейшего смысла! Ведь получается, что Ватикан постарался, чтобы плащаницу объявить подделкой. Ради чего?

– Видимо, потому что она в самом деле ненастоящая! – провозгласил Карл Брамс. – Я изложил в последней книге собственную теорию – подлинная плащаница пропала, вернее, погибла при бомбежке много лет назад, во время войны, и была позднее заменена искусной копией.

– Но вы сами сказали, что ученые, изучавшие ее в шестидесятые и семидесятые годы, пришли к однозначному выводу, что она – не творение рук человеческих! – сказала комиссарша Шрепп. – Вряд ли в сороковые или пятидесятые годы прошлого столетия техника была на такой высоте, что реально было сделать копию плащаницы, в которой даже сейчас нельзя распознать современную фальшивку.

– Другого объяснения у меня нет, – упрямо заявил Брамс. – Я и сам теряюсь в догадках, зачем Ватикану идти на преступление и выдавать плащаницу за подделку.

– Если подлинная плащаница была уничтожена во время войны, то зачем сейчас идти на такой риск и подменять образцы? – спросила Элька, привыкшая мыслить логически. – Отрезали бы от фальшивки куски, дали бы на анализ лабораториям, те бы подтвердили: сделано не в начале первого тысячелетия, а гораздо позже.

– Тогда бы анализ установил, что плащаница изготовлена всего лет шестьдесят или семьдесят назад, – настаивал на своем Карл Брамс. – И под подозрение попал бы правивший в годы войны папа Пий XII, который, как известно, и так считается антисемитом и пособником фашизма, помогавшим многим нацистским преступникам бежать из Европы после окончания войны. Чтобы не делать из него еще инициатора изготовления фальшивой плащаницы, и была произведена замена.

Элька помотала головой и возразила:

– Ватикан старался спасти честь папы-мистификатора? Но если подделка имела место, пусть и в Средние века, то все равно какой-то из тогдашних пап оказывается под подозрением.

– О, кому какое дело до того, что произошло лет шестьсот-семьсот назад! – махнул рукой Брамс. – Никто, кроме историков, не знает и имен понтификов, правивших тогда. А Пий XII все же у многих на слуху. Если подделка произошла во времена средневековые, то никакого урона репутации Ватикана это не нанесет. Папы тогда были далеко не самые благочестивые, от них можно и не такого ожидать!

– Но почему Ватикан подсунул образцы средневековых тканей, а не полотна, изготовленного примерно в те годы, когда жил Христос? – упрямо продолжала Элька. – Ведь у него был такой уникальный шанс – подменив пробы, устами ученых объявить: плащанице две тысячи лет, она подлинная! И не говорите мне, что они не нашли бы образцы тканей! А Ватикан прошляпил замечательную возможность раз и навсегда положить конец сомнениям и подложил зачем-то средневековые, а не античные образцы.

Почесав один из многочисленных подбородков, Брамс уставился на гостью.

– Об этом я как-то не подумал, госпожа комиссар. Вы ведь тысячу раз правы! Ватикан мог подложить куски ткани начала первого века нашей эры, и все бы обернулось для церкви триумфом. Или кардинал Морретти что-то перепутал, взял не те образцы?

– Не верю, что кардинал, если он осуществил подмену, ошибся, – сказала Элька. – Думаю Ватикану почему-то требовалось, чтобы Туринскую плащаницу определили как средневековую подделку. Весь вопрос: почему? Чтобы церковь добровольно отказалась от такой драгоценной реликвии, низведя ее до уровня фальшивки... Кстати, но каким же образом ее изготовили, если ученые даже сейчас не понимают, как возникло изображение человека? Не верю, чтобы в тринадцатом или четырнадцатом веке имелись столь хитрые методы фальсификации, что современная наука не в состоянии их разгадать и повторить.

– Госпожа комиссар... – начал Карл Брамс, и вдруг в бункере погас свет. «Профессор» произнес: – Причин для беспокойства нет, сейчас включится запасной генератор...

Но этого не произошло. Элька, потянув носом, спросила:

– Не кажется ли вам, что тянет гарью?

– Исключено! – простонал Карл Брамс.

Элька, чьи глаза быстро привыкли к внезапно наступившей темноте, вышла из кабинета и, попав в коридор, закашлялась от дыма.

– У вас что-то горит! – крикнула она, вбегая обратно в комнату.

– Господи, что же произошло? – пропищал Брамс.

– Нам как можно быстрее надо уходить отсюда, – заявила Элька. – У вас имеются огнетушитель и противогаз?

Брамс засеменил к выходу, но, вдруг споткнувшись, упал, и Эльке пришлось-таки прикладывать все силы и поднимать объемного «профессора» с пола. Становилось трудно дышать.

– Горит что-то наверху! – высказала свое мнение Элька. – Не исключаю, что ваш особняк, Брамс.

– Но воздух поступает не из дома, а из сада, – заныл толстяк.

Элька, наступив ему на ногу, заявила:

– Не время раскисать! Значит, кто-то постарался, чтобы дым поступал по системе вентиляции в бункер. Кто-то, который страстно желает, чтобы вы и я задохнулись в этой норе.

– Кто? – взвизгнул Брамс и, решив, что сейчас самое время для обморока, осел на пол и запричитал: – Я умираю, госпожа комиссар! Они добились своего! Мне нечем дышать!

Комиссарша на минуту исчезла и вернулась с двумя влажными одеялами. Затем она пребольно ударила «профессора» в живот и сказала:

– Умирать вы сможете и потом, когда мы выберемся из вашей подземной темницы.

Бункер был заполнен сизым, раздирающим легкие и выедающим глаза дымом. Комиссарша, как могла, подгоняла Брамса. Тот, оказавшись около двери, слишком долго возился с сигнализацией.

Элька потянула на себя тяжеленную бронированную дверь. Когда же та распахнулась, то в лицо Эльке повалили клубы еще более густого дыма.

– Брамс, где вы? – спросила она.

Ответа не последовало. Закрыв глаза и затаив дыхание, Шрепп вернулась обратно в бункер и наткнулась на бездыханное тело Брамса. Она выволокла его в коридор и принялась хлестать по щекам. «Профессор», кашляя, приоткрыл глаза.

– Что со мной? – произнес он слабым голосом. – Я уже умер?

– Пока что нет! – ответила Элька. – Ну, шевелитесь, если не хотите задохнуться!

– Я не могу идти! – пожаловался Карл Брамс, и Эльке пришлось поддерживать его.

Они вскарабкались по лестнице и оказались перед панелью, закрывавшей проход в дом. Брамс что-то нажал, и она отошла в сторону.

В лицо хлестнули языки пламени. Элька успела увернуться, чувствуя, как на голове трещат от жара волосы.

– Мы в западне! – хрипло простонал Брамс и снова привел панель в движение.

Смерть не входила в планы Эльки Шрепп. Ее несколько раз ранили, она оказывалась один на один с жестокими убийцами и была как-то заложницей маньяка, но никогда она не думала о том, что пробил ее последний час. Вплоть до сегодняшнего дня.

– Облачайтесь! – приказала Элька, швырнув Брамсу влажное одеяло. – Защищайте в первую очередь лицо и руки!

Сама она тоже завернулась в мокрое одеяло. Оно спасет на первых порах от пламени, но ее цель – выбраться из горящего дома и вытащить из него неповоротливого Брамса.

Панель отъехала, пламя впереди стояло стеной. Элька выбежала из подземного коридора. Одеяло тлело, комиссарша, выбив стекло, нащупала задвижку на ставнях и рванула ее на себя. В лицо ей хлынул холодный живительный воздух. Элька, схватившись за рамы и порезав при этом ладони, выпрыгнула из особняка в сад.

– Брамс, поторапливайтесь! – крикнула она, но полной фигуры «профессора» в густых клубах дыма и столбах пламени видно не было.

Проклиная Брамса, комиссарша вернулась в дом. На ее крики он не отзывался. Внезапно Элька на что-то налетела и едва не упала. На полу распласталась туша «профессора». Элька поволокла его по направлению к окну. В особняке что-то затрещало и ухнуло сверху вниз. Шрепп отшатнулась от языка пламени и, собрав последние силы, перекинула тело Брамса через подоконник Затем она сама живо перемахнула преграду и оказалась снаружи. Брамс смешно, на четвереньках отползал прочь от горящего особняка.

– Вы едва не убили меня, – подвывал он. – Какая вы бесчувственная, черствая женщина, госпожа комиссар! Я весь в крови...

Отбежав метров на десять от дома, Элька увидела, что тот весь объят пламенем. Крыша накренилась и осела внутрь особняка. Задержись они на минуту, и оказались бы в центре большого погребального костра, в который превратился горящий дом.

Брамс, растирая по черному от сажи лицу слезы, сидел на земле и причитал:

– Все, что у меня было, осталось в бункере! Моя чудесная антикварная мебель! Мой архив! Мои книги!

– Если хотите, можете вернуться обратно, – съязвила комиссарша, указывая на дымящийся остов особняка.

Брамс проковылял к приоткрытым воротам, Элька вышла на улицу. Она заметила толпу любопытных мальчишек, наблюдавших за пожаром. Издали доносилось завывание сирен.

Зеваки окружили Эльку и «профессора» Брамса. Комиссарше не хотелось отвечать на вопросы, а еще больше не хотелось встречаться с итальянскими коллегами. К воротам подлетело несколько автомобилей с надписью «Carabineri», а вслед за ними – две пожарные машины и неотложная медицинская помощь.

Комиссарша внезапно почувствовала, что у нее звенит в ушах. Она пошатнулась и едва не упала. Кто-то поддержал ее, Элька ощутила что-то скользкое и мокрое, задевшее ее руку.

К ней, прокладывая дорогу через толпу, двигались суровые полицейские.

– Убийство! – завопил кто-то, и тотчас десятки голосов подхватили это слово.

Полицейские склонились над кем-то. Элька, пошатываясь, приблизилась к ним. На земле лежал Карл Брамс, а на пиджаке у него расплывалось несколько кровавых пятен. Но еще минуту назад он был жив и невредим! Комиссарша поняла: тот или те, кто поджег особняк, не ушли, а, смешавшись с толпой, дождались прибытия полиции.

Полицейский что-то спросил, и подростки указали на Эльку.

– Вы знаете этого человека? – послышался вопрос.

Но вместо ответа раздался истошный крик. Элька поняла, что все смотрят на нее. Ее правый рукав был вымазан в крови, а под ногами валялся кинжал с выгравированной на рукоятке кометой, которым, она не сомневалась ни секунды, убийца только что продырявил Карла Брамса.

– Вы арестованы! – услышала она страшную фразу по-итальянски. – Вам инкриминируются убийство и поджог. Все, что вы скажете, будет использовано против вас в суде...

Виктория Сикорская

Виктория приблизилась к двери и, оглянувшись, вынула из кармана ключ. Взглянув на наручные часики, она убедилась, что все идет по плану. Половина двенадцатого. Он прибыл на виллу около двадцати минут назад. И покинет ее – в машине «Скорой помощи». Мертвым.

Ключ, изготовленный на заказ несколько недель назад, вошел в скважину замка и два раза бесшумно повернулся. Девушка вошла в помещение, где стояли стиральная машинка и сушилка.

Она изучила расположение и план виллы, достав ее чертежи и побывав на ней два раза. Ей стоило больших усилий и немалых денег узнать, где он остановится, прибыв в Рим.

Виктория скользнула к лестнице, что вела наверх. На вилле он был один. Верная жена, которой, собственно, он и обязан своим успехом (именно она занимается исследованиями, сортирует материал, необходимый для его новой книги), осталась в крошечном университетском городке на Восточном побережье, в Новой Англии. Блистать в Европе, где он превратился в супермена от литературы, великий писатель хотел в одиночестве. Отсутствие жены помогало ему без оглядки на ее чувства предаваться эротическим приключениям.

Сначала Виктория решила, что проникнет на виллу под видом одной из его подружек или девочки по вызову, но как узнать, когда именно он возжелает одну из них? Он был очень осторожен, ибо знал: миллионы боготворят его, но миллионы и ненавидят. И все дело в книге, которая вышла под его фамилией, но которая принадлежит не ему. Конечно, слова, фразы, абзацы – плод его труда, но материал для книги был собран и классифицирован не им. Он беззастенчиво украл книгу, автором которой должен был стать ее, Виктории, отец. А затем отец погиб, и Виктория не сомневалась: так он устранил назойливого противника, который предъявил права на сюжет книги и обещал затеять судебный процесс.

Девушка, стараясь ступать как можно тише (благо, на ее ногах были мягкие кожаные мокасины), поднялась по лестнице и затаилась у двери. Вот будет незадача, если он сейчас столкнется с ней нос к носу... Но он все равно найдет свою смерть. Он, ее враг. Из-за него умер ее отец. Он, воплощение дьявола в человеческом обличье!

Дверь приоткрылась, еле слышно скрипнув, и Виктории показалось, что звук разнесся по всей вилле. В коридоре никого не было, значит, он находится в своих апартаментах на втором этаже.

Она пересекла первый этаж и поднялась наверх. Кровь отхлынула от лица Виктории, когда она увидела его выходящим из комнаты. Стоило ему чуть повернуть голову, и он бы заметил ее. Он – величайший писатель, ниспровергатель религиозных догм, самый успешный литератор Нового и Старого Света, чья последняя книга вышла на сорока восьми языках и суммарный тираж которой превышает пятьдесят пять миллионов, – был в отличном расположении духа, что-то насвистывал, расстегивая платиновые запонки на манжетах белоснежной рубашки. У него было прекрасное настроение. Еще бы, ведь европейская премьера фильма по его роману, в отличие от американской, прошла успешно.

Виктория отдышалась и нащупала в заднем кармане джинсов пистолет. Он получит по заслугам, ведь он – вор и убийца! И она сделает так, чтобы об этом – о том, что он вор и убийца, – узнал весь мир. Ей наплевать на деньги, заработанные им на книге, украденной у ее отца, хотя, по самым скромным подсчетам, еще до выхода на экран широко разрекламированного фильма по его роману, книга принесла не меньше двухсот восьмидесяти миллионов долларов, а конца и края восторгам читателей не было видно, она по-прежнему возглавляла списки бестселлеров, принося своему автору, вернее, тому, чье имя стояло на обложке, в среднем по миллиону в день. Она не намеревается предъявлять иск, для нее важнее всего – справедливое возмездие.

Девушка метнулась к раздвижной двери с разноцветными стеклами, вытащила пистолет из кармана, еще раз осмотрела его, убрала назад и приготовилась войти в комнату.

Тот, кого она собиралась убить, не подозревая о нависшей над ним смертельной угрозе, натягивал черные штаны, вертясь перед большим зеркалом. Обычно он позировал в твидовых пиджаках горчичного, серого или коричневого цвета, в синих джинсах, подчеркивающих его демократизм, и в рубашке, по большей части – без галстука. Облик обычного профессора, преподавателя американской литературы небольшого, но всемирно известного частного колледжа.

Он принял чрезвычайно щедрое предложение (хотя деньги ему не требовались – последняя книга сделала его мультимиллионером), однако он обожал театральные позы. Его амплуа – представитель интеллектуальной элиты Восточного побережья, и он старался соответствовать образу, созданному им самим, его покорной и работящей супругой, старше его на девять лет, а также литературным агентом и пиар-отделом издательства. Он покинул государственный университет и перешел в частный, заявив, что намеревается работать над новой монографией по позднему творчеству Набокова. В действительности же ему было чрезвычайно лестно, что университет принял его в штат, хотя бы и только по той причине, что он – самый знаменитый американский писатель. Он вел один-единственный семинар, наукой реально не занимался, выступая в роли украшения частного вуза.

Смокинг, даже самый дорогой, не делал его привлекательнее. Он был невысоким, худощавым, с умным подвижным лицом и зачесанными назад редеющими каштановыми волосами. Кто бы мог подумать, что женщины будут от него без ума? А они и в самом деле теряют голову, но, конечно, не от его стандартной внешности и скучных манер сорокапятилетнего ловеласа, а от его славы и богатства.

Виктория шагнула в комнату. Стоявший у зеркала мужчина увидел ее отражение и резко обернулся. Его лицо исказил страх, в серо-зеленых глазах мелькнуло изумление, быстро сменившееся ужасом.

– Что... что вы здесь делаете? Кто вы? – спросил он по-итальянски сдавленным голосом, и Виктория заметила, что ширинка на его брюках не застегнута. Странно, но этот момент она представляла совсем по-другому. Он даже не узнал ее!

– Я вам все отдам! – затараторила жертва, отступая от зеркала. – У меня имеется большая сумма в долларах и евро, а также платиновые запонки с черными бриллиантами, подаренные мне бывшим премьер-министром Италии. Я выпишу вам чек на любую сумму! Вы же знаете, кто я!

О, даже в такой момент он никак не мог унять своего тщеславия. Он оказался около старинного стола и раскрыл ящик. На подлокотнике кресла Виктория увидела его книгу: черная обложка, кровавые линии и фотография таинственно улыбающегося автора – того самого человека, что сейчас дрожал перед ней в штанах с расстегнутой ширинкой. Дейл Уайт, автор супербестселлера «Улыбка Джоконды».

Тонкая рука мистера Уайта, продолжавшего перечислять все то, что он готов отдать в обмен на свою драгоценную жизнь, нырнула в ящик, и его тон мгновенно изменился. Лицо приняло хищное выражение, глаза победоносно засверкали. В грудь Виктории уперся револьвер.

– Ты думаешь, красотка, что я наведываюсь в вашу страну макаронников и мафиози без соответствующих мер предосторожности? – спросил с наглой ухмылкой знаменитый автор. – Хотела поживиться за мой счет? Не получится!

Он дважды спустил курок. Но револьвер только безвредно щелкнул.

– Мистер Уайт, – ответила по-английски Виктория, – я побывала в вашем особняке двумя часами раньше, пока вы ужинали с вашими европейскими издателями, и вытащила из револьвера все патроны.

Писатель снова сменил тон, забормотал:

– Не убивайте меня! Вы выследили меня с целью похищения? Уверяю, этого не стоит делать! Я выпишу вам чек. Сколько вы хотите? Миллион? Два? Три? Пускай ваши сообщники едут в банк, я позвоню и попрошу выплатить вам любую сумму, несмотря на то, что банк уже закрылся. Там готовы исполнять все мои прихоти, еще бы, я ведь позавчера открыл у них счет на двадцать пять миллионов...

– У меня нет сообщников, – прервала его нервное бормотание Виктория и извлекла из заднего кармана пистолет.

Увидев оружие, Дейл Уайт побледнел и, заикаясь, произнес:

– Мисс, за... зачем... в-вам оружие? К-к-клянусь, я не буду сопротивляться! Давайте разойдемся, как ц-цивилизованные люди!

– Я не против вашего предложения, мистер Уайт, однако вся проблема в том, что вы не относитесь к категории цивилизованных людей, – ответила сухо Виктория.

Она мельком взглянула в зеркало и увидела свое отражение: изящная молодая женщина с бледным лицом, большими синими глазами и собранными под шапочкой черными волосами. Она держится молодцом, но пора переходить к осуществлению ее плана. Плана убийства великого писателя Дейла Уайта.

– Застегните ширинку, мистер Уайт, – велела Виктория.

Мультимиллионер от литературы вздрогнул и сипло спросил:

– Чего?

Девушке пришлось повторить, и только тогда дрожащими пальцами мистер Уайт застегнул штаны. Виктория сотни раз проигрывала сцену возмездия в голове. Ей представлялось, что Дейл Уайт, увидев ее, падет на колени, зальется слезами и будет умолять о пощаде. А сейчас, наяву... Он, конечно, напуган, и очень сильно, но присутствия духа не потерял. И, что хуже всего, не понимает, с кем разговаривает. Он принял ее за обыкновенную бандитку!

– Мисс, – немного придя в себя и обретя прежнее красноречие, заявил писатель, – вы, вероятно, недовольны моей книгой? Понимаю, она, видимо, затронула ваши религиозные чувства, поэтому вы и решили покарать меня, ее создателя. Но уверяю вас, мой роман – всего лишь фантазия университетского профессора! Он не имеет ничего общего с действительностью! Да, в моем романе у Иисуса имеются любовница и дети и содержится намек на то, что он не ограничивался сожительством с женщинами, одаривал своим вниманием мужчин, в том числе юного апостола Иоанна, в результате чего представители церквей, в особенности Ватикан, обрушились на меня с критикой, обвинив в святотатстве и богохульстве... Но вы должны понять – в моем романе «Улыбка Джоконды» речь идет не о Христе, сыне Божьем, а о реально существовавшем Иисусе, который, как и мы с вами, был человеком! А у людей имеются слабости...

Виктория молчала, и Дейл Уайт, решив, что его аргументы оказывают воздействие, воспрял духом и продолжал:

– И никакой тайной организации убийц в недрах Ватикана не существует. Я все выдумал! И ни Леонардо, ни Рафаэль, ни Микеланджело не были хранителями секрета об истинных сексуальных пристрастиях Христа и существовании его потомков! И вообще никаких потомков не было! Это все мои выдумки!

– Не ваши, – холодно произнесла Виктория, и автор супербестселлера непонимающе воззрился на нее. – Не ваши, и не выдумки, – повторила девушка. – Вы воспользовались идеями профессора Владимира Сикорского, который около трех лет назад обратился к вам, известному уже тогда писателю, автору нескольких хорошо продаваемых романов, специализацией которого было раскрытие исторических тайн, за консультацией. Профессор Сикорский оставил вам черновой вариант своей книги, а также папку с материалами, которые вы изъявили желание просмотреть, дабы дать рецензию на рукопись начинающего автора. А сами использовали сюжетную канву его книги, сдобрив «клубничкой» и дешевыми сенсационными выдумками, рассчитанными на непритязательные вкусы широкой публики. Вы искромсали идеи моего отца и выпустили гнусную книжонку под своим именем. А затем, когда он пригрозил вам судебным процессом по обвинению в плагиате, вы убили его. Не сами, смею предположить, но мой отец погиб с вашего ведома и по вашему заказу, мистер Уайт!

– А, так я имею честь разговаривать с Викторией Сикорской? – иронично выгнув тонкую бровь, спросил великий писатель, уже полностью оправившийся от шока.

Виктория закусила губу: в тоне Дейла Уайта почудилась насмешка.

– Вы, подобно тени, следовали за мной из Америки по всей Европе, пока не настигли в Риме? – продолжил он, неспешно опустился в кресло и закинул ногу на ногу.

Виктория подошла к столу, схватила ручку с золотым пером и дорогой блокнот и швырнула их писателю.

– Пишите! – приказала она. – Я, Дейл Уайт, официально заявляю о том, что украл идею своего романа «Улыбка Джоконды» у профессора Владимира Сикорского, умерщвленного по моему приказу...

– Стоп! – взвился Уайт. – Что за бред? Да, ваш отец навещал меня, однако никакой рукописи не оставлял...

– Лжец! – перебила Виктория и махнула пистолетом.

Автор супербестселлера скривился и неохотно признался:

– Ну ладно, теперь припоминаю, старик что-то оставлял, но знаете, сколько мне приходит по почте и Интернету произведений? Их было много еще до того, как вышла «Улыбка Джоконды», а теперь просто ниагарские водопады! Даже поставь я перед собой цель прочитать их все, то физически бы не смог! И у меня уж точно не было бы времени на собственное творчество!

– Мой отец сказал, что вы проявили неподдельный интерес к его рукописи, – возразила Виктория. – И он не был одним из безымянных графоманов, он работал в одном с вами колледже.

– И что из того? – заявил с видом оскорбленной невинности Дейл Уайт. – Ваш отец произвел на меня... странное впечатление. Твердил о какой-то таинственной организации, существующей в Ватикане, что и навело меня на мысль о корпорации священников-убийц, которую я потом вывел в «Улыбке». И что?

– Вы убили моего отца! – сказала Виктория. – А теперь пытаетесь заговорить мне зубы, мистер Уайт. Написали, что я вам продиктовала? Подпишитесь и поставьте дату!

Уайт передал ей блокнот, Виктория прочла: «В моей смерти виновата дочь профессора Владимира Сикорского, вообразившая, что я виновен в гибели ее папаши. Она – опасная сумасшедшая, и полиция не должна проявлять к ней ни малейшего снисхождения, а обязана сразу же стрелять на поражение. Дейл Уайт».

– Что вы такое тут понаписали? – удивленно воскликнула девушка.

– Думали, я стану под диктовку писать всякую галиматью, получив которую вы меня застрелите? – дерзко спросил Дейл Уайт. – Так и быть, признаю, что... что некоторые идеи, изложенные вашим отцом, в некоторой степени повлияли на формирование сюжета «Улыбки Джоконды». И рукопись я его прочел – она была такая сырая и наивная, что ни одно издательство не проявило бы к ней интереса. Я, обладающий несомненным литературным талантом, довел ее до ума! Если бы не я, идеи вашего отца навсегда бы остались у него в компьютере. А мою книгу прочитали миллионы! Учтите, я не обязан ничего делать для вас. Если желаете затеять процесс – нанимайте адвокатов. Но, так и быть, я готов пойти на мировую и во внесудебном порядке выплатить вам, скажем... два миллиона долларов в обмен на то, что вы откажетесь от каких бы то ни было претензий ко мне. Идет?

Виктория оторопело уставилась на Уайта. Он думает, что может купить ее?

– Хорошо, два с половиной, – нетерпеливо произнес он, превратно истолковывая молчание девушки. – И этого мало? Три. Ладно, так и быть, три с половиной. Мое последнее слово, мисс! Три с половиной миллиона, и ни центом больше! Вам за глаза хватит! Это более чем щедрое предложение, ведь если вы проиграете процесс, что, вероятнее всего, и произойдет, то останетесь на бобах. Конечно, получив от меня деньги, вы обяжетесь не разглашать содержание подписанного вами документа, об этом позаботятся мои адвокаты. А с тремя с половиной миллионами вы сможете начать новую жизнь!

– Вы думаете, что жизнь моего отца оценивается в три с половиной миллиона? – спросила Виктория. Весь ее сценарий был перечеркнут, жертва вела себя вовсе не так, как планировалось. – Вы только что были готовы заплатить за свою никчемную жизнь примерно такую же сумму!

– Торгуешь мертвым папочкой? – деловито осведомился Уайт, вдруг переходя на «ты». – Похвально, Виктория! Вот зачем ты явилась ко мне – получить как можно больше денег, и честь умершего профессора тут ни при чем. Наверняка станешь талдычить мне, что это несправедливо: я заработал почти три сотни миллионов, а тебе предлагаю только три с половиной. Но жизнь, крошка, вообще несправедлива. Я и сам кое с кем делюсь, но ведь не жалуюсь по этому поводу! А убивать твоего папашу, поверь, мне не требовалось. Мои адвокаты раздавили бы его, как таракана. А процесс по обвинению в плагиате завершился бы вынесением оправдательного вердикта и послужил бы отличной дополнительной и совершенно бесплатной для издательства рекламой моей и без того великолепно продающейся книги.

– Я вам не верю, – произнесла Виктория. – Мой отец пытался поговорить с вами, а через неделю он был сбит машиной на улице...

– Все мы смертны, – произнес бессердечным тоном Дейл Уайт. – Ты ведь знаешь, меня уже обвиняли в том, что я позаимствовал идею предыдущего романа в книжонке каких-то безызвестных писак. Несчастные неудачники хотели поживиться за мой счет, но процесс выиграл я. И убивать достойных жалости бумагомарателей, решивших оттяпать часть моего гонорара, не было нужды. Так почему же ты думаешь, что в случае с последней книгой я стал бы действовать иначе – заказал бы киллеру твоего папашу или вообще сам сел за руль смертоносного авто? В этом мире всем правят деньги, и мне гораздо проще нанять адвокатов или, в крайнем случае, купить чье-то молчание парой миллионов, чем ставить себя под удар, ангажируя убийцу или самолично марая руки о всяких неудачников. Таких неудачников, как твой покойный папаша!

Девушка замерла. Она всегда думала, что выстрелить в Уайта будет легко. Она рассчитывала на то, что он будет унижаться, пресмыкаться, клясться в своей невиновности. Но писатель, казалось, с совершенным безразличием относился к ее присутствию. Если сначала он трясся, явно испытывая страх, то теперь вел себя вызывающе.

– Ну что, никак не можешь собраться духом? – спросил Уайт, словно подначивая Викторию. – Давай, выполняй свою черную миссию. Быть может, тебе станет легче, хотя сомневаюсь в этом. А остаток жизни тебе придется провести за решеткой: суд наверняка приговорит тебя к пожизненному заключению. Жаль, что в Италии нет смертной казни!

– Вы не боитесь умирать? – прошептала Виктория.

Дейл Уайт улыбнулся:

– Конечно же, боюсь! Но что я могу поделать, если такая сумасшедшая, как ты, проникла на виллу с твердым намерением застрелить меня? Помешать тебе я не могу, так что приказываю: делай, что задумала! Завещание я составил несколько лет назад, а мое убийство только подхлестнет ажиотаж вокруг «Улыбки Джоконды». Ну, не тяни!

Виктория не могла представить, что Уайт ждет не дождется, чтобы получить пулю в живот. Но, казалось, он именно этого и хотел. Писатель с чрезвычайно независимым видом сидел в кресле и любовался своей наманикюренной рукой.

– Мистер Уайт, – прошептала Виктория, – вы сказали, что... что не причастны к смерти моего отца.

– Да, сказал, – произнес тот раздраженно. – Ты что, оглохла? Однако для таких маньяков, как ты, это ничего не значит. Тебя ждет сомнительная слава, такая же, как и убийцу президента Кеннеди или Джона Леннона.

– Вы хотите сказать, что... что у меня нет причин убивать вас? – произнесла Виктория, чувствуя, что у нее кружится голова. Весь ее сценарий давно рассыпался, подобно карточному домику. Она не собиралась вести дискуссий с Дейлом Уайтом, а хотела застрелить его, но получилось иначе.

– Я ничего не хочу сказать, – произнес надменно Уайт и тоном барина добавил: – Давай, спускай курок! Только постарайся сразу попасть в сердце, я не хочу мучиться!

Виктория вдруг поняла, что не сумеет выстрелить. В слепой ярости, которая затмевала ее разум, она тренировалась в тире, представляя себе, что перед ней находится Дейл Уайт. И вот ее мечты стали реальностью, но убить его она не сможет.

– Я... я ошиблась, – произнесла девушка, опуская пистолет. – Мне очень жаль, мистер Уайт. Это была идиотская идея – приходить сюда, чтобы застрелить вас...

Она не успела закончить фразу, потому что писатель, всего мгновение назад с видом меланхолика сидевший в кресле и, казалось, не обращавший на Викторию внимания, бросился на девушку. Повалив ее на ковер, он вырвал у нее из руки пистолет. Уайт был намного сильнее ее.

– Вот комедия и закончилась, – усмехнувшись, сказал Дейл Уайт. Его левая рука словно невзначай скользнула по груди Виктории. – Такой симпатяжке, как ты, не место в тюрьме, и в другое время и при других обстоятельствах я бы пригласил тебя в ресторан или предложил остаться у меня на вилле на ночь...

– Вы же женаты, – выдавила из себя Виктория. Коленка Уайта упиралась ей в солнечное сплетение. – И что? – хмыкнул писатель. – Моя супруга работает сейчас в библиотеке Конгресса, собирает материал для моей новой книги. В Европе, во время празднования моего триумфа, Барбара мне не требуется.

Автор «Улыбки Джоконды» поднялся и посмотрел на часы.

– Что вы намерены сделать? – спросила Виктория. – Сдать меня в руки полиции?

– А ты думала, что я отпущу тебя? – спросил Дейл Уайт, проверяя, заряжен ли пистолет. – Семь патронов, отлично! Ты ведь можешь передумать и снова навестить меня, только не с пистолетом, а с бомбой. А умирать я не собираюсь!

Девушка услышала на первом этаже виллы голоса. Уайт, остановившись метрах в трех от зеркала, растрепал волосы, вытащил рубашку из брюк, подумав, взял со стола ножницы и, поморщившись, сделал крошечный надрез на мочке уха. Тотчас заструилась алая кровь, капая на белоснежную рубашку.

– Что вы делаете, мистер Уайт? – спросила в ужасе Виктория.

– То, что ты не успела, – ответил великий писатель. – Устраиваю на себя покушение!

И Дейл Уайт выстрелил в зеркало. То, треснув, разлетелось на сотни осколков. Затем Дейл Уайт выстрелил в стену и в потолок.

– Прекратите! – закричала Виктория, оглушенная пальбой.

– Но ведь ты мечтала ликвидировать меня! – ответил с усмешкой победителя Дейл Уайт. – Однако завершить начатое не смогла, потому что перепугалась. Но идея была отличная – покушение на величайшего из живущих писателей вызовет волну сочувствия ко мне и станет великолепной пиар-акцией.

Снизу раздались крики, Виктория услышала топот.

– Ко мне приехали, привезли выводок восторженных поклонниц помоложе и посимпатичнее, чтобы я смог с ними отметить триумф европейской премьеры... в горизонтальном положении, – объяснил Уайт и, протерев пистолет рубашкой, швырнул его на пол. – Знала бы ты, на что способны экзальтированные дамочки, боготворящие мой литературный гений! И эти дуры стали свидетелями того, как ты пыталась застрелить меня. Они подтвердят все, что ни потребуется!

– Но я ничего не делала... – ответила Виктория.

Возбужденные голоса приближались. Кто-то вопил в коридоре по-английски и по-итальянски:

– Мистер Уайт, с вами все в порядке?

– Она здесь! – крикнул в ответ писатель. – И вооружена. Будьте осторожны. О, мисс, прошу вас, не убивайте меня!

– Вы – гадкий, подлый, мерзкий, лживый... – выпалила Виктория, поднимаясь с ковра. Будь пистолет у нее в руке, она бы, не задумываясь, разрядила его сейчас в Дейла Уайта. – Я обо всем расскажу полиции. Они вам не поверят!

– Это вам они не поверят, – заметил Уайт, рубашка которого была залита кровью. – Я выгляжу эффектно, ведь так? Вы можете болтать все, что угодно, но ведь имеются свидетели того, как вы стреляли в меня. Да и чьи слова имеют больший вес – ваши, юная несостоявшаяся убийца, или мои?

В полураскрытую дверь кабинета гурьбой влетело несколько человек: мужчины и женщины. Дамы (и правда, молодые и симпатичные) уставились на Викторию, всю в черном, и Дейла Уайта, бледного, в окровавленной рубашке, с выражением безграничного ужаса на холеном лице.

– Это дочка профессора Сикорского! – завопил писатель. – Она обвиняет меня в смерти свого отца! Девица безумна и очень опасна! Мне удалось выбить у нее из руки пистолет!

Двое дюжих мужчин, подручные Уайта, ринулись на Викторию. Девушка увернулась и, схватив мраморное пресс-папье, ударила одного из них по голове.

– Задержите ее! – завопил Дейл Уайт. – Иначе она всех нас перестреляет!

Виктория швырнула пресс-папье в лампу, освещавшую комнату, и кабинет погрузился во тьму. Слышалось пыхтение, стоны и крики. Кто-то схватил девушку за руку, она впилась в незнакомца, и тот голосом Дейла Уайта заорал:

– Помогите же мне!

Наступив на кого-то и едва не споткнувшись, Виктория вылетела в коридор. За ней выскочили охранники Дейла Уайта. Виктория побежала по лестнице вниз. На пути девушки встали еще две женщины (тоже молодые и симпатичные), которые, расставив руки, пытались поймать ее. Виктория толкнула одну из них в грудь, а другая сама отскочила в сторону.

– Не дайте ей уйти! – вопил Дейл Уайт. – Она – жестокая убийца! И немедленно вызовите полицию!

– Уже вызвали, мистер Уайт! – ответил кто-то.

До Виктории долетели переливы приближавшейся сирены. Девушка устремилась в подвал. Она знала, как ей скрыться с виллы. Полминуты спустя она была в саду особняка и, вылетев из открытой калитки, оказалась на улице.

Ее оглушили завывания сирен и ослепил блеск фар и «вертушек». Со всех стороны к вилле мчались полицейские автомобили – их было не меньше дюжины.

Виктория оглянулась и поняла, что попала в ловушку. Дейл Уайт перехитрил ее. Она отправится в тюрьму, вероятнее всего, на долгие годы или даже до конца жизни. Писатель сделал ее пешкой в собственной игре, превратив неудавшееся покушение в рекламную кампанию. Ей никто не поверит, все улики свидетельствуют против нее: покупка пистолета, долгие тренировки в тире и даже письмо, оставленное в Нью-Йорке у адвоката, в котором она объясняла, почему собирается убить Дейла Уайта. Трагичнее всего, что она понесет наказание за преступление, которого не совершала! Над всем властвует случай!

Внезапно около нее затормозил темный автомобиль с потушенными фарами. Дверца распахнулась, и Виктория услышала по-итальянски:

– Быстрее, забирайтесь в салон! Это ваш единственный шанс уйти от полиции!

Падре Фелиппе Ортега

Мои попытки отыскать сестру Марселину не увенчались успехом. Удалось узнать, что она прислуживала папе Адриану на вилле Кастель Гандольфо, где стала свидетельницей его смерти. Вернее, по мнению кое-кого из кардинальской коллегии, проспала кончину святого отца, вовремя не уведомив врачей о начале сердечного приступа. Сестру Марселину в два счета выставили из папской резиденции на улицу и велели замаливать сей ужасный грех. В ордене кармелиток, к которому она принадлежала, мне не смогли сообщить, куда она отправилась: ее не было ни в монастыре, ни в столичном представительстве ордена, ни у ее престарелой сестры и младшего брата.

Таинственное исчезновение сестры Марселины очень занимало меня. Почему от нее избавились еще в ночь смерти Адриана? Только ли из-за того, что она проспала его смерть, или по каким-то иным причинам? Что она знала? И чего не знала? Это мне и предстояло выяснить.

Ситуация складывалась следующая: в тот день, когда папа Адриан пришел в себя, он продиктовал что-то сестре Марселине и велел передать в срочном порядке своему личному секретарю, находившемуся тогда за границей. Всего несколько часов спустя Адриан скончался (по слухам – был отравлен). Сестра Марселина на следующее утро доставила письмо в дом, где проживал Ян Мансхольт, и вручила его любопытной супруге консьержа. Мансхольт, вернувшись в Рим, прочитал письмо, а затем был задушен в ванне, вроде бы мальчиком по вызову. От послания папы Адриана остался конверт, который я похитил с места преступления.

Мой брат Антонио просил (вернее, требовал), чтобы полиция к расследованию не привлекалась. Он, как и многие в Ватикане, желал избежать громкого скандала. К тому же стремился и я. Подумать только, какой эффект будет иметь весть о том, что папа Адриан умер не своей смертью, и какой удар она нанесет по репутации католической церкви! Замалчивать правду – не значит становиться на сторону преступников. Я дал себе слово, что не покину Рим, пока не докопаюсь до истины и не разыщу виновных. Для меня это стало делом чести.

Итак, что мне уже стало известно? Во-первых, множились слухи, согласно которым Адриана отправили на тот свет при помощи яда. Его тело, выставленное на обозрение в соборе Святого Петра, почернело и вздулось. Ватикан утверждал, что такая метаморфоза связана с небывалой августовской жарой и поспешно, а также неумело проведенной бальзамировкой. Но кто-то из монахов или прелатов проболтался прессе, и желтые издания намекали на то, что папа умер не своей смертью. Кардинальская коллегия постановила накрыть тело папы хрустальной крышкой и приблизила дату погребения на день.

Во-вторых, сестра Марселина наверняка могла бы рассказать кое-что интересное, но исчезла. Меня терзали сомнения: а что, если кто-то, убивший папу (если мы примем за истину утверждение о том, что Адриан был отравлен или лишен жизни иным насильственным образом), решил избавиться от чрезвычайно опасной свидетельницы? Она ведь могла много чего видеть и слышать в ту ночь, и именно поэтому статс-секретарь выгнал ее прочь, обвинив в халатности и смерти Адриана.

В-третьих, сестра Марселина была одной из немногих, что беседовала с Адрианом после того, как он пришел в себя. Это беспокоило меня более всего. Что сказал ей папа? И что она под его диктовку записала и передала Яну Мансхольту? Письмо в квартире покойного секретаря обнаружено не было, исходя из чего у меня возникло две версии: или он по прочтении уничтожил его сам, или его похитил (но уничтожил ли?) убийца. Чтобы установить, какое из предположений соответствует истине, мне требовалось выйти на след сестры Марселины, что я и пытался сделать, правда, пока без всякого успеха.

В-четвертых, требовалось узнать, что произошло одиннадцатого декабря прошлого года, когда папа Адриан впал в кому. Прелат, говоривший с журналистами, обладал очень длинным языком, и таблоиды намекали: причина убийства папы – некая тайна, которую он желал обнародовать, чего ватиканские чинуши не могли допустить. И вот здесь я оказывался в затруднении. Что это была за тайна? И правда ли, что кто-то пытался размозжить папе голову? Если последнее имело место, то значит ли, что тот же человек убил Адриана восемь с лишним месяцем спустя, когда тот пришел в себя? И что ж за тайна такая страшная, ради сохранения которой был убит сам понтифик?

Вопросов у меня было много, но ни единого ответа, а только предположения, домыслы и версии. Атмосфера в Риме и Ватикане накалялась, причем не только в прямом смысле (градусник зашкаливало: на солнце было под сорок), но и в переносном – близилось погребение святого отца, и все хотели знать, что же послужило причиной его смерти.

Антонио в те дни я видел редко. Он каждый день принимал участие в генеральных конгрегациях, где прибывшие со всего света в Италию кардиналы обсуждали насущные проблемы (которых было более чем достаточно), занимались подготовкой похорон Адриана и предстоящего конклава и пытались договориться о том, кто же станет следующим наместником святого Петра.

...В тот день с утра я посетил институт, где работал профессор Маурисио Пелегрино. После телефонного звонка моего брата-кардинала он любезно согласился принять провинциального священника.

Первое, что бросилось мне в глаза, был страх, явно читавшийся на лице медика.

Профессор принял меня в большом светлом кабинете, стены которого были украшены абстрактными рисунками. Пелегрино сразу же сообщил мне:

– Падре, я не могу уделить вам много времени, через полчаса начинается операция, которой я руковожу.

Но он не столько спешил, сколько боялся. Профессор старался не смотреть на меня, а на висках у него выступили капли пота, и я не верил, что это последствие небывалой жары – в кабинете работали кондиционеры и царила приятная прохлада.

– Профессор, как вы относитесь к слухам о том, что папа Адриан умер не своей смертью? – спросил я, решив, что лучше всего атаковать его прямым вопросом.

Пелегрино вздрогнул и яростно ответил: – Папарацци в погоне за дешевыми сенсациями не останавливаются ни перед чем. Даже перед смертью святого отца!

– Это не ответ на мой вопрос, а скорее, общие слова, – настаивал я на своем. – Меня интересует смерть папы Адриана. От чего она последовала?

– Перечитайте официальный бюллетень, – заявил профессор. – Там все очень подробно освещено.

– И все же, не могли бы вы повторить для меня? – сказал я. – Говорят, что вы написали бюллетень под диктовку статс-секретаря и камерленго.

– Что за чушь! – возмутился профессор, и я тут же понял, что попал в точку. – Оба кардинала не имеют отношения к составлению бюллетеня. Я бы никому не позволил оказывать на себя давление! Вы хотите знать, что произошло той ночью? Извольте! После выхода из комы ослабленный организм его святейшества пережил подлинный шок, что и привело к коллапсу спустя несколько часов. Его сердце отказалось работать, и сделать было ничего нельзя.

– А из-за чего остановилось его сердце? – упрямо спросил я, подумав про себя, что профессор, похоже, хорошо знаком с тактикой софистов.

– Падре, вы не мой коллега по цеху, чтобы я излагал вам сугубо медицинские детали кончины одного из моих пациентов, – заявил профессор с нервной усмешкой. – Для дилетантов наподобие вас вполне достаточно того, что я уже назвал.

– Значит, вы исключаете, что папа был отравлен или умерщвлен каким-либо иным образом?

Маурисио Пелегрино моргнул, и в тот момент я окончательно уверился в том, что Адриана убили.

– Конечно же, я исключаю! – прогрохотал профессор и в раздражении хлопнул ладонью по полированной поверхности стола. – Или вы сомневаетесь в моей компетенции, падре? В смерти святого отца нет ничего таинственного. И конечно же, он не был убит!

– А отчего он впал в кому? – спросил я. – Правда ли, что удар по голове...

– Неправда! – произнес, вставая, профессор. – Конечно же, неправда! Вы начитались глупых статеек в дурных газетенках, падре. Одиннадцатого декабря у святого отца был сердечный приступ, который привел к остановке сердца и клинической смерти. Его удалось вернуть к жизни, но папа Адриан впал в кому. Пять предыдущих пап также умерли от сердечной недостаточности, так что здесь нет ничего удивительного. Надеюсь, у вас более нет ко мне вопросов!

– Нет, как же, – произнес я, – профессор, я хотел бы бросить взгляд на историю болезни папы Адриана, если вы не возражаете.

– Возражаю! – заявил, подходя к двери и распахивая ее, бывший лейб-медик. – Только ордер, подписанный судьей, принудит меня сделать это. Я обязан соблюдать врачебную тайну даже по отношению к моим покойным пациентам. А теперь прошу вас удалиться!

Мне не оставалось ничего иного, как ретироваться. Оглянувшись, я обнаружил на этаже туалет и, зайдя в него, заперся в одной из кабинок. Нестандартная ситуация требовала нестандартных мер. Я знал, что все мои прегрешения Господь мне простит: ведь я, в отличие от профессора, действовал во благо церкви.

Я быстро стянул черную сутану и остался в джинсах и майке. Из портфеля я извлек тонкий белый халат и надел его. Быстрым движением приклеил на верхнюю губу роскошные усы, а на нос водрузил очки в роговой оправе, затем надел седой парик.

Завершив внешнюю метаморфозу, я вытащил из портфеля наушники, прикрепленные к небольшому приборчику, и принялся слушать разговор в кабинете профессора Пелегрино. Я ведь прикрепил к столешнице крошечный, похожий на скрепку, передатчик, который позволял мне слышать все, что говорили в кабинете профессора, самому находясь на удалении до ста пятидесяти метров. Покидать институт я пока не собирался, ведь профессор, если он не лгал, собирался вскоре отправиться на операцию.

– Он только что ушел, – услышал я встревоженный голос Пелегрино.

Итак, мой план удался: я вывел его из равновесия и дал понять, что откровенно подозреваю его во лжи. Профессор, конечно же, позвонил своим сообщникам, беседу с которыми я и хотел услышать. Опустившись на крышку унитаза, я внимал каждому его слову. Увы, фразы собеседника доктора до меня не доносились, но и того, что сказал лейб-медик папы Адриана, было вполне достаточно.

– Этот Ортега – настырный тип, из разряда засранцев, с радостью сующих свой длинный нос в чужие дела, – продолжал профессор, а я скромно улыбнулся: мне льстило признание моих заслуг из его уст. – Но не такой он и умный, как про него говорят. Думал, что если как бульдозер проедется по мне, то я расскажу ему всю правду...

Пауза. Профессор ошибался – я и не надеялся получить от него информацию, а хотел спровоцировать на разговор с сообщником, что и произошло.

– Не беспокойся, я ничего ему не сказал, – заявил Пелегрино. – Держался официальной версии. Он, судя по постной роже, не поверил, ну да черт с ним. Ах, извини, Умберто, у меня случайно вырвалось!

Умберто? Похоже, я знаю, с кем так мило чирикает профессор Пелегрино – с кардиналом Умберто Мальдини, статс-секретарем Святого престола. Собственно, открытием для меня это не стало. Я подозревал, что Мальдини имеет самое непосредственное отношение к замалчиванию причин смерти папы Адриана. В Кастель Гандольфо в ночь, когда умер святой отец, были вызваны лейб-медик, камерленго и великий пенитенциарий. Двое последних, не исключено, не посвящены в тайну гибели папы, а вот кардинал Мальдини...

– Да, да, я понял, – вещал после очередной паузы профессор. – Советую проследить, чтобы он не контактировал с Формицетти. Они многое знают!

Братья Формицетти! И как же я мог упустить их из виду? Я мысленно поблагодарил профессора за то, что он навел меня на отличную идею. Братья Формицетти бальзамировали трех последних пап. Они действительно многое знают.

– Хорошо, Умберто. Да, на меня можешь положиться. А вот кардинал делла Кьянца, брат Ортеги, ведет себя слишком вызывающе. Какие у него шансы получить тиару, Умберто?

Я очень сожалел, что не мог услышать ответа статс-секретаря.

– Так, так. Как бы там ни было, Умберто, даже если он и станет папой, мне на его вопли плевать, при нем я в лейб-медиках не останусь. А пост свой сохраню только в том случае, если понтификом станешь ты.

Ого! Не хватало еще, чтобы фарисей Мальдини стал моим новым владыкой! Недаром говорят: кто заходит на конклав папой, покидает его кардиналом. Нет, у итальянцев нет решительно никаких шансов снова занять папский трон.

– Все ясно, Умберто. Да, тело Адриана потому и вздулось. И еще эта адская жара... Хороните его быстрее, и дело с концом. Про голландца только и можно сказать: жил грешно и умер смешно. Ну, у меня сейчас операция, так что закругляюсь. И не забудь – если станешь папой, возьми меня в доктора!

Профессор противно засмеялся, и я подумал, что кому-кому, но кардиналу Мальдини точно не светит сменить Адриана VII на престоле. Вот каков лейб-медик его святейшества! С врачами надо быть осторожнее – лечивший Пия XII профессор тайно сделал фотографии агонизирующего папы и продал их желтым изданиям. А Пелегрино, кажется, пошел еще дальше!

В туалет кто-то зашел, я спустил воду из бачка и закашлял. До меня донесся стук закрываемой двери, и я понял: профессор Пелегрино отправился на операцию. Выждав для верности около пятнадцати минут (вдруг он вернется?), я покинул туалет и направился к его кабинету.

Каюсь: вскрывать закрытые кабинеты и квартиры я научился, путешествуя с бродячим цирком. Но греховные навыки пригодились мне, когда я начал выполнять тайные задания во славу Господа.

Убедившись, что в коридоре никого нет, я вставил проволочки в замок, и через несколько секунд он щелкнул. Я проскользнул в кабинет и осторожно прикрыл дверь.

Поставив на пол портфель, я извлек из него прозрачные резиновые перчатки и надел их. Первым делом я убрал со стола неприметную «канцелярскую скрепку» – передатчик, а затем принялся рыться в столе профессора. Три ящика, за исключением верхнего, были заперты на врезные замки, что для меня не являлось препятствием. Я бегло просматривал документы, отыскивая историю болезни папы Адриана. Существовала вероятность того, что Пелегрино ее уничтожил или хранил в другом месте – например, дома или в банковском сейфе, но я надеялся на чудо и милость Господню.

В столе ничего не оказалось, поэтому я подошел к большому шкафу со стальными дверцами, в котором, как я предполагал, хранились важные документы. Замок был посложнее, чем в ящиках, поэтому пришлось повозиться пару минут, прежде чем моему взору предстала коллекция из папок, расставленных в ящиках в алфавитном порядке. Я выдвинул один из множества ящиков и присвистнул: чтобы просмотреть все документы даже бегло, мне потребуется целый день!

Я попытался найти историю болезни под литерой «H», ибо латинское имя папы было Hadrian, но потерпел неудачу. Имелся банкир Хадриани, страдавший простатитом, и некая синьора Хадрио, обладательница зоба, но медицинской карты папы Адриана не было.

Ее не оказалось и в начале картотеки – я подумал, что профессор мог разместить историю болезни на букву «А», используя итальянское имя «Adriano», синоним латинского «Hadrian». Всевозможных комбинаций с фамилией «Адриано» было полтора ящика, которые я добросовестно и просмотрел, обнаружив несколько кинозвезд, политиков и крупных промышленных боссов. Словом, чьи угодно имена, только не покойного папы.

Я взглянул на часы и обнаружил, что нахожусь в кабинете профессора уже почти час. Мне было стыдно признаваться, что мое вторжение не принесло результатов. Пелегрино мог хранить папку не в картотеке, а под ковром или среди множества книг в шкафу. Или спрятать в кресле!

Я захлопнул шкаф и решил признать поражение, как в голову мне пришла простая и в то же время гениальная мысль. Не сомневаюсь, что именно Господь подал мне эту идею и, сжалившись над моими мучениями, указал дорогу к храму Истины.

Распахнув шкаф, я выдвинул один из нижних ящиков, на котором значилось: «Wi». И как только я мог упустить из виду, что до принятия имени Адриан (все понтифики, начиная с раннего Средневековья, вступая на престол, принимали новое имя: сейчас то или иное имя обозначает приверженность тому или иному курсу, а началось все гораздо прозаичнее – один из епископов, ставший в 533 году папой, звался Меркурием, но не мог же христианский патриарх носить имя языческого божества, поэтому он стал Иоанном II, положив тем самым начало многовековой традиции) – святой отец звался Корнелиусом Виллебрандесом!

Приличных размеров папка из темного картона была украшена вензелем Святого престола, а наклейка гласила: «Cornelius Willebrandes, alias Hadrain VII, Pontifex Maximus».[4]

Я вознес благодарность Господу и, усевшись в кресло профессора Пелегрино, принялся пролистывать историю болезни покойного папы. Меня не занимали хвори Адриана, мучившие его при жизни, интересовали только последние страницы, хранившие историю его смерти.

Запись от седьмого декабря прошлого года. Ну и почерк у профессора Пелегрино, ему только шифровальщиком в министерстве обороны работать! Смесь латыни и итальянского. И тем и другим языком я владел в совершенстве.

«Жалобы на учащенное сердцебиение... Тоны сердца приглушены, ритм правильный, систолический шум на верхушке, акцент 2-го тона на аорте... В легких дыхание ослаблено, единичные средне-пузырчатые хрипы в нижнебоковых отделах... Пастозность стоп. Симптом Пастернацкого отрицателен с обеих сторон... Сознание ясное...» Так, это можно пропустить. Вот, одиннадцатое декабря!

«...Состояние крайне тяжелое... Сознание сопорозное... Дыхание по типу Чейн-Стокса... Анизокория... Сухожильные рефлексы понижены... Имеются признаки пирамидной недостаточности слева... Парез слева... Синдром Брудзинского положителен... Синдром Кернига положителен... Повышен хоботковый рефлекс... Симптомы орального автоматизма повышены...»

Три раза перечитав скупые записи папского лейб-медика, я откинулся на спинку кресла и попытался унять дрожь в руках. Вот он, момент истины! Подтвердилось еще одно ватиканское правило: если кто-то упорно говорит «нет», понимай это как «да»!

Итак, слухи небеспочвенны: кто-то напал на святого отца и нанес ему черепно-мозговую травму! В медицинской карточке папы – прямые тому доказательства. Но как это могло случиться? Как будто дело происходило не в Кастель Гандольфо, одном из наиболее тщательно охраняемых мест в мире, а где-нибудь в римской подворотне на окраине!

Я перевернул последнюю страницу истории болезни папы Адриана и бросил взгляд на записи от четвертого августа. Exodus[5] в 2 часа 38 минут. О том, что послужило причиной смерти понтифика, – ни слова. Разве такое может быть?

В углу кабинета лейб-медика покойного папы я заметил копировальный аппарат. Сделаю второй экземпляр истории болезни и возьму его с собой. Это послужит неопровержимым доказательством того, что папа сначала стал жертвой нападения, а потом и убийства.

Аппарат, гудя, выплюнул две страницы, когда я, к своему ужасу, услышал звук поворачивающегося в замке ключа. Прижав в груди историю болезни папы, я в последний момент нырнул за книжный шкаф.

– Скверно, что все так закончилось, профессор, – услышал я чей-то голос. На что Маурисио Пелегрино ответил:

– Однако мы сделали все, что могли.

Я понял, что пациент, которого оперировал Пелегрино, скончался на операционном столе. Поэтому-то профессор и вернулся в свой кабинет намного раньше ожидаемого! Притаившись, я лихорадочно размышлял. Дверца шкафа с карточками осталась приоткрытой, а стоит Пелегрино пройти к окну, как он увидит меня. Что же делать? Напасть на профессора и оглушить его? Но профессор в кабинете не один. А если сопровождающий его тип поднимет тревогу?

Какой будет скандал, если меня арестуют! Имя моего брата-кардинала будут трепать в газетах, и тогда Антонио уж точно не стать папой. Этого он мне никогда не простит!

– Профессор, я должен сообщить его родственникам о смерти, – раздался голос спутника доктора, должно быть, ассистента.

– Оставьте, я сам займусь этим, – сказал Пелегрино. – Но вы можете присутствовать при разговоре, нужно учиться приносить людям страшную весть.

К моему несказанному облегчению, они вышли из кабинета. Я поблагодарил Господа за то, что он уберег меня от позора, и выбрался из-за шкафа. Времени на то, чтобы делать копии, уже не было, поэтому я быстро положил папку с историей болезни папы Адриана на место, закрыл шкаф, выскользнул из кабинета и бросился по коридорам к выходу. На одном из поворотов я столкнулся с возвращавшимся к себе Пелегрино. Он окинул меня мимолетным взглядом и, не узнав, продолжил разговор с ассистентом.

Только отойдя на сотню метров от здания института, я почувствовал облегчение и принялся безудержно хохотать. Странно, наверное, выглядел смеющийся тип в белом халате и с большим портфелем под мышкой. От маскарадного костюма я избавился, зайдя в туалет какого-то ресторанчика.

Там же я, присев за один из столиков, обмозговал ситуацию. Теперь мне окончательно было ясно, что папа Адриан стал жертвой преступления. На понтифика было совершено нападение, и Ватикан в лице профессора Пелегрино и высших сановников умолчал об этом. Инициатива по сокрытию истины наверняка исходила от статс-секретаря кардинала Умберто Мальдини.

Но почему об этом не сообщили всему миру? В Ватикане боялись, вдруг весть о том, что папе кто-то опустил на затылок тупой тяжелый предмет, дискредитирует Святой престол? Или все гораздо сложнее, и покушение на папу совершил один из его приближенных? Например, швейцарский гвардеец, или... или архиепископ, или даже кардинал! Я содрогнулся от подобной мысли. Зачем кому-то нападать на папу и пытаться его убить? Причем таким варварским образом...

По всей видимости, тот, кто покушался на Адриана, действовал импульсивно. Например, мог ли иметь место тяжелый разговор или даже бурная ссора. Я подумал об Иоанне Павле Первом: говорят, что накануне его внезапной кончины он беседовал с кардиналами, обсуждая предстоящие кадровые изменения в курии, с которыми те согласны не были. И даже если Иоанна Павла и не убили, то напряженная дискуссия стала последней каплей, переполнившей чашу, – произошло резкое ухудшение его здоровья, и последовала смерть папы, кажется, от легочной эмболии.

В случае с Адрианом кто-то не удовлетворился словами, а решил прибегнуть к весомым – в прямом смысле! – аргументам. По всей видимости, на череп святого отца опустилась статуэтка или нечто подобное, находившееся в его кабинете. И человек, совершивший неслыханное злодеяние, попросту вышел вон, оставив понтифика истекать кровью!

Папа выжил, но впал в кому. А когда пришел в себя, то снова стал жертвой преступления. Если кто-то приложил все силы для убийства понтифика, то он добивался одного: чтобы не стали известны какие-то страшные факты. Но что за тайна скрывается за всем этим?

Я навестил Антонио, проживавшего в Ватикане. У ворот Святой Анны (справа от площади Святого Петра) я предъявил швейцарскому гвардейцу, облаченному в обычную униформу (черное и синее), пропуск, и он разрешил мне пройти на территорию города-государства. Антонио я застал в его апартаментах. Он прохаживался по залу и о чем-то размышлял.

– Ах, Фелиппе, это ты? – произнес он в легком раздражении. – Надеюсь, порадуешь меня доброй вестью!

Я решил пока утаить от брата то, что стало мне известно после вторжения в кабинет профессора Пелегрино, и попросил Антонио:

– Ты должен достать мне списки тех персон, которые навещали Адриана одиннадцатого декабря и третьего августа, накануне его кончины, – сказал я. – Наверняка подобные записи ведутся, и тебе не составит труда добраться до них.

– Зачем они тебе нужны? – произнес нервно Антонио.

– Чтобы установить круг подозреваемых, – ответил я. – Не могу себе представить, что в Кастель Гандольфо и в декабре, и в начале августа проник неизвестный, чтобы убить папу Адриана. Вилла очень хорошо охраняется. Значит, тот или те, кто напал на папу, имели туда доступ, а таких лиц не очень много.

Антонио на секунду задумался и протянул:

– Мне не нравится твоя затея, Фелиппе.

– Но ты же сам просил меня заняться расследованием! – изумленно произнес я.

Антонио потер мочку уха и уклончиво ответил:

– Фелиппе, прошу тебя, не проявляй такого усердия! Пришло время задуматься о другом: кто станет преемником Адриана! Вот это намного важнее всего остального!

– Антонио, – возразил я медленно, – представь себе, что убийца Адриана станет папой. Мы должны предотвратить это!

– Если ты будешь помогать мне, то подобного не случится, – заявил мой тщеславный брат. – Следующим папой намереваюсь стать я, Фелиппе. Так что забудь Адриана!

Увещевания Антонио показались мне подозрительными. И все же мне удалось настоять на том, чтобы он раздобыл мне списки лиц, посещавших папу в те два дня. Имена двух подозреваемых у меня уже имелись: статс-секретарь кардинал Мальдини и лейб-медик профессор Пелегрино. Они, как я убедился, были заодно и могли покрывать преступления друг друга.

Остаток дня я провел в Латиноамериканском колледже – пытался дозвониться до братьев Формицетти, занимавшихся бальзамированием тела усопшего папы. Карло и Микеле являлись владельцами одного из самых известных похоронных бюро итальянской столицы. Их телефон я обнаружил в Annuario Pontifico.

Сначала линия была занята, затем никто не подходил, и только часа через полтора мне улыбнулась Фортуна. На двадцать седьмом гудке, когда я решил, что придется проехаться до бюро Формицетти наугад, вдруг да застану братьев там, я услышал грудной женский голос:

– Алло!

Дама велела мне подождать. Минуты через две в трубке раздался осторожный тихий голос:

– Падре Ортега?

– Синьор Формицетти? – спросил я. – С кем именно я разговариваю?

– Что вам нужно? – не очень-то вежливо откликнулся мой собеседник.

– Поговорить с вами и вашим братом, – честно ответил я. – Меня интересуют некоторые аспекты смерти папы Адриана.

– К сожалению, не могу ничего вам сообщить по этому поводу, – ответил один из синьоров Формицетти и повесил трубку.

Пришлось все же отправляться в похоронное бюро, расположенное на вилле Трастивере. Выйдя из такси, я сразу увидел большую вывеску: «Похоронное бюро братьев Формицетти». Один из братьев, Карло, обитал в том же доме, только на втором этаже, в апартаментах, расположенных прямо над рабочими помещениями.

Дверь была открыта, и я прошел в холл, выложенный черными мраморными плитами и украшенный стилизованными под античные бронзовыми вазами, в которых находились композиции из сухих цветов. Откуда-то доносилась приглушенная музыка. Поплутав по коридору, я попал в большой зал, заполненный одетыми в черное людьми. Проходила церемония прощания с покойным.

Когда плачущие родственники покинули зал, ко мне подошел высокий пузатый мужчина лет шестидесяти пяти с роскошными рыжими усами, облаченный, несмотря на жару, в черный костюм и фиолетовый галстук с бриллиантовой булавкой.

– Падре, сейчас состоится кремация, – произнес он, – вам следует присоединиться к остальным.

– Синьор Формицетти? – произнес я, и мужчина наклонил голову. – Карло или Микеле?

– Карло Формицетти к вашим услугам, – ответил он. – Чем могу служить?

– Я разговаривал с вами или, возможно, с вашим братом около полутора часов назад, – сказал я. – Меня зовут Фелиппе Ортега, и я хотел бы...

Упоминание моего имени произвело разительную перемену: из флегматичного, полного скорби господина Карло Формицетти превратился в разъяренного холерика. Схватив за локоть, он потащил меня к выходу.

– Падре, вам здесь нечего делать! – брызжа слюной, заявил он. – И мне нечего вам сказать!

– Синьор Формицетти, я в этом не уверен, – сказал я, с трудом вырываясь из его мертвой хватки. – Не собираюсь отнимать ваше драгоценное время, я только хотел бы знать...

Формицетти молча выставил меня за порог и захлопнул дверь. Потирая локоть, я задумался. Что же вызвало такую ярость хозяина похоронного бюро?

Внезапно дверь его открылась, и я увидел господина, как две капли похожего на того, что выгнал меня. Только он выглядел немного старше, усы были не рыжие, а седые, и в темно-синем галстуке сияла не бриллиантовая, а сапфировая булавка.

– Отец Ортега? – спросил он.

Когда я утвердительно ответил, он, схватив меня за многострадальный локоть, втащил обратно в холл похоронного бюро.

– Меня зовут Микеле Формицетти, я – старший брат того самого болвана, который только что выгнал вас, – заявил он. – Приношу свои самые искрение извинения, падре. Я только что узнал, что вы звонили. Вы хотели побеседовать по поводу кончины папы Адриана?

– Если бы вы нашли для меня десять минут... – начал я.

Формицетти перебил:

– Сейчас идет последняя кремация, и, если вы соизволите подождать, падре, я охотно с вами побеседую минут через сорок.

Микеле Формицетти проводил меня в небольшую мрачную комнату, увешанную темными гравюрами, и удалился. Он оказался пунктуален и вернулся ровно через сорок минут.

– Вы должны меня извинить, падре, но в августе, в разгар такой жары, у нас масса работы, – произнес он. – Хотите что-нибудь выпить?

Я отказался, а Формицетти, подойдя к большой гравюре, украшавшей стену, что-то нажал, и она отъехала в сторону: открылся бар, заставленный бутылками со спиртным. Налив себе на донышко крошечного стаканчика какой-то ярко-зеленой жидкости, Формицетти залпом опрокинул ее в рот и, морщась, сказал:

– Сегодня на ногах с пяти утра. Уже давно думаю над тем, чтобы уйти на покой и передать бразды правления Карло или одному из своих сыновей, однако, по всей видимости, придется еще пару годков поработать.

Дверь скрипнула, и в комнату вошел Карло Формицетти. Заметив меня, он спросил:

– Микеле, что он здесь делает? Я же выставил его вон!

– А я вернул падре обратно, – ответил второй Формицетти.

Карло удивился:

– И зачем? Тебе нужны лишние неприятности?

– Неприятности будут, если мы с ним не поговорим, – ответил Микеле и накапал себе еще немного изумрудной жидкости. – Нашего гостя зовут падре Фелиппе Ортега...

– Я знаю его имя, – сказал воинственным тоном Карло и, подойдя к бару, налил себе в бокальчик чего-то кроваво-красного.

Микеле снисходительно усмехнулся и заявил, обращаясь ко мне:

– Падре, вы должны извинить грубые манеры моего брата. Он младше меня на шесть лет, и мне до сих пор приходится возиться с ним, как с мальчишкой.

– Ничего подобного! – запальчиво ответил Карло. – И вообще, для чего нам беседовать с этим священником? Я же сказал тебе, что он интересуется смертью папы Адриана!

Братья обменялись многозначительными взглядами, и я понял: Формицетти что-то известно. И решил, что не покину их похоронное бюро, пока не узнаю, в чем же дело.

– Неудивительно, – провозгласил Микеле, – ведь отец Ортега считается кем-то вроде Шерлока Холмса в Ватикане.

– О, я всего лишь провинциальный священник, – ответил я, опуская взгляд.

– Что ты с ним так носишься, Микеле? – спросил сварливо Карло. – Мы никому не скажем о том, что нам известно!

– А что вам известно? – живо поинтересовался я.

Микеле Формицетти снова повернулся к Карло:

– Видишь ли, брат падре – кардинал делла Кьянца. А он, наряду с тремя другими, наиболее вероятный кандидат на папский престол. Представляешь, что будет, если он станет новым понтификом?

Карло с испугом посмотрел на меня, и я пояснил:

– Нет, не я стану новым понтификом, а мой брат Антонио может им стать.

– И что из того? – с вызовом заявил упрямый младший Формицетти. – Ватикан все равно отказался от наших услуг!

– Именно это я и хочу изменить, – ответил Микеле и тяжело вздохнул: – Ах, Карло, вижу, что в ближайшие годы не смогу уйти на покой и заняться виноделием! Тебе еще учиться и учиться!

Микеле опустился на старинный стул с высокой спинкой и пояснил:

– Падре, мы имели честь снаряжать в последний путь трех понтификов. И Ватикан всегда был доволен нашей работой. Более того, я знаю, что мы – наиболее достойные для этого люди!

– А они отказались от наших услуг! – запальчиво выкрикнул Карло. – Лицемеры, ханжи, фарисеи!

– Успокойся! – прикрикнул старший брат на младшего. – И не переусердствуй с наливкой. Завтра нам предстоит еще более напряженный день – пять покойников дожидаются своего часа в подвале.

– Ватикан отказался от ваших услуг? – спросил я в изумлении. – Но как такое произошло?

Микеле усмехнулся:

– Вы ведь слышали, что тело покойного папы, выставленное на всеобщее обозрение в соборе Святого Петра, было накрыто хрустальной крышкой? Из-за жары тление необычайно ускорилось.

– А они обвинили во всем нас! – рявкнул Карло. – Вчера позвонил сам статс-секретарь и отчитал меня, словно мальчишку. Только не ему рассказывать мне, как нужно работать! Он обвинил нас в халатном отношении к консервации тела папы Адриана и заявил, что отныне Святой престол не будет прибегать к нашим услугам. Однако, похоже, они просто избавляются от опасных свидетелей, а ведь мы ничего не получали за то, что бальзамировали пап.

– Просто это считается огромной честью. Нас наградили грамотами!

– Не в деньгах дело, – сказал Микеле, – а в нашей репутации. Весь Рим уже в курсе того, что Ватикан отказался от наших услуг и что мы виноваты в плохой бальзамировке тела папы Адриана.

– Ложь! – вставил Карло. – Они боятся! И не хотят, чтобы правда стала известна!

Я осторожно спросил:

– А что за правду вы имеете в виду, синьор Формицетти?

– Правда на свете одна-единственная, – ответил вместо него Микеле. – Но Святой престол игнорирует столь простую истину. Статс-секретарь Мальдини намеренно разрушает нашу репутацию. Если так пойдет и дальше, мы скоро разоримся!

Я подумал, что братьям нечего жаловаться на недостаток клиентов: они сами всего минуту назад хвалились тем, что дела идут как нельзя лучше, а в подвале их ждут пять покойников. – Я думаю, что падре должен знать, – промолвил Микеле.

– Надо бы позвонить на телевидение, – заявил Карло. – Причем не на итальянское, а на американское. Они вцепятся в эту историю, и Ватикан получит по заслугам!

– Тогда мы точно разоримся, – качая головой, сказал Микеле. – Когда скандал уляжется, а рано или поздно это случится, Святой престол нам отомстит.

– А чем поможет нам падре? – пробормотал Карло. – Он ведь тоже все разболтает, и крайними окажемся мы. Я правильно сделал, что выгнал его вон.

– Неправильно, – ответил с достоинством Микеле. – Я не сомневаюсь, что новым папой станет кардинал делла Кьянца. И он будет признателен нам за то, что мы оказали помощь его брату. И тогда мы снова станем бальзамировать пап!

Братья переглянулись, и Карло проворчал:

– Наверное, ты прав.

– Я знаю: журналисты нас погубят, а священник спасет, – ответил ласковым тоном Микеле.

– Так что же вам известно, синьоры? – спросил я, сгорая от любопытства. – Вы ведете речь о какой-то тайне, как будто она и мне тоже известна, но я не имею о ней ни малейшего понятия!

– Принеси, – распорядился Микеле, и Карло вышел из комнаты.

Несколько минут мы провели в молчании. Наконец вернулся младший Формицетти с черной кожаной папкой.

– Нас вызвали в Кастель Гандольфо в половине пятого, – сказал Микеле. – Мне позвонил профессор Пелегрино и сказал, что на папской вилле нас ожидает статс-секретарь...

– Этот Умберто Мальдини! – перебил Карло. – Только бы его не избрали папой!

– Не изберут, – успокоил брата Микеле. – Профессор добавил, что папа Адриан скончался. Я тотчас перезвонил Карло, и мы, прихватив наши инструменты, отправились в Кастель Гандольфо. Когда мы прибыли туда, то получили приказание тотчас приступить к консервации тела папы.

– В какой позе лежало тело? – спросил я.

– Руки сложены на груди. Такое впечатление, что он спал, – сказал Карло. – Но они меняли положение тела. Заметали следы!

– Да, да, заметали следы, – согласился с ним Микеле. – Вообще-то по итальянским законам к бальзамированию можно приступать не ранее, чем двадцать четыре часа спустя после смерти. Но Кастель Гандольфо – территория Ватикана, на которой итальянские законы не действуют. И все равно нас удивила такая спешка. Мы работали с телами двух предыдущих пап, но от нас никто не требовал бальзамировать их спустя всего час после кончины!

– Очень подозрительно! – поддакнул Карло.

Я в волнении спросил:

– Что вам сказал профессор Пелегрино? Как он объяснил причину смерти папы Адриана?

– Сказал, что сердце остановилось, – ответил Микеле. – Мы не спрашивали. Это неприлично. Тем более что речь шла о святом отце.

– Но мы же прибыли, чтобы бальзамировать! – заявил Карло. – Папа был в парчовом облачении, надетом поверх ночной рубашки. Нам пришлось его раздеть, чтобы не запачкать его наряд. Нас оставили с папой наедине.

– Вы осмотрели труп? – задал я бесцеремонный вопрос. – Не было ли на нем подозрительных повреждений или ран?

Братья опять переглянулись, и Микеле сказал:

– Как только мы вошли в папские покои, я сразу понял: что-то неладно. Они все были очень напуганы! При кончине предыдущих пап они были расстроены и взволнованы, но не напуганы. Статс-секретарь постоянно шептался о чем-то с профессором Пелегрино.

– Они его убили! – выпалил Карло. – И след от инъекции...

– След от инъекции? – спросил я живо.

Братья одновременно кивнули:

– Да, след от инъекции! Ему впрыснули сильнодействующее средство! Оно его и убило!

– Но почему вы решили, что след от инъекции свидетельствует об убийстве? – спросил я. – Ведь медики, насколько я в курсе, пытались реанимировать папу Адриана, так что могли сделать ему инъекцию...

– В паховую область? – спросил Микеле. – Более чем странно!

Сведения, полученные от братьев Формицетти, были подлинной сенсацией.

– Но это еще не все, – сказал Карло. – Мы с Микеле решили, что должны обезопасить себя, чтобы нас потом не обвинили в ужасных вещах.

– А так и получилось, – заявил Микеле. – Ватикан не помнит благородных поступков!

– Вот мы и взяли образец крови святого отца, – продолжил рассказ Карло. – Совсем немного, чтобы никто не заметил. И когда вернулись в Рим, подвергли ее экспертизе.

– На предмет наличия медикаментов, – добавил Микеле. – Мы видели очень много покойников, и папа Адриан не походил на человека, умершего от сердечного приступа. Мы подозревали, что ему помогли умереть. А теперь мы это точно знаем!

Подскочив со стула, я воскликнул:

– Синьоры, так к каким результатам вы пришли?

– Покажи падре, – велел Микеле, и Карло положил на стол принесенную папку.

Я раскрыл ее и обнаружил всего один-единственный лист. В полном молчании я несколько раз прочел вывод токсикологической экспертизы.

– Строфантин! – прошептал я. В ушах у меня шумело, а перед глазами плыли черные и красные пятна. Подтвердилось еще одно правило города пап: яд – лучшее средство для разрешения неразрешимых проблем!

– Вот именно! – заговорили в унисон братья-бальзаминаторы. – Сердечный гликозид! Причем в такой дикой дозировке, что нет сомнений: папа Адриан скончался именно от него! Он был отравлен!

– У вас остался образец крови понтифика? – спросил я.

Братья переглянулись.

– Нет, мы его уничтожили. Опасно обладать такой уликой, за подобное могут и убить, – заявил Микеле. А Карло добавил:

– Так же, как они сделали это с папой Адрианом. Мы дважды были у него на генеральной аудиенции. Он был чрезвычайно набожным человеком, практически святым.

– А они его отравили, – сказал печально Микеле.

– Кто – «они»? – спросил я. – У вас имеются подозрения?

– Они – кто-то из его окружения, – ответил Микеле. – Поступили с Адрианом точно так же, как и с Иоанном Павлом Первым. Избавились от проблем при помощи яда. А потом расправились с его секретарем. И будут убивать до тех пор, пока не получат то, к чему стремятся.

– Деньги, – вставил Карло. Микеле качнул головой и сказал:

– Власть!

– Деньги и власть, – повторили оба брата хором.

– Вы позволите мне взять с собой результаты проведенного вами анализа? – спросил я.

Карло и Микеле обменялись взглядами, и старший брат сказал:

– Это очень опасно, падре.

– Смертельно опасно, падре, – добавил Карло. – Они привыкли убивать.

Закрывая папку, я ответил:

– Не сомневаюсь, что тот, кто лишил папу Адриана жизни, готов к новым преступлениям. Но моя задача – найти негодяя. И я непременно это сделаю.

– Скандала не будет, – заявил Микеле. – Он не нужен Ватикану.

– И новому папе, которым станет ваш брат, тоже, – заявил Карло.

– Синьоры, – вставая, произнес я. – Вы можете положиться на меня: никто не узнает о том, что вам известно. Отчет я возьму с собой. А Ватикан – ваш вечный должник. Не могу ничего обещать, но... если уж так приключится, что мой брат станет понтификом, то он снимет с вас все обвинения, и вы получите возможность... гм... после его кончины бальзамировать его тело!

Братья Формицетти проводили меня до порога.

На Рим спускались сумерки. Вместо того чтобы поймать такси, я решил прогуляться вдоль берега Тибра. Под мышкой я зажал папку с листком бумаги, доказывавшим, что папа Адриан был убит.

Антонио может гордиться мной. Я выполнил его поручение. Обладая таким козырем, как свидетельства братьев Формицетти, он живо сумеет убедить кардиналов в том, что единственно возможный кандидат в папы – он сам. Намекнет, что результаты анализа могут попасть в прессу. Пригрозит, что привлечет к расследованию смерти Адриана полицию. И примет предложенную ему папскую тиару как знак вечной благодарности за то, что умеет держать язык за зубами.

Антонио не хочет копать глубже, этим и объясняется его странное поведение во время последнего разговора. Убийца ему не нужен, ведь это потребует радикальных мер. Моему брату нужны две трети голосов на предстоящем конклаве. И я их ему обеспечил.

В Латиноамериканский колледж я вернулся, когда бархатная ночь спустилась на Рим. Я думал, что братья, отслужившие мессу, уже отошли ко сну, но колледж гудел, как встревоженный улей, – одного из молодых священников обнаружили мертвым в своей комнате. Он отдал Богу душу во сне. Сие известие неприятно поразило меня, и я вспомнил, что в Ватикане действует таинственный убийца, жертвой которого уже стало как минимум два человека, а если вспомнить исчезнувшую сестру Марселину, то, может быть, и три (я уже грешным делом подумывал о том, что монахиня убита).

Ректор был озабочен случившимся, однако исходил из того, что у падре, прилегшего с книгой, внезапно отказало сердце. Я напросился осмотреть комнату покойного и, как выяснилось, не зря: на комоде я увидел пузырек с таблетками, что пару дней назад выудил из своего багажа. Этот пузырек, неизвестно как оказавшийся в моем чемодане, я, к величайшему сожалению, не выбросил, а оставил в комнате, совершенно забыв о нем за всеми своими хлопотами.

Пока ректор велеречиво и весьма нудно вещал о том, что милость Господа не знает границ, я, выбрав подходящий момент, схватил пузырек и спрятал его в рукаве сутаны. Моя оплошность и невнимательность привели к тому, что погиб безвинный человек! Я попытался восстановить картину произошедшего: мучимый головной болью (это подтвердили прочие обитатели колледжа), молодой прелат зашел в мою комнату в надежде обнаружить там меня и получить какое-либо лекарство. Я в то время отсутствовал – был на встрече с братьями Формицетти. Несчастный священник взял пузырек, сиротливо стоявший на письменном столе, и, вернувшись к себе в комнату, принял таблетку, никак не предполагая, что это не лекарство, а смертоносный яд.

Зайдя к себе, я первым делом высыпал содержимое пузырька в унитаз, а пузырек, тщательно вымыв, выбросил в мусорное ведро. Почти всю ночь я не смыкал глаз, молясь за упокой души погибшего собрата. Бог был тому свидетель, что я не хотел причинять ему вреда. Одно мне стало ясно: тот, кто подсунул мне таблетки, был готов пойти на убийство. Причем скорее всего не первое и, как я подозревал, далеко не последнее ради достижения своих страшных и греховных целей.

Я пробудился от звона колоколов. Прошедшая ночь принесла много нового. Спустившись в трапезную, я узнал последние события: похоронное бюро братьев Формицетти выгорело дотла. Вроде бы произошла утечка газа, что и привело к мощному взрыву. Оба брата – Микеле и Карло, а также жена последнего и двое его младших детей, находившиеся в квартире над бюро, погибли. Полиция подозревала несчастный случай, но я отказывался в это верить. Слишком много совпадений, слишком много «несчастных случаев». Ведь всего несколько часов назад я беседовал с бальзаминаторами! Они открыли мне правду о смерти папы Адриана и поплатились за это собственными жизнями!

Мне сделалось горько и тошно. Из-за моего любопытства погибли люди, и я ничего не мог изменить. В душе у меня возник вопрос: отчего всемилостивейший Господь допускает подобное и позволяет убийце (я не сомневался, что «несчастный случай» с утечкой газа инсценирован, Формицетти были убиты) наносить удар за ударом? Почему же Бог не остановит нечестивца и не покарает его? Но я тотчас прогнал недостойные мысли: кто я такой, чтобы сомневаться в правильности действий самого Творца! Что за жалкие потуги уяснить ход Его мыслей и желаний, а также дурной ропот на события, повлиять на которые я не в силах? Сомнений в правильности смертей невинных католический священник испытывать не имеет права. Теодицея – предмет высоколобых философов, но никак не служителей Господа. Мы должны не задавать вопросы, а смиренно принимать жизнь со всеми ее неприятными моментами как непреложный факт.

Вторая новость была из разряда светской сплетни: на известного американского писателя Дейла Уайта, прибывшего в Рим по случаю европейской премьеры фильма по его безобразной книге «Улыбка Джоконды», было совершенно покушение. Какая-то молодая девица пыталась застрелить его.

Дейл Уайт был современным воплощением дьявола. Не сомневаюсь, что рогатый властитель ада, в существование которого сейчас не верят даже многие священники, предпочитая понимать зло абстрактно (но я к таковым не принадлежу, ибо не сомневаюсь, что сатана вполне реален, как и легион его подручных-бесов), завладел душой этого горделивого и алчного университетского профессора. Иначе как еще объяснить его последнюю книгу, разошедшуюся небывалым тиражом и сделавшую его мультимиллионером? Напрасно церковь призывала к бойкоту книги и снятого по ней фильма: любопытство людей взяло верх над их верой.

Каюсь, и я сам за одну ночь, в течение которой ни на секунду не сомкнул глаз, проглотил богомерзкий романчик. Перевернув последнюю страницу, я почувствовал себя опустошенным. Мистер Уайт свалил в кучу всевозможные исторические факты, легенды, сплетни, россказни, сдобрил их приличной порцией секса, впихнув на страницы помимо всего прочего и детективную интригу. Смысл его почти что тысячестраничного повествования сводился к тому, что подлинный Иисус Христос вовсе не такой, каким мы его знаем из Нового Завета, у него были и спутница жизни, и дети, и даже (язык не поворачивается повторить!) интимного свойства друзья из апостолов! Гадкие, подлые и недоказуемые наветы самого дешевого пошиба! Для мистера Уайта Христос был не сыном Божьим, а всего лишь обыкновенным человеком, рожденным, естественно, не девственницей, а ...женщиной легкого поведения. И проповедовал он якобы вовсе не то, что довели до сведения всего человечества четыре евангелиста, а нечто совсем противоположное: какую-то революционную чушь, сопряженную с пропагандой сексуальной вседозволенности и экспроприации экспроприаторов. Мистер Уайт превратил Спасителя в некую помесь Че Гевары, Мика Джаггера и сумасшедшего баптистского проповедника, напрочь отрицая его божественное происхождение. Он как будто намеренно насмеялся над каждой святой деталью из жизни нашего Спасителя, утверждая, что церковь обо всем этом давно в курсе и обманывает верующих, заменив еще много столетий назад образ реального Христа сусальным изображением Христа фальшивого, и все с одной целью – держать в узде темных человецев. И якобы в недрах Ватикана имеется команда профессиональных убийц, которая уничтожает любого и каждого, кто, подобно главным героям романа мистера Уайта (спившемуся профессору истории, на редкость умной фотомодели и потерявшему веру священнику-лицемеру), мечется по миру, пытаясь разыскать доказательства своей смехотворной версии.

Впрочем, насчет последнего я сам убедился: в Ватикане имеется некто, не гнушающийся убийствами. Как бы то ни было, книга Дейла Уайта стала бестселлером номер один, а вот фильм, к великому счастью, с треском провалился, во всяком случае, в США. Критики разорвали картину в клочья, а зрители толпами уходили с сеанса, не до-смотрев даже и половины – таким нудным было почти трехчасовое действо, снятое одним из самых известных голливудских режиссеров-оскароносцев.

Я не думал всерьез, что покушение на Дейла Уайта, ему вреда не причинившее, а только снова позволившее появиться его постной физиономии на первых полосах всех мировых изданий, каким-либо образом связано с убийством братьев Формицетти. Церковь возмущалась книгой, пыталась, правда безуспешно, добиться ее запрета (что только подстегнуло к ней интерес), хотела договориться с Дейлом Уайтом об изъятии наиболее гадких пассажей, но в итоге смирилась с неизбежным.

Приближались похороны папы Адриана. Спрятав папку с документом, полученным от держателей похоронного бюро, я заспешил к моему брату Антонио. Он принимал участие в очередной генеральной конгрегации, и мне пришлось полдня дожидаться его в приемной.

Когда же мой брат-кардинал появился (он был в плохом расположении духа: ему стало ясно, что многие не поддерживают его кандидатуру), я поведал ему о том, что мне удалось узнать. Хандру Антонио как рукой сняло. Он, почуяв, что может использовать добытые мной сведения в собственных интересах, даже поблагодарил меня (что было ему совершенно несвойственно!).

Просьбу мою – достать списки тех, кто навещал папу Адриана в тот день, когда он впал к кому, и накануне смерти, – он тоже выполнил и презентовал мне два списка. Я знал, что их требуется сравнить и найти тех, кто посещал понтифика и в декабре, и в начале августа. Таковых, наверное, будет не так уж много. А один из них окажется убийцей.

По дороге в колледж я размышлял о бренности бытия и о том, что пока неплохо справляюсь с возложенным на меня заданием. Одно не давало мне покоя – сестра Марселина, отыскать которую было все еще невозможно. Или монахиня скрылась, или... или стала жертвой убийства, а ее тело покоится где-нибудь на дне реки или зарыто на пустыре.

В колледже я оказался около четырех пополудни. В здании, как мне показалось, никого не было – или почти никого. Мои шаги гулким эхом отдавались в длинных коридорах. Подойдя к двери, что вела в мою комнату, я заметил, что она приоткрыта. В колледже, где каждый доверял своему собрату, комнаты не запирались. И зря, как я понял, зайдя в свой номер.

Он был с пристрастием кем-то перерыт, обыскан, и все в нем, как говорится, поставлено с ног на голову.

Тот, кто, пользуясь моим долгим отсутствием, превратил мою комнату в бедлам, нашел то, что искал. Папка с листком, на котором братья Формицетти документально запечатлели факт убийства папы Адриана VII, бесследно исчезла.

Усевшись на металлическую сетку кровати (матрас приземлился на подоконнике), я задумался. Неизвестный, обыскивавший мою комнату, был своим человеком в колледже. Он знал, где я живу и когда меня не будет в колледже. Неужто следил?

Я принялся сравнивать списки и вскоре установил, что папе Адриану наносили визиты в декабре и августе несколько человек (и это значило, что один из них мог сначала напасть на святого отца и ударить его по голове, а девять месяцев спустя, задержавшись в Кастель Гандольфо, ночью сделать смертельную инъекцию). Одновременно я давал этим людям короткие характеристики. Итак... Статс-секретарь кардинал Умберто Мальдини. Хочет стать папой и готов ради достижения цели на все. Лейб-медик профессор Маурисио Пелегрино. Заодно со своим старинным приятелем Умберто и желает сохранить пост папского медика, что возможно только в одном случае – если тиару получит Мальдини. Глава конгрегации по делам вероучения кардинал Ганс-Петер Плёгер. Несгибаем и суров в вопросах догматики, в личном общении – необычайно приятен и кроток, в Ватикане его зовут «Киссинджером». Камерленго кардинал Жан-Морис Уризоба. Родом из Камеруна и, по слухам, один из наиболее опасных конкурентов моего братца Антонио на грядущем конклаве. Президент института религиозных дел – под этим названием скрывается ватиканский банк – епископ-прибалт Эрвин Латти, по прозвищу Анаконда. Ворочает миллиардами и несколько лет назад был замешан в крайне неблаговидных финансовых операциях. И, наконец, префект Ватиканской библиотеки шведский кардинал Густав-Адольф фон Тротт. Обладает мерзким характером, злопамятен, исполнителен, за глаза зовется «наш Адольф».

Итак, один из них. Но кто именно? Это-то мне и предстояло выяснить в течение ближайших дней.

Внезапно до моего слуха донесся тонкий скрип. Я вздрогнул и уставился на дверь. Мне показалось, что мелькнула тень, как будто кто-то отпрянул от входа в мою комнату. Неужели личность, что устроила обыск и похитила доказательство насильственной смерти папы Адриана, все еще находится в здании Латиноамериканского колледжа? Он ведь знал, что я отправился на встречу с Антонио, и, возможно, дожидался моего возвращения. Только вот с какой целью?

Поднявшись с кровати, я проскользнул к двери и рывком распахнул ее. Коридор был пуст. Я хрипло произнес:

– Есть здесь кто-нибудь?

За углом кто-то притаился – я разглядел тень, падавшую на дощатый пол. Ну, на сей раз мерзавец от меня не уйдет! Я кинулся по коридору, повернул к лестнице – и увидел фигуру, облаченную в черный монашеский наряд с капюшоном. Под мышкой субъекта я заметил кожаную папку – ту самую, в которой хранились результаты токсикологического анализа, проведенного братьями Формицетти.

– Отдайте мне папку! – произнес я решительно и сделал шаг по направлению к вжавшейся в стену фигуре. – Немедленно! Вы похитили ее у меня из комнаты!

Мой противник ничего не отвечал. Мне захотелось сорвать с него клобук и посмотреть ему в лицо, чтобы узнать, с кем я имею дело. Незнакомец (впрочем, не исключаю, что личность сия была мне хорошо известна) тяжело дышал, наклонив голову, покрытую капюшоном.

И тут я допустил досадную ошибку. Я оказался в каких-то тридцати сантиметрах от незваного гостя, все внимание сосредоточив на папке. Моя рука впилась в нее, и «монах» внезапно позволил мне схватить папку. Я раскрыл ее и увидел, что она пуста.

В ту же секунду неизвестный со всей силы толкнул меня в грудь, и я, приглушенно вскрикнув, пошатнулся. Мы находились на краю крутой лестницы, еще один резкий удар – и я полетел по ступенькам вниз.

Последнее, что сохранилось у меня в памяти, – тонкая белая рука убийцы. А потом мой затылок ударился обо что-то острое, и я погрузился в воющую тьму, столь же бесконечную и черную, как и человеческая злоба.

Старший комиссар Элька Шрепп

Итальянская тюрьма понравилась Эльке еще меньше, чем итальянские полицейские. Она напрасно пыталась объяснить веселым молодчикам, тарахтевшим на своем языке со скоростью двести слов в минуту, что она – их коллега, комиссар криминальной полиции Гамбурга. Карабинеры, запихнув комиссаршу на заднее сиденье машины, не желали ничего слушать и не обращали внимания на ее слова.

Элька испытала на себе все прелести ареста. Она оказалась посередине сиденья, а справа и слева от нее уселись полицейские. Тот, что находился справа, был больших размеров (разве что немного меньше Карла Брамса, подумала Шрепп), он нагло толкнул Эльку локтем и произнес что-то по-итальянски, наверняка какое-то ругательство. Эльке пришлось подвинуться, уступая полицейскому место. И тут же поняла, что ей не хватает... уверенности в себе: ведь она всегда находилась при задержании не в наручниках на заднем сиденье, а с пистолетом на переднем.

Полицейский слева был худым, как жердь, но от него нетерпимо несло потом. Элька старалась делать за минуту не более пяти вдохов, но «аромат», исходивший от худого карабинера, то ли страдавшего гидрофобией, то ли, подобно некоторым средневековым мученикам, мывшегося раз в десять лет, был вездесущ.

Ее доставили в одно из полицейских управлений итальянской столицы. Элька попыталась снова объяснить, что не имеет отношения к пожару и покушению на Карла Брамса, более того – вытащила его из огня, но ее никто не слушал. Комиссаршу посадили в камеру, где помимо нее находилось несколько путан, две воровки, мошенница и торговка наркотиками. Усевшись на скамейку и прислонившись к холодной бетонной стене, покрытой неприличными рисунками и надписями, Элька погрузилась в грустные мысли.

Она арестована полицией! Ее начальник Карстен Брютнер обязательно использует данный факт для того, чтобы избавиться от нее. И тогда ей придется навсегда покинуть полицию!

– Шрепп! – услышала она свою фамилию.

Полицейский, стоявший в дверях камеры, тыкал в нее пальцем. Одна из задержанных дамочек тормошила комиссаршу. Элька вскочила с лавки, полицейский махнул рукой, и комиссарша поняла: ей дозволено выйти на волю.

Однако она ошиблась: едва они оказались в коридоре, полицейский схватил ее за плечо и что-то крикнул. Элька поплелась за ним. Тот распахнул дверь и пропустил ее в кабинет, очень похожий на комнату для допросов.

Минут через пять дверь комнаты раскрылась, и появился двухметровый мужчина в черном шелковом костюме. Этот тип больше походит на мафиозо, чем на служителя закона, тотчас решила для себя Элька. Мина, застывшая на его квадратном, покрытом черной щетиной лице не предвещала ничего хорошего. Его сопровождал молодой мужчина с испуганным выражением лица.

Верзила спросил на неплохом немецком:

– Старший комиссар криминальной полиции города Гамбурга Шрепп – это вы?

Возликовав, что хотя бы кто-то говорит на ее родном языке, Элька воскликнула:

– Да, это я! Вы, наверное, хотите знать, как получилось, что...

Гигант ударил короткопалой, поросшей волосом рукой по столу и заявил:

– Ненавижу немчуру! Приезжаете к нам отдыхать, а ведете себя как завоеватели. Или думаете, что вам все дозволено?

Эльке пришло на ум высказывание бывшего итальянского министра туризма в правительстве Сильвио Берлускони, как-то заявившего: немцы, приезжающие в Италию, – белокурые бестии, что наводняют здешние пляжи и ведут себя самым недостойным образом. Министру в итоге пришлось подать в отставку, однако, по всей видимости, субъект, с которым комиссарша имела сейчас дело, всецело разделял взгляды упомянутого политика.

– Я – старший комиссар Марио Барнелли, – заявил, усаживаясь на стул, мужчина в черном.

Это имя было Эльке знакомо. Одни считали Барнелли самым выдающимся итальянским полицейским и неподкупным борцом с мафией, а другие видели в нем отличного актера, выполняющего заказы «Козы Ностры» и прикрывающегося своей славой.

– Младший комиссар Луиджи Рацци, – произнес по-английски молодой человек, вошедший в комнату для допросов вместе с Барнелли, но, в отличие от него, оставшийся стоять.

Барнелли, прищурившись, посмотрел на Эльку и скомандовал:

– А теперь рассказывай, зачем приперлась в Рим. И не вздумай врать! Я чую брехню за версту!

– Что за выражения? – прошипела Элька. – Я – ваша коллега, тоже работаю в полиции и нахожусь в том же звании, что и вы, синьор старший комиссар. И тот факт, что я была задержана и нахожусь под подозрением, не дает вам права вести себя со мной как с преступницей!

Барнелли поднялся со стула и горой навис над Элькой. Комиссарша Шрепп редко когда испытывала страх, но, взглянув в темные мерцающие глаза Барнелли, вдруг поняла, что с этим человеком лучше не связываться. Он производил на нее впечатление на редкость странного и неадекватного типа.

– Знаешь, что я сделал с одним мерзавцем, который, как и ты, пытался качать права? – прошептал он еле слышно. – Выстрелил ему в ногу. И тогда он живо мне поведал, где находится похищенная им девочка. А затем я прикончил эту гниду. Дело было не в управлении, а на улице. Никто по поводу его смерти не плакал.

Элька в оцепенении посмотрела на Барнелли. Если он не издевается над ней (комиссарша чувствовала, что он говорит правду), то она оказалась во власти психопата, являющегося по совместительству комиссаром полиции.

– Так что говори правду! – перейдя на английский, заявил Барнелли. – Особняк этого типа... твоего соотечественника... Карла Брамса, сгорел, а он находится в больнице, потому что кто-то ткнул в него кинжалом. Ты прибыла из Гамбурга и прямиком из аэропорта отправилась к Брамсу. Спрашивается, зачем?

Комиссарша, решив, что не имеет смысла скрывать правду, поведала вкратце обо всем, что ей стало известно. По мере того как она рассказывала о Туринской плащанице и том, что результаты ее радиоуглеродного исследования были сфальсифицированы, комиссар Барнелли мрачнел. Наконец он ударил ладонью по столу и заявил:

– Ты за дурака меня держишь? Плетешь всякие сказочки о каких-то плащаницах, пудришь мозги, пытаясь скрыть, что ты и этот самый Брамс занимались чем-то противозаконным. Что, наркотой занимаетесь? Или оружием? Краденое сбываете?

– Синьор старший комиссар... – начал было Луиджи Рацци, но комиссар, даже не оборачиваясь к нему, велел:

– Заткнись!

– Я повторяю – дом подожгли, когда мы были в бункере, – сказала Элька. – А когда мы выбрались наружу, то кто-то, пользуясь неразберихой, попытался убить герра Брамса. Спросите его самого, в конце концов!

– Говори правду! – рычал Барнелли. – Иначе посажу в камеру к лесбиянкам, они живо тебе мозги вправят.

– Буду только рада! – заявила комиссарша Шрепп и оттолкнула от себя Барнелли. – Итальянки как раз в моем вкусе!

Старший инспектор злобно уставился на нее. Младший комиссар пролепетал:

– Марио, нам не нужны международные осложнения. Синьора Шрепп – наша коллега...

Барнелли смерил молодого человека тяжелым взглядом и сказал:

– Ну, ладно, поработай с ней сам. А ты, немка, учти, я сейчас пойду освежиться, но когда вернусь, ты мне все выложишь, как на духу!

Когда Барнелли удалился, младший комиссар Рацци произнес:

– Приношу извинения за поведение моего коллеги. Я, в отличие от него, уверен, что вы не имеете отношения ни к поджогу, ни к попытке убийства.

– Мальчик, – сказала сварливо Элька, – я играла в плохого и хорошего следователя, еще когда ты в песочнице возился. Так что не думай, что, наложив в штаны после представления, которое устроил ваш чесночный комиссар, я куплюсь на твой милый тон и симпатичную мордашку и начну «петь».

Младший комиссар смутился и пролепетал:

– Я... мы... синьора Шрепп... Госпожа старший комиссар...

– Не оправдывайся, – велела Элька. – Тебе, как я вижу, еще предстоит многому научиться. Только ваш Голиаф – далеко не лучший для тебя ментор. Думает, что добьется всего угрозами и криками.

Этими словами Элька окончательно выбила из колеи молодого полицейского, который, избегая смотреть ей в глаза, все пытался оправдаться.

В комнате для допросов снова появился старший комиссар Барнелли. Пнув ногой стул, на котором сидел Луиджи Рацци, он процедил:

– Мотай отсюда. Я сам с ней разберусь.

Пристыженный младший комиссар скрылся. Марио Барнелли заявил:

– Я связался с Гамбургом, там подтвердили вашу личность. Только вы отстранены от работы.

– Я в Риме на отдыхе, – заявила Элька. – Или я должна спрашивать у вас соизволения, синьор коллега?

Барнелли сжал кулаки и пролаял ей в лицо:

– Не буду спускать с тебя глаз, покуда ты в Италии, Шрепп. Ты замешана в скверной истории, и мне плевать, что ты – комиссар криминальной полиции. А теперь можешь убираться на все четыре стороны!

– А как же обвинение в поджоге и попытке убийства? – спросила комиссарша Шрепп.

Марио Барнелли ничего не ответил, а только пронзил ее долгим злым взглядом. Старший инспектор, сделала Элька вывод, олицетворял собой все то, что она так ненавидела: ограниченность, примат силы над мозгами и неконтролируемый темперамент. Комиссарша в который раз порадовалась тому, что родилась лесбиянкой: при мысли о том, что ей пришлось бы оказаться в постели с таким грубым, наверняка с головы до ног волосатым и пахнущим чесноком типом, как старший комиссар Барнелли, ее накрыла волна тошноты.

– Еще вопросы, Шрепп? – спросил предмет ее мыслей.

Элька едва удержалась, чтобы не поинтересоваться, сколько ему платят мафиози за то, что он их прикрывает, но вместо этого послала парфянскую стрелу:

– Синьор старший комиссар, а вы знаете, что такое зубная щетка?

Квадратная физиономия полицейского сделалась багровой, он привстал, и неизвестно, что произошло бы далее (Элька приняла боевую стойку и решила, что испытает на итальянском полицейском некоторые приемы карате), но в комнату влетел младший комиссар Рацци:

– Марио, ты срочно требуешься! Мафиозная разборка в Остии. Не меньше пяти трупов!

Барнелли, ткнув в сторону Эльки коротким волосатым пальцем, более похожим на обрубок, заявил:

– Шрепп, мы еще встретимся. И тогда я сгоню с тебя немецкую спесь.

Луиджи Рацци, выждав, пока великан скроется, извиняющимся тоном произнес:

– Госпожа комиссар, Марио труден в общении, но...

– Но он – отличный полицейский? – спросила зло Элька. – Я вижу, какой он служака! Готов любого и каждого записать в подозреваемые, если ему это требуется.

Младший комиссар беспомощно улыбнулся, а Элька, воспользовавшись моментом, спросила:

– Куда доставили Карла Брамса?

– Я не имею права... – начал молодой человек, однако под суровым взглядом Эльки смутился и добавил: – В клинику Гемелли. Ранения у него поверхностные, угрозы для жизни нет, я справлялся.

– А ты – хороший полицейский, Луиджи, – заявила Элька. – И учти: тебе не требуется брать пример с комиссара.

Рацци покраснел, а по коридору пронесся мощный рык Марио Барнелли:

– Ну ты что там, заснул? Или решил пококетничать с этой немкой?

Элька прошагала мимо зло ухмылявшегося комиссара Барнелли и, получив документы и личные вещи, отобранные у нее при аресте, вышла на улицу. Несносный старший комиссар явно не хочет, чтобы она занималась расследованием, но она не собирается принимать в расчет желания грубияна, источающего чесночный аромат. Отправляться в клинику, где находился Карл Брамс, было уже поздно, поэтому комиссарша Шрепп, сев в такси, велела везти себя в отель. Ее доставили в небольшую и уютную гостиницу «Афродита». Приняв душ и заказав ужин в номер, Элька позвонила в Гамбург своему помощнику Йохану Пилярски. Тот, заслышав голос комиссарши, выпалил:

– Как ты, все в порядке?

– А почему со мной что-то должно быть не в порядке? – спросила Элька. – Как дела у моей кошечки?

– Об Ангеле не беспокойся, – ответил Пилярски. – Брютнер рвет и мечет, грозится выгнать тебя из полиции. Ему звонили из Рима, спрашивали о тебе. Это правда, что тебя запихнули в каталажку, Элька?

Переговорив с Йоханом и убедившись, что ситуация в Гамбурге не только не разрядилась, но, наоборот, еще больше накалилась, комиссарша улеглась спать.

Она отлично провела ночь и, поднявшись в половине восьмого, отправилась в ресторан на завтрак. Потом, наняв такси, велела отвезти себя в клинику Гемелли. Солнце сияло с лазоревого неба, день обещал быть жарким.

Карл Брамс был чрезвычайно рад увидеть комиссаршу. Он пребывал в отличном расположении духа и, когда Элька вошла в палату, поглощал завтрак.

– Ах, госпожа комиссар, вот и вы! – заявил «профессор». – Решили-таки лично навестить бедного больного? Спасибо за ваш знак внимания!

– Не стоит благодарности, – сказала Элька. – Как себя чувствуете, Брамс?

– Назло все убийцам – отлично! – жизнерадостно откликнулся тот. – Они сожгли мой дом, уничтожили мой архив, но остановить меня они не смогут!

Элька получила от Брамса задание – ему требовалась одежда, потому что он намеревался как можно скорее покинуть клинику.

– Мне крайне неловко просить вас об этом, госпожа комиссар, однако... не могли бы вы одолжить мне денег? – спросил он хитрым тоном.

Едва комиссарша согласилась, Брамс тотчас сунул ей в руки длиннющий список всего того, что ему требовалось.

– У меня, как вы понимаете, особый размер, так что будьте так любезны, купите для меня кое-какие вещички, – жалобно скулил он.

Элька отправилась в рейд по магазинам на Виа Коронари и Виа Кондотти, где располагались бутики самых известных фирм. Порядком опустошив кредитную карточку и приобретя для Брамса два летних костюма, ворох нижнего белья, сандалии и шляпу, Элька через три с лишним часа вернулась в клинику.

Она застала «профессора» за любимым занятием – он, опустошая большую круглую коробку, поглощал шоколадные конфеты. Завидев комиссаршу с пакетами, Карл Брамс воскликнул:

– Благодарю за обновки, госпожа комиссар. И за конфеты! Я, увы, не мог устоять перед таким искушением, хотя знаю, что они мне противопоказаны. Только вкус у них какой-то странный, горьковатый...

– Конфеты? – спросила удивленно Элька. – О чем вы, Брамс?

Толстяк, чье лицо стало мраморно-бледным, а на лбу выступил пот, прошептал:

– Ну как же, посыльный принес их четверть часа назад. С письмом от вас, комиссар...

Элька схватила с тумбочки розовый конверт и вынула из него карточку, на которой было напечатано по-немецки: «Дорогой профессор, желаю вам скорейшего выздоровления и прилагаю небольшой сладкий сюрприз. Ваша комиссар Элька Шрепп».

– Я ничего вам не посылала, Брамс! – изумилась Элька. – И уж точно никогда бы не стала обращаться к вам, называя профессором. К тому же в записке полно орфографических ошибок.

Вместо ответа Брамс закатил глаза, на губах у него появилась пена, и он в судорогах забился на кровати.

Элька выбежала в коридор и позвала медицинскую сестру. Та, взглянув на корчащегося в муках толстяка, тотчас привела двух врачей.

Минут через десять из палаты появились врачи. Элька бросилась к ним и спросила на плохом итальянском:

– Мой друг-профессор... Он в порядке?

– Сожалею, но ваш друг умер, – ответил один из врачей. Элька подумала, что ослышалась или неправильно поняла доктора, и задала вопрос еще раз. Врач подтвердил, что Брамс умер. Новость оглушила Эльку. Как же так, всего несколько часов назад он был полон сил и планов, и вдруг все изменилось!

– Что с ним произошло? – спросила она, но врачи уже скрылись.

Элька проникла в палату и взглянула на посиневшее тело Карла Брамса. Ее взгляд упал на разбросанные по полу шоколадные конфеты. Он что-то говорил о ее подарке, но она ведь ничего не присылала «профессору»!

– Синьора, вам нельзя находиться в палате, – услышала она окрик медицинской сестры и вышла в коридор. А почему, собственно, нельзя?

Комиссарша хотела добиться объяснений от врачей, но с ней никто не желал разговаривать. Элька увидела приближающихся к палате комиссара Барнелли и Луиджи Рацци.

– А, Шрепп, – буркнул Барнелли вместо приветствия. – Вы подрабатываете ангелом смерти? Везде, где вы возникаете, случается преступление.

Комиссар шагнул в палату, Элька схватила за локоть Луиджи Рацци и спросила:

– Что имеет в виду ваш шеф? Какое преступление?

Молодой человек пояснил:

– Нам позвонили из клиники и сказали, что один пациент скончался при очень подозрительных обстоятельствах. Вроде бы смахивает на симптомы отравления.

– И этим пациентом оказался Карл Брамс! – воскликнула Элька.

– Рацци, прекращай сплетничать! – раздался из палаты рык старшего комиссара, и юный полицейский, извинившись перед Элькой, исчез.

Шрепп задумалась: смерть Карла Брамса, такая неожиданная и странная, не походила на кончину от естественных причин.

В коридор вышел комиссар Барнелли, и Элька направилась за ним. Тот, поймав одного из врачей, начал задавать ему вопросы. Элька осторожно приблизилась к ним и напрягла слух. Она понимала только отдельные слова, но и их ей хватило, чтобы разобраться в ситуации.

– Отравление... вероятно, стрихнин... огромная доза... – твердил врач.

– Убийство! – провозгласил Барнелли и задал очередной вопрос.

Врач, задумавшись, вдруг увидел Эльку и указал на нее пальцем.

Марио Барнелли набросился на нее, как коршун на цыпленка.

– Ну что, Шрепп, я же говорил, что мы снова встретимся, – сказал он с гадкой улыбочкой. – Что вы делаете в клинике?

– Навещаю... навещала своего... приятеля Карла Брамса, – с вызовом ответила Элька. – И ваше благословение, Барнелли, мне не требуется.

Комиссар зашел в палату, а оттуда через пару минут выскочил Луиджи Рацци. Молодой человек был взволнован. Завидев комиссаршу, он бросился к ней.

– Госпожа комиссар, вы посылали жертве конфеты? – спросил он.

Элька выпалила:

– Нет, конечно же!

– Марио только что обнаружил письмо, что было приложено к конфетам, и оно подписано вашим именем, – сказал Луиджи. – А яд, по всей видимости, содержался именно в конфетах. Они отправлены на токсикологическую экспертизу...

Элька поняла, что дело плохо. Такой тупица, как Барнелли, к тому же ненавидящий женщин-полицейских, не станет с ней долго церемониться и арестует по подозрению в убийстве. Он же сказал, что разделается с ней!

– Шрепп, мне надо с вами поговорить! – раздался зычный голос Барнелли, комиссар появился на пороге палаты. В обтянутых перчатками руках он держал письмо.

– Я ничего не посылала Брамсу, – ответила Элька, лихорадочно размышляя.

Письмо она только что держала в руках, и на нем остались ее отпечатки. Так же, как и на коробке с конфетами, которую она убрала с груди Брамса. Такому болвану, как Барнелли, этого вполне хватит, чтобы взять ее под стражу и предъявить обвинение в намеренном отравлении.

– Советую тебе передумать и сказать правду, – заявил зловеще Барнелли.

В этот момент вниманием комиссара завладел подошедший к нему главврач. Элька же увидела симпатичного молодчика с забранными в хвост длинными светлыми волосами, шедшего по коридору по направлению к палате, где лежало тело отравленного Карла Брамса. Подойдя к палате, он взялся за ручку и тут увидел Барнелли. Посетитель резко развернулся и, налетев на медсестру, бросился по коридору в обратном направлении.

Элька, не теряя ни секунды на размышления, кинулась за ним. Барнелли завопил:

– Шрепп, стоять! Задержите эту черноволосую особу! Она пытается скрыться из клиники!

На объяснения со старшим комиссаром у Эльки не было времени: пока она вдолбит ему, что не собирается бежать, а хочет остановить странного посетителя, желавшего проведать Карла Брамса (или, что не исключено, убедиться в кончине «профессора»), молодчик улизнет. Поэтому комиссарша не остановилась, а продолжила преследование.

Ей не повезло: парень, за которым она гналась, оказался проворнее. Выскочив из дверей клиники, он прыгнул в темный автомобиль, который тотчас сорвался с места. Элька, обладавшая фотографической памятью, запомнила номер. Задыхаясь, она стояла на пороге, когда к ней подлетел Барнелли.

– Шрепп, не двигаться! – Его тяжеленная рука пригвоздила ее к полу. – Я же видел, как ты, воспользовавшись тем, что я разговаривал с врачом, решила улепетнуть.

– Я не собиралась бежать, иначе бы тогда не остановилась на крыльце, а давно бы скрылась! – возмутилась Элька. – Барнелли, я гналась за странным посетителем, который хотел зайти в палату к Брамсу. Но когда он узрел вас, то бросился бежать. Мне это показалось чрезвычайно подозрительным.

– Мне тоже это кажется чрезвычайно подозрительным! – заявил Марио Барнелли. – Не верю ни одному твоему слову, Шрепп! Ты арестована и будешь препровождена в участок, где я лично займусь твоим допросом. Расскажешь мне, зачем отравила Брамса. И получишь свое пожизненное.

Он передал Эльку молодому комиссару. Тот, стыдливо отводя глаза, произнес:

– Госпожа комиссар, мне очень жаль. Но вам не следовало злить Марио.

Они прошли к полицейской машине. Элька вдруг сказала:

– Луиджи, я же вижу, что тебе претит выполнять приказания болвана-комиссара.

– Госпожа комиссар, я обязан... – начал он, но Элька продолжила промывку мозгов:

– Ты же знаешь, что я – комиссар полиции и убивать Брамса у меня не было нужды. Разве я стала бы посылать ему нашпигованные стрихнином конфеты от своего имени?

Молодой полицейский распахнул дверцу автомобиля и нерешительно произнес:

– Госпожа комиссар, я не верю в вашу вину, но мне было приказано...

– Твой Барнелли – идиот, – сказала Элька. – А у тебя на плечах имеется своя голова. Ему нужен козел отпущения, и он выбрал в качестве такового меня. Спрашивается, почему? Потому что покрывает настоящего убийцу! Он наверняка связан с мафией и, не исключаю, с «Перстом Божьим»!

Луиджи Рацци с большим интересом уставился на Эльку и спросил:

– Что вы имеете в виду, госпожа комиссар?

– То, что твой начальник – продажная шкура, – сказала Элька. – Я гналась за действительным подозреваемым, а он позволил ему уйти. Этот молодчик скрылся на «Альфа-Ромео» черного цвета. Я запомнила номер, но твой шеф, конечно же, заявит, что это все выдумки.

Молодой полицейский быстро спросил:

– Госпожа комиссар, вы видели подозреваемого? И даже запомнили номер машины?

Элька, понимая, что Луиджи не верит в ее виновность, попросила:

– У тебя есть ключ, сними с меня наручники.

– Госпожа комиссар! – произнес шокированный полицейский. – Вы хотите, чтобы я пошел на должностное преступление... Если это вскроется, я не только потеряю работу, но и попаду в тюрьму!

– Если ты найдешь реальных преступников, которые, как я предполагаю, связаны с церковью и пытаются замолчать факт подмены образцов Туринской плащаницы, подвергшихся радиоуглеродному анализу, то станешь национальным героем, – сказала Элька.

– Вы видели номер машины, на которой скрылся тип, желавший зайти в палату к профессору Брамсу? – спросил Рацци. – Госпожа комиссар, я... должен сознаться, что я... в общем, у меня нет особого опыта в раскрытии преступлений...

– Понимаю, – снисходительно заметила Элька, – у вас главный по преступникам – чесночный комиссар Барнелли. Но у меня-то имеется большой опыт!

– Подождите! Я вот что подумал... – не совсем уверенно заговорил Луиджи Рацци. – Если вы сейчас сбежите, то Марио бросит на вашу поимку все силы полиции. Где вы будете скрываться? Я предлагаю... поймите меня правильно... мой кров в качестве убежища. Вас там никто не найдет!

– Итак, Луиджи, снимай с меня наручники! – скомандовала Элька. – Я принимаю твое предложение. Спрятаться у тебя – отличная идея. А вместе мы начнем настоящее расследование. И обещаю тебе: через полгода о Барнелли, который окажется в тюрьме, все забудут, а новым старшим комиссаром станешь ты!

Последняя фраза стала решающим доводом, окончательно рассеявшим сомнения Луиджи, и он разомкнул наручники. Затем молодой человек вынул из кармана ключ и сказал:

– Я живу неподалеку отсюда, госпожа комиссар...

Луиджи украдкой принес ей одежду, которую она купила для Карла Брамса, оставил ее одну в машине и удалился. Костюм оказался неимоверно больше, чем требовался Эльке, но ее это не смутило. Комиссарша обставила все наилучшим образом: выбила стекло в полицейской машине и имитировала побег. Напялив шляпу так, чтобы она закрывала лицо, Шрепп последовала инструкциям Луиджи и пешком отправилась до его квартиры.

Младший комиссар обитал в небольшой двухкомнатной квартирке на последнем этаже обшарпанного пятиэтажного дома. Поперек узкой, выложенной булыжниками улочки, где то и дело тарахтели мотороллеры, от одного окна к другому были протянуты веревки, на которых сушилось разноцветное нижнее белье.

Комиссарша отомкнула красную деревянную дверь и попала в обиталище Луиджи Рацци. Молодой полицейский не отличался чистоплотностью, в мойке на кухне стояли грязные тарелки, в холодильнике имелись пиво и продукты быстрого приготовления. В зале стоял большой диван, застеленный несвежим бельем (Элька обнаружила под подушкой кружевные женские трусики). Художественный вкус младшего комиссара не отличался изысканностью – полки были забиты дешевыми детективами, а около телевизора валялись кассеты с боевиками, фильмами ужасов и компакт-диски с эротическими «шедеврами». Засучив рукава, комиссарша Шрепп принялась за генеральную уборку.

Луиджи вернулся около девяти вечера. Переступив порог квартиры, он от изумления выпустил бумажные пакеты, которые прижимал к груди. Они упали на пол, и из них полетели консервные банки.

– Госпожа комиссар, – произнес он растерянно, – я что, сплю? Вы...

– Мальчик, завязывай ты с «госпожой комиссаром», – улыбнулась Шрепп. – Для тебя я – Элька. И закрой рот, я просто навела в твоей хибаре порядок. И, скажу честно, что ловить преступников – занятие гораздо более легкое!

Луиджи в восторге воскликнул:

– Госпожа комиссар... то есть Элька! Я не знаю, как вас благодарить!

– Я тоже тебе кое-чем обязана, – сказала комиссарша. – Если бы не ты, сидела бы сейчас в компании чесночного комиссара и каялась в убийстве Брамса, которого не совершала. А теперь собери продукты и мой руки – нас ждет романтический ужин!

Элька приготовила запеканку из макарон и сыра (большего в холодильнике она не нашла, а отправляться за покупками не рискнула), Луиджи приволок из кладовки бутылку белого вина. Уплетая за обе щеки ужин, молодой человек заявил:

– Какое объеденье, госпожа... я хотел сказать – Элька! Мой обычный рацион – пицца в духовке или рыбное филе в микроволновке.

Воздав кулинарным способностям Эльки по заслугам (вообще-то комиссарша готовить не умела, а питалась подобно Луиджи – на скорую руку, делать запеканку ее научила одна из подружек), младший комиссар поведал о том, что произошло в течение дня:

– Марио был вне себя, меня чуть не прибил, когда узнал, что вы сбежали. Тотчас объявил вас в розыск. Вас обвиняют в убийстве – экспертиза показала, что конфеты были сдобрены стрихнином в такой концентрации, что хватило бы на целый полк.

– Брамса пытались убить во время пожара, а когда это не получилось, убийца прибег к иному способу, правильно рассудив, что покойный профессор не сможет устоять перед сладостями, – рассуждала Элька. – И убийца свалил всю вину на меня! Кстати, откуда Барнелли знает немецкий?

– Его мать – немка, – ответил, перебирая золотые цепочки на груди, Луиджи, – но он не любит распространяться на эту тему. Он в детстве несколько лет жил где-то в Рурской области. Как-то обмолвился, что немецкие подростки его почти каждый день били, обзывая «макаронником».

– Теперь понимаю, почему он не любит моих соотечественников, – процедила Элька. – Жаль, что его тогда не прибили! Кстати, ты обратил внимание, Луиджи, на то, что письмо, приложенное к коробке с отравленными конфетами, было написано на немецком? Причем с позорными орфографическими ошибками. Как будто человек владеет языком не очень хорошо или у него давно не было практики.

– Комиссар Барнелли! – ахнул Луиджи. – Но зачем ему это? Вы что-то упоминали о каком-то ордене, вроде «Рука Всевышнего»...

– «Перст Божий», – поправила младшего комиссара Элька. – Отдел убийц в Ватикане, о существовании которого мало кто знает. Его члены – в первую очередь священники, монахи, но также и те, кто симпатизирует идеям ордена. Барнелли набожен?

– Он часто цитирует Библию и соблюдает пост. А его матушка-католичка просто помешана на религии, – ответил Луиджи.

– Не удивлюсь, если она и вовлекла своего сына-комиссара во все это, – кивнула Элька. – Итак, ты говоришь, что меня разыскивают... Ну, обвести вокруг пальца Барнелли не составит труда. А теперь займемся поисками его сообщника, того самого, что приходил в клинику удостовериться, умер Брамс или нет.

Элька продиктовала Луиджи номер «Альфа-Ромео», и тот, позвонив в управление, узнал, на чье имя зарегистрирован автомобиль.

– Владелец – некий Рональд Каррингтон, – отрапортовал младший комиссар. – Подданный английской короны, но проживает в Риме.

– Думаю, мы должны навестить мистера Каррингтона и вытрясти из него всю информацию, – сказала Элька. – Сейчас половина одиннадцатого, самое время отправляться в путь.

Рональд Каррингтон проживал на Виа Куринале, неподалеку от резиденции итальянского президента. Элька, поковырявшись в замке, распахнула дверь подъезда. Поднявшись на третий этаж, Луиджи и Элька замерли около нужной двери и прислушались. До них донеслись приглушенные голоса – два мужских и женский. Луиджи вытащил пистолет, передал его Эльке и постучал в дверь. Через несколько секунд раздался осторожный голос:

– Кто это?

– Синьор, немедленно выключите воду! – крикнул Луиджи. – У нас потолок вот-вот обрушится!

Незатейливая фраза возымела эффект, и дверь открылась. Элька ринулась в атаку. На пороге стоял тот самый тип, которого она видела в клинике Гемелли, – лет двадцати семи, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, и с узкими серыми глазами. Увидев оружие в руках комиссарши, он попятился и охнул:

– Мы попались!

Виктория Сикорская

Виктория оказалась в салоне автомобиля, и еще до того, как дверца захлопнулась, он сорвался с места. Девушка обернулась и увидела полицейские автомобили, подлетающие в вилле Дейла Уайта.

– Grazie infinite[6], – произнесла она и принялась рассматривать своих спасителей. Их было двое: рядом с ней, на заднем сиденье, находился мужчина лет шестидесяти, с редкими светлыми волосами, козлиной бородкой и в смешных круглых очках. За рулем сидел молодой смазливый тип: лет двадцати семи – двадцати восьми, с забранными в хвост светлыми волосами.

– Они нас не догонят? – спросил по-английски пожилой мужчина у водителя, а тот успокоил:

– Нет, они даже не поняли, куда она делась!

Виктория уловила британское произношение и спросила:

– Вы говорите по-английски?

– О, и вы тоже? – удивился козлобородый. – Мы думали, что вы одна из жертв похоти мистера Уайта, поэтому, увидев вас выбегающей из дома, решили помочь.

Виктория удивилась:

– Значит, вы оказались около его виллы не случайно?

– Мы за ним следим, – ответил молодой водитель. – Меня зовут Джек, а рядом с вами – мой отец, профессор Рональд Каррингтон.

– Очень приятно, – пробормотала Виктория и внезапно разрыдалась. Профессор, как мог, успокаивал ее, но девушка не слушала его сбивчивые фразы.

– Великий писатель за все поплатится! – заявил Джек Каррингтон. – И за то, что причинил вам, мисс!

Виктория, вытерев слезы платком, протянутым ей профессором, пояснила:

– О, вы не так все поняли. Он не пытался... изнасиловать меня. Это я намеревалась причинить ему вред. Я хотела его убить!

Джек хмыкнул, а профессор Каррингтон дребезжащим тенорком с явной надеждой в голосе поинтересовался:

– И вы сделали это?

– Нет, – сокрушенно вздохнула Виктория.

– Очень жаль, – заявил отпрыск профессора. – Оказали бы всему человечеству неоценимую услугу. Может, и правда пристрелить его, как собаку, а, отец?

– Что ты говоришь! – замахал руками профессор. – Никакого насилия, ты же знаешь мои принципы, Джек!

– Меня зовут Виктория Сикорская, – представилась девушка.

– Вы – дочь профессора Сикорского? – изумился Каррингтон-старший.

Настал черед Виктории удивиться:

– Вы знали моего отца?

– Да, я имел честь лично знать вашего отца, – кивнул профессор, – мы работали над совместным проектом. Н-да... Разрешите выразить вам соболезнования в связи с его трагической гибелью. А что привело вас в Рим?

– Она же сказала, что собиралась убить Уайта, – хмыкнул Джек. Автомобиль вынырнул из темного проулка и попал на широкую оживленную улицу.

– Это была, как я теперь понимаю, сумасбродная идея... – снова вздохнула девушка.

– Отчего же? – не согласился молодой человек за рулем. – По-моему, очень даже здравая!

– Дейл Уайт... Я считала, что он причастен к гибели моего отца, но, по всей видимости, я ошибалась, – продолжила Виктория. – Кроме того, что он украл его идеи и использовал их для создания своего бестселлера «Улыбка Джоконды», мне не в чем обвинить писателя.

Профессор икнул и снял очки, а его сын принялся так громко хохотать, что Виктория испугалась.

– Следи за дорогой, а не то мы попадем в аварию! – прикрикнул на сына дрожащим голосом Рональд Каррингтон.

– Но я не вижу в своих словах ничего смешного! – проговорила Виктория с обидой.

Джек, все еще давясь от смеха, пояснил:

– Извините, не хотел вас обидеть, просто не мог сдержать реакции на ваше заявление. Дейл украл идеи вашего отца и создал супербестселлер, а до этого, пять лет назад, позаимствовал записи моего родителя, которые обработал и выдал предыдущий свой роман, тоже очень хорошо продававшийся. Наш великий писатель специализируется на плагиате!

– Но как такое может быть... – прошептала девушка.

Профессор Каррингтон уныло ответил:

– Очень просто, дорогая моя. Я имел неосторожность показать мистеру Уайту свои наброски, он ими до чрезвычайного заинтересовался, а семь месяцев спустя я услышал о том, что он создал новый шедевр. Я судился с ним, но процесс проиграл.

– С тех пор мы не спускаем глаз с Дейла и узнали о нем много занятного, – добавил Джек. – Едем к нам домой, там вы будете в полной безопасности.

Отец и сын обитали в небольшой, скудно обставленной квартире. Они любезно предоставили Виктории одну из трех комнат. По телевидению и радио было объявлено о покушении на великого писателя, которое едва не стоило ему жизни.

– Вас разыскивают, – сказал Рональд Каррингтон. – Мистер Уайт использовал вас в собственных недостойных целях. Возвращаться в Америку вам нельзя: еще в аэропорту, при регистрации, вас арестуют.

Виктория приняла предложение остаться у Каррингтонов на какое-то время. Она несколько раз заводила разговор на тему того, чем они занимаются – не может же быть, чтобы они круглыми сутками только и делали, что следили за Дейлом Уайтом, – но ее спасители отделывались общими фразами.

Прошло два дня. Виктория пролистывала одну из книг по истории церкви, которая нашлась в квартире Каррингтонов, когда услышала радостный крик Джека:

– Отец! Он прислал письмо! С признанием!

Молодой человек ворвался в комнату, размахивая большим конвертом. Профессор вырвал у сына лист. По мере того как Каррингтон-старший вчитывался в написанное, лицо его заливал чахоточный румянец. Внезапно профессор, утробно подвывая, на одной ноге проскакал по комнате. Виктория в ужасе уставилась на него.

– Не беспокойтесь, моя дорогая, я не сошел с ума, – заявил, улыбаясь, Рональд Каррингтон. – Хотя очень к этому близок! Включи-ка телевизор, сын!

Джек моментально исполнил просьбу отца. В выпуске новостей, который начался минут через пятнадцать, в числе прочего сообщили, что в своем тосканском поместье прошедшей ночью от тяжелой болезни скончался кардинал Алессандро Морретти, бывший архиепископ Турина и хранитель плащаницы.

– А перед смертью он решил облегчить свою душу признанием! – добавил Джек. – Отец, с этим письмом мы обратимся к прессе и...

– С этим письмом мы не будем обращаться к прессе, – оборвал речь сына профессор. – Они обвинят нас в подделке и фальсификации.

– Но если кто и подделывал и фальсифицировал, так именно они! – запальчиво возразил Джек. – И кардинал написал об этом черным по белому.

Виктория, ни слова не понимавшая из перепалки отца и сына, спросила:

– В чем, собственно, дело? И какое отношение ко всему имеет умерший кардинал?

Профессор, почесав ухо, произнес:

– Думаю, настало время узнать вам правду, моя дорогая! Мы с Джеком уже несколько лет занимаемся тайнами Ватикана. Например, одной из наших несбыточных идей был поиск сокровищ ордена тамплиеров.

– Тамплиеры? – переспросила девушка. – Кажется, в Средние века это была очень могущественная организация...

– Именно так, – подтвердил профессор. – Тамплиеры, или рыцари-храмовники, были не просто могущественным, а самым могущественным орденом на протяжении неполных двухсот лет, с двенадцатого по начало четырнадцатого века. Орден тамплиеров был основан в 1117, 1118 или 1119 году французскими дворянами Уго Пайенским и Жоффре Сент-Омерским и семью прочими их соратниками с целью защиты от нападений сарацинов христианских паломников, отправлявшихся регулярно в Иерусалим, чтобы лицезреть святыни. Храмовниками (по-латыни тамплиерами) они назвались оттого, что их резиденция в Иерусалиме находилась во дворце, расположенном на месте, где, согласно преданию, когда-то возвышался легендарный храм царя Соломона, разрушенный римлянами в 70 году нашей эры. В 1127 году орден был официально признан тогдашним папой Гонорием II на вселенском соборе в Труа, и в течение считаных десятилетий тамплиеры обрели невиданные могущество и богатство. Последующие понтифики предоставили им неслыханные привилегии, освободив, к примеру, от уплаты обязательной десятины, а также прочих налогов и податей. Орден располагал представительствами во всех странах Европы и на Ближнем Востоке и аккумулировал в своих руках гигантские денежные средства. Подобное не могло не вызвать зависть со стороны светских властителей, и один из них, французский король Филипп Четвертый, он же Красивый, использовав ложное признание одного из бывших членов ордена, желавшего отомстить за свое исключение из его рядов, обвинил тамплиеров в ереси, святотатстве и мужеложестве. В пятницу, 13 октября 1307 года, по приказу короля во Франции, в штаб-квартире ордена, были арестованы около двух тысяч человек, в том числе и гроссмейстер Жак де Молэ вместе с великим приором Нормандии Жоффре де Шарнэ. Филипп конфисковал имущество тамплиеров, рассчитывая таким образом пополнить пустую государственную казну, но, к его большому разочарованию, в монастырях и замках, принадлежавших ордену, не оказалось особых богатств. Папа Климент V, француз по национальности, первый из череды авиньонских пленников французской короны, безропотно взирал на то, как Филипп уничтожает ради своих корыстных интересов христианский орден. Судебный процесс длился несколько лет, и в 1314 году верхушка ордена была сожжена в Париже.

– Нас с отцом давно занимали исчезнувшие сокровища ордена, – сказал Джек. – Они словно испарились в воздухе! Но наверняка рыцари-храмовники спрятали их, не желая, чтобы они достались королю Франции. И мы принялись за их поиски.

Профессор Каррингтон продолжил рассказ:

– Примерно в это же время со мной связался мой старый друг, профессор Сикорский, твой отец, Виктория. Во время раскопок в пещерах Кумрана его командой были найдены обрывки рукописей, относящихся к первому веку нашей эры. И среди данных артефактов вашему отцу попался прелюбопытный документ – копия некоего священного текста. А документ был отрывком из жизни Иисуса Христа, изложенным на древнеарамейском. Вроде бы ничего сногсшибательного в находке не было: ведь жизнь и деяния Христа изложены в евангелиях, как в четырех канонических, так и множестве апокрифических, не совпадающих с официальной точкой зрения и посему церковью не признанных. Но вашего отца поразило то, что в найденном отрывке повествование идет не от третьего лица, как во всех прочих евангелиях, а от первого. Тот, кто написал эту благую весть, рассказывал сам о себе!

Рональд Каррингтон поднял вверх указательный палец и победоносно посмотрел на Викторию:

– До нас дошли сказания о Христе, написанные его учениками и последователями. Но никто так и не может ответить на вопрос, отчего Христос сам не излагал свои воззрения. Ведь он был высокообразованным человеком и вполне мог бы сделать это, однако предпочитал устную передачу своих идей, которые на пергамент записывали другие, причем искажая, случайно или намеренно, его мысли. И вот вашему отцу попадаются листы с отрывками из евангелия, написанного, судя по всему, самим Христом! Ах, какой бы переворот это открытие произвело в христианстве! Ведь если имеются документы, начертанные самим Иисусом, то они имеют первостепенное значение, и только по ним нужно ориентироваться, а вовсе не по записям евангелистов, поскольку трое из четырех, за исключением, пожалуй, Иоанна, Христа лично не знали. Обнаруженные листы содержали нечто совершенно небывалое! Автор – Иисус Христос – рассказывал о том, что произошло с ним... после так называемого воскрешения: он провел долгие годы в Индии, а потом вернулся в Иудею, откуда попал в Рим и лицезрел грандиозный пожар, устроенный, как пишет Светоний, по приказу Нерона, а произошло это в июле 64 года.

Виктория воскликнула:

– Отец никогда не говорил ни о чем подобном! Хотя он всегда был очень скрытным... Нет, нет, тот текст наверняка был фальшивкой, профессор. Ведь Христос умер примерно в 33-м году, и Римской империей правил тогда Тиберий...

– Мне это прекрасно известно! – оборвал девушку Каррингтон. – Ведь моя первая специальность – теология, я даже преподавал ее в университете, однако по причине конфликта с официальной точкой зрения мне пришлось сменить профессию, потому что Ватикан, с подачи кардинала Плёгера, запретил мне заниматься католической догматикой. Первое, что я подумал, как и ваш отец: так называемое «Евангелие от Иисуса» – позднейшая подделка. Но ни он, ни я никак не могли забыть слова найденного священного текста – даже в переводе и вольном пересказе они излучали небывалую силу и энергетику. Мы с Джеком по просьбе вашего отца принялись за работу в архивах католических монастырей. Но ничего не нашли. Как будто кто-то планомерно уничтожал все упоминания о «Евангелии от Иисуса»!

Девушка снова не могла не возразить:

– Профессор, но если доподлинно известно, что Иисус Христос был распят и умер на кресте, то вам придется признать, что записи от его имени, да еще несколько десятилетий спустя после его кончины – фальшивка.

– Не торопитесь с выводами, дорогая моя, – усмехнулся профессор Каррингтон. – А прочтите лучше письмо, которое привело меня в такой экстаз.

И он протянул Виктории лист плотной бумаги, увенчанный затейливым гербом и «шапкой» с именем: «Его высокопреосвященство кардинал Алессандро Морретти». Тонким, срывающимся почерком на нем было начертано следующее:

«Уважаемый профессор Каррингтон!

Тяжелая, неизлечимая болезнь снедает меня, и я знаю, что очень скоро настанет мой черед предстать перед Создателем. Раньше я не боялся смерти, потому что знал, что все находится в милости Божьей. Но последние месяцы я провел в тяжких раздумьях и сомнениях. Иногда мне кажется, что моя внезапная болезнь, облегчить которую не могут ни лекарства, ни самая современная терапия, ни постоянные молитвы, – кара за то преступление, которое я совершил. Вы обращались ко мне, желая узнать детали того, как в прошлом году произошло изъятие образцов из Туринской плащаницы. Мой секретарь ответил Вам, что вся процедура была опубликована в прессе и мне нечего вам добавить. Я поклялся, что никогда и никому не расскажу правду, и сделал это на кресте. Но что, если крест с изображенным на нем Спасителем (о чем я только смею думать, о грешник!), – не более чем древний аксессуар, а весь вкладываемый в сию христианскую реликвию смысл – Иисус отдал за наши грехи свою жизнь на кресте, где испустил дух, а по прошествии трех дней воскрес и вознесся на небо – выдумка? Я, кто отдал служению церкви без малого шестьдесят пять лет, раньше никогда не терзался столь ужасными мыслями. Но с тех пор, как я ЗНАЮ, эти размышления не покидают меня ни днем, ни ночью. Я обманул Вас, устами своего секретаря ответив, что мне нечего добавить. Ведь все то, что было презентовано миру в мае прошлого года в Турине, а затем (во время оглашения результатов так называемого радиоуглеродного анализа, проведенного в трех всемирно известных лабораториях) презентовано urbi et orbi, – ЛОЖЬ! Да, теперь, зная, что до кончины мне осталось всего несколько дней (приговор медиков однозначен и отсрочке не подлежит), я могу сказать ПРАВДУ!

Я, Алессандро Морретти, находясь в здравом уме и твердой памяти, заявляю, что подменил образцы Туринской плащаницы на другие, которые и были запечатаны в капсулы и отосланы в лаборатории на анализ. Я сделал это, когда находился один в ризнице, куда удалился, дабы «без спешки» упаковать образцы плащаницы. Мне ассистировал научный сотрудник Британского музея Николас Эдвардс, в задачу которого входило раздобыть подходящие образцы древней ткани. Таким образом, результаты анализа были сфальсифицированы, но не учеными, кои ни о чем не подозревали и коих не в чем упрекнуть, а мной, причем еще до начала эксперимента.

Почему я сделал это, я раскрывать Вам не буду: ваши подозрения, изложенные в длинном письме на мое имя, совершенно справедливы. Церковь БОИТСЯ! Вас наверняка будет интересовать имя того или тех, кто заставил меня пойти на намеренный обман. Спешу Вас успокоить – папа Адриан об этом не имел ни малейшего понятия. Более того, рискну предположить, что и его «сердечный приступ», в реальности являющийся ударом по голове тупым предметом, – попытка заставить его замолчать. Ибо святой отец, уверенный в подлинности плащаницы, не мог смириться с результатами анализа, датировавшего сию реликвию тринадцатым или четырнадцатым веком.

Папа Адриан стал опасен, поэтому и был УБИТ! Первая попытка провалилась, и те, кто стоит за обманом, успокоились: их устраивал понтифик, впавший в кому, ведь он не мог никого разоблачить, не мог отдать приказ о проведении новой, ОБЪЕКТИВНОЙ, экспертизы. Когда же он чудным образом пришел в себя, то толкнувшие меня на обман решили, что понтифик должен погибнуть, – и на сей раз осечки не было.

Письмо это Вы получите только после моей кончины, которая не за горами. Мне остается только надеяться на то, что Господь будет ко мне, грешному и недостойному рабу Его, милосерден. Делайте с моим признанием все, что вам заблагорассудится: если о нем узнает весь мир, то тем лучше, ибо история церкви нашей зиждется на двух тысячелетиях намеренной ЛЖИ, и наконец-то настало время заявить ПРАВДУ, какой бы неудобной, шокирующей и горькой она ни была!»

Виктория удивленно посмотрела на профессора:

– Кардинал признается в обмане? Он подменил образцы Туринской плащаницы, отправив вместо них в лаборатории совершенно иные куски материи?

– Именно так! – ажиотированно ответил профессор. – На наше счастье, кардинал Морретти вовремя скончался. Ах, извините за столь циничную фразу! Но он оказался порядочным человеком, в отличие от сотен, нет, тысяч других, которые подозревают или даже знают правду, но молчат. Вижу, мне придется кое-что вам объяснить. Все началось с того, что около трех лет назад мы с Джеком познакомились с Карлом Брамсом, автором нескольких книг про Иисуса...

Когда сорок минут спустя профессор завершил рассказ, Виктория воскликнула:

– И вы первым заподозрили, что образцы были подменены?

– А Карл Брамс, с которым мы тогда поддерживали отношения, немедленно заявил, что это – его идея, – пояснил Джек. – Он – очень странный тип.

– Пусть так, но считаю, что он имеет право узнать о письме кардинала, – заявил Рональд Каррингтон. – Тем более что Брамс сейчас находится в больнице: кто-то сжег его особняк и пырнул кинжалом с изображением кометы, являющейся символом «Перста Божьего».

Джек вызвался навестить Карла Брамса в больнице и исчез.

Виктория никак могла успокоиться:

– А о какой лжи в течение двух тысячелетий вел речь кардинал Морретти?

– Как-нибудь я расскажу вам об этом, – уклончиво ответил профессор. – Она напрямую связана с Евангелием от Иисуса. В общем, я получил еще одно подтверждение моей теории, о которой, правда, Брамсу ничего не сообщил, иначе бы он непременно взял ее на вооружение и тоже объявил своей.

– А кто толкнул кардинала на подлог? – спросила девушка.

Рональд Каррингтон снял очки, протер их, водрузил на нос и только потом ответил:

– Тот же человек, который выбросил меня из университета и запретил преподавать теологию. Мой старый друг и некогда коллега, а ныне заклятый враг, кардинал Ганс-Петер Плёгер, глава конгрегации по делам вероучения! Меня угораздило рассказать ему о находке и попросить его оказать нам поддержку. Он и оказал: не прошло и трех дней, как было объявлено о том, что Ватикан запрещает мне заниматься преподавательской деятельностью. Так я и потерял свою профессорскую ставку в университете Эдинбурга. Причиной якобы стала моя последняя книга, в которой я излагал кое-какие спорные моменты, в частности, заявлял, что образ Иисуса Христа в евангелиях не имеет ничего общего с реальным Христом.

Профессор вздохнул и добавил:

– Ганс-Петер – страшный человек. Без преувеличения – столп церкви. Он отвечает за вопросы веры и следит за тем, чтобы никто из священников и преподавателей-теологов не отклонялся от генеральной линии Ватикана. Ибо ему хорошо понятно: стоит хотя бы один-единственный раз признать, что церковь в чем-то ошибается, и это приведет к вселенской катастрофе: камешек превратится в лавину, которая сметет все на своем пути, в том числе и самого Плёгера, и современную церковь. Поэтому он безжалостен к врагам, предпочитая уничтожать их без раздумий.

– И вы думаете, что кардинал Плёгер организовал подмену образцов? – спросила Виктория. – Но ведь это преступление! А он – священник!

Каррингтон невесело рассмеялся.

– Ваша вера в чистоту помыслов князей церкви меня умиляет, Виктория. Не хочу огульно обвинять их всех в лицемерии, но, чтобы стать епископом и, более того, кардиналом, требуется забыть о твердых принципах. Ибо надо думать и делать не то, что велит совесть, а то, что предписывает Ватикан в лице кардинала Плёгера. Всеми священниками управляет единый бес – честолюбие. Да, они дали обет безбрачия, отвергают плотские утехи, укрощают плоть и дух. Но не забывайте, все они – люди. Поэтому очень многие из них стараются компенсировать унылую и монотонную жизнь восхождением по карьерной лестнице, для чего требуется быть не просто лояльным, а сверхлояльным по отношению к Ватикану и тем, кто там всем заправляет. А заправляет в Ватикане не папа, у которого просто нет ни времени, ни физической возможности быть в курсе всех дел, а его ближайшие сотрудники-кардиналы. И самый могущественный из них в течение последних двадцати пяти лет – кардинал Ганс-Петер Плёгер, назначенный на пост главы конгрегации по делам вероучения, бывшей священной инквизиции, еще папой Иоанном Павлом. И кардинал Плёгер отлично справляется со своими обязанностями, иначе бы он не удержался на этом посту при трех папах. Раньше священная инквизиция использовала каленые щипцы, «испанский сапожок», «железную деву» и прочие пыточные инструменты, чтобы вырвать из еретиков признания и заставить их отказаться от своих убеждений. Сейчас времена и способы борьбы с инакомыслящими другие, хотя кардинал Плёгер, думаю, с большим удовольствием обратился бы к старинным методам. Однако он и путем запретов, увольнений, угроз, судебных исков, с помощью своры адвокатов и казуистики добивается того, что раньше достигалось посредством истязаний: полного повиновения!

Виктория заметила, что, рассуждая о кардинале Плёгере, профессор Каррингтон не скупится на мрачные краски и злобные замечания. А тот еще и добавил:

– Я уже поведал вам о «Digitus Dei» – «Персте Божьем». Не удивлюсь, если генералом этого милого ордена убийц-монахов является именно немецкий кардинал. И не сомневаюсь, что именно он принудил Морретти подменить образцы. Предположу даже, что Плёгер несет ответственность за смерть папы Адриана!

– Вам не кажется, что вы несправедливы к нему? – не выдержала Виктория. – Я слышала, что Плёгер – высокоморальный, кристально честный и очень умный человек. А вы делаете из него кровавого преступника...

Профессор чуть ли не с пеной у рта ответил:

– Инквизиторы, которые без зазрения совести жгли так называемых еретиков на кострах, тоже были высокоморальными, кристально честными и очень умными людьми. Всякие там савонаролы и торквемады делали сие не по причине своих садистских наклонностей, а из-за того, что свято верили в собственное предназначение. И все кошмарные деяния совершались к вящей славе Господней. Плёгер, которого за глаза прозвали «Великий Инквизитор», – из числа подобных. Сам он и мухи не обидит, даже не употребляет в пищу мясо, потому что представить себе не может, что ради кулинарных изысков должны лишаться жизни божьи твари. Но когда дело касается вопросов веры, он становится непоколебимым, как скала. Он истово верит в то, что только ему одному надлежит отделять зерна от плевел и определять, что есть правда, а что ложь. И ради сохранения статус-кво он готов совершать самые недостойные поступки и даже преступления! Кстати, он встречался несколько раз с Дейлом Уайтом.

– Но зачем? – изумилась Виктория. – Ведь с точки зрения Ватикана, Уайт – еретик и богоборец!

– Мне тоже интересно это узнать, – усмехнулся профессор. – Два раза, незадолго до опубликования романа «Улыбка Джоконды», в США летал личный секретарь Плёгера, который и чихнуть не смеет без санкции своего шефа. Затем, уже после разгоревшегося скандала в связи с опубликованием супербестселлера, сюжет которого Уайт позаимствовал у вашего отца, кардинал навещал писателя во время его приездов в Европу. Встречи были обставлены как заправские рандеву шпионов.

– Быть может, кардинал хотел побеседовать с писателем лично и попытаться увещевать его? – предположила Виктория. – Или убедить не продавать права на экранизацию...

– Позиция Ватикана, сформулированная самим Плёгером, к тому времени была однозначна: «Улыбка Джоконды» – плевок в лицо церкви и издевательство над святынями, и тот, кто возьмет книгу в руки, подлежит немедленному отлучению. И тем не менее Плёгер встречается с автором страшного романа! Он нарушает собственный запрет! Спрашивается только – почему? Между прочим, я думаю, что кардинал мог бы многое рассказать относительно смерти вашего отца...

Монолог профессора прервало появление Джека. Молодой человек буквально ворвался в квартиру и, еле отдышавшись, доложил:

– Брамс умер в клинике Гемелли!

– Ну вот, еще одна жертва, – подытожил профессор. – Ни секунды не сомневаюсь, что это убийство. Они-таки добрались до него! «Перст Божий» и его глава кардинал Плёгер.

– Тогда следующие на очереди – мы, – заявил молодой человек. Виктория вздрогнула.

Поздно вечером, когда профессор устал поносить кардинала Плёгера, Джек спросил его:

– Отец, ты рассказал Виктории про то, что нам известно?

– Еще не время, – ответил тот.

– Я так не считаю, – возразил молодой человек. – Чем больше людей знает правду, тем лучше. Тем более в наших руках признание кардинала Морретти.

– Ватикан объявит его фальшивкой. Или будет придерживаться версии, что кардинал, отсылая это письмо, находился под воздействием сильнодействующих медикаментов, – возразил Каррингтон. – Плёгер никогда не пойдет на то, чтобы признать подлинность письма.

– Виктория – одна из нас, отец. Она имеет право знать правду, – заявил Джек. – Расскажи ей, зачем Ватикан пошел на подлог и разглашения какой тайны так боится Плёгер.

– Ну что же, – протянул Рональд Каррингтон, – все имеет прямое отношение к находке обрывков нового евангелия, а также сокровищам ордена тамплиеров. Что вам...

Его слова прервал звонок в дверь. Отец и сын переглянулись, профессор прошептал:

– Мы никого не ждем, ведь так?

– Ты думаешь, они нас выследили? – вопросом на вопрос ответил Джек.

Каррингтон-старший извлек из ящика стола пистолет, промолвил:

– Они нас голыми руками не возьмут!

Джек подошел к двери и осторожно спросил:

– Кто это?

– Синьор, немедленно выключите воду! У нас потолок вот-вот обрушится! – раздался возбужденный голос.

Профессор прошептал:

– Какой еще потолок? Избавься от этих нудных соседей, Джек!

Сын раскрыл дверь и через секунду, пятясь, произнес:

– Мы попались!

– Вот именно! – заявил, проходя в квартиру, молодой темноволосый мужчина, которого сопровождала невысокая женщина с пистолетом в руке.

Профессор крикнул:

– Не двигаться! Я так и знал, что они нас выследили. Применили старый как мир трюк с затоплением соседей. От «Перста Божьего» я ожидал большей смекалки!

Женщина удивленно произнесла с тяжелым немецким акцентом:

– «Перст Божий»? Мы не имеем к нему отношения. А вот вы – его члены!

– Как бы не так! – заявил профессор Каррингтон, потрясая оружием. – Еще один шаг, и я выстрелю. Не подходите! Я не шучу!

Профессор нажал на спуск, но пистолет только безвредно щелкнул.

– Отец, боюсь, ты забыл зарядить его, – безрадостно констатировал Джек.

Молодой мужчина вырвал у профессора пистолет и, взглянув на Викторию, выпалил:

– О, вас я знаю! У нас в участке висит ваше изображение. Постойте, вас же разыскивает полиция по обвинению в попытке убийства какого-то знаменитого английского писателя...

– Американского, – поправила девушка. Гость не производил на нее впечатления кровожадного киллера, а казался приветливым, привлекательным и, как ей показалось, нерасторопным увальнем.

– Если собираетесь поступить с нами так же, как и с Брамсом, то валяйте, – заявил Каррингтон. – Его уничтожили, теперь принимаетесь за нас? Изверги!

Женщина, уставившись на профессора, на секунду вроде бы растерялась, но затем твердо произнесла:

– Не стоит изображать из себя невиновных. Брамса убили вы, точнее, этот субъект! – Она указала на Джека пистолетом.

Дама – решительная, с черными волосами и не особенно красивым, но волевым лицом, показалась Виктории неприятной. Такая подходит на роль наемного убийцы.

– Мы видели, как вы проникли в клинику, где был убит Карл Брамс, – добавил молодой человек, сопровождавший женщину. Он изъяснялся по-итальянски без малейшего акцента. – Что вы там делали?

– Хотел проведать старого приятеля! – ответил Джек. – Кто вы, собственно, такие?

– Джек, они же из «Перста Божьего», сатрапы Плёгера! – заявил профессор, но сын перебил его:

– В «Персте Божьем» не может быть таких медлительных и разговорчивых киллеров, отец. Да и гори они желанием нас убить, давно бы сделали это! По-моему, они больше похожи на уличных грабителей.

– Но-но! – обиженно произнес молодой человек. – Я – младший комиссар полиции Луиджи Рацци, а моя спутница – старший комиссар криминальной полиции Гамбурга Элька Шрепп.

– У Плёгера везде свои люди: и в полиции, и в правительстве, и в спецслужбах, – заявил упрямо профессор, впрочем, уже не таким испуганным тоном. – Никому доверять нельзя, каждый может оказаться членом «Перста Божьего».

– Это верно, – заявила женщина, звавшаяся Элькой Шрепп. – Например, твой шеф, Луиджи, чесночный комиссар Барнелли, наверняка там подрабатывает.

– Вы имеете в виду знаменитого борца с мафией? – изумился профессор, совершенно забыв об опасности. – Комиссар Марио Барнелли состоит в «Персте Божьем»?

– Не сомневаюсь, что это так, – заявила немецкая комиссарша. – Он пытается обвинить меня в убийстве Брамса... Разговорчики! – Она ткнула пистолетом в Джека и сурово спросила: – Итак, что вы делали в клинике?

– Я же сказал вам, что хотел проведать Брамса, – ответил Каррингтон-младший. – Он, конечно, редкостная сволочь, украл у нас теорию, которая теперь является незыблемым фактом, о замене образцов плащаницы, но...

Элька Шрепп перебила его, воскликнув:

– Вы тоже пытаетесь разоблачить козни Ватикана? Откуда вам известно о плащанице и подмене образцов?

– Мой отец и я додумались до этого, – отчеканил Джек. – А Брамс, которому мы имели неосторожность свою теорию поведать, сразу взял ее на вооружение и выдал за свою.

– Но теперь в наших руках имеется доказательство того, что подмена имела место! – запальчиво произнес Каррингтон. – Признание кардинала Морретти...

– Отец! – прикрикнул на болтливого ученого Джек, и профессор закашлялся.

– Признание кардинала Морретти? – ничего не понимающим тоном переспросил Луиджи Рацци. Виктория внезапно подумала, что он, несмотря на глуповатое выражение лица, очень даже ничего. – Оно уже у вас?

– Так, так... – процедила комиссарша. – Вижу, эти субъекты могут рассказать много чего занимательного, Луиджи. А мы их послушаем!

Профессор Каррингтон возмутился:

– Вы подозреваете нас в причастности к смерти Карла Брамса! А сами-то вы кто? Почему мы должны вам верить?

– Я оказалась замешана во всю эту историю совершенно случайно, – ответила комиссарша Шрепп. – Все началось с обнаружения торфяной мумии...

Когда Элька завершила рассказ, профессор, сверкая глазами, воскликнул:

– Вот оно, недостающее звено! Все сходится: мумия, обнаруженная в болоте, со знаком «Перста Божьего»; золотой тубус с Евангелием от Иисуса... Они не могли допустить, чтобы мир узнал об этом!

– О чем? – спросил Луиджи. – Профессор, не говорите загадками! Если хотите снять с себя подозрения в причастности к убийству Брамса, объясните нам все!

Каррингтон-старший, указав на пистолет, который держала в руках Элька, заявил:

– Уберите оружие! Не волнуйтесь, мы не шайка безжалостных убийц, а обыкновенные авантюристы. Похоже, судьба решила, что настала пора разоблачить величайший обман за всю историю человечества.

– Отец! – крикнул Джек. – Ты уверен, что они должны знать...

– Уверен, – ответил Рональд Каррингтон. – Они нам помогут. Только уберите, ради бога, пистолет! Никто не собирается нападать на вас!

Элька, поколебавшись, положила пистолет на этажерку. Профессор, его сын и девица не производили на нее впечатления киллеров из секретного ордена. Каррингтон, как и подобает радушному хозяину, предложил занять места на стареньком диване. Вместе с Джеком он поставил в центр комнаты круглый стол, принес несколько толстенных томов энциклопедии и ноутбук. Усевшись на стул, профессор поправил очки и прежде всего объявил:

– Все, что я сейчас вам расскажу, будет звучать невероятно, но вы должны знать: каждое слово – правда!

Виктория почувствовала себя как на лекции в колледже. Она исподтишка бросила взгляд сначала на Луиджи, а потом на Джека. Оба молодых человека ответили ей: младший комиссар застенчиво улыбнулся, а профессорский сынок подмигнул. Элька Шрепп спросила:

– Так что вы намерены нам рассказать? И какое отношение это имеет ко всему происходящему?

– Вы хотите знать, из-за чего были убиты два ваших друга-ученых в Гамбурге, почему лишили жизни Брамса и отчего открыли охоту на вас? – задал встречный вопрос профессор Каррингтон. – Тогда слушайте внимательно...

На экране компьютера возник отпечаток лица человека, завернутого в Туринскую плащаницу.

– Церковь до недавнего времени утверждала, что это не кто иной, как Иисус Христос. Плащаница на протяжении столетий была самой ценной реликвией, причем не только для католической церкви, но и для всех других христианских церквей. Этот погребальный саван, можно сказать, универсальная святыня. У нас имеются неопровержимые доказательства того, что результаты исследования сфальсифицированы, причем не учеными, критически настроенными к церкви и желавшими развенчать реликвию – это можно было понять, – а самим Ватиканом! Решение о замене образцов, отправляемых в лаборатории, было принято на самом высшем уровне, вероятнее всего, его отдал кардинал Плёгер, один из самых влиятельных чиновников в церковной иерархии после папы, если не самый влиятельный. Спрашивается: зачем церковь это сделала? Для чего она дискредитировала свою самую ценную святыню? Ради чего решилась на преступление? И почему старается замолчать его всеми возможными способами, даже при помощи убийств?

Виктория предположила:

– Церковь пытается утаить информацию о том, что результаты двух тестов были подделаны. Вероятно, Ватикан решил, что тогда произошла ужасная ошибка и...

Профессор рассмеялся.

– Как бы не так! Ватикан никогда не признает ошибок. Даже Галилея реабилитировали только в 1979 году, при Иоанне Павле II, а Джордано Бруно до сих пор считается еретиком, получившим по заслугам!

– Карл Брамс считал, что плащаница поддельная и именно это старалась утаить церковь, подменяя образцы, – заявила Элька.

Джек спросил:

– Если Ватикан желал во что бы то ни стало доказать подлинность плащаницы, почему он приложил все усилия, чтобы убедить весь мир в обратном?

Профессор Каррингтон провозгласил:

– Объяснение очень простое: Ватикан хочет, чтобы плащаница считалась подделкой, поскольку в действительности она – подлинная!

– Что за ерунда? – изумился младший комиссар Луиджи Рацци. – Какой резон церкви поступать так? Если плащаница настоящая, то не проще ли взять и сказать об этом?

Рональд Каррингтон поднял к потолку палец, требуя особого внимания к своим словам.

– Здесь мы и подходим к решающему пункту, дамы и господа! От плащаницы, которая раньше считалась реликвией, исходит небывалая опасность – не только для католической, но и для всей христианской церкви и ее вероучения. Поэтому Ватикан и принял решение объявить ее подделкой. И единственная возможность как в 1988 году, так и сегодня подсунуть фальшивые образцы лабораториям. Что и было сделано.

– Но почему? – спросила Виктория. – Плащаница выставляется уже много столетий, если она чем-то опасна для церкви, то это давно бы заметили!

– Зачастую опасность бросается в глаза не сразу, – ответил профессор. – Раньше плащаницу никто не подвергал серьезным исследованиям, но времена изменились. Итак, итак...

Он на секунду замолчал, а затем задал новые вопросы:

– Кем был Иисус Христос? И откуда нам известно о его жизни и деяниях? И в особенности о смерти?

– Из евангелий, – нерешительно произнес Луиджи.

– Вижу, господин младший комиссар, ваши родители уделяли внимание теологическому образованию своего чада, – сказал профессор. – Верно: евангелисты Марк, Лука, Матфей и Иоанн изложили нам историю жизни сына Божьего. Причем первые три евангелия более-менее едины в описании его жизни и смерти, поэтому и зовутся синоптическими, а вот евангелие от Иоанна стоит особняком: в нем много деталей, не согласующихся, а то и вступающих в противоречие с тем, что изложено в хрониках других биографов Христа. И только эти четыре евангелия признаны христианской церковью каноническими. А ведь существуют иные евангелия, написанные другими последователями Иисуса, однако церковь их не признает. Подумайте только об обнаруженных в пещерах на побережье Мертвого моря свитках, многие из которых тоже евангелия. А если представить, что существует текст, написанный самим Христом? Тогда он имеет первостепенное значение, и собственно на нем должно базироваться вероучение церкви! Вот только истинная вера и подлинное слово Христово церкви не требуются! Она уже давно заменила их на те удобные «истины», которые ее стопроцентно устраивают. Началось все еще в первом веке нашей эры, когда апостол Павел сформулировал христианские догмы. Именно на них и зиждется христианство. Но это христианство, ведущее свое происхождение не от Христа, а от Павла! Почти все из того, что проповедовал Христос, было извращено, переделано, подвергнуто цензуре и переписано, причем великое множество раз. От первоначальных идей Иисуса ничего не осталось. Евангелисты, за исключением, пожалуй, Иоанна, если его личность тождественна с апостолом Иоанном, как и сам Павел, Христа лично не знали и излагали его историю, пользуясь записями и устными преданиями. Однако их рассказы считаются единственно верными. Считаются, потому что церкви так удобно, ибо правда вызовет сначала изумление, а затем ввергнет в ужас!

– Вы что, последователь Дейла Уайта, который в своем бестселлере доказывает: у Иисуса были жена, любовницы, любовники и дети? – спросила насмешливо Элька Шрепп.

Виктория еще раз подумала, что немецкая комиссарша – крайне неприятная особа.

– Тот факт, что у Иисуса могли быть жена, любовницы и... гм... любовники, а также выводок детей, никакого особого влияния на церковные догмы не имеет, – ответил профессор. – Ну и что такого, собственно, скажут в Ватикане. Ну, была жена, были отпрыски, но это ни на что не влияет. А однополые связи иерархи вообще не удостоят комментария, ведь мужеложество – самый распространенный церковный грех.

– Но как же! – возразил Луиджи. – Иисус – сын Божий, а его потомки, следовательно, тоже божественного происхождения.

Каррингтон безапелляционно заявил:

– Оставим в покое божественное происхождение Иисуса! О том, что он был сыном Божьим, было постановлено на Никейском вселенском соборе, который прошел под председательством византийского императора Константина в 325 году нашей эры. Именно тогда и был принят догмат о том, что Иисус не просто человек, а одновременно – Бог. Император Константин, как известно, объявил христианство официальной религией и запретил языческие культы. И чтобы укрепить власть новой государственной религии, он волевым решением и заставил принять догмат о божественном происхождении Иисуса. Еще бы, кто же будет поклоняться обыкновенному человеку, пускай и великому пророку? А вот если заявить, что он – сын Божий... До этого версия о божественной сущности Христа тоже существовала, однако была не главенствующей, а одной из многих. Более того, исторический Иисус являлся, вероятнее всего, внебрачным сыном римского легионера Иосифа Пантеры. В иудейских текстах Иисус из Назарета так и именуется – «Иисус бен Пантера», то есть Иисус, сын Пантеры. Близкие к церковным кругам историки заявляют, что Пантера – искаженное греческое «Parqena», что значит «дева», и Иисус был не сыном неведомого Пантеры, а сыном девы, то есть девственницы Марии. Эта фраза, «сын девы», якобы была начертана римлянами на кресте, а не знавшие греческого иудеи неверно истолковали ее и решили, что Иисус – сын Пантеры. Но в евангелиях четко сказано: на кресте было начертано «Се есть Иисус, Царь Иудейский». Понятно, что «сын девы» – более чем нелепое разъяснение: в одном из немецких музеев имеется надгробная плита первого века нашей эры с именем легионера Иосифа Пантеры, найденная при раскопках в Гессене. Легионер реально существовал и скончался в отдаленной имперской провинции, где нес службу. Это сейчас выражение «сын Божий» означает одно: отпрыск Бога, а в древности оно было почетным званием, что-то наподобие современного «профессор», и подчеркивало в первую очередь ум названной персоны, но никак не ее небесное происхождение.

– Но мы об этом не знаем... – несколько неуверенно заметила Виктория.

– Конечно, – усмехнулся Джек, – церковь постаралась, чтобы подобные факты, не вписывающиеся в созданный ей лубочный образ Иисуса, оставались не известными пастве. Мракобесие столь свойственно церкви, причем даже сейчас, в особенности католической, православной и ультраконсервативному крылу протестантской. Богом вообще-то стать нетрудно – достаточно подчинить себе страхом и чудесами волю людей, произвести тотальную промывку мозгов, строго карать отщепенцев и постоянно внушать одно и то же: «Се есть Бог!» Для многих из ныне живущих «божествами» являются и Сталин, и Ким Ир Сен, и Усама бен Ладен, хотя они – простые смертные, притом до мозга костей грешные. А как много таких «богов» было в истории человечества – вспомните только прошлый век!

Профессор Каррингтон добавил:

– Вера давно превратилась в оружие, в инструмент порабощения, в источник колоссальных доходов, и те, кто руководит церковными инстанциями, очень хорошо поняли: чтобы держать простой народ в повиновении, надо сделать так, чтобы он истово верил в ту версию, что выгодна самой церкви. Любая другая версия, противоречащая интересам церкви, без сантиментов объявляется ересью. Так предается анафеме и записывается в разряд богохульства и истина, разглашение которой привело бы к крушению церковных догм...

Каррингтон обвел пристальным взглядом свою аудиторию и продолжил:

– Итак, само выражение «сын Божий» ничего не доказывает. Причем ни в одном из четырех признанных церковью евангелий Иисус не называет себя отпрыском Всевышнего. Как и не утверждает, что является царем иудеев. И вообще подобный мотив – бог спускается на землю и умирает, чтобы потом воскреснуть, – не является изобретением христианства. Так, древнеегипетского бога Осириса убивают, но он возвращается к жизни. А во время празднования культа древнегреческого бога Диониса раздавался хлеб, являвшийся якобы воплощением его тела, и разливалось вино, служившее его кровью. Вам это ничего не напоминает? И даже монотеизм, то есть единобожие, в чем как будто заключалось новаторство христианской религии, выступившей против политеизма, то есть многобожия, был известен задолго до Христа и даже до иудаизма. В том же Древнем Египте отец Тутанхамона фараон Эхнатон пытался, правда, безуспешно, упразднить сонм тамошних божеств и заставлял поклоняться своих подданных единому богу – солнечному Атону. Эхнатон погиб при невыясненных обстоятельствах, вероятно, был убит в результате заговора жрецов тех божеств, которых он опрометчиво отменил, а его наследник Тутанхамон, взошедший на трон ребенком, быстро восстановил прежний пантеон божеств. Незавидная участь Эхнатона доказывает: уже более трех тысяч лет назад во имя религии совершались преступления, и если речь заходила о покушении на догмы, то церковь не церемонилась в выборе средств по защите своих интересов. Параллельно с культом Христа в Римской церкви в начале первого тысячелетия нашей эры процветал культ сейчас полностью забытого Митраса, в то время – опасного конкурента Христа. Митраса послал бог-отец на Землю, чтобы спасти человечество. Мать Митраса – девственница, родившая его в пещере или, по другой версии, в хлеву. Митрас присутствовал со своими двенадцатью учениками на тайной вечере, после которой он умер, был погребен и воскрес. Имелись, конечно, и отличия, однако неоспоримо, что культ Митраса много старше культа Христа. А это значит – первые христиане без зазрения совести при создании догмы о Боге-сыне позаимствовали у Митраса очень многие моменты «биографии». И если бы победу одержало не христианство, то сейчас Ватикан проповедовал бы «сына Божьего Митраса». В те времена политеизм древнеримской модели исчерпал себя, требовалась адекватная замена и требовался единый бог, разительно отличающийся от всех этих разнузданных юпитеров, нептунов и венер. И им стал Иисус Христос!

– Вы хотите сказать, что в основе всего лежит не божественное происхождение или вера, а случайность? – спросила Виктория.

Профессор Каррингтон кивнул:

– И наша Вселенная, и мы сами возникли, по всей видимости, случайно. Нет смысла говорить об «интеллектуальном дизайне», как это делают креационисты. Иисус был человеком, а богом его сделали люди. Он превратился в доброго пастыря, но и это уже было в Древнем Риме: там имелся пастух Аттис, заимствованный из греческой и фригийской мифологии. В Христе воплотились желания и чаяния бедных и обездоленных, в лице которых прозелиты новой веры, в первую очередь тот же Павел, видели огромный контингент потенциальных приверженцев. Они бы никогда не последовали заветам обыкновенного, пускай и добродетельного в высшей степени, ЧЕЛОВЕКА. Им требовалось ЧУДО, им требовался БОГ. Даже Наполеон Бонапарт, отбывая ссылку на острове Святой Елены и размышляя о своей роли в истории, пришел к выводу, что если кто-то желает сделаться поистине великим, то ему требуется стать мучеником. Экс-императору принадлежит занятная фраза: «Если бы Христос не умер, то не стал бы Богом». Так же размышлял и апостол Павел, который превратил человека Иисуса в бога Христа: вот и возник догмат о смерти на кресте и вознесении на небо и о том, что «сын Божий», пролив свою кровь и отдав свою жизнь, взял на себя грехи всего человечества. С такой же яростью и нетерпимостью, с какой язычник Савл преследовал христиан, он, став апостолом Павлом, обрушивался на тех, кто пытался отрицать божественную сущность Иисуса и сомневался в официальной доктрине, разработанной самим Павлом. То, что христианство в его нынешней форме, базируется не на учении Христа, а на учении апостола Павла, в теологических кругах не является тайной: об этом писал еще Генри Болингброк, известный английский философ, живший в восемнадцатом веке. Иисус так разительно отличался от жестоких, похотливых, лживых божеств римского пантеона! Именно они, языческие создания, были похожи на людей, а пастве требовался идеальный и непорочный поводырь, про которого сразу можно было бы сказать: се есть Бог! Так и появился библейский Иисус Христос, не имеющий ничего общего с Христом историческим.

– Вряд ли факты, которые вы нам сейчас изложили, могут поколебать основы христианства, – заметил с недоверием Луиджи Рацци.

А Элька Шрепп добавила:

– Из-за таких сведений никто не будет насылать убийц.

– Не будет, – легко согласился профессор. – Церковь предпочитает не замечать обвинения в том, что образ Христа был ловко изменен теологами, ведь прямых доказательств все равно не существует. Однако представьте себе: вдруг оказывается возможным доказать то, что история Христа, изложенная в евангелиях, выдумка. Да еще всплывают тексты, написанные самим Иисусом! Церкви или придется признать, что все, чему она учила две тысячи лет, ложь, или признать истину слова Христова: ведь кто, если не сын Божий, провозглашает истину в последней инстанции? В любом случае, церкви и тем, кто ее возглавляет, например кардиналу Плёгеру, придется признать полное свое поражение и, быстренько собрав манатки, покинуть насиженные местечки. А делать это им ой как не хочется! Поэтому, как во времена Эхнатона, и прибегают к единственно возможному способу – грубой силе. Сами кардиналы пачкать руки не хотят, поэтому работу выполняет «Перст Божий». Взгляните сюда, дамы и господа! Что бросается вам в глаза?

Профессор указал на уменьшенное изображение плащаницы, возникшее на мониторе ноутбука.

– На подделку не похоже, – сказала Виктория.

– Христос выглядит так величаво и спокойно, как будто он спит, – подал голос Луиджи Рацци.

– Ему пришлось перенести много страданий, – заявила, ежась, Элька. – На теле большое количество следов от истязаний. Если плащаница, изображение на ней, и подделка, то... то те, кто ее сотворил, убили ради этого человека!

Профессор радостно потер руки.

– Истина, как всегда, где-то рядом, и именно по данной причине ее никто не замечает. Как на месте убийства: полиция ищет крошечные и еле заметные улики (волоски, крупицы грязи, пятнышки крови) – и проходит мимо бесспорных улик только потому, что они уж слишком очевидны и заметны. Виктория, вы правы, это не подделка. Правы и вы, господин младший комиссар, отметив, что Иисус выглядит так, будто спит. И вы тоже правы, госпожа старший комиссар, на теле Иисуса очень много ран. Что нам известно про казнь и смерть Христа из евангелий? Она случилась в пятницу. Христа подвергли пыткам – римские легионеры исхлестали его спину плетьми, на концах которых были укреплены шарики из свинца – подобные пыточные инструменты назывались «plumbatae», от латинского плюмбум – свинец. Упоминания подобных плеток содержатся в дошедшей до нас античной литературе. Следы сотен ударов покрывают всю спину человека, позднее завернутого в Туринскую плащаницу, их нет только на голове и руках. А согласно евангелиям, пока Христос сам нес крест на Голгофу, легионеры, издеваясь над ним, продолжали хлестать его плетками. Не исключено, что в действительности Иисуса распяли не на кресте, а на столбе, имевшем форму латинской буквы «Y», или даже на дереве, но это к вопросу о том, что крест – священная фигура. Продолжу: помимо следов от ударов плетей на плащанице отпечатались и иные раны. Посмотрите, сколько пальцев вы можете насчитать на руках Христа?

Первой ответила Элька:

– Странно, но их всего по четыре! Больших пальцев почему-то не видно. Их что, отрезали?

– Четыре... – теребя бороду, улыбнулся профессор Каррингтон. – Вот именно, всего четыре. Но о том, чтобы Христу отрезали большие пальцы, нет упоминания, да легионеры никогда и не занимались подобным. Присмотритесь, откуда из рук сочится кровь, что оставила следы на полотнище?

– Из запястий, – не колеблясь, ответила Виктория. – Странно, но...

Девушка замолчала. Профессор приободрил ее:

– Так что, дорогая моя, вы хотели сказать? Что именно странно?

– Я занималась историей искусства, и мне приходилось видеть множество изображений распятого Христа, – заметила девушка. – И в Средние века, и сейчас его изображают прибитым к кресту ладонями. А здесь почему-то кровь сочится из запястий.

– Отлично! – похвалил ее Каррингтон. – С этого все и началось! Я тоже обратил на это внимание пару лет назад. При распятии римляне использовали металлические гвозди длиной до двадцати пяти сантиметров. У меня в компьютере имелась где-то даже фотография одного из таких...

Виктория, содрогнувшись, взглянула на заржавленный гвоздь, высветившийся на дисплее.

– Эксперименты, которые проводили на трупах маститые хирурги, к примеру, в тридцатых годах прошлого века профессор Пьер Барбэ, подтверждают – если тело прибить к кресту гвоздями через ладони, то оно очень быстро сползет вниз. Ладони просто порвутся, как тряпки, не выдерживая вес тела! А человек, который был завернут в плащаницу, являлся здоровым крепким мужчиной ростом метр восемьдесят с небольшим и весом примерно в семьдесят девять – восемьдесят килограммов. Римляне действительно или привязывали свои жертвы к кресту, или приколачивали, но гвозди проходили через запястье, а не через ладони. В Средние века об этом не знали, поэтому и неправильно изображали Христа с пробитыми ладонями. Это лишний раз подтверждает: фальсификатор непременно изобразил бы Христа со следами гвоздей в ладонях, ибо тогда все были уверены, что это делалось именно таким образом. А тот, кто умер на кресте, в самом деле был распят по всем правилам, принятым в Древнем Риме. Большие же пальцы у Христа скрыты ладонями. Когда гвоздь проходит через запястье, то автоматически повреждает так называемый серединный нерв руки, который отвечает за движение большого пальца. И тот немедленно подгибается под ладонь – таковы особенности человеческой анатомии. Кстати, так и неясно, сколькими гвоздями были прибиты ноги Христа – одним или двумя. Католическая церковь изображает Иисуса, чьи ноги пробиты одним гвоздем, православная же считает, что каждая нога была приколочена по отдельности. В канонических евангелиях упоминания об этом нет. Или вот, взгляните на лоб Христа.

Профессор увеличил изображение верхней части плащаницы.

– Видны крошечные точки, – сказал Луиджи Рацци. – А особенно выделяется кровавый след, похожий на зеркальное изображение тройки, над правым глазом.

– Терновый венец! – догадалась Виктория.

Каррингтон снова похвалил девушку:

– Вы хорошо разбираетесь в библейских историях, моя дорогая. В самом деле, Иисусу, если верить евангелиям, водрузили некое подобие короны из терновника, в насмешку над тем, что его именовали «царем иудеев». На протяжении столетий венец изображали в виде венка, сплетенного из колючих веток. Даже на распятиях, а также на картинах или фресках знаменитейших художников Христос изображается именно так. Но следы раны на плащанице указывают на то, что этот пыточный головной убор имел другую форму – нечто наподобие колпака. А ведь так и есть – на Древнем Востоке, откуда в Рим и пришла казнь на кресте, осужденным на головы надевались колпаки, но не венцы. Еще одно подтверждение того, что плащаница – не подделка, а оригинал. Далее... На правой стороне груди между пятым и шестым ребрами отпечаталась рана размером 4,5 на 1,5 сантиметра. Из нее натекло много крови, отпечатавшейся на полотне. Размер и форма раны соответствуют наконечнику копья в форме листа – именно такие применялись римскими легионерами. Как пишет евангелист Иоанн, один из палачей, желая убедиться, что Иисус умер, ткнул ему в бок копьем, и оттуда хлынула кровь, смешанная с водой: «...но один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода...» Христос никак не отреагировал на, без сомнений, чрезвычайно болезненную проверку, что свидетельствовало: он скончался.

– Кровь, смешанная с водой? – усомнилась Элька. – Наверняка Иоанн что-то присочинил!

– Ну почему же? – ответил профессор. – Кстати, этот пассаж давно занимал многих исследователей, в том числе и меня. Кое-кто выдвигал версии, что копье повредило, к примеру, мочевой пузырь. Другие заявляли, что из тела Иисуса излился так называемый серум, или сукровица, которая образуется из крови не раньше, чем через шесть часов после смерти, а Иисус провел на кресте всего три, максимум четыре часа. Есть мнение, что имелась в виду перикардиальная жидкость, содержащаяся в тончайшей полости между серозной оболочкой сердца, перикардом и самим сердцем. Я же придерживаюсь точки зрения, что это была всего лишь плевральная жидкость, которая, как известно, образуется в больших количествах, если человеку приходится испытывать физические нагрузки. А крестный ход, последующие пытки и процесс распятия можно назвать таковыми! Мы столь подробно обсудили раны на теле Христа, но никто из вас не обратил внимания на одно вопиющее несоответствие.

– Какое именно? – спросила Виктория. – Похоже, вы правы, профессор, этот человек был подвергнут мучительной казни на кресте. Ну, или на дереве!

Каррингтон усмехнулся.

– Согласно всем четырем евангелиям, казнь началась в шестом часу, что соответствует полудню, а в девятом часу, то есть в пятнадцать часов, Иисус Христос испустил дух. И Марк, и Лука, и Матфей, и даже Иоанн едины в том, что Христос промучился на кресте три часа. Незадолго до его смерти один из римских солдат протянул ему на копье губку, смоченную в уксусе, ткнул ею в губы Христа, заставляя выпить...

– Какое варварство! – вздрогнул Луиджи. – Человек испытывает такие мучения, а они заставляют его хлебнуть уксуса!

– Христос испил уксуса. Впрочем, это могло быть и кислым вином – перевод неточен. Затем события развиваются стремительно: Иисус громко и отчетливо произносит «Свершилось», после чего обвисает на кресте. Ткнув в бок копьем, римляне убеждаются в том, что он умер, докладывают Пилату, и тот, вняв настойчивым просьбам Иосифа Аримафейского, дозволяет снять тело с креста и провести погребения по древнееврейскому церемониалу. Это происходит, согласно все тем же евангелиям, не сразу после смерти Иисуса, а «когда наступил вечер». В данное время в Иерусалиме темнеет после семи, следовательно, Христос провисел мертвым на кресте не менее трех, а то и четырех часов. Почти все историки уверены, что Христос был распят третьего апреля 33 года. Согласно евангелиям, в день казни наблюдалось солнечное затмение, а, по астрономическим данным, оно имело место именно третьего апреля 33 года.

– Я не вижу никого несоответствия, – заявила Элька. – Сознаюсь, для меня воскрешение Христа – сказка, но что вас настораживает, профессор?

– Никто не обратил внимания? – обводя взглядом всех присутствующих, спросил Рональд Каррингтон. – Тогда взгляните еще раз на плащаницу. Вот ее изображение! Госпожа старший комиссар сказала, что человек, который был завернут в нее после смерти, был подвергнут страшным пыткам, и мы знаем, что это соответствует действительности. Но почему вы так решили, госпожа старший комиссар?

Элька Шрепп хмыкнула:

– Профессор, не прикидывайтесь дурачком! На плащанице имеются следы крови...

– Ага! – воскликнул с хищным выражением лица Каррингтон. – Следы крови! Как она туда попала?

– После снятия тела Иисуса с креста его завернули в плащаницу и положили в гробницу, принадлежавшую вообще-то Иосифу Аримафейскому, – сказала Виктория. – Так, во всяком случае, сказано в евангелиях.

– Ага, – вновь повторил Каррингтон.

Элька не выдержала:

– Что – ага, профессор? Иисус умер, тело его провисело на кресте три или все четыре часа, его сняли, завернули в плащаницу, а потом... Ну, что произошло потом, не знаю! Судя по всему, он воскрес. Прямо-таки хард-рок, аллилуйя! Так что никакой опасности для церкви от плащаницы не исходит, она только подтверждает повествования евангелистов и чудо из чудес – возвращение жизни в мертвое тело.

– Позвольте всего лишь один вопрос, – заговорил дрожащим от волнения голосом Каррингтон, – как кровь попала на плащаницу?

Луиджи снисходительно пояснил:

– Ну профессор, это же так просто! Христа завернули в плащаницу, он провел в склепе две ночи. Полотно прижималось к телу, кровавые следы остались на плащанице, тело кровоточило...

– Кровоточило? – перебил его Джек Каррингтон.

– Кровоточило! – подтвердила Элька и вдруг потерла лоб. – Гм, кровоточило...

– Вот, вот, – кивнул профессор. – Следы, что отпечатались на плащанице, не могли возникнуть от контакта материи с кровью, выделившейся во время экзекуции и казни. Не забывайте, между смертью Христа и его снятием с креста прошло не менее трех, а то и четырех часов! Сердечная деятельность давно прекратилась, и тело охватило трупное окоченение. Если тело завернули в плащаницу, отнесли в гробницу, то каким образом возникли следы крови, причем в таких огромных количествах? Даже если кровь вдруг еще не свернулась (хотя отчего бы?), то следы выглядели бы смазанными – ведь тело транспортировали, плащаница наверняка сползала... А следы, как вы сами видите, ничуть не смазанные!

– Тело было завернуто в плащаницу не менее двадцати четырех часов, – сказал Луиджи. – Материя и пропиталась кровью за это время...

Профессор коротко хохотнул и невинным тоном заметил:

– Пропиталась кровью, господин младший инспектор? Предположу, что за свою карьеру в полиции вы не имели дело с трупами. Или, во всяком случае, с трупами тех, кто скончался примерно сутки или больше назад. О какой крови вы ведете речь?

– Трупы не кровоточат! – выпалила Элька.

Каррингтон зааплодировал.

– Наконец-то вы додумались до того, что бросилось мне в глаза! Вообще-то эту странную деталь отмечал еще христианский богослов и философ Ориген, живший в третьем веке, а много позднее, в сороковые годы двадцатого века, немецкий синдонолог Ганс Набер. Иисус умер на кресте, а через три, а то и четыре часа его тело все еще продолжает кровоточить? Такого не бывает!

– Но ран было так много, и они глубокие... – заикнулась Виктория.

Рональд Каррингтон возразил:

– Глубоких ран немного, в основном поврежден кожный покров. Да и какой бы глубокой рана ни была, из нее не льется кровь, если сердечная деятельность прекратилась много часов, а то и пару дней назад – она должна была к тому времени свернуться!

– Верно, – подтвердила Элька, – тут вы правы, профессор.

– Я знаю, – усмехнулся Каррингтон, явно польщенный подтверждением своих заслуг из уст гамбургской комиссарши. – А тело Христа, словно игнорируя все законы физиологии, продолжает кровоточить. По плащанице я насчитал на его теле не одну, не две, а целых двадцать восемь ран, которые в течение долгого времени после того, как Христос был завернут в полотнище, продолжали источать кровь. Двадцать восемь! В том числе раны от копья и на запястьях. При трупном окоченении кровь скапливается в частях тела, расположенных ниже прочих, например, в ногах. Но никак не в груди! Кровь спонтанно может вытекать из трупа спустя короткое время после наступления смерти только из так называемых гипостаз, ибо далее, с прогрессированием процесса разложения, кровь густеет. Гипостазами именуются трупные пятна – темные участки на теле мертвецов, где скапливается кровь. А кровь, как и любая жидкость, подчиняется законам физики и после остановки сердечной деятельности стекает в участки, расположенные ниже, чем другие. У тела, лежащего на спине – а предполагать что-то иное у нас нет причин, – грудная клетка и то место, где у Христа имелась рана от копья, соответствуют высшей, но не низшей точке! И гипостазы там образоваться никак не могли. Я консультировался с несколькими врачами, а также патологоанатомами, и они заверили меня, что спонтанно излиться кровь из раны на груди не могла.

– Что же получается, – пробормотал Луиджи. – Мы имеем дело с очередным чудом? Ведь если Иисус был сыном Божьим не в переносном, а в прямом значении, то общеизвестные законы физиологии могли на него не распространяться...

– Не говорите ерунды! – оборвал его Каррингтон. – Иисус был человеком из плоти и крови, как и мы с вами, он ел, пил, сморкался, испражнялся, занимался сексом, и нечего пытаться объяснить эти «чудеса» его божественным происхождением. Для этого существует иное, гораздо более простое объяснение.

– Завернутый в плащаницу был еще жив! – воскликнула Элька Шрепп.

Возникла пауза. Похоже, комиссарша сама была поражена словами, которые сорвались с ее губ.

Виктория первой пришла в себя:

– Профессор, скажите, что этого не может быть!

– Отчего же? – ответил Каррингтон. – Госпожа старший комиссар совершенно права. Интенсивность кровотечения свидетельствует об одном: Иисус не умер на кресте! Врачи подтвердили: в медицинской практике – обычное явление, если у живого, подчеркну, у живого тяжелораненого человека, лежащего на спине, кровь продолжает струиться из ран. Ведь сердце работает, значит, кровь бежит по артериям и венам под действием гидростатического давления. Иного объяснения для того, почему на плащанице в некоторых местах такие густые мазки крови, не существует. К тому же пролежавшее около полутора суток в жаркой среде мертвое тело непременно выказывает признаки разложения, но на плащанице нет подобных следов.

– И это все? – протянул Луиджи Рацци. – Несколько кровавых разводов, и вы делаете непоколебимый вывод о том, что Иисус не скончался на кресте?

– Конечно же нет, – заявил Джек. – Отец, расскажи им обо всем!

И Рональд Каррингтон, ласково посмотрев на итальянского полицейского, заговорил вновь:

– Понимаю, вы никак не можете поверить в то, что мой рассказ – не выдумка, а правдивая реконструкция того, что произошло две тысячи лет назад в Иерусалиме. В том, что Иисус не умер на кресте, уверен не я один, но и некоторые обладающие международным весом синдонологи. Церковь приучила нас к тому, что обладает монополией на истину, но это не так! Продолжу свое повествование и, надеюсь, окончательно развею ваши сомнения. Итак, все евангелия едины в том, что Христос скончался в девятом часу и провисел на кресте порядка трех, а то и четырех часов. Несмотря на то что стояло начало апреля, в Иерусалиме было жарко – около тридцати градусов тепла. Тело Христа должно было подчиниться естественным законам. А именно, если предположить, что он умер, наступило бы трупное окоченение. Оно, как известно, приводит к тому, что тело как бы застывает в той позиции, в которой человека настигла смерть. Первые признаки трупного окоченения, rigor mortis, заметны уже спустя полчаса после кончины. И оно распространяется затем на все тело, причем чем выше температура окружающей среды, тем быстрее. Соответственно, мы можем с уверенностью сказать, что тело Иисуса наверняка охватило бы трупное окоченение, умри он на кресте и провиси под палящим солнцем не менее трех часов. Известен также медицинский феномен: у людей молодых, здоровых и атлетически сложенных трупное окоченение гораздо более выражено, чем у персон пожилых, хилых и больных. Иисус был молодым мужчиной тридцати с небольшим лет, в меру упитанным, достаточно спортивным. Все указывает на то, что его тело обязательно должно было окоченеть. Джек, покажи примерную позу тела на кресте!

Сын профессора, встав посреди комнаты, раскинул обе руки в стороны и чуть подался вперед, свесив голову на грудь.

– Так изображают распятого Христа на картинах и иконах, и, в общем и целом, поза соответствует истине, – заявил Каррингтон. – Если бы мертвого Иисуса через три-четыре часа сняли с креста, его тело находилось бы именно в этой позе – из-за трупного окоченения. Но об этом ни в одном евангелии нет ни малейшего упоминания! Конечно, применив грубую физическую силу, можно изменить позу застывшего тела, например сломать окоченение и связать руки и ноги. Однако на отпечатке тела Христа не имеется никаких признаков того, что его конечности были каким-либо образом скреплены. Подумайте сами – если бы руки связали, то это было бы возможно сделать только в районе запястий, и веревки (или что там могло быть) обязательно скрыли бы следы от гвоздей, однако они отлично видны и ничем не закрыты.

– А что если евангелисты опустили некоторые физиологические детали, чтобы... гм... не компрометировать Христа и не низводить его до уровня обычного смертного? – вставил Луиджи.

– Вот ведь вы Фома неверующий! – заявил Каррингтон. – Однако мне нравится ваша позиция, господин младший комиссар, вы не верите мне на слово, подвергаете все сомнению. Так держать! У меня в запасе еще несколько удивительных фактов, которые докажут вам, что Иисус на кресте не умер. Что же касается вашего предположения, то... Скажите, а с чего бы евангелисты решили вдруг не упоминать о трупном окоченении? Ведь они без стеснения рассказывали об истязаниях, которым подвергался Иисус, и о том, как он мучился на кресте. Нет, уверен, если тело Христа выказывало бы признаки окоченения, то хотя бы один евангелист обязательно сообщил об этом, пускай и мимоходом. Тот же Иоанн весьма и весьма подробно освещает процедуру погребения Христа, но в его хронике нет ни слова об окоченении. На основании этого, а также того, что тело, чей отпечаток мы видим на плащанице, не было ни в едином месте связано, я и делаю вывод: окоченения не было. Некоторые ученые, в первую очередь – находящиеся на стороне церкви, заявляют, что-де на плащанице можно лицезреть следы окоченения, но никаких мало-мальски серьезных доказательств в защиту своих нелепых тезисов не приводят.

– Ну, а возможно ли, чтобы оно просто не наступило? – спросила Виктория. – Ведь известно, что тело, если оно оказывается в сухой среде без доступа кислорода, не разлагается, а мумифицируется. Какие-нибудь факторы могли оказать такое воздействие на тело, что окоченение наступило с запозданием?

– Такой фактор имеется, – хмыкнул профессор. – Окоченение не наступило, потому что Христос не умер.

– Значит, получается, что впавшего в бессознательное состояние, а то и в кому Христа римляне приняли за умершего, разрешили его ученикам снять тело с креста, те его похоронили... – размышляла вслух Элька. – Господи, но тогда понятным становится и так называемое воскрешение! Иисус действительно покинул через некоторое время гробницу, но не потому что непостижимым образом восстал из мертвых, а потому что очнулся!

Виктория подумала, что комиссарша (несмотря на то, что она испытывала к ней непреодолимую антипатию) – особа смекалистая.

– Браво, госпожа старший комиссар! – Профессор Каррингтон чуть ли не зааплодировал.

– Но если Иисус находился в таком тяжелом состоянии, что все сочли его мертвым и даже похоронили в склепе, то какова вероятность того, что он пришел в себя? – заговорил с сомнением Луиджи. – Предположим, вы правы: он не умер на кресте. И что из этого? Он находился на грани жизни и смерти, был в коматозном состоянии, медицинской помощи ему никто не оказывал. Да в те времена ничего бы с пациентом, находившимся в подобном тяжелейшем состоянии, и поделать не могли. Иисусу было суждено одно: умереть – если не на кресте, то спустя некоторое время в гробнице.

– Похвально! – кивнул профессор. – Вы никак не можете смириться с тем, что я разрушаю догмы, которые вдалбливает в голову верующих церковь на протяжении без малого двух тысяч лет, господин младший комиссар. И цепочка ваших рассуждений безупречна: действительно, если Христос был так плох, что его приняли за мертвого, то вряд ли существует вероятность того, что, оказавшись в склепе, завернутым в плащаницу, он вдруг резко пошел на поправку, а спустя день или два даже поднялся и покинул гробницу, положив начало мифу о воскрешении.

– А вообще отмечены ли в истории случаи, когда приговоренные выживали на кресте? – спросила с любопытством Виктория.

Профессор потер руки и воскликнул:

– Мы подходим к самому занятному, дамы и господа! Подобные случаи в самом деле документально зафиксированы. Так, историк Иосиф Флавий, совершавший путешествие по Передней Азии, к своему прискорбию, обнаружил однажды трех своих тамошних приятелей распятыми – они висели на крестах. Ему удалось убедить палачей снять несчастных, и их тотчас отдали лекарям. Два из них, увы, скончались, зато третий выжил.

– Так его же лечили! – протянул Луиджи.

Рональд Каррингтон взмахнул рукой.

– Да, его лечили. Но кто говорит, что и Иисусу не была оказана помощь? Казнь на кресте была, пожалуй, самой ужасной из тех, что имелись в арсенале римских костоломов. И не только потому что человек, которого привязывают или, что еще ужаснее, прибивают к кресту, помимо боли испытывает и другие невыносимые мучения: страдает от жажды, подвергается атаке насекомых и жарится на солнце. Римляне так поднаторели в пыточных делах, что приговоренные к распятию на кресте жили в течение многих часов, а иногда даже и нескольких дней, ведь они не столько висели, сколько полусидели на крестах, столбах или деревьях, опираясь седалищем на специальную небольшую перекладину, или стояли на крошечной перекладине внизу. Иначе бы они в течение считаных минут погибли от асфиксии – дышать в подвешенном состоянии очень трудно. Жизнь чрезвычайно медленно покидала тела несчастных! Некоторые рабы, казненные после подавления восстания Спартака, висели живьем на крестах до полутора недель! А что же произошло в случае с Христом? Он умер через три часа после того, как его поместили на крест, – чрезвычайно быстро. А ведь он был молодым, крепким мужчиной, который вообще-то должен был мучиться на кресте долгие часы, а то и дни. Известно, что вместе с Иисусом были распяты и два разбойника, слева – Гестас, а справа – Дисмас (впрочем, в апокрифах упоминаются и другие варианты имен). Так вот, в отличие от Христа эти преступники, которые тоже были молодыми, крепкими мужчинами, так быстро не умерли. Наоборот, под вечер римские легионеры переломили им голени, ведь казненные, упираясь ногами в нижнюю поперечную балку, могли как бы стоять на кресте в вертикальном положении. После перелома голеней становилось невозможно дышать, и разбойники в течение чрезвычайно короткого времени умерли, задохнувшись под тяжестью собственных тел.

Виктория попросила воды, и профессор закудахтал:

– Ах, моя дорогая, я излишне натуралистичен в деталях! Но, к большому сожалению, римские палачи не отличались милосердием. И такой быстрый конец был вообще-то благом для разбойников, которые иначе бы провели на кресте несколько дней.

– Отчего такая спешка? – спросила Элька. – Почему их не оставили мучиться и дальше?

– Казнь, как мы знаем, имела место в пятницу. Приближался шаббат, религиозный еврейский праздник, в который запрещено работать. И смертные приговоры в отношении Христа и разбойников должны были быть приведены в исполнение до захода солнца, чтобы их успели похоронить. Римляне, захватившие Иудею... вернее, представлявший интересы империи Понтий Пилат с почтением относился к религии порабощенных евреев, не желая вступать с ними в конфликт и провоцировать восстания и акты неповиновения. Позднее, правда, от религиозной терпимости не осталось и следа. Зная, что мучения могут продолжаться до недели, палачи и ускорили наступление смерти, переломив ноги разбойникам. То же самое они намеревались сделать и с Иисусом, и тогда бы у него не было ни малейшего шанса выжить. Однако к тому времени он уже скончался, по крайней мере, в глазах римских легионеров. Один из них ткнул Иисуса копьем и, убедившись в отсутствии реакции, объявил его мертвым. Ломать голени ему не стали, потому что это не имело смысла – он ведь и так скончался.

– Иисусу повезло, что он впал в кому и не отреагировал на удар копьем, – произнесла Виктория. – Как здесь не подумать о божественном провидении и руке Господа, что помогли ему в нужный момент потерять сознание! Ведь вряд ли это случайность.

– Разумеется, это не случайность, – ответил Каррингтон. – Только в отличие от вас, моя дорогая, я не вижу в произошедшем проявления божественного чуда. То, что Иисус потерял сознание незадолго до того, как легионеры приняли решение сломать жертвам голени, чтобы вызвать быструю смерть, – имеет, по моему мнению, иное объяснение. Что палачи поступят именно так в преддверии шаббата, было совершенно ясно и для учеников Христа, которые присутствовали на казни. И если они хотели спасти учителя, то должны были действовать четко и слаженно.

– Спасти его? – изумился Луиджи Рацци. – Профессор, но как можно спасти человека, распятого на кресте?

– Неужели не понятно, мальчик? – заявила, про себя обругав недалекого Луиджи, Элька Шрепп. – Им требовалось убедить римлян в смерти Христа, воспрепятствовать тому, чтобы ему сломали голени, и добиться выдачи им «мертвеца». Профессор ведь сказал – в древней литературе зафиксированы случаи, когда своевременно снятый с креста человек выживал.

– Госпожа старший комиссар, из вас получился бы отличный историк, – произнес довольный профессор. – В самом деле, мы знаем, что подвергнутые казни на кресте умирали далеко не сразу, ведь жизненно важные органы при таком способе не повреждались. Наверняка переживших распятие было бы гораздо больше, но ведь за редчайшим исключением никто не снимал с креста несчастных и не передавал их в руки медиков. Разрешите представить вашему вниманию, дамы и господа, результаты исследования доктора Гюнтера Шварца, теолога по образованию, занимавшегося проблемами перевода Библии. Его выводы не получили широкой огласки, а жаль. В евангелиях скрыто очень много намеков на то, что Иисус не умер, однако слишком откровенные пассажи были изъяты позднее церковью, а то, что осталось, искажено неверным переводом с древнеарамейского и греческого. Доктор Шварц подверг семантическому анализу арамейские глаголы achajuta и tеchijjuta, которые встречаются в евангелиях при описании воскрешения Христа. Оба глагола – производные от существительного chaja, что значит «жизнь». И глаголы эти, по компетентному утверждению доктора Шварца, означают вовсе не «воскреснуть», то есть восстать из мертвых, а «прийти в себя», «вернуться к жизни путем реанимации»! Причем подобные глаголы имеются и в греческом переводе евангелий. Глагол anhistemi означает «пробудить», а также «пробудиться», «подняться». А его производное, тоже употребляющееся для описания воскрешения, anastasis, обозначает «встать». И только позднее переводчиками-богословами, действовавшими по заказу церкви и не сомневавшимися в чуде воскрешения, глаголу anhistemi было намеренно приписано значение «восстать», «пробудиться из мертвых», а anastasis интерпретируется как «воскрешение». А на самом деле в евангелиях идет речь не о воскрешении, а о пробуждении, не о возвращении из царства мертвых, а всего лишь о реанимации!

Виктория воскликнула:

– Но ведь труды доктора Шварца, как я понимаю, опубликованы! Почему же они не вызвали широчайшего резонанса и не привели к пересмотру церковных догматов?

– Какая же вы наивная! – решила ответить девушке Элька. – Церковь, как обычно, сделала вид, что ничего не произошло, ведь молчание – лучшая стратегия. Кто же добровольно признается в том, что в течение двух тысяч лет вводил паству в заблуждение – причем не по недоразумению, а злонамеренно! Ведь истинно говорится: «Имеющие уши да слышат!» А если кто не хочет внимать доводам, то их никакими железобетонными доказательствами не проймешь.

Виктория еле сдержалась, чтобы не бросить наглой комиссарше какую-нибудь едкую фразу. Что та себе позволяет! Обращается с ней, как с девчонкой!

– Вы хотите сказать, – произнес дрожащим голосом Луиджи, – что церковь обо всем знает и скрывает факт, что Христос не умер на кресте? Но ведь это...

Молодой полицейский запнулся, подыскивая слово. Джек Каррингтон завершил его реплику:

– Чудовищно! Самое безобидное, что можно сказать по этому поводу, – чудовищно!

– Госпожа старший комиссар снова права, – сказал Каррингтон-старший. – Церковь никогда не признается в том, что намеренно обманывает верующих. А те до такой степени зомбированы богословскими установками, что в большинстве своем не воспримут правду и, даже не прислушавшись к весомым аргументам, заявят, что всякие там докозательства ученых – ложь, клевета и святотатство. Кардинал Плёгер, а вместе с ним и прочие иерархи да патриархи могут спать спокойно!

Остудив пыл глотком воды, профессор продолжил:

– Но я не признаю поражений. У нас имеется козырь, о котором Плёгер и иже с ним не подозревают. Вернусь к замечанию господина младшего комиссара – как так получилось, что Иисус выжил? Мой тезис очень прост – ему помогли выжить.

– Но кто? И как? – спросила Элька.

Виктория мгновенно отреагировала:

– Госпожа комиссар, да не лезьте же со своими постоянными вопросами! Мы не на допросе в полиции! Пускай профессор продолжит излагать свою теорию!

– Для меня это не теория, а аксиома, – возразил Каррингтон. – Вы спрашиваете: кто помог Христу спастись и как это произошло? Сделать это могли только те, для кого его слово было всем и кто почитал его за своего учителя, – последователи Христа. И не последнюю роль, я уверен, сыграл во всей истории с «воскрешением» Иосиф Аримафейский.

– Брамс о нем что-то говорил, – прервала профессора Элька. Она не собиралась дозволять сопливой девчонке, к тому же без пяти минут убийце, покушавшейся на жизнь автора известного во всем мире романа, указывать, имеет ли она право вставлять свои реплики или нет.

– О да, покойный Карл Брамс нахватался сведений здесь и там и пытался соединить их в единое целое, – кивнул Рональд Каррингтон. – Иосиф был влиятельным членом синедриона, но в то же время являлся последователем учения Христа. Что и позволило ему спасти Христа. Несмотря на свое положение, Иосиф не мог отменить казнь, однако он приложил все усилия для того, чтобы для римлян и непримиримо настроенных первосвященников, которые видели в Христе ниспровергателя основ, Иисус умер. Только собственными глазами убедившись в его смерти, они бы оставили его в покое. Значит, требовалось разыграть для них смерть Христа на кресте. Вы спрашиваете, как именно и что там тогда произошло? Изложу вам свою версию, которая, уверен, мало чем отличается от событий того апрельского дня.

В комнате воцарилась тишина.

– Всего за несколько минут до того, как Иисус испустил дух, если следовать каноническим представлениям о смерти Христа, к его губам была приложена губка, пропитанная уксусом (в других вариантах – кислым вином). Вот цитата из Евангелия от Иоанна, глава 19, стих 28 – 30: «После того Иисус, зная, что уже все совершилось, да сбудется Писание, говорит: жажду. Тут стоял сосуд, полный уксуса. Воины, напоив уксусом губку и наложив на иссоп, поднесли к устам Его. Когда же Иисус вкусил уксуса, сказал: совершилось! И, преклонив главу, предал дух». Итак, Иисус отпил уксуса, а затем, произнеся «Свершилось», умер. Почему же два события – глоток жидкости и смерть – непосредственно следуют одно за другим?

– Они его отравили! – не удержался от реплики Луиджи. – Римляне решили избавиться от Спасителя и...

Каррингтон усмехнулся:

– Я тоже считаю, что в жидкости, коей была пропитана губка, что-то содержалось, но отнюдь не яд. Ученики хотели спасти Христа, и, чтобы представить его умершим, им требовалось сделать так, чтобы он потерял сознание и не прореагировал на проверку посредством укола копьем в бок. Они знали, что между признанием Христа умершим и его снятием с креста может пройти какое-то время, и, конечно же, в этот период Христос не должен был прийти в себя или двигаться, стонать – одним словом, опровергать версию о собственной смерти. Кроме того, требовалось избавить его от ужасной процедуры ломания голеней, ведь тогда бы Христос действительно умер. Единственной возможностью ввести в его организм некое вещество, вызывающее глубокое беспамятство, была та самая губка, пропитанная уксусом или кислым вином.

– Но как в жидкость удалось что-то добавить? – вклинилась теперь уже Виктория.

На этот раз рявкнула Элька:

– Достопочтенная, вы же сами сказали, что прерывать профессора вопросами – верх неприличия. Господин Каррингтон нам и так все расскажет, так что уймитесь!

Виктория метнула в Эльку взгляд, полный ненависти и обиды.

– Дамы, прошу вас, не вступайте на тропу войны! – воззвал к голосу разума профессор. – Ваш вопрос совершенно оправдан, дорогая моя. Но не забывайте, что Иосиф Аримафейский был далеко не последним человеком в тогдашней Иудее, именно он добился у Пилата выдачи тела Христа после снятия его с креста. В апокрифических евангелиях упоминается также имя центуриона, отвечавшего за казнь Христа и руководившего легионерами. Его будто бы звали Лонгин. Согласно некоторым позднейшим источникам, Лонгин стал потом епископом где-то в Каппадокии, откуда был родом. Центурион, сделавшийся позднее высокопоставленным священником? Это значит одно: уже в то время он был тайным сторонником Христа и, соответственно, пытался облегчить его участь во время казни. Возможно, по просьбе Иосифа Аримафейского он собственноручно подмешал в чашу с вином, куда окунали губку, сильнодействующий наркотик. В апокрифическом Евангелии от Петра говорится: «Тогда кто-то из них сказал: «Напоите Его желчью с уксусом», и, смешав, напоили». Была ли в уксусе (либо в кислом вине) желчь или, как у Марка, смирна, или Лонгин добавил туда нечто, в воображении римских легионеров являвшееся желчью или смирной, а в действительности бывшее наркотиком? А в каноническом Евангелии от Иоанна говорится, что Иисус сам сказал: «Жажду», требуя подать ему напиток. Напиток, в котором, как он знал, содержался наркотик. В апокрифическом Евангелии от Иуды, недавно представленном вниманию общественности, ведется речь о том, что Иисус самолично просил Иуду предать его. И это становится понятным, если учесть, что Иисус намеренно желал оказаться в руках у римлян и, «умерев на кресте», обрести свободу.

Профессор перевел дух, а затем продолжил:

– В местах захоронения первых христиан, а именно в римских катакомбах, археологами были обнаружены фрески с изображениями странного растения с продолговатыми плодами, которое ботаники идентифицировали как asclepias acida, растение «сома», игравшее важную роль в ведических ритуалах и содержащее опиумоподобные вещества. Отчего, спрашивается, для первых христиан оно было столь важным, что они запечатлели его в своих рисунках? Уж не потому ли, что Христос избежал неминуемой смерти благодаря чудесным свойствам его плодов, содержащих в больших количествах наркотическое вещество? В Европе произрастает одна из разновидностей этого растения, именующаяся цинанхум, или ласточник. В древности он использовался как противоядие при отравлениях: экстракт из него смешивали с вином и потребляли внутрь. Знаете, как называется это растение в простонародье? Госпожа старший комиссар, чей родной язык – немецкий, окажет нам неоценимую помощь. В некоторых регионах Австрии, например, цинанхум именуется словом «Meister– kraut».

– Что-то наподобие «травы мастера», – сказала Элька. – Или «трава учителя».

– А в Тироле его именуют «Judenkraut», – продолжил профессор, – то есть «иудейская трава». Но самое занятное название я встретил в Каринтии. Жители используют словечко «Kreuzkraut».

– «Крестовая трава», или я бы даже сказала – «трава распятия»! – выдала перевод Элька.

– Интересно, откуда появились такие наименования цинанхума? Возможно, те, кто их придумал, были знакомы с древними преданиями и знали, что Христос, благодаря его наркотическому воздействию, избежал смерти? – как бы размышлял вслух Каррингтон. – Но вернемся к казни Христа. Лонгин поднес к его губам укрепленную на острие копья губку, Иисус проглотил вино, сдобренное наркотическим экстрактом. Не прошло и нескольких минут, как наркотик начал оказывать свое воздействие. Иисус, произнеся «Свершилось!», провалился в глубокий сон, в то время как римские солдаты и немногочисленные зеваки были уверены – Христос испустил дух. Занятно, что в представлениях приверженцев прочих религий, например мусульман, Иисус, которого они почитают в качестве пророка, но не сына Божьего, не умер на кресте. Разрешите процитировать стих 157 из четвертой суры Корана относительно Иисуса: «и за их слова: «Мы ведь убили Мессию, Ису, сына Мариам, посланника Аллаха» (а они не убили его и не распяли, но это только представилось им; и, поистине, те, которые разногласят об этом, – в сомнении о нем; нет у них об этом никакого знания, кроме следования за предложением)».

– Можно ли верить неверным? – скаламбурил Луиджи. – Они не заинтересованы в признании Иисуса сыном Божьим и в его воскрешении.

– Согласен, в данном случае нельзя опираться только на Коран, – заявил Каррингтон, – но приведенная цитата подтверждает мою теорию: уже в древности многие сомневались в смерти Иисуса на кресте. Ну что же: Иисус был признан мертвым, снят с креста и отдан на погребение своим ученикам, хотя закон предписывал хоронить государственных преступников (а Иисус был таковым в глазах первосвященников) в безымянной могиле. Но Иосиф Аримафейский добился выдачи «мертвеца». Далее его поместили в семейном склепе Иосифа, который – о чудо! – располагался под боком, рядом с Голгофой. Опять случайность или божественное провидение? Не кажется ли вам странным, что семейный склеп Иосифа, происходившего родом из города Аримафеи, расположенного в Самарии, находился именно в Иерусалиме? Традиция обязывала древних евреев, чтобы их семейный склеп располагался в том городе, где они появились на свет. Я уверен, что Иосиф, человек состоятельный, если не сказать богатый, заранее приобрел склеп около Голгофы и выдал его за свой собственный с единственной целью – положить туда Христа! И вовсе не мертвого Иисуса, а живого, спасенного благодаря хитрому трюку от страшной смерти на кресте.

– Значит, Христос был жив, хотя и находился в бессознательном состоянии... – начала Элька, но смолкла, увидев, что Виктория нахмурилась.

Профессор подтвердил:

– Именно так, госпожа старший комиссар! Иосиф и ученики Христа, не теряя времени, перенесли тело в гробницу и принялись выхаживать раненого. Они знали, что у него имеются шансы выжить. В то время в их распоряжении были только природные средства, не существовало ни таблеток, ни инъекций пенициллина или иного антибиотика. Однако имелись прочие чудотворные средства – мирра и алоэ. На плащанице остались следы алоэ, это установил еще доктор Макс Фрай, проводивший исследование спор и пыльцы. А алоэ, что общеизвестно, обладает прекрасным обеззараживающим эффектом, как, впрочем, и мирра. Евангелисты упирают на то, что Христа погребли согласно древнееврейским традициям, а Иоанн даже намеренно подчеркивает сей факт: «Итак они взяли тело Иисуса и обвили его пеленами с благовониями, как обыкновенно погребают иудеи». Однако как действительно хоронили иудеи? Доподлинно известно, что если умершего человека не могли похоронить по причине, скажем, надвигающегося религиозного праздника, то его тело засыпали песком, а потом, после праздника, совершали обряд захоронения. Но с Иисусом так почему-то не произошло – его не засыпали песком, а положили в пещеру. Не потому ли, что он был жив? Но вернемся к процедуре захоронения у древних иудеев: у того же Иоанна имеется описание одного из чудес, совершенных Иисусом, – воскрешения Лазаря. Эпизод наличествует только в этом евангелии. По мнению некоторых исследователей истории Святого Грааля, судившихся с Дейлом Уайтом и проигравших процесс, в первоначальной версии Евангелия от Марка тоже содержался эпизод с Лазарем, но он был позднее удален вроде бы по настоянию епископа Климента из Александрии. Чего же так опасался епископ? Уж не того ли, что при сравнении процедур захоронения Лазаря и Христа неминуемо бросится в глаза, что одна не имеет ничего общего с другой. Лазарь, пишет Иоанн, был связан по рукам и ногам длинными кусками льняного савана, чем-то похожими на бинты. Однако можно предположить, что на самом деле все его тело было завернуто в полоски материи – подобные изображения встречаются на некоторых православных иконах. Иоанн употребляет слово keiriai, дословно означающее «бинты», «полоски материи». Не исключено, что чем-то это напоминало метод погребения древних египтян, которые заворачивали мумии в льняные бинты. А что же мы видим при описании погребения Христа? Иоанн использует совершенно иное слово – othonia: «пелена» или «полотнище». Голова Лазаря была покрыта особым платом, судариумом (или сударионом), а о Христе же говорится, что он был не обмотан, а завернут, вернее, накрыт единым куском материи – плащаницей. Спрашивается: отчего Иоанн подчеркивает, что Иисус был погребен в полном соответствии с традициями древних евреев, и тут же начинает описывать процедуру, не имеющую к данным традициям ни малейшего отношения? Христа не завернули в длинные куски савана, а покрыли плащаницей, причем так, чтобы его тело оказалось как бы обернуто полотнищем, словно коконом. Вы помните, что я сказал о мирре и алоэ? Иоанн пишет: «Пришел также и Никодим, приходивший прежде к Иисусу ночью, и принес состав из смирны и алоя, литр около ста». Никодим, один из учеников Христа, принес отчего-то сто литр (или в другом переводе – фунтов) алоэ и мирры, что в нынешней метрической системе порядка тридцати с лишним килограммов!

– Для чего такое огромное количество? – не удержался от вопроса Луиджи.

– И правда, для чего? – спросил профессор и сам же ответил: – Чтобы покрыть целебной смесью все тело Иисуса. Алоэ и мирра, нанесенные на тело, сыграли роль чудодейственного пластыря, залечили раны, воспрепятствовали проникновению в раны микробов и воспалению. Кстати, снова противоречие: у древних евреев никогда в погребальной церемонии не использовали алоэ и мирру. А вот древние египтяне применяли мирру при мумифицировании – им были известны ее препятствующие тлению (то есть антисептические) свойства. А Иисуса, находившегося в забытье, следовало защитить в первую очередь от инфекции! Древнееврейские обычаи предусматривали, что покойника обмывали и умащали, приводили в порядок его волосы и одевали, а затем покрывали саваном. А на плащанице на отпечатках стоп Иисуса обнаружились следы грязи и пыли, смешанные с кровью. Значит, его тело не обмывали, и это логично: раны к тому времени начали затягиваться, и, прикасаясь к ним, можно было сорвать корочки и вызвать повторное кровотечение. Итак, вопреки всем предписаниям и обычаям древних евреев, Иисуса не обмыли, а обмазали смесью мирры и алоэ и, не одевая, не приводя в порядок волосы и бороду, завернули в плащаницу и оставили в гробнице. Кстати, и мирра, и алоэ в таких больших количествах стоили очень дорого, у учеников Иисуса не было средств приобрести их, но богатый Иосиф Аримафейский наверняка не считался с затратами, желая спасти учителя. Иосиф и ученики знали: больше они сделать ничего не могут, и им оставалось только надеяться на то, что здоровый организм тридцатилетнего мужчины сможет справиться с последствиями пыток и казни и Иисус выживет. Вот потому-то его и не засыпали песком, а положили в пещеру. Склеп служил не местом последнего упокоения Христа, а реанимационной палатой! Что произошло далее, не трудно догадаться. Алоэ и мирра оказали целебное воздействие, и Иисус начал выздоравливать. Именно благодаря чудодейственной смеси и возникло изображение на плащанице. Подобную теорию выдвинул еще в девятнадцатом веке знаменитый исследователь плащаницы, француз Поль Виньон: своеобразное лекарство, смешавшись с потом Христа и впитавшись в ткань, оставило изображение его тела. В алоэ содержится активное вещество алоин, которое реагирует на свет и воздух и быстро темнеет. Кроме того, оказал воздействие и пот, который выделялся из объятого лихорадкой тела Христа, что в очередной раз подтверждает: завернутый в плащаницу был жив, ведь мертвецы не только не кровоточат, но и не потеют! В потовых выделениях содержится аммониак, который, соединяясь с алоэ и миррой, приводит к изменению цвета ткани. Наиболее четким поэтому и получилось изображение тех частей тела, к которым плащаница прилегала плотно. Чем дальше находилась ткань от тела, тем смазаннее изображение, создававшееся под действием испарений. Виньон назвал подобный способ возникновения отпечатка тела «вапографией». Поэтому изменению подверглись только верхние слои ткани: имели место процессы окисления и дегидрации, и получился размытый, волшебный, призрачный, как многие отмечают, контур человеческого тела и лица, очень похожий на фотонегатив: те места, что соприкасались с телом или подвергались воздействию испарений, потемнели, а прочие остались белыми.

– Значит, ничего сверхъестественного в происхождении изображения на плащанице нет? – спросил Луиджи.

– Именно так. Вынужден вас разочаровать, господин младший комиссар, если у вас было иное мнение, – улыбнулся профессор. – Церковь выдвигала раньше теорию, что в момент воскрешения из тела вырвалось излучение, которое и обожгло ткань, но у нас, как видите, имеется гораздо более простое и, главное, рациональное объяснение для возникновения отпечатка.

Элька заинтересованно спросила:

– А что произошло далее с Христом?

– Сие нам неизвестно, – развел руками Каррингтон. – Однако думаю, что если нам удастся разыскать так называемое Евангелие от Христа, записи, составленные им самим после «воскрешения», то мы сможем узнать очень много нового. Я пытался реконструировать возможные события, анализируя тексты евангелий. Так, Матфей, единственный из евангелистов, сообщает, что евреи упросили Пилата выставить перед пещерой, в которой покоился Христос, стражников, дабы воспрепятствовать тому, чтобы последователи Иисуса выкрали его тело. Наверняка для римлян подобная просьба выглядела более чем странной, к тому же у них имелись гораздо более важные занятия, чем это – сторожить склеп с телом государственного преступника, умершего, во всяком случае, по официальной версии, на кресте. Но даже если предположить, что римский прокуратор внял непонятной просьбе и выставил охрану, то Иосиф Аримафейский наверняка нашел способ беспрепятственно проникнуть в гробницу: мог элементарно подкупить солдат. Или, не исключено, помощь оказал центурион Лонгин, тайный последователь Христа. В общем, все евангелия сообщают о том, что в воскресенье тела в гробнице не оказалось. Однако авторы совершенно по-разному описывают произошедшее. Замечу еще, что, по мнению многих авторитетных исследователей текстов евангелий, сказание о пустой гробнице много старше мифа о воскрешении, что может значить следующее: только десятилетия спустя, под влиянием церковных авторитетов, исчезновение тела из гробницы объяснили воскрешением Христа.

Профессор нагнулся к компьютеру, нажал несколько клавиш и стал зачитывать, глядя на монитор, тексты.

Лука пишет: «В первый же день недели, очень рано, неся приготовленные ароматы, пришли они ко гробу, и вместе с ними некоторые другие; но нашли камень отваленным от гроба. И, войдя, не нашли тела Господа Иисуса. Когда же недоумевали они о сем, вдруг предстали перед ними два мужа в одеждах блистающих. И когда они были в страхе и наклонили лица свои к земле, сказали им: что вы ищете живого между мертвыми?»

Матфей повествует: «По прошествии же субботы, на рассвете первого дня недели, пришла Мария Магдалина и другая Мария посмотреть гроб. И вот, сделалось великое землетрясение, ибо Ангел Господень, сошедший с небес, приступив, отвалил камень от двери гроба и сидел на нем; вид его был, как молния, и одежда его бела, как снег; устрашившись его, стерегущие пришли в трепет и стали, как мертвые; Ангел же, обратив речь к женщинам, сказал: не бойтесь, ибо знаю, что вы ищете Иисуса распятого; Его нет здесь. Он воскрес, как сказал. Подойдите, посмотрите место, где лежал Господь, и пойдите скорее, скажите ученикам Его, что Он воскрес из мертвых и предваряет вас в Галилее; там Его увидите. Вот, я сказал вам. И, выйдя поспешно из гроба, они со страхом и радостью великою побежали возвестить ученикам Его».

Марк докладывает: «По прошествии субботы Мария Магдалина и Мария Иаковлева и Саломия купили ароматы, чтобы идти помазать Его. И весьма рано, в первый день недели, приходят ко гробу, при восходе солнца, и говорят между собою: кто отвалит нам камень от двери гроба? И, взглянув, видят, что камень отвален; а он был весьма велик. И, войдя во гроб, увидели юношу, сидящего на правой стороне, облеченного в белую одежду; и ужаснулись. Он же говорит им: не ужасайтесь. Иисуса ищете Назарянина, распятого; Он воскрес, Его нет здесь. Вот место, где Он был положен».

– Интересно, откуда обе Марии и Саломия взяли «ароматы»? – прервал чтение профессор. – Купить их в субботу они не могли, да и рано утром в воскресенье, до рассвета, тоже. Остается предположить, что «ароматы» имелись у них заранее, купленные Иосифом Аримафейским для исцеления Христа. Вы обратили внимание, что у Луки так и говорится – «неся приготовленные ароматы». Так если «ароматы» не играют никакой роли в погребальной церемонии иудеев, для чего было их «приготовлять»? Ответ прост – в качестве медикаментов для излечения Христа! И вот еще что. Согласно Иоанну, воскресший Христос обладает способностью проходить сквозь закрытые двери, чем устрашает своих учеников: «В тот же первый день недели вечером, когда двери дома, где собирались ученики Его, были заперты из опасения от иудеев, пришел Иисус, и стал посреди, и говорит им: мир вам!» Возникает вопрос: если Иисус, вернувшись в мир живых, получил волшебные силы и мог проходить сквозь двери, то зачем понадобилось отодвигать большой камень, закрывавший вход в гробницу? Отчего сын Божий не прошел сквозь него на волю? Мое предположение – кто-то попросту извлек Христа из могилы, и произошло это самым тривиальным и вообще-то единственно возможным образом: людям, пришедшим за Христом, потребовалось отодвинуть заграждавший проход камень. Не забывайте, евангелисты докладывают о непонятных людях в белых одеждах, что находились в гробнице. В их изложении это ангелы, но для нас важно иное: в пещере, где лежало тело Иисуса, кто-то похозяйничал! Иоанн, описывая воскрешение, презентует нам следующую историю...

Профессор снова обратил взгляд на экран монитора и стал читать: «В первый же день недели Мария Магдалина приходит ко гробу рано, когда было еще темно, и видит, что камень отвален от гроба. Итак, бежит и приходит к Симону Петру и к другому ученику, которого любил Иисус, и говорит им: унесли Господа из гроба, и не знаем, где положили Его. Тотчас вышел Петр и другой ученик, и пошли ко гробу. Они побежали оба вместе; но другой ученик бежал скорее Петра, и пришел ко гробу первый. И, наклонившись, увидел лежащие пелены; но не вошел во гроб. Вслед за ним приходит Симон Петр, и входит во гроб, и видит одни пелены лежащие, и плат, который был на главе Его, не с пеленами лежащий, но особо свитый на другом месте. Тогда вошел и другой ученик, прежде пришедший ко гробу, и увидел, и уверовал. Ибо они еще не знали из Писания, что Ему надлежало воскреснуть из мертвых. Итак ученики опять возвратились к себе. А Мария стояла у гроба и плакала. И, когда плакала, наклонилась во гроб, и видит двух Ангелов, в белом одеянии сидящих, одного у главы и другого у ног, где лежало тело Иисуса. И они говорят ей: жена! что ты плачешь? Говорит им: унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его. Сказав сие, обратилась назад и увидела Иисуса стоящего; но не узнала, что это Иисус. Иисус говорит ей: жена! что ты плачешь? кого ищешь? Она, думая, что это садовник, говорит Ему: господин! если ты вынес Его, скажи мне, где ты положил Его, и я возьму Его. Иисус говорит ей: Мария! Она, обратившись, говорит Ему: Раввуни! – что значит: Учитель!»

– Итак, – Каррингтон вновь обернулся к своим слушателям, – первой к гробнице приходит Мария Магдалина, которую мистер Дейл Уайт в своем романе сделал женой Иисуса и матерью его детей. Она, заглянув в гробницу – камень был отодвинут от входа! – видит двух ангелов, которые располагались на том месте, где лежал Христос. Мария Магдалина бежит к Симону Петру и Иоанну и сообщает им, что «унесли Господа из гроба...». Заметьте: Иисуса унесли из гробницы! Она не сказала, что его, к примеру, похитили! Кстати, интересно знать, для чего Мария Магдалина вообще отправилась ранним утром, когда тьма еще не рассеялась, к Иисусу. Нет указаний на то, что она собиралась умаслить тело, как это собирались сделать женщины, как утверждают три других евангелиста. Мистер Уайт непременно заметил бы, что она желала попрощаться со своим любимым, то есть Иисусом Христом. Но и об этом тоже нет ни слова. Докладывая Симону Петру и Иоанну об исчезновении тела, женщина произносит странную фразу: «Унесли Господа из гроба...» Фраза завершается следующим образом: «...и не знаем, куда положили». Но я более чем уверен, что вторая часть – позднейшая вставка! Вероятнее всего, теологи или переводчики выбросили те слова, что были на ее месте, посчитав их опасными для версии о воскрешении и свидетельствующими о том, что Иисус был жив. Мария Магдалина могла вполне сказать: «Они унесли Учителя из гробницы, а ведь он еще так слаб» или «Они унесли Учителя из могилы, а ему требуется полный покой» и даже «Они унесли Учителя из могилы, или он сам, придя в себя, покинул ее». Вариантов очень много! Если тело забрали неизвестные, то зачем добавлять: «и мы не знаем, куда они его положили»? Это тавтология и алогизм. Ведь если вы обнаруживаете, выйдя утром из дома, что ваш автомобиль угнали, то не кричите в полиции: «Похитили и увезли неизвестно куда». Сам факт похищения подразумевает, что вы не знаете, где теперь находится автомобиль. А заявить «положили неизвестно куда» может только тот, кто знал и похитителей, и то, что они намеревались унести тело, но по какой-то причине лично ему не сообщили, куда именно. Неоспоримо одно: и Мария Магдалина, и ученики Христа имели представление о тех таинственных личностях. Иоанн, шокированный речами Марии Магдалины, спешит к гробнице и, замерев на пороге, осторожно заглядывает внутрь. А Петр смело заходит в пещеру и видит аккуратно сложенное («особо свитое») полотнище – плащаницу, а отдельно от него – кучу смятых кусков савана. Наконец и Иоанн заходит в гробницу. Он «увидел и уверовал» – только во что? В чудо воскрешения? Или в то, что Иисус выжил и покинул гробницу с чьей-то помощью? Обратите внимание на описание – плащаница, а рядом с ней куча смятых кусков савана. Но Иисус, как мы установили, был завернут в плащаницу. Откуда взялись эти дополнительные куски савана?

Виктория, ни слова не говоря, пожала плечами, Элька тоже промолчала. И мужчины не стали прерывать повествование профессора Каррингтона.

– Мое предположение: ими застлали то возвышение, на которое положили снятого с креста Иисуса. И они служили своего рода матрасом – лежать на голом камне вряд ли очень приятно. Но зачем устилать камень кусками савана, если человек мертв и совершается обряд захоронения? Совсем другое дело, если ученики трогательно позаботились о том, чтобы Иисус (разумеется, живой) чувствовал себя уютно на каменном ложе. У Иоанна в главе 20-й также сказано: «А Мария стояла у гроба и плакала. И, когда плакала, наклонилась во гроб, и видит двух Ангелов, в белом одеянии сидящих, одного у главы и другого у ног, где лежало тело Иисуса». Раз «ангелы» сидели у изголовья и в ногах лежака, на котором покоился Иисус, то это значит: Христа никак не могли похоронить, как это было принято у иудеев – в небольшой нише, вырубленной в скале. Христа, вопреки всем традициям погребения, положили в склепе на полу или на подесте, ведь он был не мертвым, а живым! Иоанн продолжает: когда Мария Магдалина покидает гробницу, то видит рядом со склепом некую личность, которую принимает за садовника. Она обращается к нему и спрашивает, не знает ли он, кто унес тело. И только после видит, что садовник не кто иной, как Иисус Христос. Но почему же Магдалина и ученики узнали его не сразу? Видимо, в садовника он превратился, надев скрывающее фигуру и голову одеяние и, вполне возможно, опираясь на палку или посох – ведь раны у него еще не зажили. И черты лица претерпели некоторые изменения: во-первых, припухли после перенесенных истязаний, во-вторых, изменили цвет. Смесь алоэ и мирры, нанесенная на тело, сделала кожу темной. Далее следует странная деталь: Мария падает ниц и желает прикоснуться – или поцеловать – стопы учителя. Но Иисус запрещает ей сделать это, заявляя: «Не прикасайся ко мне!» Почему такая реакция? Если он воскрес, то его поведение более чем странно – ему ли, Богу, опасаться прикосновений смертных? А вот если исходить из того, что раны у Иисуса все еще сильно болели, то становится понятно, почему он не пожелал, чтобы Мария Магдалина до них дотрагивалась. А в Евангелии от Петра, церковью не признанном, вообще говорится, что солдаты, охранявшие гробницу, увидели, как из нее выходят три человека, причем два из них поддерживали третьего: «И когда они рассказывали, что видели, снова увидели выходящих из гробницы трех человек, двоих, поддерживающих одного...» Вот и опять таинственные личности, оказывающиеся в пещере и называемые «ангелами»! Воскресшего Иисуса «ангелам» поддерживать не нужно, зато больного, еще не оправившегося от последствий распятия, – непременно! Далее, согласно Луке (глава 24, стих 38—43), Иисус явился своим ученикам, и они сочли его вначале привидением, на что Иисус ответил: «...что смущаетесь, и для чего такие мысли входят в сердца ваши? Посмотрите на руки Мои и на ноги Мои; это Я Сам; осяжите Меня и рассмотрите; ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у Меня. И, сказав это, показал им руки и ноги. Когда же они от радости еще не верили и дивились, Он сказал им: есть ли у вас здесь какая пища? Они подали Ему часть печеной рыбы и сотового меда. И, взяв, ел пред ними».

Рональд Каррингтон сделал многозначительную паузу. Все молча ждали продолжения рассказа.

– Странно, для чего Иисус показал им ноги и руки? Уж не для того, чтобы они увидели его едва затягивающиеся раны и окончательно убедились: он пережил распятие. А Фоме неверующему Иисус предлагает даже дотронуться до своей раны на боку. Заметьте, Христос запретил Марии Магдалине прикоснуться к своим ранам, а Фоме отчего-то разрешил. Но ведь и в том, и в другом случае он, согласно церковным догматам, уже воскрес. А вот если предположить, что Иисус просто остался жив, то становится понятно: при встрече с Марией Магдалиной, утром в воскресенье, он был еще слаб, и раны едва начали заживать – любое прикосновение к телу отзывалось болью, а при встрече же с Фомой, по прошествии многих дней, раны уже затянулись, поэтому Христос безбоязненно позволил ученику дотронуться до них. Помимо того, обратите внимание, Лука упоминает, что Иисус, как обычный человек, потребляет пищу. Это ли воскресший Бог?

– Но кто похитил или увел Христа из гробницы? – спросил Луиджи. – И зачем?

– Зачем они это сделали? – уточнил профессор. – Вероятно, чтобы обезопасить Христа, ведь первосвященники никак не могли успокоиться, от них всего можно ожидать. Поэтому Иисуса и требовалось переправить из гробницы в надежное место, где бы он мог окончательно прийти в себя. Кто это сделал? Те люди должны были быть достаточно могущественными и богатыми, чтобы предоставить Христу убежище и надлежащим образом заботиться о нем, не опасаясь преследования со стороны иудеев и даже римских оккупационных властей. И они были облачены в белые одежды, что позволяет нам вслед за Иоанном Богословом вопросить: «Сии, облаченные в белые одежды, кто они и откуда пришли?» Мое предположение таково: «ангелы» в белом – сподвижники Иосифа Аримафейского, члены одной из могущественных христианских сект, от которой впоследствии ведут происхождение катары. Эти идеологические предвестники катаров подвергались в те времена гонениям как со стороны римской власти, так и со стороны официальных идеологов христиан, опиравшихся на учение апостола Павла. Катары, облачавшиеся, кстати, во все белое, отвергали догмат о том, что Христос является наместником Божьим, что само по себе было неслыханнейшим святотатством. Но если они знали, что Иисус был обыкновенным человеком, который не умер на кресте и, соответственно, не воскрес, их позиция становится понятной. Более того, для них Христос был «пробужденным», и они отвергали крест в качестве святыни, потому что Иисус не умер на кресте и крест не сыграл никакой роли в воскрешении Иисуса – еще бы, ведь они отлично знали, что воскрешения не было, и доказательством тому была плащаница, которая попала к ним и стала для катаров своего рода реликвией и неоспоримым доказательством: Иисус остался в живых! Но, повторюсь, катары еще в момент возникновения секты превратились в изгоев. К тому времени господствовал изобретенный Павлом тезис о смерти Иисуса на кресте за грехи всего рода человеческого и о его последующем воскрешении, ставший фундаментальным для христианской религии. Церковь апостола Павла жестоко преследовала катаров, которые, помимо всего прочего, утверждали, что являются хранителями Святого Грааля – легендарной чаши, в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь Христову. Мы, конечно, понимаем, что ничем подобным Иосиф не занимался, у него были в ту апрельскую пятницу гораздо более важные заботы, нежели стоять около Христа с чашей и капля по капле ловить его кровь. Да легионеры ему бы это делать элементарно не позволили! Для мистера Уайта Граалем стала Мария Магдалина, которая выносила детей от Иисуса. А для катаров Граалем была плащаница – ведь она в самом деле содержала его кровь! Катары в итоге были уничтожены католической церковью: последователи милосердного Христа убивали всех подряд, не жалея ни стариков, ни женщин, ни младенцев, поспешно ликвидируя всех еретиков, которые обладали страшным для католической веры знанием. Плащаница попала в руки тамплиеров, членов ордена, могущественного не менее, чем когда-то секта катаров. Рыцари-храмовники тоже считали себя хранителями Святого Грааля, и это можно понять, если предположить, что плащаница находилась в их руках. Плащаница, пропитанная кровью Христа, и есть Грааль! Когда настал черед тамплиеров покинуть политическую и религиозную сцену и их, как катаров, обвинил в ереси, то одним из обвинений на суде было следующее: тамплиеры поклонялись некоему изображению бородатой головы, странному идолу, которого они почитали как божество. Они лобызали это изображение и называли его «Спасителем». А Спасителем, как известно, в христианской церкви зовется только один человек – Христос. Занятно, что инквизиция, которая обожала выбивать из подсудимых подробные признания, ограничилась констатацией факта – тамплиеры поклонялись идолу – и не потребовала деталей. А в те времена ой как любили публичные покаяния с подробнейшим перечислением имен бесов, демонов и магических процедур, которые можно найти в любом протоколе святейшей инквизиции, что хранятся в секретном отделе Ватиканской библиотеки. Подобная небывалая сдержанность в случае с тамплиерами понятна, если предположить, что католические иерархи отлично знали, что этот «идол» – плащаница.

– Брамс рассказывал, – перебила Рональда Каррингтона Элька, – что один из сожженных на костре руководителей ордена тамплиеров звался Жоффре де Шарнэ. А некий Жоффре де Шарни спустя несколько десятилетий вдруг оказался владельцем того полотнища, что именуется сейчас Туринской плащаницей.

Профессор сделал паузу и отпил из бокала. Джек поспешно заметил:

– Подобная тождественность имен нам тоже бросилась в глаза. В Средние века не уделяли большого внимания орфографии, и одна и та же фамилия могла писаться по-разному. Великого приора звали Geoffroy de Charnay, а дворянина, владельца плащаницы, – Geoffroy de Charny: разница всего в одной гласной! Де Шарни, по мнению некоторых синдонологов, был родным племянником де Шарнэ, и тот наверняка передал ему перед смертью плащаницу, завещав ее беречь, а также...

Каррингтон оборвал сына:

– Гм, об этом, пожалуй не стоит...

– Ну почему же! – вклинилась Виктория, улыбаясь. – Теперь становится понятно, почему вы проявляете такой большой интерес к плащанице!

Профессор смущенно заметил:

– Собственно, мы и не делали из этого тайны: да, мы ищем сокровища тамплиеров. Среди них наверняка находится и оригинал Евангелия от Иисуса, копия нескольких страниц которого уже найдена. Клад ждет своего часа в течение последних семисот лет.

Элька Шрепп, чья голова кружилась от обилия информации, воскликнула:

– О, теперь мне все ясно! В золотом чехле, который обнаружился у торфяной мумии, находилось или само евангелие или одна из его копий. Члены «Перста Божьего» напали на Антона...

– На кого? – удивился профессор.

Элька пояснила:

– Так мои погибшие друзья-ученые окрестили мумию. Так вот агенты «Перста Божьего» выследили Антона, напали на него и попытались убить. Ему удалось бежать, но далеко он не ушел, а угодил в болото, где и нашел свою смерть и превратился в мумию, которая обнаружилась около дома моих родителей в Шлезвиг-Гольштейне. Теперь я понимаю, почему Ульрих Кеплерс был вне себя, когда позвонил мне тем утром и пытался рассказать, что обнаружилось в золотом тубусе... Случайность... Вы правы, в основе всего, в том числе и мироздания, и человеческого существования, лежит случайность!

Шрепп запнулась, и Виктории показалось, что на глазах комиссарши мелькнули слезы.

– Ульрих Кеплерс и профессор Клостермайер оповестили коллег о находке, и кто-то из них донес об этом в Ватикан, – заявила уверенно Элька. – А те наслали на двух безобидных ученых «Перст Божий». Ух, окажись в моих руках кардинал Плёгер, я бы вытрясла из него душу вместе с чистосердечным признанием!

– Вы правы, – поддакнул Каррингтон, – правду о плащанице Ватикану требовалось замолчать, поэтому церковь и пошла на подмену образцов, в чем перед смертью покаялся кардинал Морретти. Но еще более страшным для церкви является евангелие, написанное самим Иисусом, причем написанное спустя много лет после его «смерти» и «вознесения». Если этот документ будет предан огласке, тогда рухнет вся христианская вера, для которой смерть Христа на кресте, воскрешение и вознесение являются краеугольными. Апостол Павел в первом послании к коринфянам возвещает: «а если Христос не воскрес, то и проповедь наша тщетна, тщетна и вера ваша». А признать полную несостоятельность своего главного чуда – воскрешения Христа, церковь не в состоянии. Да и если Иисус остался в живых, то аннигилируется стародавнее глупейшее обвинение – «Евреи убили Христа!», столь любимое радикалами правого толка. Евреи не только не убили Иисуса, а совершили величайший подвиг – приложив все силы и рискуя собственной жизнью, спасли от ужасной казни и выходили Учителя, находившегося на грани смерти. Центральный аргумент антисемитов, среди коих, увы, очень много простых христиан и церковных иерархов, пойдет прахом!

Профессор помолчал, молчали и остальные.

– Что же касается вопроса о том, что предпринял Христос, – вновь заговорил Каррингтон, – то он, как я думаю, вместе с несколькими наиболее преданными учениками и Марией Магдалиной покинул Иерусалим и перебрался в Эдессу, туда, где через несколько веков и всплыла плащаница. В Эдессе имелась одна из наиболее мощных христианских сект. Не исключено, что некоторое время спустя Иисус перебрался водным путем в Индию – там до сих пор имеется храм, в котором хранится отпечаток стопы Спасителя. Христос был вынужден скрываться и принять другое имя, ведь для всех он умер на кресте. Много лет спустя он вернулся на Ближний Восток, а оттуда попал в Рим, где наблюдал пожар, устроенный по приказу Нерона. В том же году, 64 году нашей эры, апостол Павел был казнен в Риме. Не исключаю, что Иисус и Павел встречались, но это только гипотеза. Как далее сложилась судьба Иисуса, где он умер и погребен, пока что неизвестно. Правду мы узнаем из его записей, которые, как я думаю, были спрятаны Жоффре де Шарнэ или по его приказанию кем-то из сподвижников незадолго до окончательного разгрома королем Филиппом ордена тамплиеров. Кстати, в эту схему укладывается и убийство вашего «Антона», как вы окрестили торфяную мумию. После ареста тамплиеров Антону наверняка было поручено покинуть Францию, что он и сделал, увозя с собой экземпляр Евангелия от Иисуса. Он перебрался в Священную Римскую империю и двинулся к побережью Северного моря, чтобы оттуда водным путем попасть в Англию – там тамплиеров практически не преследовали, резонно считая, что нет смысла принимать участие в вакханалии, учиненной королем Филиппом. Но сесть на корабль Антон не успел – его настигли убийцы из «Перста Божьего», от которых ему, однако, удалось сбежать. Но несчастный все равно утонул в болоте. И случайность, великая случайность, привела к тому, что его тело мумифицировалось и что именно вы, госпожа старший комиссар, наткнулись на него спустя почти семьсот лет!

Элька, вскочив с дивана, воскликнула:

– Церковь, сдается мне, мало чем отличается от мафии: сплошные преступления! Причем якобы во имя благородной цели. А в итоге – море крови и гора лжи. Профессор, вы обязаны выступить на пресс-конференции и предъявить письмо кардинала Морретти!

– Церковь объявит профессора авантюристом и умалишенным, – заметила Виктория.

– Милочка, вы предлагаете сидеть сложа руки? – спросила надменно Элька. – Мы должны передать в руки полиции всех тех, кто состоит в «Персте Божьем», и в первую очередь их генерала – кардинала Плёгера.

Профессор вздохнул.

– Сразу скажу, что осуществить задуманное не так-то просто. Вы видели, что «Перст Божий» не останавливается перед убийствами, если это требуется для замалчивания правды. Убит Карл Брамс, недавно утонул в ванной секретарь покойного папы Адриана, да и сам понтифик, поговаривают, стал жертвой заговора.

– А мне кажется, – заговорил Луиджи Рацци, – что госпожа старший комиссар... что Элька права. Вот если бы найти подлинник Евангелия от Иисуса... Тогда бы Плёгер точно оказался припертым к стенке!

Профессор натужно закашлялся. Джек повернулся к нему:

– Отец, они правы!

– Джек! – выпалил Каррингтон. – Не думаю, что они...

Молодой человек упрямо продолжил:

– Мы знаем, где искать сокровища тамплиеров!

– Ну вот, отлично... – заскрипел зубами Каррингтон. – Когда мы оказались у финиша, ты сообщаешь об этом всему миру! Придется делить сокровища!

– Я отказываюсь от своей доли, – заявила Виктория, и Джек послал ей пламенный взгляд.

– И я тоже, – вставила Шрепп.

Девушка шумно вздохнула, немного удивленно глянув на нее.

– Милая, с вами все в порядке? – спросила с фальшивой тревогой комиссарша. – Мне не нужен клад, для меня главное, чтобы об евангелии, если оно будет найдено, узнал весь мир. А также о том, что вы нам поведали, профессор. Тогда мне удастся засадить Плёгера и его сообщников в тюрьму до конца жизни.

Луиджи смущенно заметил:

– А если благодаря этому я выведу на чистую воду комиссара Барнелли...

И он выразительно посмотрел на Викторию. Перехватив его взгляд, Элька дернула молодого полицейского за рукав и сказала:

– Профессор, нечего тянуть кота за хвост. Рассказывайте все, что вам известно. И мы немедленно примемся за проведение операции «Евангелие от Иисуса»!

Падре Фелиппе Ортега

Заголовок в «Corriera della Serra» гласил: «Папу Адриана убили? Ватикан скрывает правду! «Перст Божий» устраняет свидетелей! Убийца примет участие в конклаве?»

Отбросив свежую прессу, я с тихим стоном откинулся на подушку и уставился в окно.

Я помнил, как некто в облачении монаха скинул меня с лестницы. Меня обнаружили вернувшиеся с полуденной прогулки священники.

Как сказал лечащий врач, мне очень повезло. Я отделался сломанным ребром, вывихнутым запястьем, несколькими ссадинами и ушибами, не считая сильного сотрясения мозга. Из моей разбитой губы, которой я ударился о ступеньку, вытекло море крови, поэтому тот, кто пытался убить меня, решил, что я умер. Еще бы, я преодолел в полете не меньше семи метров: для любого другого подобное падение завершилось бы проломленным черепом и свернутой шеей. Похоже, мой несостоявшийся убийца решил претворить в жизнь очередное ватиканское правило: никогда не оставляй в живых опасных свидетелей.

Господь в очередной раз проявил ко мне неслыханную милость и не дал свершиться коварным планам убийцы, похитившего у меня доказательство того, что папа Адриан был отравлен. Меня доставили в клинику Гемелли, где я и провел последующие дни, изнывая от безделья.

По телевизору я наблюдал, как и сотни миллионов телезрителей, за церемонией погребения папы Адриана. На шестой день после кончины святого отца, в присутствии двухсот семидесяти тысяч паломников, допущенных на площадь Святого Петра, кардинал-декан отслужил заупокойную мессу. Тело понтифика положили в три гроба – сначала в бронзовый, тот – в оловянный и, наконец, в кипарисовый (туда же вложили красный сафьяновый мешочек с монетами, отчеканенными в период понтификата Адриана); последний разместили на паперти собора. На гроб положили раскрытое Священное Писание, страницами которого играл ветер, навеваемый Святым Духом. На церемонию погребения Адриана прибыли без малого двести глав государств и правительств, в том числе с две дюжины королей, королев и принцев. Я не сумел сдержать слезы, слушая проникновенную речь, произнесенную кардиналом– деканом, в чьих руках и находилась номинальная власть в период между смертью старого папы и выборами нового. Месса подошла к концу через три часа, и затем в присутствии узкого круга лиц (Антонио, конечно же, принадлежал к числу избранных!) гроб с останками Адриана опустили в одну из крипт под собором Святого Петра.

Внимание всего мира сфокусировалось на Ватикане, и не только потому, что отдавали последние почести замечательному человеку и изумительному папе. Журналисты, которым кто-то подкинул информацию о попытке убить меня, а также сведения о гибели братьев Формицетти, Яна Мансхольта и самого Адриана, не ведали удержу. Не только итальянские газеты, но и желтая пресса всего мира изгалялась над памятью святого отца, открыто заявляя, что его убили. Доказательств репортеры не приводили, но этого и не требовалось – им хотелось создать сенсацию. Увы, я-то знал, что статьи в газетах не выдумки бессовестных папарацци, а чистая правда.

Хуже всего, что около моего тела нашли медальон с изображением кометы и девизом «Да будет воля Твоя»! Обитатели Латиноамериканского колледжа не сумели держать язык за зубами, и на следующий же день обо мне сообщили как о жертве таинственного ордена «Digitus Dei». Журналисты вытащили на свет Божий давние истории и приписали ордену ответственность за смерть папы и его секретаря.

Ватикан в лице говорливого пресс-секретаря Майкла Дюклера все отрицал, но это только подливало масла в огонь. И газеты, и телеканалы, и Интернет старались перещеголять друг друга, выдвигая все новые и новые, одна нелепее другой, версии. О существовании «Перста Божьего» сообщалось как о доказанном факте, меня называли жертвой этой ужасной организации, совершающей по указанию Ватикана убийства, открыто упоминались имена тех, кто, по мнению репортеров, стоял за преступлениями. Больше всего доставалось кардиналу Плёгеру, которому даже дали прозвище «крестный отец» Ватикана.

Одним словом, в Риме творилась подлинная вакханалия, однако я никак не мог отделаться от мысли, что она кем-то заранее спланирована и очень тонко управляется. Те несколько дней, что протекли между погребением Адриана и началом конклава, стали самыми ужасными.

В Италии царило тропическое пекло, и даже я, выросший в Южной Америке, изнемогал от августовской жары. Казалось, что Господь, прогневавшись на пустые разговоры и бездоказательные наветы, ниспослал на Рим одну из казней, которые пали когда-то на египетского фараона и его подданных. Немилосердное солнце палило с утра до вечера, дождей не было, воздух раскалялся, не помогали кондиционеры и прохладительные напитки. Я, прикованный к кровати, не мог покинуть клинику и беспомощно наблюдал за тем, как церковь, охранять спокойствие коей было моим призванием, погрязает все глубже и глубже в пучине небывалого скандала. Все мы находились будто на вулкане – с учетом как диких температур, так и не менее диких слухов. И я со страхом ждал того момента, когда же произойдет небывалое по своей силе и последствиям извержение.

Антонио посетил меня всего один раз, да и то только для того, чтобы излить на мою грешную голову свое недовольство тем, что я оказался в больнице.

– Фелиппе, ты нужен мне бодрым и здоровым! – заявил он с порога. – А ты прохлаждаешься в клинике!

Я заметил, что о прохлаждении в клинике, с учетом наступившей беспощадной жары, не может быть и речи.

– Ты знаешь, что я имею в виду! – пресек мои возражения Антонио, пребывавший в весьма скверном расположении духа. – Весь мир только и говорит, что об убийстве Адриана. И за всем этим стоит «Перст Божий»! Фелиппе, скажи, ты узнал что-то новое о смерти папы?

Я совладал с искушением и решил, что Антонио не нужно знать о том, что мне стало известно. Сообщение о том, что Адриана в самом деле отравили и что у меня было на руках докоазательство преступления, все только усугубит.

– Конклав назначили на двадцать второе, – сообщил мне Антонио. – Решили не затягивать и открыть его в первый же возможный день, предусмотренный правилами.

Я быстро сосчитал в уме: оставалось трое суток.

– И ты будешь сопровождать меня! – продолжил Антонио. Я на мгновение потерял дар речи, а Антонио, неверно интерпретировав молчание, милостиво уронил: – Ну, можешь не благодарить меня, брат! Ты же знаешь, что Адриан четыре года назад изменил порядок избрания римского понтифика, и теперь каждый из кардиналов имеет право взять с собой до двух доверенных лиц, которые также присутствуют в Сикстинской капелле во время проведения туров голосования. Таковыми являются секретари и врачи. И ты, Филиппе, с сегодняшнего утра являешься мои личным секретарем.

– Недостоин такой чести, – пробормотал я.

Антонио понизил голос:

– А если меня изберут папой, Фелиппе, то ты станешь личным секретарем святого отца!

Мой брат говорил о себе в третьем лице, видимо, привыкая к Majestaetis Pluralis, форме обращения папы римского к миру, которая была в ходу еще недавно: понтифик, как и светские государи, не заявлял: «Я принял решение», а оповещал во множественном числе: «Мы приняли решение». Еще Иоанн Павел I, папа тридцати трех дней, а затем и Иоанн Павел II, папа двадцати семи лет, отменили этот изживший себя обычай, однако Антонио, как я смотрю, не отказался бы возродить его. Но такая возможность появится у него в одном-единственном случае: если он станет папой.

– Они уже грызутся между собой, соблюдая на людях рамки приличия, – промолвил с пренебрежением Антонио, имея в виду своих собратьев-кардиналов. – Никто, конечно же, не заявляет во всеуслышание: «Хочу стать папой, голосуйте за меня!» Хотя не понимаю, почему бы нам не модернизировать выборы и не предоставить каждому возможность провести небольшую предвыборную кампанию.

Однако у Антонио далеко идущие планы... Как-то он обмолвился, что если станет папой, то подвергнет систему католической церкви небывалым изменениям. Но сейчас Антонио презентовал себя в качестве блюстителя традиций, не перебарщивая тем не менее с консервативными воззрениями. Кардинал, желающий стать папой, должен соблюдать «золотую середину», не быть ни либералом, ни ретроградом, а еще лучше вообще молчать по важным вопросам, как это делал на первой сессии Второго Ватиканского собора монсеньор Джованни Батиста Монтини. О том, что папа Иоанн XXIII смертельно болен и долго не протянет, было хорошо известно (он отказался пойти на операцию по удалению опухоли желудка, предпочтя готовиться к Вселенскому собору и не желая, чтобы его преждевременная смерть на операционном столе положила конец этим планам), и кардинал Монтини решил не высказываться по насущным вопросам, блюдя молчание, за что был наречен папой «Гамлетом». А спустя всего несколько месяцев, после кончины добрейшего Иоанна, «Гамлет» стал его преемником – Павлом Шестым. Игра в молчанку принесла плоды.

– Я говорил с твоим лечащим врачом, – продолжил брат. – Он, упрямец, не желает выписывать тебя, но ты должен проявить силу воли, Фелиппе! За три дня, что имеются в твоем распоряжении, можно многое узнать. Плёгер все еще обладает большой группой сторонников, но ему почти восемьдесят, а церкви в эти дни невзгод требуется более молодой и энергичный пастырь. Да и газеты пишут, что именно Плёгер возглавляет «Перст Божий», что тоже не прибавляет ему шансов на избрание.

– Ты же знаешь, что «Перста Божьего» не существует, – сказал я.

Антонио отмахнулся от моего замечания:

– Существует или нет, какая разница? По крайней мере, Плёгер выбывает из игры, и одним конкурентом становится меньше. Но остается еще несколько других папабилей...

Я понял: Антонио желает, чтобы я приложил все усилия для избрания его папой. Но какой прок от меня, обыкновенного священника из далекой страны, который даже не имеет кардинальского сана и, соответственно, может присутствовать (и то благодаря приглашению Антонио) на конклаве в качестве наблюдателя, не обладая правом голоса?

– Фелиппе, они бы не попытались убить тебя, если бы не чувствовали опасность, – заявил мой брат. – Значит, ты приблизился к разгадке убийства Адриана. Прошу тебя, приложи все усилия и найди преступника до начала конклава! Ты же знаешь, что я умею быть благодарным, брат мой!

Я про себя усмехнулся. Да неужто? Насколько мне было известно, благодарность была для Антонио одним из смертных грехов.

– Ты не только станешь личным секретарем нового папы, но я возведу тебя в епископы, – пообещал Антонио. – А со временем и в кардиналы. Подумай хорошенько, Фелиппе!

Излишним было объяснять Антонио, что я не стремился получить епископский перстень или кардинальский берет: он все равно этого не поймет. А между тем меня вполне устраивал сан обыкновенного священника и мой провинциальный приход в Коста-Бьянке.

– Вижу, что ты принимаешь предложение, – произнес Антонио, по своему разумению истолковывая мое молчание, и нетерпеливо взглянул на часы. – Мне пора, через полчаса начнется генеральная конгрегация, а после я встречаюсь с несколькими зарубежными кардиналами: им требуется объяснить сложившуюся ситуацию и дать наставления.

То есть заручиться их поддержкой и склонить к тому, чтобы на конклаве они голосовали за Антонио, перевел я для себя. Мой брат был хитрецом! Мне не хотелось его разочаровывать, поэтому я не сказал ему, что пока не имею ни малейшего понятия, кто стоит за всеми преступлениями.

Подчиняясь воле Антонио, я заявил лечащему врачу, что не намерен более оставаться в клинике. Тот выразил опасения, что преждевременная выписка может негативно сказаться на моем здоровье, но я настоял на своем. Антонио – какой бы он ни был – все же мой брат, хотя бы и наполовину, а раз он рассчитывает на мою помощь, я не могу разочаровать его.

Меня навестил старший комиссар Марио Барнелли, который потребовал дать показания. Я заявил ему, что произошел несчастный случай.

– Вы хотите уверить меня, что, оступившись, просто свалились с лестницы? – вытаращился на меня он. – Не морочьте мне голову, падре! Весь Ватикан говорит о том, что вас пытались убить.

– Братья ошибаются, – произнес я смиренно. Конечно, мои уста произносили ложь, но Господь, я знал, простит мне и это прегрешение. – Никто не пытался меня убить, так что, комиссар, вы можете закрыть дело.

Антонио, узнав о том, что я покидаю клинику Гемелли, любезно прислал мне в подмогу кардинала Джеймса Кеннеди. Про австралийца он пренебрежительно заметил по телефону:

– Он один из моих сторонников, рассчитывает, что после восшествия на Святой престол я назначу его статс-секретарем. Пускай пребывает в этой уверенности. Он – недалекий, хотя и добрый малый, но в хитросплетениях мировой политики ничего не понимает.

Мой брат, как я убедился, умел манипулировать людьми и использовать их в своих целях.

Кардинальский лимузин доставил меня обратно в Латиноамериканский колледж. Ректор радушно встретил меня, но в его взгляде я уловил страх. Чего он так опасается?

Я быстро поднялся по лестнице, с которой меня сбросил незнакомец, и прошел в свою комнату. Вроде бы все вещи находились на своих местах, однако я мог поклясться, что их переворошили руки любопытных.

Кардинал Кеннеди, переминаясь на пороге, наконец-то спросил:

– Падре, вас ведь тоже пытался убить «Перст Божий»?

– Все улики указывают на это, – ответил я лаконично.

Австралиец, сверкнув голубыми глазами, прошептал:

– Я говорил кое с кем из кардинальской коллегии, и они уверены: за всем стоит Плёгер!

– Неужели? – холодно произнес я.

Джеймс Кеннеди смутился.

– Конечно, негоже обвинять старика в таких злодеяниях, но я сам слышал несколько раз, как он с восторгом отзывался о «Персте Божьем».

Избавившись от любопытного кардинала (думаю, он действовал по поручению Антонио, приказавшего выведать у меня информацию), я, почувствовав резкую головную боль, прилег. Лекарства я спрятал под стопкой белья – мне не хотелось, чтобы кто-то, пользуясь моей отлучкой, опять заменил безобидные таблетки ядом. Заснуть у меня никак не получалось, я и размышлял над сложившейся ситуацией. Так ни до чего и не додумавшись, я заработал еще более сильную головную боль и, услышав звук гонга, спустился в трапезную на обед.

Во второй половине дня я отправился в Ватикан, дабы повидать епископа Эрвина Латти, любезно согласившегося принять меня. Глава института религиозных дел, а проще – ватиканского банка, был одним из тех, кто встречался с папой Адрианом одиннадцатого декабря и, при желании, мог попытаться убить его, ударив по затылку чем-то тяжелым.

Площадь Святого Петра была заполнена паломниками и журналистами – все с нетерпением ожидали начала конклава через два дня. Я подошел к Бронзовым вратам, которые охраняли два швейцарских гвардейца с алебардами. Я объяснил им, что у меня назначена встреча с епископом, и меня пропустили. Полукруглое здание, в котором размещался «институт религиозных дел», примыкал к левому крылу Апостолического дворца. Я заметил вывеску IOR – Instituto per le Opere di Religione. Миновав пост охраны, я оказался в приемной, где секретарша сообщила мне, что епископ пока занят и мне придется немного подождать.

Опустившись в потрепанное кожаное кресло, я уставился на картины с библейскими мотивами, украшавшие стены.

Эрвин Латти был одиозной фигурой. Он уже в течение без малого двадцати лет ворочал ватиканскими финансами, несколько раз оказывался замешан в сомнительных спекуляциях, его даже подозревали в отмывании денег мафии. По всей видимости, из-за этого он так и не был возведен в кардинальское достоинство, но, оставаясь епископом, являлся одним из самых могущественных персон в Ватикане. Он начал свою карьеру еще при Иоанне Павле, и ни один из последующих пап не решился уволить епископа с поста главы «института религиозных дел». А вот Адриан, говорят, всерьез подумывал об этом.

Предмет моих размышлений, епископ Эрвин Латти, появился в приемной – необычайно высокий, под два метра, сутулый и на удивление крепкий мужчина лет шестидесяти с небольшим. У него были костистое лицо, которое обрамляли чахлые седые волосы, и узко посаженные водянистые глаза. Тонкие губы, горбатый нос и густые брови придавали ему зловещий вид.

– Ваше преосвященство, благодарю за то, что нашли для меня минутку, – произнес я.

Латти исподлобья взглянул на меня и произнес глухим низким голосом:

– Падре, прошу вас!

Я прошел в его кабинет, оказавшийся, к моему удивлению, небольшим. На столе, заваленном бумагами, возвышался монитор компьютера, в углу стояли принтер, факс и несколько телефонных аппаратов. Стену украшали распятие и портрет Адриана.

Указав мне на кресло, Эрвин Латти подошел к столу, склонил набок голову и, ощупывая меня взглядом, произнес:

– Падре, чем обязан вашему визиту?

Что-то в его тоне мне не понравилось. Епископ, как мне показалось, был очень обеспокоен. Неужели мой визит вывел его из равновесия?

– Ваше преосвященство, – заговорил я, – вам известно, с какой миссией я прибыл в Рим...

– Об этом все знают, падре, – свистящим голосом с легким акцентом (мы вели беседу по-итальянски) ответил он. – Вы ведете расследование смерти Адриана, ведь так?

Я почувствовал себя неуютно. Не зря епископа Латти называли «анакондой» – взгляд его выпуклых глаз, казалось, гипнотизировал. Трудно было поверить, что этот епископ из Эстонии (или из Латвии?) был желанным гостем у председателей правления транснациональных концернов и частных банков.

– Мне известно, ваше преосвященство, что вы в тот день, когда святой отец впал в кому, посещали его. О чем вы говорили?

Епископ Латти хранил молчание в течение пары секунд, а затем выдохнул:

– О вещах, разглашать которые я не могу, падре. Да, в тот день я был у папы Адриана, мы... – епископ запнулся, подбирая слово, – беседовали примерно в течение сорока минут, после чего аудиенция закончилась.

Беседовали! Согласно надежной информации, понтифик кричал на епископа, причем так громко, что это было слышно сквозь плотно закрытые двери.

– И затем вы сразу же покинули Кастель Гандольфо? – продолжил я.

Епископ ухмыльнулся, показывая прокуренные зубы, и ответил:

– Сейчас я уже точно и не помню, падре. Кажется, аудиенция завершилась около семи вечера. Да, да, я наверняка уехал обратно в Рим, потому что мне требовалось уладить кое-что!

Я ему не поверил. Если предположить, что слухи небеспочвенны и папа Адриан действительно хотел уволить епископа, а возможно и предать огласке некие махинации, в которых был замешан Латти, то становится ясно: его преосвященство мог пойти на убийство.

– Правда ли, что папа Адриан предложил вам покинуть пост главы института религиозных дел по собственному желанию, пригрозив, что в ином случае вы будете уволены? – спросил я напрямую.

Эрвин Латти моргнул и прошипел:

– Измышления моих врагов, падре. У меня их, к сожалению, гораздо больше, чем друзей. Ваш брат Антонио входит в их число – врагов, а не друзей. Папа Адриан был признателен мне за мою службу и, конечно же, не помышлял о моей отставке, добровольной или вынужденной.

Я не сомневался, что Латти лжет. Зазвонил один из телефонов, епископ, извинившись, взял трубку. Произнеся несколько ничего не значащих фраз, он завершил разговор и сказал, вновь повернувшись ко мне:

– Вынужден констатировать, что наша беседа завершена, падре. Мне требуется вернуться к делам.

Снова оказавшись на площади Святого Петра, я достал записную книжечку и поставил против имени епископа жирный крест. Он был наиболее подходящим кандидатом в убийцы.

Вторым в моем списке шел префект Ватиканской библиотеки, шведский кардинал Густав-Адольф фон Тротт. Антонио организовал мне встречу и с ним – кардинал обитал в огромной квартире неподалеку от Ватикана. Швед тоже навещал папу в тот декабрьский день.

Увидев кардинала, я сразу понял, отчего его прозвали «наш Адольф». Фон Тротту было лет семьдесят, и он обликом чем-то неуловимо напомнил немецкого фюрера – та же челка (только не черная, а седая), усики, злобный взгляд. Швед отличался строптивым неуживчивым характером, понимал, что стать папой у него нет ни малейшего шанса, и принадлежал к стану противников Антонио.

Едва я оказался в квартире кардинала, как меня окружили несколько необычайно толстых кошек и котов. Одна из тварей зашипела на меня, и я услышал скрипучий голос «нашего Адольфа»:

– Ах, вы боитесь кошечек, падре?

Кардинал топнул ногой, и кошки бросились врассыпную.

– Я давно заметил: если мои красавицы шипят на гостя, то мне стоит ждать от него подвоха, – с гадкой улыбкой продолжил префект Ватиканской библиотеки. – Проходите, падре!

Я уселся на софу, кардинал предложил мне чая с пирожными, но я воздержался от угощения. Квартира фон Тротта была обставлена с потрясающим безвкусием, однако он затратил на ее обстановку немало денег. На свою кардинальскую зарплату такой интерьер он позволить себе явно не мог. Впрочем, фон Тротт был отпрыском одной из богатейших семей Скандинавии.

Кошки окружили кресло, на котором восседал, как на троне, кардинал фон Тротт.

– Ваш брат обмолвился, что вы хотели бы поговорить со мной, и я не смог отказать будущему папе, – ехидно заметил библиотекарь. – Предчувствую, что, если ваш брат станет понтификом, мне придется уйти на пенсию. А я провел в Риме последние сорок восемь лет и привык к этому городу! Возвращаться в Швецию, где меня никто не ждет, очень не хочется!

Для чего он потчует меня столь сентиментальными фразами? Хочет уверить, что не в его интересах было избавляться от папы Адриана?

– Ваше высокопреосвященство, расскажите мне, зачем вы посетили святого отца в Кастель Гандольфо, – попросил я.

«Наш Адольф» хихикнул:

– Покойный папа мог бы разъяснить вам это гораздо лучше, чем я, падре. За день до того святой отец позвонил мне и попросил на следующий день прибыть к нему на загородную виллу. Он был чем-то встревожен...

– Он намекнул, что от вас требовалось? – поинтересовался я.

– Спросил только, имеются ли в библиотеке какие-либо документы, относящиеся к процессу тамплиеров, – спокойно ответил кардинал фон Тротт. Я заверил его, что таких у нас предостаточно – в конце концов, еретики были сожжены по решению священной инквизиции! Той самой, что заправляет сейчас мой достопочтенный коллега Ганс-Петер Плёгер.

– Папа не объяснил вам, отчего ему понадобились документы касательно процесса рыцарей-храмовников?

– Нет! – ответил кардинал, и я понял, что он обманывает. – Я составил список документов и доставил его папе, однако он не смог принять меня, поэтому я оставил для него бумаги, так и не повидав святого отца. Мне не оставалось ничего другого, как отправиться назад в Рим. И только приехав обратно и включив телевизор, я узнал о том, что его святейшество... ну, вы сами знаете...

Он ухмыльнулся, и я окончательно уверился в том, что «наш Адольф» многого не договаривает.

– Но вы наверняка имеете свои предположения относительно того, зачем папа решил ознакомиться с документами семисотлетней давности? – продолжил расспрашивать я.

– Тамплиеры были хоть и грешниками, но у них имелась масса секретов, – уклончиво ответил фон Тротт. – По телефону святой отец упомянул что-то о профессоре Сикорском.

– Что именно? – встрепенулся я.

– Папа получил от него послание, и оно заинтересовало Адриана, – проронил фон Тротт. – Я потом навел справки о Сикорском – он был археологом, а в свободное время – исследователем Туринской плащаницы. И профессор по специальному приглашению Адриана прилетел в Рим, где получил приватную аудиенцию у святого отца – небывалый случай! И вроде бы передал папе какие-то важные бумаги. Профессор вскоре после... несчастья с Адрианом погиб – его сбил автомобиль...

Покинув «нашего Адольфа», я нарисовал около его имени в записной книжке вопросительный знак. Швед – один из тех, кто может выступать в роли шантажиста, но не убийцы. Он явно знает гораздо больше о том, что пробудило интерес папы Адриана к документам о суде над тамплиерами, но не хочет говорить об этом.

Последствия сотрясения мозга давали знать о себе: голова раскалывалась, в ушах звенело. Дотащившись до колледжа, я решительно отказался от ужина и улегся спать. Пробудившись посреди ночи, принялся анализировать информацию, которая у меня имелась.

После окончания заупокойной мессы во второй половине следующего дня я зашел в бюро к Антонио. Он готовился переселиться в Domus Sanctae Marthae, «дом Святой Марты», расположенный рядом с Сикстинской капеллой и переоборудованный под отель, призванный служить кардиналам пристанищем на период конклава. Антонио бурчал по поводу того, что комнаты среди кардиналов были распределены в соответствии с жеребьевкой, и ему досталась угловая, в самом конце коридора.

Я излагал Антонио результаты своих изысканий, когда на столе у него зазвенел телефон. Взяв трубку, мой брат выслушал сообщение, и на его лице заиграла странная улыбка.

– Только что обнаружили тело кардинала Леопольдо Энрикеса, – заявил Антонио, завершив разговор.

Я перекрестился и испуганно спросил:

– Его высокопреосвященство умер?

– Ну конечно же умер! – раздраженно буркнул Антонио. – Его обнаружили на съемной квартире. Энрикеса убили – кто-то перерезал ему глотку. А на столе нашли медальон с эмблемой и девизом «Перста Божьего».

Антонио поцеловал крест, висевший у него на груди, и мечтательно произнес:

– Господь явно на моей стороне!

Леопольдо Энрикес, архиепископ Буэнос-Айреса, был самым опасным конкурентом Антонио. Так как почти все наблюдатели были уверены, что следующий папа будет родом из Южной Америки, то в числе возможных претендентов назывались имена как Антонио, так и кардинала Энрикеса.

– Если бы Господь хотел, чтобы папой стал Энрикес, то он бы защитил его, – цинично заявил мой брат.

Я отправился к квартире убитого кардинала, но, конечно же, опоздал: полиция уже взяла все в свои руки. Я снова столкнулся с комиссаром Марио Барнелли. Завидев меня, он рявкнул:

– Что, падре, играете в сыщика? Наслышан о том, что вы лезете в чужие дела. Мой вам совет – держитесь от происходящего подальше! Вы отказались помочь мне, с чего я должен помогать вам?

Стоит ли говорить, что комиссар не позволил мне и взглянуть на убитого кардинала. Комиссар не забыл, что я не стал давать ему показания, настаивая на версии о несчастном случае.

После этого трагического события Антонио переселился в «дом Святой Марты», который надежно охранялся. Конклав начался двадцатого августа. С вечера предыдущего дня туристам было воспрещено посещать ватиканские сады и подниматься на купол собора Святого Петра. Все сто шестнадцать кардиналов, возраст которых был меньше восьмидесяти лет, находились в Риме. Кому-то из них и надлежало стать новым понтификом.

Торжественная процессия – облаченные в пурпур князья церкви, молитвенно сложившие руки и сопровождаемые песнопениями, – прошествовала в Сикстинскую капеллу. Я, личный секретарь моего брата Антонио, находился в арьергарде. Внимание было приковано к кардиналам, и я мог поклясться, что сотни журналистов, освещавших это событие, задавались не только вопросом, кто из них станет папой, но и какое отношение они имеют к убийствам в Ватикане. Намекалось, что убийца папы Адриана находится в числе потенциальных претендентов на тиару. Величественная церемония превратилась в фарс.

Переступив порог Сикстинской капеллы, я обозрел фрески, созданные гениальным Микеланджело – «Сотворение мира» на потолке, сюжеты из жизни пророков и апостолов и «Страшный суд» над алтарем. Капелла, выстроенная по приказанию папы Сикста IV, уже на протяжении многих столетий служила местом проведения выборов римского понтифика.

Я заметил несколько рядов кресел, обтянутых красным бархатом, перед каждым из которых находился стол с фиолетовым покрывалом. Над креслами были укреплены балдахины – они опускаются после избрания нового папы, и только балдахин над креслом новоизбранного остается неспущенным.

Пред алтарем я разглядел большой стол с зеленой скатертью и золотым кубком – он служил урной для бюллетеней. Затем мой взгляд переместился на железную пузатую печку. В ней после каждого тура голосования сжигаются бюллетени, и, в зависимости от результата, к бумаге подмешивали черные (папа не избран) или белые (папа избран) шарики-химикалии, которые придавали дыму соответствующий цвет. Раньше в этих целях использовали либо сырую солому и паклю – и тогда из трубы валил черный дым, извещая мир, что папа еще не избран, либо сухую солому – белый дым разносил благую весть: церковь обрела нового понтифика.

Правда, на последних конклавах не помогли новомодные химические средства: после избрания Иоанна Павла Первого и Бенедикта Шестнадцатого из трубы несколько минут валил дым непонятного сизого оттенка, так что никто из наблюдателей не мог с уверенностью сказать, избран папа или нет. Дабы избежать подобных досадных недоразумений, было постановлено звонить в колокола, чтобы все знали: у нас есть новый папа.

Процедурой и торжественной мессой Pro Eligendo Romano Pontifice руководил кардинал-камерленго Жан-Морис Уризоба, темнокожий статный прелат с совершенно белыми кудрявыми волосами. Уризобе было шестьдесят семь, и он считался одним из папабилей.

Кардиналы заняли свои места, я (как и прочие доверенные лица) остался стоять. Камерленго, обведя капеллу взглядом, провозгласил:

– Extra omnes![7]

Все, сопровождавшие процессию, подчиняясь его приказу, удалились. Камерленго подошел к дверям и затворил их. Послышался слабый скрежет – с обратной стороны двери заперли, закрыли на засов и опечатали. До начала двадцатого века вход в капеллу во время проведения конклава замуровывался кирпичной кладкой, но в последние десятилетия правила претерпели изменения. Но, как и раньше, все участники конклава под страхом отлучения были обязаны хранить в тайне все, чему они стали свидетелями, а общаться с внешним миром было категорически запрещено – кардиналам и их помощникам запрещалось читать газеты, смотреть телевизор, пользоваться радиоприемниками, выходить в Интернет и разговаривать по мобильным телефонам.

Конклав начался. Все сходились во мнении, что выборы предстоят тяжелые, но также все были уверены, что новый папа должен быть избран как можно быстрее. С учетом сложившейся ситуации долгий конклав лишний раз дискредитирует церковь.

Раньше, чтобы угадать имя нового папы, средства массовой информации обращались к «Предсказаниям св. Малахии» – книге ирландского архиепископа, жившего в XII веке, который оставил записи, в коих якобы изложил краткие характеристики ста одиннадцати будущих понтификов. Очень многие из занесенных в книгу крылатых фраз мистическим образом подходили к тому или иному папе римскому. Впрочем, кое-кто из историков уверен, что в действительности эти «пророчества» – творения одного прелата шестнадцатого века, который желал угодить своему патрону-кардиналу и, распространяя «откровения», стремился повысить его шансы получить тиару (чего в итоге так и не произошло!). Как бы там ни было, но большая часть предсказаний сбылась: так, папа Пий VI получил характеристику «апостолический скиталец», а как известно, этот понтифик, спасаясь от Наполеона, был вынужден покинуть Рим и странствовать по Европе. О папе Льве XIII говорилось, что он – «Lumen in coelo» – «Свет в небесах», а в фамильном гербе графского рода Печчи, к коему принадлежал понтифик, издревле имелась горящая на небосводе звезда. Папа Иоанн XXIII назывался «Pastor et nauta» – «Пастырь и мореход», а ведь до того, как стать понтификом, кардинал Ронкалли был патриархом Венеции, города мореплавателей, и герб папы украшал кораблик. Папа Павел VI стал «Flos florum» – «Цветком всех цветов»: герб кардинала Монтини, некогда архиепископа Милана, венчали три цветка лилии, коя на языке поэтов именуется не иначе, как «flos florum». Папа Иоанн Павел I получил странное предсказание – «De medietate lunae» – «От половины луны», суть которого стала ясна после необъяснимой кончины святого отца спустя тридцать три дня после избрания: понтификат начался и завершился, когда на небе сиял полумесяц. Иоанн Павел II назывался «De labore solis» – «Закат солнца»: в день рождения Кароля Войтылы наблюдалось солнечное затмение в Европе, а в день его похорон – в Африке.

Последним папой, для которого святой Малахия уготовил предсказание, назывался Бенедикт XVI, а после него (так пророчил ирландец) новый папа примет запретное для всех понтификов имя «Петр», а «град на семи холмах», Рим, будет разрушен, и несчастия падут на головы христиан. Но, как известно, на смену Бенедикту пришел Адриан, и его правление, судя по всему, действительно принесло церкви неслыханные беды. Для всех оставалась тайною за семью печатями личность того, кто придет на смену Адриану, хотя предположения на сей счет все же строились, и никакой св. Малахия со своими расплывчатыми предсказаниями в стиле Нострадамуса не требовался.

Я знал, что после убийства кардинала Энрикеса из Аргентины имелось шесть наиболее вероятных кандидатов. Первым был мой брат Антонио – погибни и он, скажем, от взрыва бомбы, это существенно изменило бы расклад сил. Однако Господь отвел от моего брата-кардинала угрозу. Антонио поддерживали южноамериканские кардиналы и кое-кто из европейцев.

Вторым был кардинал-камерленго Уризоба: многие средства массовой информации заявляли, что настало время избрать папой темнокожего прелата. Уризоба занял свой пост около шести лет назад, являлся протеже покойного Адриана и мог рассчитывать на голоса сторонников его курса. Уризоба слыл либералом.

Третьим в негласном списке шел кардинал Ганс-Петер Плёгер, которому молва приписывала причастность к убийствам и которого называла генералом ордена «Перст Божий». Он был кандидатом консерваторов и вряд ли мог реально рассчитывать на избрание – бульварная пресса время от времени припоминала ему членство в «гитлерюгенд» и тот, по сути, безобидный факт, что баварский городок, в котором на свет появился Плёгер, находится в десяти минутах езды от австрийской деревни, где родился коричневый «фюрер».

Помимо этого имелся еще архиепископ Сан-Франциско Герберт О’Доннован, ничем себя не проявивший, однако ничем и не запятнавший. Его рьяно поддерживали американцы и англосаксы.

Список замыкал южнокорейский кардинал Су Чжань, архиепископ Сеула, но ему было всего пятьдесят шесть лет, и он считался слишком молодым для папы. К тому же среди иностранных кардиналов он был мало известен.

Единственным итальянцем, который мог реально претендовать на папский престол, был статс-секретарь Умберто Мальдини. Итальянцы, как я знал, никак не могли смириться с тем, что их пятисотлетняя монополия была прервана с избранием на папский трон поляка Кароля Войтылы, и они поклялись, что новым понтификом станет один из них. Я отлично помнил о роли Мальдини в утаивании истинных причин смерти папы Адриана и задавался вопросом – действовал ли он в интересах церкви или своих собственных. Итальянцев на конклаве было двадцать семь, и, чтобы сделать папой Мальдини, им требовались голоса других группировок. Против Умберто говорило то, что статс-секретари, считавшиеся одиозными фигурами, крайне редко избирались папами: за всю историю папства такое удалось всего лишь трем премьер-министрам Ватикана – в 1655 году Александру VII, затем в 1667 году его преемнику на престоле св. Петра Клименту IX и, спустя почти триста лет, в 1939 году Пию XII.

Победителю требовалось набрать две трети голосов в том случае, если число кардиналов без остатка делилось на три или, как в нашем случае, две трети плюс один голос: всего 78. И никто не мог предсказать, чем же закончится конклав, который вошел в историю церкви под названием «убийственного» и «кровавого». Но не буду забегать вперед, а изложу все по порядку.

Камерленго, который и сам являлся одним из папабилей, после того как весь присутствующий персонал, к которому относился и я, поклялся хранить молчание и принес присягу, обратился к кардиналам с традиционным вопросом:

– Братья, желаете ли вы, чтобы мы приступили к выборам?

Сразу несколько кардиналов одновременно заявили:

– Немедленно, немедленно!

Регламент предусматривал, что в первый день конклава, если кардиналы этого возжелают (что имело место), могут быть проведены несколько туров. В случае если папа избран не будет, следовало прервать выборы на ночь и приступить к ним на следующий день: с половины десятого до половины первого (два тура), затем обеденный перерыв, а с половины пятого до половины восьмого снова два тура.

После этих слов в Сикстинской капелле возникла секундная пауза. Кардиналы бросали друг на друга вопросительные взгляды, но никто не подал голоса. Все ждали имени, но его не последовало. А ведь у кардиналов имелась еще одна возможность избрать понтифика, причем не прибегая к тайному голосованию, – посредством спонтанного выкрикивания имени одного из собратьев, к которому присоединяются в экстазе все собравшиеся. Эта древняя традиция, с помощью которой за историю церкви было избрано всего лишь несколько церковных властителей, да и те – в глубокой древности, именуется аккламацией, была упразднена еще при Иоанне Павле, однако вновь возрождена Адрианом.

Кардиналы предпочли промолчать, ибо даже назови кто-либо из них имя одного из претендентов, вряд ли Святой Дух, снизошедший на всех участников конклава, заставил бы их поддержать кандидатуру. Все настроились на трудные и, возможно, долгие выборы.

– Ну что же, братья, – выждав минуту, произнес кардинал Уризоба, – нам следует составить счетную комиссию!

С этого конклав и начал свою деятельность. В чашу, что стояла на столе пред алтарем, были положены бюллетени с именами всех присутствующих, и один из кардиналов, перемешав их, вытащил три бумажки. Кардиналы из Венесуэлы, Испании и патриарх Венеции на период конклава стали церберами, следящими за подсчетом голосов. В их обязанности входило тщательно следить за процедурой голосования и подводить итог после каждого тура. Вслед за этим тем же образом были избраны контролеры, держащие под надзором членов счетной комиссии: доверять, конечно, нужно, но лучше всего проверять, как говаривал русский революционер и безбожник Ленин, на какое-то время заменивший у себя на родине (да и в других странах) Христа. Два итальянца (из Пизы и Милана), а также престарелый кардинал с Филиппин волей судеб получили эти должности. Наконец, еще трем (поляку, американцу и мексиканцу) было вверено после оглашения результатов голосования сжигать в печи бюллетени, оповещая тем самым мир о том, избран ли новый Pontifex Maximus или все еще нет.

После того как все формальности были улажены, объявили о начале первого тура голосования. Я наблюдал за Антонио, сидевшим в противоположной части капеллы. Мой брат выглядел сосредоточенным и величественным, готовым в любую секунду стать папой. Но, думаю, таковыми в тот момент были почти все (ах, да что лукавить – абсолютно все!) кардиналы, собравшиеся под сводами, украшенными фресками Микеланджело. Вообще-то стать папой может любой человек, который обладает двумя неотъемлемыми критериями: мужской пол и католическая вера. И ему вовсе не требуется быть прелатом и, более того, кардиналом и присутствовать на конклаве. В стародавние времена нередки были случаи, когда папой избирали человека, находившегося далеко от Рима, – последним папой таким образом, совершенно неожиданно для себя, стал епископ испанского города Тортосы, тезка последнего, ныне покойного папы, Адриан Шестой, уроженец Утрехта, занимавший Святой престол в течение всего неполных двух лет в первой трети шестнадцатого века перед пятивековым засильем итальянцев. Теоретически кардиналы могут избрать папой любого холостого католика мужского пола, проживающего в любой точке планеты (и даже меня, ничтожного, мелькнуло в моей грешной голове), однако уже в течение столетий прерогатива стать папой сохраняется только за кардиналами, находящимися «под ключом».

Кардиналы получили несколько минут, чтобы собраться с мыслями и принять сообщение от Святого Духа, что, видимо, реял сейчас над ними (хотя с учетом последующих событий следует говорить о присутствии в Сикстинской капелле не менее трех десятков легионов бесов и демонов во главе со своим пропахшим серой хозяином). Затем каждый из них взял ручку, лежавшую на столике, и начал вписывать в бюллетень – узкую полоску бумаги с загнутым верхним краем, увенчанную надписью Eligo in summum pontificem – имя того, кто, по его мнению, более всего достоин стать папой.

Мне было интересно узнать, кого же указал в бюллетене Антонио. Неужели самого себя? Мысль о том, что кто-либо из кардиналов может проголосовать за самого себя, считается недостойной, однако, думается, кое-кто воспользовался подобным шансом и на этом конклаве, как и на двух с лишним сотнях до него. Недаром же имя в бюллетень надлежало вносить манером, который бы отличался от обычного почерка голосующего – для того чтобы никто не узнал, кто за кого проголосовал, и позднее не отомстил. Да, ну и нравы в родной моей святой апостольской римской церкви! Но ведь кардиналы – тоже люди.

После того как имена были внесены, в соответствии со строгой очередностью, определявшейся рангом и датой возведения в кардиналы, князья церкви по одному покидали свои места и, держа в руках сложенный вдвое бюллетень так, чтобы все могли его хорошо видеть, шествовали к алтарю, где возвышался стол с чашей.

Преклонив колени и произнеся клятву, в которой он обязывался голосовать только за того, кто, по его мнению, должен быть избран по Божьей воле, каждый из пурпуроносцев опускал бюллетень в чашу и уступал место своему собрату.

Антонио подошел к алтарю шестьдесят вторым. Через час и пять минут голосование было завершено. Пожилой испанский кардинал (кажется, из Толедо) перенес чашу с алтаря на стол, за которым заседала счетная комиссия, наитщательнейшим образом перемешал ее содержимое и стал вынимать бюллетени.

Развернув первую полоску пергамента, он близоруко прищурился, один из кардиналов быстро подал ему очки, лежавшие на столе, испанец водрузил их на нос и провозгласил:

– Vittorio Taradini!

Витторио Тарадини, архиепископ Перуджи, стал первым, чье имя было провозглашено на конклаве. Впрочем, первым и последним – больше никто из кардиналов не подал голоса за этого ничем не выдающегося и мало кому известного прелата, перенесшего к тому же всего несколько месяцев до начала конклава мини-инсульт (не лучший кандидат в папы!). Рискну предположить, что архиепископ, скоропостижно скончавшийся всего через четыре недели после завершения приснопамятного заседания, проголосовал сам за себя.

Имя Антонио было названо девятнадцать раз: совсем неплохо для первого тура, который обычно служит выяснением расстановки сил и реверансами в адрес друзей или «черными метками» в адрес врагов.

В относительные лидеры неожиданно выбился статс-секретарь Умберто Мальдини – он получил двадцать шесть голосов, наверняка отданные за него почти всеми итальянскими коллегами. За ним следовал кардинал Жан-Морис Уризоба, получивший двадцать один голос. Третьим был Антонио. Список лидеров замыкали Ганс-Петер Плёгер с одиннадцатью голосами, а также южнокореец Чжань и американец Герберт О’Доннован, заработавшие по девять голосов. Оставшийся двадцать один голос получили еще с полтора десятка прочих кардиналов.

Бюллетени, число которых совпало с числом кардиналов – ровно сто шестнадцать (в противном случае результаты были бы признаны недействительными – в отличие от светских выборов, при избрании папы не предусмотрено возможности воздержаться или исчеркать бюллетень, выражая гражданское неповиновение или отсутствие интереса), сожгли в печи с добавлением черных шариков-химикалий: первый тур не принес церкви нового папу и не выявил однозначного лидера.

Второй тур озадачил еще больше: итальянец Мальдини незначительно укрепил позиции, получив четыре дополнительных голоса (всего тридцать), вторым оставался камерленго из Камеруна (двадцать восемь), плотно дышавший в затылок статс-секретарю, мой брат получил двадцать (он приобрел всего одного сторонника: видимо, Антонио, несмотря на свою предвыборную кампанию, большой популярностью не пользовался), четвертым стал немец Плёгер, который заработал четырнадцать голосов, в то время как Чжань опирался теперь на дюжину сторонников, а О’Доннован остался при прежнем результате – девять голосов.

Правила избрания римского понтифика, дополненные и видоизмененные Адрианом, предусматривали возможность третьего и даже четвертого тура подряд, если того пожелала бы большая часть собравшихся. Однако все были утомлены, и никто не сомневался, что даже два дополнительных тура тем душным августовским вечером не подарят церкви нового папу. Было решено отложить голосование до следующего утра, и после прочтения молитвы камерленго завершил первый день конклава.

Кардиналы, конечно же, не остались ночевать в Сикстинской капелле и чинно прошествовали в «дом Святой Марты», где я в числе прочих помощников получил крошечную каморку, в которой мне надлежало провести ночь.

В трапезной мы поужинали (овощное рагу, яичница, спагетти по-болонски), и я направился к себе в комнату. Антонио удержал меня и шепнул:

– Поднимись ко мне!

Мой брат был вне себя – он не рассчитывал, что путь к тиаре окажется столь тернистым. Я был вынужден в течение битого часа слушать его тирады в адрес фаворита Мальдини, которого мой брат называл «макаронником», «косноязычным болваном» и «ватиканским пугалом».

– Итальянцы сговорились и решили возвести на престол святого Петра своего соплеменника! – рявкнул Антонио. – Но это у них не пройдет!

– Брат мой, не стоит переживать так бурно, – сказал я, – вспомни слова мудрейшего Пия Девятого, который говаривал, что каждый конклав состоит из трех фаз: первой – когда дьявол пытается спутать карты, второй – когда человек еще более усиливает путаницу, и третьей – когда Святой Дух вносит ясность.

– Голосование скоро зайдет в тупик – никто из кандидатов не сможет набрать заветных семидесяти восьми голосов. Придется идти на компромиссы и заключать союзы. Больше всего я боюсь, что в случае патовой ситуации будет предложен вариант-компромисс, – вздохнул Антонио. – Ты же знаешь, что так часто бывало на конклавах, и папой избирался не тот, кто этого заслуживал, или тот, кто был наиболее подготовленным, а посредственность, которую предлагали взамен экс-лидеров, устраивающую подавляющее число кардиналов. И чтобы побыстрее разрешить кризис, все голосуют за этот компромиссный вариант! Вспомни только, как преемником святого Петра стали Иннокентий Двенадцатый и Пий Одиннадцатый, а также Иоанн Павел Первый и Адриан – именно в качестве компромисса!

Я, как мог, успокаивал брата, заявив, что мы не должны роптать на Бога, а следует воспринимать все его деяния со свойственной христианам радостью и смирением. Но Антонио был категорически не согласен и даже в сердцах заявил, что не позволит какому-нибудь прощелыге с пасторальной внешностью забрать у него тиару. От этих разговоров у меня невыносимо разболелась голова.

Пробыв у Антонио полночи, я вернулся в каморку, где моментально забылся глубоким сном. Мне привиделся кошмар – черная фигура с лицом, закрытым капюшоном, толкает меня с лестницы, и я падаю на железные штыри, которые с кошмарным треском прошивают мое бренное тело, и я понимаю: настал мой последний час!

Проснувшись в холодном поту, мучимый изжогой и ощущая во рту металлический привкус, я поклялся, что никогда более не буду переедать за ужином (в особенности спагетти по-болонски!) и выслушивать нытье моего брата.

За дверью я услышал осторожные шаги, и меня это удивило: мои часы показывали без двадцати три. Кто может бродить в такой глухой час, когда все добрые католики крепко спят?

Я прокрался к двери и приоткрыл ее, однако в коридоре, освещенном тусклым бра, никого не было. Мне не оставалось ничего иного, как улечься обратно в постель и, прочитав трижды «Отче наш», заснуть.

Во второй раз меня разбудил звук будильника; я подскочил и пребольно ударился локтем о спинку кровати. Голода я не ощущал, однако все равно отправился в трапезную. Кардиналы образовали группки за столами, тихо переговаривались, окидывая подозрительным взором всех тех, кто входил в трапезную.

В четверть десятого ко мне, отделившись от одной из таких групп, подошел Антонио и, отведя в сторону, сообщил:

– Его нет!

– Кого? – спросил я.

Мой брат пояснил:

– Мальдини! Заседание конклава возобновится через пятнадцать минут, а он все еще не спустился в трапезную. Мнит из себя папу, заставляет всех ждать! Думает, что победа у него в кармане, а своим поведением только отвращает от себя потенциальных сторонников.

В словах брата я уловил нотки злорадства. Когда за несколько минут до половины десятого (почти все кардиналы уже отправились в Сикстинскую капеллу) статс-секретарь Мальдини так и не появился, я решительно заявил:

– Он наверняка проспал. Мы должны предупредить его, что конклав начинается!

– Проспал? – саркастически усмехнулся Антонио. – Мне дважды стучали в дверь!

Я поднялся на этаж, где располагались апартаменты статс-секретаря кардинала Умберто Мальдини, и постучал в дверь. Никто не ответил. Я толкнул ее, но дверь, конечно же, была запрета. Судя по всему – изнутри.

– У вас имеются запасные ключи от комнаты? – спросил я у подоспевшего прелата-служителя, и тот принес большую связку. Но ни один из них не подходил.

– Уверяю вас, ключ должен быть в связке, – лепетал священник, обильно потея под строгим взглядом моего брата-кардинала.

– Мальдини сам себе вредит! – повторил Антонио. – Он заставляет конклав ждать, а это неслыханная дерзость. Таким манером ему папой не стать!

Меня же интересовали слова священника. Не сомневаюсь, что «дом Святой Марты» был наилучшим образом подготовлен к размещению членов конклава. И наверняка запасные ключи от комнаты статс-секретаря имелись. Но теперь их нет! Вывод мог быть один: кто-то изъял их для своих целей, и наверняка эти цели далеко не самые мирные.

Прервав Антонио, распекавшего нерадивого Умберто Мальдини, на полуслове, я заявил:

– Нам нужно немедленно вскрыть дверь!

– Но как... – начал мой брат, я же отдал распоряжение священнику:

– Нам потребуется таран. У вас имеется что-либо подходящее?

Вместе с ним и двумя другими братьями мы принесли массивную скамью. Она как нельзя лучше подходила для того, чтобы вышибить большую деревянную дверь. С третьей попытки нам это удалось, и я первым вошел в комнату, которую занимал кардинал Мальдини.

Мои опасения подтвердились – кардинал лежал на кровати, облаченный в пижаму, а на лице у него покоилась подушка. Я подбежал к нему и сорвал подушку, думая, что статс-секретарю можно оказать помощь, но его раздутое лиловое лицо и окоченевшие руки доказывали: Умберто Мальдини скончался несколько часов назад.

Заслышав ахи и охи священников, я велел им немедленно покинуть комнату и оповестить камерленго и декана кардинальской коллегии. Антонио, как зачарованный, смотрел на безжизненное тело своего соперника, чьей смерти он желал прошлой ночью.

– Это... что... – выдавил наконец из себя мой брат, – сердечный приступ?

Я поднял подушку, испачканную кровью и слюнями, и сказал:

– Нет, Антонио, это убийство. Некто приложил большие усилия, чтобы задушить кардинала Мальдини.

– Убийство? – вздрогнул Антонио. – Но... как же...

Я тряхнул брата за плечи и спросил:

– Антонио, ты имеешь к этому отношение?

– Ты что, подозреваешь меня, своего брата, в убийстве? – взвился он. – Да как ты можешь, Фелиппе, даже думать о том, что я...

– Ради папской тиары многие пойдут и не на такое, – заявил я грубо. – Антонио, отвечай на мой вопрос: это ты сделал?

– Конечно же, нет! – ответил испуганно мой брат, и я ему поверил.

Тогда я спросил:

– Если не ты, то, может, по твоему приказанию? С твоего ведома? При твоем участии?

– Нет! – завопил Антонио. – Я к этому не причастен, Фелиппе, ты должен мне верить! Да, я был очень зол на Умберто и никогда бы не смирился с тем, что он стал бы папой, но... но я бы никогда не пошел на крайние меры...

Никогда? Времени подумать над правдивостью высказывания Антонио у меня не было, потому что в комнату вошли камерленго Жан-Морис Уризоба и декан кардинальской коллегии, бельгийский кардинал Альберт Казарини.

– Вы позволяете себе, падре, вмешиваться в работу конклава и вызывать нас к себе, словно мальчишек на побегушках... – изрек Казарини, но тут его взгляд упал на мертвого статс-секретаря.

– Это вы сделали? – спросил он, уставившись на меня.

Настал мой черед оправдываться. Мне понадобилось не менее десяти минут, чтобы втолковать непонятливому бельгийцу, что Мальдини придушили и что я к этому не причастен. Уризоба, надо отдать ему должное, был гораздо более смекалист, и ему не требовалось повторять по сорок раз одно и то же.

– О произошедшем никто не должен узнать, – заявил он. – Точнее, мы не сможем утаить смерть Мальдини, но сообщать о ней следует только после завершения конклава и избрания нового папы. Я не могу представить себе, что нашу работу в Сикстинской капелле нарушат приезд полиции и допрос подозреваемых!

Еще бы, ведь подозреваемыми являлись кардиналы апостольской церкви! Очень многие из них (включая Антонио) были заинтересованы в смерти Мальдини; очень многие из помощников кардиналов (включая меня) могли это осуществить. Проникнуть в «дом Святой Марты», расположенный на территории Ватикана, охраняемый швейцарской гвардией и по ночам герметически запирающийся, невозможно. Вывод: убийца – один из тех, кто пребывал в здании. Один из кардиналов. Или один из их помощников.

– Что это? – спросил Антонио, беря с ночного столика лист бумаги. Вскрикнув, мой брат выпустил его из рук. Я подхватил спланировавший на пол лист и увидел отпечатанное на лазерном принтере изображение кометы и девиз: «Да свершится воля Твоя».

– «Перст Божий»! – вскричал мой брат. – Как же я не понял с самого начала, что за всем стоит эта дьявольская организация! Они пытались меня убить, а теперь добрались и до бедного Умберто!

– Конклав не может быть прерван, – отчеканил Альберт Казарини. – И о причастности «Перста Божьего» тоже не следует распространяться. Но мы должны объяснить братьям, что же случилось с кардиналом Мальдини...

– Он умер от приступа астмы, – тихо заговорил Уризоба, – который спровоцировал у него геморрагический инсульт. Это произошло прошлой ночью. Ватикан – суверенное государство, и на его территории принимаются решения, оспорить или отменить которые Италия не в состоянии. Никакого расследования не будет. Я – камерленго и несу ответственность за ход конклава.

– Не слишком ли вы много берете на себя, брат? – ласково спросил Антонио, но в его словах ощущался привкус желчи. – Окончательные решения принимает святой отец, но он, как известно, еще не избран. А вы ведете себя, как будто уже восседаете на престоле святого Петра.

Камерленго ровным тоном ответил:

– Уверен, что новый папа не будет возражать против этого решения, тем более что мы приняли его коллегиально. Или вы, брат, предлагаете впервые в истории церкви прервать конклав и вызвать полицию, дабы та перевернула вверх дном весь Ватикан и взяла отпечатки пальцев и пробы ДНК у ста шестнадцати кардиналов и Бог знает скольких помощников, секретарей, врачей и прелатов? Сейчас весь мир только и говорит, что об убийствах и смерти папы Адриана, которая, по всей вероятности, была насильственной. Да еще причастность ко всему тайного ордена «Перст Божий»... Вы хотите все усугубить?

Антонио, конечно же, ничего подобного не хотел, и мы, оставив мертвеца в опечатанной комнате, поспешили на утреннее заседание конклава. Антонио по пути в Сикстинскую капеллу, намеренно чуть поотстав от камерленго и декана кардинальской коллегии, шепнул мне:

– Этот негр уже видит себя новым папой. А что, если он убил Мальдини, а теперь корчит из себя святого? Ведь он – не только мой, но и его конкурент!

А я думал о шагах, которые слышал ночью в коридоре. Случайность или, быть может, галлюцинация? Или я слышал, как убийца отправляется на черное дело?

– Смерть Мальдини трагична, но без него дела пойдут намного быстрее, – сказал Антонио, когда мы вошли в капеллу.

Стоит ли говорить, что в своих предсказаниях мой брат, мягко говоря, ошибся?

Весть о том, что статс-секретарь «скончался от приступа астмы, вызвавшего геморрагический инсульт», породила бурю эмоций. Несколько человек возжелали осмотреть тело, но Уризоба и Казарини воспротивились, сославшись на то, что пора приступать к более важным делам – третьему туру голосования.

Почти с часовым опозданием кардиналы начали выборы понтифика. С учетом того, что Мальдини выбыл, итальянцы попытались заменить его на архиепископа Флоренции, кардинала Альфонсо Пальмери, но за него проголосовало всего лишь шесть человек. Зато Уризоба в самом деле выгадал от смерти статс-секретаря, и количество его сторонников возросло до сорока двух. Антонио заручился поддержкой двадцати восьми кардиналов, а третьим неожиданно стал Су Чжань из Южной Кореи, набравший всего на один голос меньше. Плёгер и О’Доннован незначительно увеличили количество сторонников. То, что Мальдини выбыл из игры, существенно не повлияло на расклад сил: несмотря на перевес, ни кардинал Уризоба, ни мой брат, ни кто-либо еще не приблизился к заветному минимуму в семьдесят восемь голосов.

Результаты четвертого тура мало чем отличались от результатов третьего. После него последовал перерыв на обед. Когда я, припозднившись (узнавал о том, что сделали с телом Мальдини), вошел в трапезную, там бушевала нешуточная словесная баталия. Несколько кардиналов упрекали Антонио и Уризобу в том, что они не сообщили правду о кончине статс-секретаря. Весть, что его придушили, уже достигла ушей всех участников конклава: наглядно подтвердилось известное правило, что в Ватикане секретов не существует.

Уризоба, по натуре своей дипломат (его отец был министром иностранных дел Камеруна), воспитанник элитного французского лицея и выпускник юридического факультета Сорбонны, сумел повернуть дискуссию так, чтобы все шишки посыпались на Антонио. Камерленго стоял в стороне и скупо улыбался, а мой вошедший в раж брат был вынужден отражать нападки кардиналов, упрекавших его в обмане.

Мне пришлось вмешаться. Кардиналы свысока смотрели на простого священника, который пытался поучать их, однако мне удалось донести до них, что решение распространить версию о смерти Мальдини от естественных причин принял камерленго.

– Ведь так, ваше высокопреосвященство? – спросил я невинным тоном. – Вы сами упирали на то, что вы – камерленго и несете ответственность за конклав...

Все, казалось, успокоились, как вдруг голос подал кардинал Чжань, которому, как я думаю, ударили в голову его успех на конклаве и реальная возможность стать папой. Азиат прервал меня и грубо заявил:

– Пускай нам даст объяснения брат Плёгер. Мальдини убил «Перст Божий», а брат Плёгер руководит этим орденом!

Его слова потонули в диких криках: кардиналы вели себя, как средневековые теологи, спорившие о вопросах веры (сколькими гвоздями был прикреплен к кресту Иисус? из какого дерева был сделан крест? было ли у Христа и апостолов имущество?), то есть уповая на голос и темперамент. Манеры величавых князей церкви уступили место повадкам торговцев с римского рынка.

– Братья! – взывал к порядку Уризоба, но безуспешно.

Кардиналы продолжали галдеть. Если возникнет драка, то я окажусь в эпицентре гигантской потасовки, мелькнула у меня неприятная мысль.

Тишина возникла только после того, как вошедший кардинал Плёгер тихим голосом произнес:

– Имею ли я право сделать заявление, о братья?

Кардиналы тотчас замолчали и уставились на него. Плёгер был одним из самых пожилых, заслуженных, уважаемых и внушающих трепет кардиналов. Что же он хотел сказать? Неужели признаться в убийстве Мальдини?

Старик-немец, который никогда не повышал голоса, произнес:

– О братья, я должен ответить на чудовищное обвинение, брошенное мне в лицо братом Чжаном. Я не имею ни малейшего отношения к трагической смерти брата Мальдини и (тут он поднял правую руку, увенчанную кардинальским перстнем) торжественно клянусь, что ничего не ведаю о так называемом ордене «Перст Божий», на счету коего якобы многочисленные убийства.

– Да уж, будь я главой этой шайки головорезов, тоже бы поклялся, что ни о чем не знаю, – процедил кто-то отчетливо.

Плёгер продолжил:

– Мне чрезвычайно жаль, что я дал вам повод подозревать себя в причастности к столь ужасным деяниям. Не буду пытаться обелить себя, а только заявлю: моя совесть чиста, и я готов понести ответ за все свои прегрешения перед Всевышним. Вы думаете, что я или кто-то из моих помощников убил брата Мальдини, дабы в его лице... ликвидировать... (последнее слово он произнес, поморщившись) конкурента в борьбе за тиару? О, как вы плохо меня знаете, братья! Человеческая жизнь – бесценна, и я бы никогда не принес ее в жертву ради возможности стать папой.

– Умеет читать проникновенные проповеди, он же главный ватиканский идеолог, – сказал еще кто-то.

Немецкий кардинал, скорбно улыбаясь, добавил:

– И чтобы доказать вам, что я непричастен к смерти брата Мальдини, что я не имею отношения к ордену «Перст Божий», которого и в природе-то не существует, что я не стремлюсь извлечь выгоды из смерти конкурента... – Он смолк на мгновение, а затем закончил фразу: – Чтобы доказать вам это, я оглашаю свое решение: взываю к вам не голосовать за меня!

По трапезной пронесся вздох. Слова кардинала Плёгера сразили всех наповал.

– А я все равно не верю! – упрямо заявил Су Чжань. – Это хитрый маневр, призванный...

На что был призван этот хитрый маневр, мы так и не узнали, потому что южнокорейский кардинал сделал глоток из своего бокала. Он явно хотел закончить свою мысль, но не смог. Лицо его налилось кровью и побагровело, глаза вылезли из орбит. Он выпустил из скрюченных пальцев бокал, тот полетел на каменный пол. Кардинал Чжань, издавая страшные звуки, повалился вслед за бокалом. Его окружили кардиналы. Я, растолкав зевак, согнулся над азиатом. Несколько мгновений его тело изгибалось в судорогах, на посиневших губах пузырилась пена. Затем Чжань обмяк.

– Вызывайте врачей! – раздался чей-то крик. Я сказал:

– Не потребуются. Кардинал Чжань умер.

– Умер? – протолкнулся ко мне Антонио. – Боже, он подавился фруктами, плавающими в компоте...

Я еще раз склонился над мертвым кардиналом Чжанем, затем понюхал лужицу, образовавшуюся после падения бокала, и произнес:

– Дабы пресечь дальнейшие распри, сразу же сообщу вам: мы имеем дело с еще одним убийством.

– Что? – завопило несколько голосов. Лицо Антонио окаменело.

– Запах горького миндаля, – констатировал я. – Весьма интенсивный. Исходит изо рта покойника и от разбитого бокала с компотом. Судя по тому, что он скончался в течение неполных двух минут, а также ярко выраженному цианозу, кардинала Су Чжаня убили. С большой долей уверенности могу предположить, что отравили. При помощи цианистого калия.

Кардиналы зашушукались. За прошедшие несколько часов произошло второе убийство, и еще один возможный кандидат в папы был мертв.

– Боже! – раздался чей-то голос. – Что это?

Я увидел в руке у одного из князей церкви салфетку с изображением кометы и известным мне девизом «Да свершится воля Твоя».

– Она... она лежала здесь, – произнес кардинал, передавая мне салфетку. Он имел в виду стол, за которым всего пару минут назад восседал отравленный кардинал Су Чжань.

– «Перст Божий»! – раздались истеричные голоса.

Итак, убийца нанес еще один удар, и это означало одно: он находился среди членов конклава!

Декан кардинальской коллегии дрожащим голосом провозгласил:

– Братья, мы должны отправиться в Сикстинскую капеллу, дабы приступить к выборам папы.

Вперед выступил шведский кардинал фон Тротт, префект Ватиканской библиотеки, и важно произнес:

– Крепитесь, братья! Мы больше не имеем права терять время на распри и должны избрать самого достойного из нас. Ни один из кандидатов не набрал нужного количества голосов, и мы оказались в затруднительном положении. Нам нужен компромиссный вариант – кардинал, который обладает всеми мыслимыми добродетелями и чистыми помыслами. Следующий тур должен непременно принести нам благую весть – нового папу! Поэтому я предлагаю вам дружно отдать свои голоса...

Его слова потонули в стенаниях: несколько кардиналов, до которых наконец-то дошло, что случилось, заголосили. Я уставился на кардинала фон Тротта. Что затеял старый швед? И кого он желает предложить в компромиссные кандидаты? Неужели самого себя? Да нет же, он никогда бы не рискнул самостоятельно выдвигать себя в папы.

Камерленго Жан-Морис Уризоба энергично воскликнул:

– Братья, пора возвращаться в капеллу, дабы продолжить выборы! Брат фон Тротт совершенно прав, говоря, что мы должны избрать самого достойного из нас. И я уверен, что каждый из вас знает, кто таковым является. Однако, прошу вас, воздержитесь от публичных советов и высказываний. Иначе вас можно будет заподозрить в предвзятости. – И он обратился к шведу: – Вы хотите что-то добавить, брат?

Тот с кислым выражением лица пробормотал:

– Нет, брат, все, что хотел, я уже сказал.

Мне стало страшно интересно: если швед намеревался назвать не свое имя, но чье же? Возможности выяснить это у меня не было, потому что в трапезной появились врачи, которые подтвердили мой неутешительный вывод: смерть от отравления цианистым калием.

– Мы все стали свидетелями этой ужасной смерти! – воскликнул кардинал Казарини. – И мы, согласно конституции по избранию римского понтифика, обязаны хранить молчание по поводу того, что произошло на конклаве. Иначе светская власть непременно вмешается в наши дела, что совершенно недопустимо. За стенами капеллы ждут нашего решения. Брат Мальдини и брат Чжань мертвы, брат Плёгер снял свою кандидатуру, поэтому остается всего лишь один кардинал, за которого каждый из вас должен отдать голос в следующем туре...

Я заметил, как зашевелился кардинал фон Тротт. Уризоба вовремя заткнул ему рот, а теперь его собственный глашатай, кардинал деканской коллегии, промывает мозги голосующим. Я не сомневался, чье имя назовет бельгиец.

– Брат Жан-Морис! – заявил он и указал дланью на скромно потупившего глаза в пол камерленго. – Он более всего достоин стать нашим новым властителем! Чтобы отвести от церкви позор и беды, голосуйте за него, братья!

Кардинал деканской коллегии уже не скрывал, на чьей стороне он находился. Он принадлежал к группировке, поддерживающей избрание африканца Уризобы, который удачно приструнил фон Тротта, желавшего, по всей видимости, внести иную кандидатуру (швед уж точно не был сторонником камерунца), и теперь открыто агитировал всех голосовать за камерленго.

Уризоба не возражал, а только слегка улыбнулся. Я подумал – а уж не он ли убийца? Или кто-то из поддерживающих его кардиналов? Понимая, что ситуация на конклаве грозит обернуться патом, а затем избранием компромиссного кандидата, они придушили Мальдини и отравили Чжаня, чтобы, воспользовавшись сумятицей, призвать всех к единению и потребовать дружно отдать голоса камерленго...

Размышляя над этим, я отправился в Сикстинскую капеллу. Антонио, скрежеща зубами, достаточно громко заявил:

– Интересно, что пообещал черномазый придурку Казарини? Наверняка сделать его взамен покойного Мальдини статс-секретарем! И почему только ни один из моих сторонников не решился подать голос?

Пятый тур голосования прошел быстрее предыдущих и завершился всего лишь за сорок пять минут. Когда последний кардинал (какой-то молодой кардинал из Словении) бросил бюллетень в чашу, началось оглашение результатов. То, что большая часть кардиналов последовала совету (нет, требованию!) Альберта Казарини, стало мне ясно, когда были прочитаны первые семнадцать бюллетеней, содержавшие одно и то же имя – Жан-Морис Уризоба.

Пять или шесть раз был назван и Антонио, и это было хуже пощечины. Мой брат, играя ручкой, сидел за столиком с отрешенным и чрезвычайно злым видом. Еще бы, он бессильно наблюдал за тем, как папой становился его заклятый враг – камерленго!

Раздались аплодисменты, когда, по моим подсчетам, в семьдесят восьмой раз было названо имя африканца!

Воздев руки к потолку, Уризоба призвал всех к тишине. За него проголосовало девяносто девять кардиналов. Оставшиеся голоса распределились между Антонио и несколькими иными кардиналами, чьи имена до этого вообще-то не назывались: наверняка некоторые из пурпуроносцев, понимая, что будет избран Уризоба, решили в последнем туре отдать голоса за самих себя и войти в церковную историю: еще бы, ведь камерленго был полон сил, относительно молод и мог занимать престол святого Петра в течение многих лет, что исключало для большинства кардиналов возможность участия в еще одном конклаве в обозримом будущем.

Снова грянули аплодисменты, на сей раз они не смолкали в течение нескольких минут. Вяло сводил ладони и Антонио, на чьем лице явно читались разочарование и гнев. Наверняка сегодня вечером он устроит головомойку своим сторонникам.

Уризоба не призывал кардиналов к спокойствию. Он стоял, гордо подняв голову и с широкой улыбкой взирая куда-то вперед. Так выглядел новый папа. Так выглядел победитель. Так выглядел человек, чья давнишняя мечта наконец сбылась.

Камерленго (вернее, новый понтифик) купался в аплодисментах, и его улыбка становилась все шире и шире. После папы Геласия I, который, согласно преданию, был кабилом и восседал на кафедре святого Петра с 492 по 496 год, Жан-Морис Уризоба стал четвертым понтификом-африканцем.

Аплодисменты и крики восторга и восхищения (можно подумать, мы находились не на конклаве, а на концерте поп-звезды!) постепенно смолкли. Все взоры были обращены на нового папу. Декан кардинальской коллегии – никто не сомневался, что Уризоба назначит его статс-секретарем, – прошествовал к алтарю. Вообще-то эту роль надлежало исполнить самому камерленго, но ведь он стал папой!

Кардинал Казарини, который лучился улыбками не меньше камерунца, призвал всех к молитве. Кардиналы, сложив руки и закрыв глаза, обратились к Богу. Признаюсь, я тоже сделал вид, что молюсь, однако мысли мои были заняты совершенно иным. Если убийца – Уризоба или один из его окружения, то я могу считать свою миссию завершенной. Новый папа не потерпит того, чтобы я вел расследование, и мне придется убраться обратно в Коста-Бьянку. Наверное, мою судьбу разделит и Антонио, которого Уризоба вряд ли оставит на высокой должности в курии. Бедный мой брат!

В тот момент все были уверены, что конклав, на котором были лишены жизни два кардинала, удачно завершился и кардиналам ничего более не грозит. Однако все, в том числе и я, жестоко ошибались: затаившийся в Сикстинской капелле дьявол нанес новый удар!

Декан кардинальской коллегии, выступив вперед, обратился к Уризобе с традиционным вопросом:

– Acceptanse electionem de te canonice factum in Sum– mum Pontificem?

Как бы хотел бедняга Антонио, чтобы эти слова были обращены не к камерунцу, а к нему самому!

– Согласен ли ты с избранием тебя верховным понтификом?

– Что может быть слаще для ушей любого кардинала, чем эта фраза!

В былые времена следовало проявить скромность и несколько раз отказываться от высочайшей чести. Тогда вопрос следовал еще раз, и еще, и еще – до тех пор, пока новоизбранный не соглашался. В некоторых случаях кардиналы, получившие большинство голосов, проявляли ненужную скромность и настойчиво говорили «Нет!», и тогда прочие князья церкви уже кричали им, чтобы те не ломали комедию. Но не было ни единого случая, чтобы избранный папой кардинал оказался тверд в своем решении и отказался от тиары, разве что Иоанн Павел I в 1978 году попытался отвергнуть тиару, однако был повторно избран тайным голосованием и принял жребий. Да еще Бенедикт XIII в 1724 году «долго и безуспешно» пытался убедить конклав, что «не достоин», но в итоге все же взошел на престол. Вот оно, людское тщеславие! Впрочем, воздержусь от обвинений, ибо задай кто-либо подобный вопрос мне, я бы, разумеется, тоже не ответил отрицательно.

– Да! – произнес Уризоба, выждав пару секунд для приличия. Его голос разнесся под сводами Сикстинской капеллы, и с той секунды он стал новым папой.

– Quo nomine vis vocari? – продолжил бельгийский кардинал. Каким именем желаешь назваться?

Ответ Уризобы последовал стремительно, как будто камерунeц уже давно принял решение (да, наверное, так оно и было):

– Иоанном, братья. В честь великого Иоанна Двадцать Третьего!

Ну что же, новый папа стал Иоанном Двадцать Четвертым. Уризоба подтвердил свою репутацию либерала и реформатора. Последовали поздравления кардиналов, а бюллетени сожгли в печке вместе с белыми шариками. До собравшихся в капелле донеслись восторженные крики, раздававшиеся на площади Святого Петра, и звон колоколов.

Папа Иоанн XXIV последовал в капеллу слез – небольшое помещение, примыкающее к Сикстинской капелле. Там его ждало три комплекта одежды, изготовленной папскими портными: большого, среднего и маленького размера. Папа Иоанн, облачившись в тот наряд, который ему подходит, примет официальные клятвы кардиналов и отправится на балкон собора, чтобы показаться народу.

Уризоба, остановившись на пороге, обернулся и жестом остановил нескольких кардиналов, спешивших за ним:

– Братья, я оденусь самостоятельно!

Он скрылся в капелле слез без сопровождения. Кардиналы, ожидая папу, тихо переговаривались. Я подошел к Антонио, который с недовольным видом восседал за столиком.

– Уризоба, надо признать, отличный актер! – заявил мой брат. – Имя себе выбрал уже загодя! Нет, я завтра же уеду в Коста-Бьянку. Служить под началом папы Иоанна я не собираюсь. При нем будут править бал такие ничтожества, как Казарини и шоколадные дружки самого святого отца. Уж лучше пасторская деятельность в Южной Америке, чем служба в этом лупанарии! Одно утешает – папы с именем Иоанн долго не живут!

Что верно, то верно, последний папа с таким именем, причисленный к лику блаженных Иоанн XXIII, более известный как «папа времен Карибского кризиса» (он приложил немало усилий, чтобы президент Кеннеди, католик по вероисповеданию, не проявил чрезмерную поспешность в противостоянии Советам и не нажал «красную кнопку»), правил четыре с половиной года. Его предшественник, тоже, кстати, Иоанн XXIII, признанный антипапой, – до церковной карьеры флибустьер и разбойник Балтазар Косса, был принужден Констанцким собором к отречению, а затем вроде бы отравлен. Иоанн XXI погиб под обломками рухнувшего потолка; Иоанна VIII сначала пытался отравить разъяренный муж, которому папа наставил рога, но яд не подействовал, и святого отца прибили обухом.

Крики на площади усиливались – все с великим нетерпением ждали оглашения имени нового папы и его явления собравшимся. Дверь капеллы слез распахнулась, но оттуда вышел не папа Иоанн в белых одеждах, а выскочил растерянный и плачущий папский портной, который находился наедине с Иоанном и подгонял ему по росту облачение.

– Святой отец... Святой отец... – запричитал он, указывая дрожащим пальцем на капеллу слез. К нему подлетел декан кардинальской коллегии и строго спросил:

– Что произошло?

Портной зашептал Казарини что-то на ухо, брови того взлетели, и бельгиец в сопровождении нескольких верных ему кардиналов устремился в капеллу.

Пурпуроносцы немедленно заволновались, Антонио с удивлением спросил:

– Разве это предусмотрено ритуалом?

К нему подошел какой-то кардинал и произнес:

– Случилось что-то непредвиденное! Я стоял около Казарини и слышал, как портной произнес слова «смерть» и «убийство».

– Убийство! – неосмотрительно воскликнул Антонио, и все кардиналы уставились на него. Не исключаю, впрочем, что мой брат намеренно произнес это слово громко, дабы все узнали кошмарную весть.

– Но кто убит? – посыпались вопросы. – Неужели папа Иоанн XXIV? Как такое могло случиться?

Двери капеллы слез распахнулись, на пороге возник бледный, как полотно, кардинал Казарини. Отыскав глазами Антонио, он заявил:

– Брат делла Кьянца, вы нужны нам!

– Что с папой? – раздались недовольные крики. – Где святой отец?

Антонио скрылся в капелле слез, а через пару минут вышел и позвал:

– Фелиппе, ты нужен нам!

Он проигнорировал вопросы кардиналов, а когда несколько из них попытались ворваться в капеллу, остановил, вытянув вперед руку:

– Братья, имейте терпение! Вы обо всем узнаете!

Я прошел в капеллу. Это было небольшое помещение с белыми стенами. В глаза бросилось кресло, в котором восседал папа Иоанн XXIV, одетый в белый наряд, с белой шапочкой на голове. Папа, казалось, спал. Присмотревшись, я понял, что ошибаюсь. Глаза святого отца были приоткрыты, а изо рта капала слюна.

Бросившись к папе, я попытался нащупать пульс. Безрезультатно. Папа Иоанн Двадцать Четвертый был мертв!

– Какое несчастье! – твердил кардинал Казарини. – Наверняка сердечный приступ или инсульт в результате волнения...

Я же не был уверен в правильности его скороспелого вывода. Два кардинала убиты, и третья смерть в такой ситуации выглядит более чем подозрительно.

– Фелиппе, – обратился ко мне Антонио, – ты – единственный из нас, кто обладает навыками следователя. Кардинал Уризоба... я хотел сказать, его святейшество папа Иоанн был в отличном здравии. Я не верю в то, что он умер от чрезвычайного перенапряжения. Хотя я же говорил, что Иоанны – не жильцы!

Выслушали мы и портного. Тот, заикаясь и плача, постоянно оглядываясь на мертвого понтифика, застывшего в кресле, поведал нам следующее:

– Святой отец был в отличном расположении духа. Он выбрал одеяние самого большого размера, я подогнал его по фигуре. Затем понтифик уселся в кресло, чтобы надеть башмаки, и... Святой отец как-то захрипел, странно дернулся. Когда я спросил его, все ли с ним в порядке, он ничего не ответил!

Я приблизился к креслу, в котором находился папа Иоанн. За два тысячелетия в истории римской церкви имелось несколько пап, которые занимали трон святого Петра очень недолго. Папа Иоанн Павел Первый правил всего тридцать три дня и, по убеждению многих, был отравлен теми, кто не желал допустить, чтобы он провел намеченные им кардинальные реформы. Впрочем, меньше всего правил папа Стефан Второй – три дня. Урбан Седьмой восседал на престоле тринадцать дней, Бонифаций Шестой – четырнадцать, Целестин Четвертый – семнадцать, Марцелл Второй – двадцать три дня, Роман Первый – четыре месяца.

Но папа Иоанн Двадцать Четвертый пробыл в качестве наместника Иисуса Христа неполных полчаса! Такое рекордно короткое правление наверняка войдет не только в анналы церковной истории, но и в Книгу рекордов Гиннесса. Боже, прости мне дурные мысли, одернул я себя тут же и опустился перед мертвым папой на колени.

– Что же нам делать? – вопрошал кардинал Казарини. – Весь мир оповещен об избрании святого отца, белый дым поднялся над Сикстинской капеллой, звонят колокола! Все ждут появления понтифика, а что мы заявим? Что папа Иоанн скончался?

Правая стопа папы была обута в туфлю из красной замши. На левой стопе был черный ботинок. Я сделал вывод: смерть застигла Иоанна XXIV в тот момент, когда он переобувался.

– Что ты делаешь, брат? – воскликнул декан кардинальской коллегии, когда я осторожно снял со стопы мертвеца красный сапожок.

На стельке я заметил несколько пятнышек – это была кровь. Схватив ногу папы за щиколотку, я повернул ее и обнаружил в чулке дырочку, края которой были в крови.

– Мне нужен пинцет! – воскликнул я, но такового под рукой, конечно же, не оказалось. Тогда с величайшей предосторожностью, обмотав пальцы тряпкой, я извлек из крошечной ранки на стопе папы нечто похожее на маленькую иглу.

– И это убило святого отца? – спросил недоверчиво кардинал Казарини.

Я поднялся и внимательно рассмотрел иглу. Она была не металлическая, а больше напоминала тонкий шип. Антонио протянул руку, я закричал:

– Не смей к ней прикасаться!

Антонио отдернул пальцы и боязливо спросил:

– Фелиппе, что здесь случилось?

– Я могу только выдвинуть предположение, – сказал я, – я читал о подобных вещицах. В Коста-Бьянке древние индейцы дольмеки использовали такие иглы для охоты на диких животных.

– И какой-то шип принес смерть? – с недоверием спросил кардинал Казарини. – Он же не больше занозы! В худшем случае можно заработать небольшую ранку, и все!

– Индейцы смазывали его токсином, составленным из кураре и секрета ядовитой лягушки, – сказал я. – А живущие в Амазонии племена используют такие шипы, которые они выдувают из трубок, до сих пор. Яд, чтобы причинить вред, должен попасть в кровоток, и тогда смерть наступает в течение нескольких секунд.

– Кто-то убил папу Иоанна при помощи смазанного ядом шипа! – затрясся декан кардинальской коллегии.

– Кто имел доступ в капеллу слез? – спросил я.

Выяснилось, что теоретически любой кардинал или один из их помощников мог незамеченным войти в капеллу слез и спрятать шип в туфле. У меня мелькнула странная идея, и я схватил другой сапожок, на несколько размеров меньше, идеально подходящий к другому комплекту папского одеяния. Перевернув, я потряс его, и на мраморный пол выпал крошечный шип. Точно такой же оказался и в третьей туфле.

– Не думаю, что кто-то хотел убить именно папу Иоанна, – делился я своми мыслями, – ибо никто не мог знать, что понтификом изберут кардинала Уризобу. Поэтому убийца положил по ядовитому шипу в каждую туфлю. Так, вне зависимости от того, какого телосложения будет папа и какой у него будет размер стопы, злодей мог быть уверен: святой отец непременно умрет!

В двери капеллы слез постучали. Мы вышли к кардиналам и донесли до их сведения печальную весть. Антонио, который взял слово, не скрывал, что произошло еще одно убийство.

– И тот, кто это сделал, находится среди нас! – заявил он.

За стенами Сикстинской капеллы слышался рев веселых голосов и песнопения. Паства ждала появления нового папы, но вместо этого надлежало сообщить о кончине Иоанна.

– Такой случай не предусмотрен конституцией по избранию римского понтифика! – стенал кардинал Казарини. – Папа умер, поэтому требуется похоронить его и снова созвать конклав...

Вперед выступил кардинал фон Тротт. Швед, выглядевший на редкость безмятежным, заявил:

– Папа Иоанн не был посвящен в сан и коронован. Следовательно, мы имеем право продолжить конклав и избрать нового папу. За пределами капеллы все знают, что понтифик избран, и мы не должны разочаровывать их чаяния и надежды. Братья, мы должны немедленно провести еще один тур голосования и избрать нового папу! И я предлагаю, чтобы таковым стал...

– Антонио делла Кьянца! – раздался властный голос.

Префект Ватиканской библиотеки так и остался стоять с раскрытым ртом. Вперед выступил кардинал Ганс-Петер Плёгер.

– Он – самый достойный из нас! – произнес немецкий кардинал. Он вещал тихо, но каждый почувствовал, что его слова – единственно верные. – Дьявол заставил одного из нас совершить три убийства, и мы должны немедленно положить этому конец.

– Но я хотел предложить кандидатуру... – заикнулся «наш Адольф», однако Плёгер, смерив шведа ласковым взглядом, от которого бросало в дрожь, не дал ему договорить.

– Брат, ценю вашу заботу о репутации Святого престола. Вы правы – мы должны как можно скорее избрать нового папу. У нас нет времени на проведение еще одного тура, народ и так заждался. Посему я предлагаю избрание посредством аккламации. Нам нужен новый папа. И им должен стать Антонио делла Кьянца.

– Антонио делла Кьянца! – донесся с задних рядов голос. К нему присоединились прочие: – Антонио делла Кьянца! Антонио делла Кьянца! Антонио делла Кьянца!

Мой брат, раскрасневшись, стоял посередине Сикстинской капеллы, окруженный кардиналами. Они – один за другим – выкрикивали его имя, пользуясь древним правом аккламации. И вскоре почти все кардиналы произносили только одно имя – Антонио делла Кьянца.

Я обратил внимание на то, что швед фон Тротт поджал узкие губы: он не присоединился к сонму прочих голосов. Ганс-Петер Плёгер поднял руку, и все немедленно стихли.

– Имеются ли у кого-либо возражения? – спросил он. – Пускай тот, кто не желает, чтобы брат делла Кьянца стал новым папой, вслух заявит об этом!

Возражений не последовало. Тогда немец провозгласил:

– Все мы стали свидетелями чуда – Святой Дух снизошел на участников конклава, и они единогласно избрали папой кардинала Антонио делла Кьянца! Да здравствует святой отец!

Капелла потонула в радостных криках. Антонио, чья физиономия из багровой превратилась в мраморно-белую, был на грани обморока. Вот таким совершенно небывалым образом и осуществилась его мечта – он стал папой! Последним понтификом, избранным на престол святого Петра посредством аккламации, был Григорий XV в 1621 году. Воистину пути Господни неисповедимы!

Во второй раз кардинал Казарини задал сакраментальный вопрос – согласен ли мой брат с избранием его на должность верховного понтифика? И получил ответ. Антонио к тому времени уже совладал с чувствами и четко произнес:

– О да, братья! Я согласен! Ибо невозможно мне, грешному, сопротивляться знаку свыше и противостоять Святому Духу, что снизошел на вас!

Несколько выспренно, подумалось мне, но Антонио наверняка заботился о том, что напишут о нем в энциклопедиях и учебниках истории.

Когда кардинал Казарини поинтересовался, каким именем Антонио желает назваться, повисла короткая пауза. Мой брат, закатив глаза, сообщил:

– Лев Четырнадцатый.

Антонио всегда восхищался папами, носившими это славное имя. Первый из пап получил (один из двух за всю историю католичества!) прозвище «Великий» и титул «доктор Церкви». Лев X, сын Лоренцо Великолепного, был из славного рода Медичи и до сих пор считается воплощением понтифика эпохи Ренессанса par excellence[8] (как, впрочем, и олицетворением непотизма), а Лев XIII импонировал Антонио тем, что просидел на престоле ровнехонько 9280 дней, или двадцать пять лет и пять месяцев (четвертый по продолжительности понтификат за всю историю папства!), и умер в мафусаиловом возрасте – девяноста двух лет от роду. Кроме того, выбрав имя, Антонио желал дать всем понять (в том числе и убийце, что находился сейчас в Сикстинской капелле): он, Leo, царь зверей, не даст в себя в обиду и, если нужно, покажет свои когти и зубы, дабы защитить Святой престол.

Вот и свершилось! Церковь обрела нового понтифика. И им стал мой единокровный брат Антонио. Из обычного кардинала он превратился в епископа Рима, наместника Иисуса Христа, преемника князя апостолов, верховного понтифика вселенской церкви, патриарха Запада, примаса Италии, архиепископа и митрополита Римской провинции, монарха государства-града Ватикан, раба рабов Божьих.

Антонио делла Кьянца, santissimo padre[9] Лев XIV!

Он всю жизнь стремился к этому и всего полчаса назад, с избранием Иоанна Двадцать Четвертого, распрощался со своими дерзновенными планами. Но все изменилось за несколько минут, и папой из конклава вышел он!

Новый понтифик обратился ко мне:

– Фелиппе, сопроводи меня в капеллу слез!

Я опустился перед братом на колени, он же заявил:

– О Фелиппе, оставь эти церемонии для других!

Он облобызал меня, и мы прошли в капеллу слез. Папский портной приветствовал нового понтифика. Антонио показал пальцем на мертвого Иоанна XXIV и сказал:

– Мой несчастный предшественник облачен в наряд моего размера. Но тревожить его мы не будем!

Антонио (вернее, святейшему папе Льву XIV) пришлось довольствоваться одеянием, немного ему коротковатым. Но Антонио такая мелочь не смутила.

– Все равно я не буду долго носить эту робу. После того как я покажусь народу, вы, господин портной, изготовите мне более подходящее одеяние!

– Всенепременно, святой отец, – прошептал тот, и папа Лев величаво благословил его.

Сменить свою обувь на папские красные сапожки Антонио категорически отказался даже после того, как я перетряс их и запустил внутрь руку.

Я с поклоном протянул Антонио белую шапочку, и он водрузил ее себе на голову. В папском наряде мой брат выглядел чрезвычайно импозантно, и на глаза у меня навернулись слезы. Заметив их, папа Лев, отпустив мановением руки портного, сказал:

– Фелиппе, я сдержу свое обещание: с этой секунды ты – мой личный секретарь! Не пройдет и полугода, как ты станешь епископом. Ты требуешься мне в Ватикане, брат, вместе мы перетрясем ватиканский курятник. И в первую очередь ты займешься расследованием трех убийств на конклаве. Я хочу, чтобы безумец, который их совершил, был обезврежен, и как можно скорее!

– Твоя воля, святой отец, для меня закон, – смиренно произнес я.

Когда Антонио показался в облачении верховного пастыря, по Сикстинской капелле прокатился вздох облегчения. Папа Лев подошел к алтарю, где стоял трон, внимательно осмотрел сиденье, но опуститься на него так и не решился. К моему брату по очереди подходили кардиналы, поздравляли его с избранием и клялись в вечной верности. Я не мог отделаться от ощущения, что один из тех, кого обнимает мой брат, предатель похуже Иуды.

И вот настало время покинуть Сикстинскую капеллу. Конклав, названный позднее «смертоносным» и «кровавым», наконец-то, к всеобщей радости, завершился. В двадцать часов семнадцать минут на балконе собора Святого Петра, выходящем на площадь, возник протодьякон кардинальской коллегии, чилийский кардинал Хуан-Теренцио Чурро Дуартес. Узрев его, те двести пятьдесят тысяч, что заполняли площадь, взревели от радости.

Кардинал произнес в микрофон:

– Annuntio vobis gaudium magnum – habemus Papam! Eminentissimum ac Reverendissimum Dominum, Dominum Antonio...[10]

Заслышав имя, народ заволновался – кардиналов по имени Антонио имелось четыре.

– Sanctae Romanae Ecclesiae Cardinalem...[11] – Выдержал драматическую паузу и добавил: – Della Cianza![12]

Толпа загудела пуще прежнего: Антонио был популярен среди римлян, достаточно часто появлялся в ток-шоу на телевидении и давал интервью газетам.

– Qui sibi imposuit Nomen Leo XIV![13]

Крики (Leo! Leo! Leo!) усилились, когда на балконе возник мой брат. Он приветливо помахал собравшимся, произнес короткую речь, в которой поблагодарил кардиналов, избравших его папой, и вознес хвалы Святому Духу.

Я находился среди прочих кардиналов на подступах к балкону и наблюдал за происходящим по небольшому телевизору с выключенным звуком. Антонио с каждой секундой все больше вживался в новую роль, которую ему придется исполнять до последнего вздоха, – роль папы римского. И, надо признать, играл он ее как по наитию.

Папа Лев покинул балкон, сопровождаемый свитой. Все искали близости нового понтифика. Антонио, завидев меня, окликнул:

– Фелиппе, я желаю переговорить с тобой. С глазу на глаз! Сопровождай меня в папские покои! – И добавил для многочисленных свидетелей, как предупреждение: – Речь пойдет о расследовании убийств. Я верю, что ты найдешь виновного!

Старший комиссар Элька Шрепп

– Я к профессору Эдвардсу, – произнесла немецкая комиссарша и решительным шагом направилась мимо секретарши, сидевшей в приемной, к заветной двери.

Дама, мирно говорившая по телефону, подпрыгнула и, как львица, ринулась на защиту святая святых. На редкость неприятная особа, подумала комиссарша, – увядшая кожа, волосы цвета соли и перца, пестрый наряд из восьмидесятых годов и желтоватые зубы. Элька заметила на ее пальце обручальное кольцо и удивилась: не повезло же тому, с кем она состоит в браке, – она на такую лично ни за что бы не польстилась. Преградив Эльке путь, секретарша, расставив руки, безапелляционным тоном заявила:

– Профессора для вас нет! То есть его вообще нет!

Комиссарша усмехнулась:

– Так его нет вообще или только для меня?

...После ошеломительной ночи на квартире профессора Рональда Каррингтона и его сына и разоблачения тайн Туринской плащаницы под утро состоялось заседание «совета безопасности», в который входили оба Каррингтона, старший и младший, Виктория Сикорская, младший инспектор Луиджи Рацци и сама Элька.

Профессор упорно твердил, что знает, где искать сокровища тамплиеров, среди которых, как он был уверен, и находится Евангелие от Иисуса – ультимативное доказательство, которое, вкупе с признанием кардинала Морретти, вскроет козни Ватикана и донесет до людей правду об Иисусе, о том, что произошло две тысячи лет назад на Голгофе и позднее.

– Вы наивны, как дитя, профессор, – заявила Элька, чем рассмешила Джека и разъярила самого Рональда Каррингтона. – Предположим, вам удастся найти евангелие, написанное человеком по имени Иисус. И вы даже презентуете его на пресс-конференции. Но как вы докажете, что, во-первых, это не подделка, хотя бы и античная, и, во-вторых, что этот самозваный Иисус и Иисус исторический и библейский – одно и то же лицо?

Каррингтон, который (как и его сын) был импульсивен и не склонен к долгому планированию, заявил:

– Понимаю ваш скепсис, госпожа старший комиссар, но доказательства будут неопровержимые!

– К примеру? – поджала губы Элька.

– А что вы-то предлагаете? – сделала выпад в ее сторону Виктория. – У вас найдется предложение получше?

Это было произнесено таким заносчивым тоном, что Элька, не сдержавшись, заговорила ядовито:

– Милая моя, я служу в полиции больше двух десятков лет...

– И что из того? – хмыкнула девчонка. – Почтенный возраст – не аргумент!

Элька, которая в последние годы (после своего сорокового дня рождения) все чаще и чаще задумывалась о том, что, в сущности, большая часть жизни, во всяком случае, активной, полной радости движений, секса и вседозволенности, незаметно прошла, угрюмо заметила:

– Возраст – да, зато ум является таковым. – Она еле сдержалась, чтобы не сказать девице, что у той нет ни того, ни другого. – Ватикан открыл на нас охоту, – продолжила Элька. – Убиты два моих друга в Гамбурге. Отравлен Брамс, а до этого сожжен его дом вместе с бесценным архивом. Не исключено, смерть папы Адриана и его секретаря – тоже дело рук наемных убийц из ордена «Перст Божий». Меня разыскивает итальянская полиция, и возглавляет травлю комиссар Барнелли, без сомнения – верный слуга мафии, тесно связанный с церковниками. Нас обложили со всех сторон. Если вы, профессор, соберете пресс-конференцию, и она даже, предположим, состоится, то есть вас до ее начала не арестуют или не убьют, то какие факты вы предъявите журналистам? Занимательные истории? Несоответствия в евангелиях? Фотографии кровавых пятен на плащанице? Древний свиток, написанный человеком, считавшим себя Галилеянином? Пожалуй, Ватикану и не потребуется вас уничтожать, это сделают газеты и телевидение. Вас объявят, как и покойного Брамса, сумасшедшим, который пытается раскрыть древний вселенский заговор, которого, собственно, и нет.

– И что вы предлагаете? – повторил вопрос Виктории Джек.

Элька заметила, что девица сидела между молодыми людьми – профессорским отпрыском и младшим комиссаром. И оба по-собачьи взирали на нее. Эта особа умеет вертеть мужчинами, подумала Элька, и собственная мысль еще больше разозлила ее.

– Мы не должны оставить им ни единого шанса, – авторитетно заявила комиссарша. – Нужны совершенно иные доказательства, которые вначале покажут всем: результаты радиоуглеродного анализа плащаницы неверные, потому что образцы были подменены еще до того, как попали в лаборатории. В письме кардинала четко сказано – куски ткани, выданные в дальнейшем за образцы плащаницы, достал профессор Николас Эдвардс из Британского музея, который и сам принимал участие в изъятии образцов, прикидываясь независимым свидетелем. Затем англичанин получил место в Кембридже и большой денежный гонорар – так и купили его лояльность. Профессор – единственный, кто может вывести нас на Ватикан и подтвердить обвинения, изложенные в предсмертном письме кардинала Морретти.

– И вы хотите... – подал голос Джек.

Элька кивнула.

– Правильно понимаешь, мальчик. Профессор, как я полагаю, жадный и мерзкий тип, который продался с потрохами за теплое местечко и пару сотен тысяч. Я самолично выбью из него признание и, кроме того, узнаю, откуда он взял куски ткани, которые потом были выданы за образцы плащаницы. Если повезет, то я достану остатки этого материала, и, проведя вторичное радиоуглеродное исследование, можно будет убедиться, что его результаты совпадают с результатами анализа тех кусков, что якобы взяты из плащаницы.

– Как же я сам об этом не подумал! – воскликнул Каррингтон. – Госпожа старший комиссар, и вы готовы пойти к нему?

Элька, не колеблясь, ответила:

– Готова. Теперь, зная правду, я не могу допустить, чтобы церковь продолжала обманывать людей. Причем не по незнанию, что ее хотя бы в чем-то оправдывало, а намеренно и хладнокровно, и уже в течение двух тысяч лет. Эдвардс, если не ошибаюсь, обитает в Кембридже?

Каррингтон засуетился, принес из соседней комнаты визитную карточку.

– Да, и живет, и преподает в Кембриджском университете. Госпожа старший комиссар, если бы вы только знали, как вы мне нравитесь! Я в восторге от вашего энтузиазма!

Шрепп покосилась на профессора: он, часом, в нее не втюрился? Не хватало ей проблем с пожилым типом, к тому же мужчиной.

– Элька, вы поедете в Англию, чтобы выбить из Эдвардса признание? – воскликнул радостно Луиджи. – Как захватывающе! Вы – самая отчаянная женщина, которая мне встречалась!

Комиссарша с беспокойством взглянула и на юного полицейского. Парень что, тоже неровно к ней дышит? Чем она так прогневила богов, что они делают ее столь неотразимой для мужчин? И вообще, сколько женщин встречалось этому желторотому сопляку? Элька с уверенностью подумала, что вряд ли больше одной-двух.

– Вы, госпожа комиссар, пользуетесь успехом, – как бы в ответ на ее мысли томно произнесла Виктория.

Элька, сделав вид, что не заметила ее колкости, сообщила:

– И ты, мальчик, будешь меня сопровождать!

– Я? – испугался Луиджи. – Но, госпожа старший комиссар... то есть я хотел сказать Элька... но я думал отправиться с профессором Каррингтоном во Францию...

Комиссарша поняла, что юный комиссар желает находиться вблизи Виктории. И что он только нашел в этой особе? Ну, предположим, недурна собой (Элька не отказалась бы провести с ней два часа за ужином в ресторане и еще часа два – после ужина, и совсем не в ресторане), но корчит из себя невесть что. И только на том основании, что чуть не пристрелила Дейла Уайта.

– Поедешь со мной, – отрезала комиссарша.

Она не могла утаить от себя, что интерес со стороны Луиджи ей льстит. Мальчишка, конечно, надеется на большее, но этому никогда не бывать. Стоит держать его подальше от девицы, пускай та воркует с Джеком, соблазняет профессорского сыночка. А Луиджи от ее цирцеевых чар Элька убережет.

– Тогда мы тоже не будем терять времени, – заявил Рональд Каррингтон. – Вы отправитесь в Англию, в гости к профессору Эдвардсу, а мы – во Францию, чтобы отыскать сокровища тамплиеров и вместе с ними – Евангелие от Иисуса.

Решение было принято, и в течение следующих дней две команды искателей приключений покинули Рим. Элька заметила, что Луиджи нелегко далось расставание с Викторией, мальчишка наверняка бы хотел увязаться за ней куда-то во французские Пиренеи, но Элька была неколебима в принятом решении: он потребуется ей в Англии.

Младший комиссар, оставив комиссаршу у себя на квартире, скрылся и вернулся с подозрительным типом, который сделал фотографии Эльки.

– Лучше не спрашивайте, кто это, – вздохнул молодой человек. – Я сам не рад, что ввязался в историю с плащаницей, но отступать поздно. Я позвонил на работу и прикинулся больным, так что два-три дня у меня имеются.

Под вечер Элька получила расчудесный немецкий Reisepass – книжицу бордового цвета с золотистым одноглавым немецким орлом. Комиссарша внимательно осмотрела ее и пришла к выводу, что это самая высококачественная подделка, с которой она сталкивалась.

– Берите выше, оригинал! – заявил Луиджи.

Элька Шрепп превратилась в Надю Вардиус, тридцати семи лет (надо же, без пластической операции помолодела!), получившую паспорт в нижнесаксонском городке Люнебург четыре года назад. Фотограф умело омолодил изображение Эльки, изменил цвет волос и убрал со лба морщины.

Комиссарша спросила:

– С преступниками сотрудничаешь, мальчик?

– Ну, немного, – застеснялся Луиджи и залился стыдливым румянцем. – Но вы не подумайте, я никогда не использую их в корыстных целях! Только для работы! И для информации! Этот тип мне как-то попался при облаве, я его отпустил, и с тех пор он – мой информатор. А сегодня вот и натурой отплатил.

– И во сколько же тебе обошелся подлинный немецкий загранпаспорт? – спросила Элька.

– Для вас мне ничего не жалко! – ответил Луиджи, чем окончательно растопил сердце комиссарши. Не будь я лесбиянкой, подумала Элька, то завела бы с зеленым симпатяжкой из итальянской полиции бурный роман. А так он для нее – как сын.

На следующий день в Риме все твердили о том, что в одном из католических колледжей едва не убили священника: того нашли без сознания у подножия лестницы в луже крови, и все это каким-то непостижимым образом связано с тайной смерти папы Адриана. А Луиджи и Элька в тот день вылетели в английскую столицу.

В течение всего перелета Луиджи трогательно изображал молодого друга комиссарши, да так усердно, что Шрепп это под конец надоело. Она осадила ретивого полицейского:

– Мальчик, прекрати заниматься ерундой!

Сняв в дешевом лондонском отеле номер (впрочем, как быстро убедилась Элька, прилагательные «дешевый» и «лондонский» друг с другом никоим образом не сочетались), она первым делом отыскала в Интернете веб-страницу института, в котором работал профессор Эдвардс, и позвонила туда.

Секретарша профессора ответила, что соединить с шефом не может, потому что он находится за границей в командировке, но должен вернуться через три дня. За три дня Луиджи и Элька, жившие для экономии средств в одном номере (по двуспальной кровати была проведена граница, нарушение которой неминуемо влекло за собой карательные меры), посетили музей мадам Тюссо, побывали около Букингемского дворца, в Тауэре и в галерее Тейт. Элька зашла и в Британский музей, где, получив возможность переговорить с одним из заместителей директора, узнала кое-что о профессоре Эдвардсе. Его бывшая коллега оказалась злопамятной и не скупилась на мрачные краски, когда описывала Эдвардса.

– Удивительно, как он взлетел после участия во взятии проб Туринской плащаницы, – сказала дама. – Он буквально бредил плащаницей, мотался, причем за счет музея, по всему миру...

Наверняка разыскивал подходящие образцы для подмены, решила Элька. Затем поинтересовалась:

– А в Британском музее имеются в экспозиции или запасниках старинные ткани?

Дама сплавила Эльку трясущемуся старикану, жевавшему губами и упорно не желавшему понимать Эльку из-за ее немецкого акцента. Дедулька отвечал за образцы тканей, которые хранились в нескольких помещениях в полнейшем беспорядке, сваленные в большие и маленькие коробки, чемоданы и баулы.

– Что? Вы хотите знать, имеются ли образцы средневековых тканей «в елочку»? – переспрашивал старикан. – Вы – не первая, кто такое ищет!

Оказалось, что несколько лет назад подобный вопрос задавал старикану Николас Эдвардс, однако тот не мог ничем порадовать профессора: в Британском музее имелись ткани, выполненные узором «в елочку», но они были из других эпох.

Вот почему, сделала для себя вывод Элька, Эдвардс «мотался по всему миру» – он не смог отыскать нужные ему экземпляры в Британском музее, где работал.

Когда наконец наступил день возвращения профессора на родину, Элька, позвонив в Кембридж, услышала заунывный голос секретарши, которая, подобно заезженной пластинке, выдала уже знакомое:

– Профессора нет, он сейчас в зарубежной командировке. Позвоните дня через три или лучше через неделю!

Терпение Эльки лопнуло, и она отправилась в сопровождении Луиджи в университетский город. Сев в поезд на вокзале Кингс-Кросс, они провели в пути час сорок пять минут, и Элька в который раз убедилась, что на ее немецкой родине курсируют гораздо более удобные и современные, чем британские, поезда. Да и билеты стоят дешевле!

Элька направилась в бюро профессора Эдвардса, где получила стандартный ответ – он отсутствует. Когда Элька вышла на свежий воздух, к ней подбежал Луиджи и сказал:

– Я переговорил с несколькими студентами, точнее, студентками...

Комиссарша нахмурилась. Молодой человек продолжил:

– И они сказали, что у профессора и вчера, и на прошлой, и на позапрошлой неделе были лекции. Он никуда не уезжал!

Обследовав стоянку для автомобилей близ здания института, Элька и Луиджи наткнулись на место, обозначенное табличкой: «Prof. N. Edwards only». И там же стоял новехонький темно-синий «Бентли» с номерами, которые совпадали с указанными на табличке. Ударив по шине ногой, Элька заявила:

– Этот врун водит нас за нос! Он и сейчас находится в институте, однако не хочет нас принимать.

И она ринулась в приемную, где попыталась прорваться в кабинет профессора. Секретарша стойко держала оборону, но Элька, подхватив ее, как статую, передвинула визжащую даму с порога в угол.

– Я вызову охрану! – стенала секретарша. – И полицию!

Встречаться с английской полицией Эльке очень не хотелось, но она тем не менее рванула дверь и оказалась в кабинете. Секретарша не обманывала – профессора там не было.

– Где он? – спросила, выходя из кабинета, Элька.

Секретарша все кричала:

– Я уже вызвала охрану! Вас арестуют за попытку убийства! И за терроризм!

– Скажи еще, за попытку изнасилования, – хмыкнула Элька и вышла вон.

Вызов охраны, видимо, был выдумкой секретарши, потому что никаких спешащих секьюрити Элька не увидела. Это лишний раз убедило Шрепп в мысли, что профессор не собирается обострять ситуацию, ведь полиция или охрана потребуют объяснений, а профессору явно не хочется привлекать внимание к той неблаговидной роли, которую он сыграл во время изъятия образцов плащаницы.

Так как автомобиль профессора все еще находился на стоянке, Элька и Луиджи заняли неподалеку позицию. Их расчет оправдался – около восьми вечера из здания института вышел невысокий лысый субъект с рыжей бородой, державший в руке большой портфель. Элька видела изображение профессора Николаса Эдвардса на странице института в Интернете и сразу же узнала его.

Профессор оглянулся и, не обнаружив опасности, направился к стоянке, насвистывая «Желтую подводную лодку». Элька и Луиджи, пригнувшись за зеленой оградой, вели наблюдение за объектом.

Когда профессор приблизился к «Бентли» (и откуда только у него деньги на такую машину, наверняка не с зарплаты!), комиссарша, перемахнув через подстриженные кустики, подбежала к Эдвардсу. Схватив его за рукав серого пиджака, она рявкнула:

– Профессор, мне надо с вами поговорить!

Реакция ученого была мгновенной. Обернувшись, он нанес Эльке удар в живот портфелем, оказавшимся на редкость тяжелым. Пока комиссарша корчилась на асфальте, а к ней спешил встревоженный Луиджи, Эдвардс прыгнул в автомобиль, резво развернулся на пустой стоянке и унесся прочь.

– Элька, с тобой все в порядке? – участливо спросил Луиджи, опускаясь около Шрепп на колени. Комиссарша, кряхтя, наконец поднялась, выпрямилась и покачала головой:

– Какой прыткий ученый! И пугливый! Но ему от нас не уйти.

На визитной карточке, что дал Эльке Каррингтон, значился и домашний адрес профессора. Туда наши сыщики и отправились. Эдвардс проживал в уютном трехэтажном особняке, выстроенном в стиле королевы Анны. Калитка, расположенная меж высоких кустов можжевельника, была заперта.

– А недурно обустроился профессор, – присвистнул Луиджи, разглядывая дом.

Элька усмехнулась:

– Он получает немало, а кроме того, у него имеется иной, гораздо более денежный, источник доходов, нежели университетская должность. Не исключаю, что Ватикан платит ему ежемесячную ренту за молчание и оказанную помощь. Вот на что тратится грош святого Петра!

Луиджи потянулся к кнопке электрического звонка, но Элька одернула молодого человека:

– И что это принесет? Эдвардс не откроет, он ведь знает, что мы за ним охотимся. Вдруг все-таки вызовет полицию...

Они обошли высокую изгородь из кустарников и хвойных деревьев, за которой скрывался особняк профессора. Элька вздохнула:

– Ничего не поделаешь, придется, как и в случае с Брамсом, незаконным способом проникать на территорию чужого владения.

– Но если нас задержат, – боязливо произнес младший комиссар Рацци, – тогда проблем не оберешься.

– Ты же видел, что у Эдвардса была возможность подключить полицию, но он предпочел смолчать, потому что он боится, – ответила Шрепп. – Как ты думаешь, он собак держит?

Когда стемнело, Элька перемахнула через вечнозеленую изгородь. Луиджи, звеня цепочками на шее, последовал за ней – и приземлился на клумбу. Они перебежками направились к дому, в котором светились три окна на верхнем этаже. Луиджи угораздило наступить на хвост кошке, которая немедленно завыла дурным голосом.

Стеклянные двери террасы были заперты, окна закрыты. Элька прибегла к хорошо зарекомендовавшему себя способу – вышибла локтем стекло, а через образовавшееся отверстие открыла дверь.

Шрепп и Рацци ступили в темную гостиную.

– Это же противозаконно, – прошептал молодой полицейский. – Если нас поймают...

– А подменять образцы тканей и обманывать весь мир – не противозаконно? – парировала Элька.

Они поднялись по лестнице (первой шла Элька) на третий этаж. Ступени были обтянуты материей, которая заглушала шаги. Комиссарша услышала голос профессора, разговаривавшего с кем-то по телефону:

– Да, да, непременно... Да, она с детьми у мамочки в Корнуолле, я их туда отправил, когда поступил первый звонок от этой немецкой идиотки.

– По-моему, он вас имеет в виду, – хихикнул Луиджи.

Элька дала себе зарок, что не спустит профессору выражения «немецкая идиотка».

Пройдя по коридору, комиссарша через неплотно притворенную дверь увидела профессора Эдвардса, расхаживавшего по комнате. Он вытаскивал вещи из шкафа, укладывал их в большой клетчатый чемодан, лежавший на кровати, и одновременно говорил по радиотелефону, который зажал между ухом и плечом.

– Да, я же сказал, что в Ватикане не нужно беспокоиться. Вы лучше разберитесь со своим пальцем. Ты понимаешь, что я имею в виду...

– «Перст Божий»! – выдохнул Луиджи, наваливаясь на Эльку, притаившуюся около двери.

Комиссарша двинула молодому человеку локтем под ребра, Луиджи приглушенно вскрикнул. Николас Эдвардс торопливо обернулся, и Элька едва успела отпрянуть от двери.

– Завершаем разговор, все обсудим в деталях, когда я прибуду в Рим. Ты запомнил? У меня ночной рейс. До скорого!

Раздался писк, и Элька поняла, что профессор нажал кнопку отбоя. Комиссарша Шрепп влетела в комнату и бросилась на профессора. Тот, не ожидавший нападения в собственном доме, растерялся, из его рук выпала стопка цветастого белья. Одной рукой Элька схватила профессора за шею, а другой завела запястье Эдвардса за спину. Профессор взвыл:

– Сумасшедшая, отпусти меня! Тебя за это до конца жизни упекут в тюрьму!

Вспомнив, что профессор назвал ее «немецкой идиоткой», комиссарша сдавила его руку, и ученый застонал:

– Фашистка! Нацистка! Сволочь тевтонская!

Элька знала, что подавляющее большинство жителей Альбиона, вне зависимости от возраста, социального положения и уровня образования, уверены, что за последние шестьдесят лет, прошедшие с момента окончания Второй мировой, в Германии со времен Гитлера ровным счетом ничего не изменилось. То, что Германия давно и до неузнаваемости изменилась и является демократической страной, английские журналисты предпочитают не замечать, старательно поддерживая глупые мифы, тиражируя расхожие клише и пичкая обывателей однотипными антинемецкими побасенками. Создавалось впечатление, что Англия по-джентльменски предпочитает закрывать глаза на свое собственное glory old times[14] беспощадное порабощение колоний, развязывание ради наживы короны и дельцов из Сити множества войн, подавление освободительных движений в Индии, Афганистане и Северной Ирландии, а также на совершенно некритичное отношение к роли Empire[15] при дележе мирового пирога, начиная с открытия Колумбом Нового Света.

Комиссарша швырнула профессора на кровать и грубым тоном, играя на его нелепых страхах и немецких комплексах, отчеканила, как можно более коверкая английский язык и подчеркивая свой тяжелый акцент:

– Эдвардс, тебе не повезло! Да, очень не повезло! Обещаю, что будет больно! Очень больно!

В комнату ввалился Луиджи, Элька обратилась к нему:

– Неси инструменты.

Молодой полицейский уставился в недоумении на Эльку, затем, сообразив, подмигнул и, отдав честь, заявил:

– Так точно, госпожа штандартенфюрер!

Профессор, дрожа на кровати, спросил:

– Что за инструменты?

– Мой дедушка служил в элитных частях СС! – доложила Элька. – А бабушка – в гестапо. Ну-с, приступим к пыткам!

– К пыткам? – взвизгнул профессор. – Нет, умоляю вас, госпожа штандартенфюрер, не надо! Давайте обойдемся без пыток!

Элька мысленно принесла извинения дедушкам и бабушкам со стороны отца и матери – они, увы, все уже умерли и, конечно же, не имели отношения ни к СС, ни к гестапо. Один дед, правда, был призван в ряды вермахта и воевал на Восточном фронте, получив ранение под Сталинградом, а одна бабка, в ту пору восемнадцатилетняя красавица, была вынуждена под давлением родителей принимать ухаживания вдового нациста, ей совершенно не нравившегося, но этим причастность семьи Эльки к преступлениям Третьего рейха и ограничивалась.

– Что, Эдвардс, решил уехать в командировку, только не в мифическую, а настоящую? – спросила Элька. – Так, где щипцы? И циркулярная пила?

Луиджи услужливо подал комиссарше карандаш, взяв его с письменного стола профессора, и Элька ткнула острием в спину Эдвардса, лежавшего ничком на кровати. Профессор снова взвизгнул и всхлипнул:

– Госпожа штандартенфюрер...

– Называй меня «госпожа старший комиссар», – поправила его Элька.

– Прошу вас, не причиняйте мне вреда! – продолжил, не слушая Шрепп, Эдвардс. – Да, я хотел улететь сегодня в Рим. Мне требовалось скрыться. От вас. Но я раскаиваюсь! Не пытайте меня, у меня больной, хрупкий организм!

Элька отпустила профессора и сказала нормальным тоном:

– Итак, Эдвардс, если хотите успеть на свой рейс, расскажите все про подмену образцов плащаницы.

Профессор, воспрянув духом и убедившись, что его пытать не собираются, спросил:

– И ради этого вы устроили такой цирк?

Элька сдвинула брови, и ученый испуганно воскликнул:

– Нет, нет, не применяйте ко мне силу! Но поймите, если я расскажу вам правду, то окажусь в большой опасности! Вы знаете, что происходит сейчас в Риме? Сплошные убийства! Меня вызвали туда из статс-секретариата Ватикана!

– Я точно знаю, что вы окажетесь в еще большей опасности, если решите играть с нами в кошки-мышки, профессор, – заявила комиссарша.

Эдвардс, усевшись на кровати, спросил:

– А вы дадите честное слово, что отпустите меня и не будете применять физическую силу? Ну что же... Я с самого начала знал, что план, разработанный кардиналом Морретти, сущая авантюра.

– Что за план? – поинтересовался Луиджи.

Профессор пояснил:

– Все началось четыре года назад. Уже тогда многие из ученых-медиевистов настаивали на проведении повторного радиоуглеродного анализа, потому что не верили результатам теста, сделанного в 1988 году.

– Тогда тоже имела место манипуляция? – спросила Элька.

Помявшись, профессор с опаской взглянул на комиссаршу.

– По всей видимости, да. Я никогда не спрашивал об этом кардинала напрямую, а сам он ничего не говорил. Однако некоторые его замечания и обмолвки позволяли сделать вывод: уже тогда церковь прибегла к... к... альтернативным способам...

– Вы хотите сказать, профессор, к преступным и лживым способам? – уточнила Элька.

Эдвардс повел плечами.

– Если угодно, то можете выразиться и таким образом. Кардинала я знал давно. Он связался со мной и предложил войти в команду ученых, организующих проведение нового радиоуглеродного анализа. Я немедленно согласился. Далее я встретился с кардиналом, прилетев специально в Турин. В долгой беседе он дал мне понять, что задача моя будет заключаться в том, чтобы отыскать образцы ткани, которые как две капли воды похожи по фактуре на Туринскую плащаницу. Кардинал заявил, что они будут приложены в качестве образцов для сравнения, чтобы сделать эксперимент объективным...

– И когда вы поняли, что образцы требуются совсем с другой целью? – спросила Элька.

Облизнув сухие губы, профессор ответил:

– Примерно через полгода. Таинственность, с которой были обставлены поиски так называемых образцов для сравнения, сразу насторожила меня, а еще больше я не понимал, почему ткань должна быть похожа по структуре на плащаницу. По заданию кардинала я посетил многие европейские и американские музеи, однако все те куски ткани, которые я показал кардиналу, его не устроили. И как-то он обронил фразу: «Нет, не пойдет, они сразу заметят подмену».

– И вы пропустили это высказывание мимо ушей? – изумился Луиджи.

– Ну отчего же... – протянул Эдвардс. – Но кардинала я ни о чем не спрашивал. В конце концов, когда он убедился, что отыскать ткань, идентичную материи, из которой сделана плащаница, да к тому же чей возраст – семьсот-восемьсот лет (а это, повторяю, было обязательным условием), чрезвычайно сложно, вернее, нереально, появилась мысль, что образцы для анализа должны расщепляться на волокна...

– Так бы удалось скрыть то, что под видом образца плащаницы подсовывается нечто иное, – заметила Элька. – Как же Брамс был прав!

Профессор Эдвардс замолчал. Немецкая комиссарша нависла над ним:

– Ну, чего примолкли, господин ученый? Где вы отыскали подходящие образцы? И когда узнали правду, став таким образом сообщником кардинала Морретти?

– Что касается вашего последнего вопроса, – с достоинством ответил Эдвардс, – то примерно через год после того, как получил задание. Все те образцы, что я доставлял кардиналу, его высокопреосвященство сравнивал с фотографиями плащаницы. И как-то я спросил его, отчего ему требуется максимальная схожесть. Он попытался выкрутиться, заверяя меня, что в ином случае ученые, проводящие анализ, еще до получения результатов поймут, какой кусок вырезан из плащаницы, потому что рисунок и цвет плащаницы – уникальны. Но кардинал никак не мог объяснить, отчего возраст похожих образцов должен быть семьсот-восемьсот лет. И ему пришлось выложить мне правду: на него возложена миссия по фальсификации передаваемых на исследование кусков материи. Кардинал взял с меня клятву хранить молчание...

– Которую вы только что нарушили! – заявил Луиджи, и профессор заметил:

– Кардинал Морретти умер, значит, мои обязательства перед ним утратили силу.

– Кто возложил на него миссию по фальсификации образцов? – спросила Элька.

Профессор замялся.

– Этого я в самом деле не знаю. Кардинал не называл никаких имен, но у меня создалось впечатление, что он уважает и боится того человека, что тот занимает отнюдь не последнюю ступень в ватиканской иерархии.

– Плёгер! – уверенно заявила Элька Шрепп. – Ганс-Петер Плёгер.

– Кардинал пообещал, – продолжал Эдвардс, – что в случае успеха я получу должность в одном из университетов по моему выбору, крупную денежную сумму, а также ежемесячную ренту в размере... Ну, в общем, это неважно!

Элька с отвращением посмотрела на ученого:

– И этого хватило, чтобы вы пошли на подлог? И согласились принять участие в заговоре? А как же ваши принципы?

– При чем здесь принципы? – устало откликнулся Эдвардс. – У меня семья – жена, дети, я работал в Британском музее на низкооплачиваемой должности без карьерных перспектив. А за кардиналом стоял Ватикан, обладающий поистине неисчерпаемыми ресурсами. И кардинал пригрозил мне, что если я откажусь помогать, то не только потеряю работу, но и... и жизнь!

– Он угрожал вам? – выпалил Луиджи.

Элька заметила:

– Думается, вы, профессор, валите теперь все грехи на покойного кардинала. Оправдаться он не может, поэтому вы пытаетесь обелить себя. Стоит ли понимать, что после того, как вы вошли в долю...

– Что за выражения? – вскинулся Эдвардс. Но Элька невозмутимо продолжила:

– Значит, вы вошли в долю и приложили все усилия для того, чтобы найти подходящие образцы? Понятно, отчего им должно было быть семьсот или восемьсот лет: тогда результаты второй радиоуглеродной экспертизы совпадали бы с результатами первой. Было бы доказано: плащаница – средневековая подделка, а тем самым нейтрализованы доводы о том, что Иисус не умер на кресте!

– Вы – умная женщина! – признал профессор Эдвардс. – Я тоже пришел к подобному выводу. И принялся за поиски. Но таких материалов в количестве, необходимом для проведения анализа, просто не было! Найти что-то для девяти лабораторий, как было изначально предусмотрено, не представлялось возможным!

– И тогда их количество быстренько сократили до трех, – усмехнулась Элька. – Заодно существенно уменьшился риск, что будет обнаружена подмена.

Профессор Эдвардс тяжело вздохнул и продолжал:

– Но кардиналу не удалось убедить ученых, что образцы необходимо предоставлять в расщепленном на волокна виде. У меня к тому времени имелся один образец, который я отыскал в запасниках музея Прадо, он более или менее походил на плащаницу, правда, материя датировалась второй половиной пятнадцатого века.

– Этим и объясняется такой разброс в результатах анализа, – предположила комиссарша. – Лаборатории получили разные куски и, соответственно, установили разный возраст, который отличался на десятилетия, а в одном случае на столетие.

– Верно, – нехотя признал Эдвардс. – Найти холст, из которого можно было изъять все три куска, никак не получалось. И вот мне попался в руки каталог сокровищ собора Святого Мартина, находящегося в небольшом городке на самой границе Франции и Великого княжества Бертранского. И меня как громом поразило: я увидел власяницу графа Виктора Орли де Саллей (отца первого властителя этой крошечной страны), умершего в 1299 году. Я отправился в княжество, осмотрел власяницу и установил, что ее подкладка очень похожа по фактуре на плащаницу. Местный кюре никогда бы не позволил мне изъять даже крошечный образец, поэтому, воспользовавшись тем, что он отвлекся, я незаметно отрезал небольшую полоску от подкладки.

– Очередное преступление во имя веры, – сказала с сарказмом Элька. – Кардинал был доволен?

– Более чем! – ответил Эдвардс. – Он хотел заполучить еще один кусок подкладки, но, не вызывая подозрений и пересудов, это было нереально. И мы сошлись на том, что хватит того, что я привез с Лазурного побережья. Потом наступил день изъятия образцов, которые в самом деле были отрезаны в присутствии свидетелей. Кардинал, сопровождаемый профессором Ринальди и мной, отправился в ризницу, чтобы упаковать образцы. Ринальди ни о чем не имел представления, и мне не составило труда под благовидным предлогом выманить его из ризницы. У кардинала было предостаточно времени, чтобы подменить подлинные куски плащаницы на фальшивые, упаковать их и вместе с так называемыми контрольными образцами передать представителям лабораторий. Все прошло без проблем...

– Еще бы, – съязвила Элька, – кто бы мог заподозрить, что его высокопреосвященство замешан в обмане! Каждый получил то, что хотел: Ватикан – датировку плащаницы Средними веками, вы – должность в Кембридже и кучу денег. Спасибо за признание! Кстати, как называется тот городишко, в котором вы украли кусок власяницы?

– Сен-Мишель, – нехотя откликнулся профессор. – А почему это вас так интересует?

Элька вынула из кармана крошечный цифровой диктофон и, выключив его, сообщила:

– Потому что мы намереваемся отправиться туда, причем как можно скорее!

– Это нечестно! – завопил профессор, бросаясь на комиссаршу. Он попытался вырвать у нее из руки диктофон, но подоспевший Луиджи утихомирил ученого.

– Как вы посмели сделать запись? – рыдал Эдвардс. – «Перст Божий» уничтожит меня! Если вы предадите мое признание огласке, меня уволят из университета, и ни один вуз, ни один музей не возьмет меня на работу! Как же мои детишки и жена?

– Раньше надо было думать, – жестко произнесла Элька. – Тем более Ватикан более чем щедр к вам. Если продадите этот особняк, то вашим детям и внукам хватит до гробовой доски. Больше мы задерживать вас не собираемся!

Шрепп и Луиджи покинули профессора Эдвардса, который, обхватив голову руками и впав в оцепенение, остался сидеть на краю кровати около раскрытого чемодана.

– Вам не жаль его? – спросил Луиджи, когда они оказались на улице.

Комиссарша честно ответила:

– Ни капли! Он совершил мерзкий подлог, зная, что помогает осуществлять преступные планы.

Элька вместе с Луиджи вернулись в Лондон, а следующим утром на пароме отправились на континент. Взяв в Кале напрокат машину, они через день прибыли в очаровательный городок Сен-Мишель. Когда-то он служил камнем преткновения между Францией и Великим княжеством Бертранским, множество раз переходил из рук в руки, пока наконец не был провозглашен после разгрома Наполеона собственностью династии Гримбургов (в качестве компенсации за аннексию их княжества Бонапартом). В Сен– Мишеле, формально находившемся под юрисдикцией Бертрана, мирно уживались подданные княжества и французы, привлеченные отсутствием подоходного налога в средиземноморской монархии.

Собор Святого Мартина, устремленная ввысь громада в позднеготическом стиле, находился на центральной площади Сен-Мишеля.

– Если верить книге господина Дейла Уайта, то где-то в пещере около города похоронена Мария Магдалина, бежавшая из Иудеи вместе со своей сестрой Мартой, братом Лазарем и прочими приверженцами Христа, – доложил Луиджи.

Комиссарша и молодой полицейский зашли в собор и, узнав у прихожан, где располагается бюро местного священника, тотчас направились к нему. На их счастье, падре Дорелье, невысокий, полноватый и краснолицый, оказался на месте. Луиджи предъявил ему удостоверение (падре даже не обратил внимания, что Рацци – итальянский комиссар), а Элька приступила к делу:

– Отец, мы должны срочно увидеть власяницу графа Виктора Орли де Саллей!

Падре, огорошенный этим требованием, залопотал:

– Крипта, в которой хранятся сокровища собора, открыта каждый день, с десяти до четырех. Вы опоздали: сейчас уже половина пятого. Но вы можете посетить ее завтра...

– У нас мало времени! – прервала священника Элька. – Речь идет о расследовании цепочки преступлений, в том числе нескольких убийств. И власяница – чрезвычайно важная улика!

– Но в моем соборе никого не убивали! – произнес испуганно падре Дорелье. – И городок у нас тихий...

Подхватив священника с обеих сторон под руки, Элька и Луиджи буквально выволокли его из бюро и потащили к собору. Падре, смирившись со своей участью, провел их к крипте, отомкнул ее и пропустил старшую комиссаршу и младшего комиссара вперед. Но их не занимали золотые кресты, серебряные дароносицы, усыпанные драгоценными камнями одежды епископов и архиепископов и прочие экспонаты сокровищницы. Подойдя к большому дубовому шкафу, священник раскрыл его и извлек оттуда длинное одеяние.

– Вот власяница графа Виктора, отца графа Иоанна Орли де Саллей, который провозгласил в 1329 году Бертран суверенным государством и основал династию Гримбургов, – начал он. – Обычно она не привлекает внимания туристов, потому что, в отличие от прочих экспонатов, выглядит весьма непритязательно. Однако она – один из самых древних предметов в нашем собрании!

Власяница была расшита золотыми и серебряными узорами и покрыта потускневшими мелкими жемчужинами. Получив разрешение падре, Элька взяла власяницу и вывернула ее.

– Что вы делаете? – изумился падре. А Элька разглядывала подкладку – совершенно новую, белого цвета. И без единого вырезанного фрагмента!

– Падре, – произнесла она угрожающе, – не пудрите нам мозги. Это – не власяница графа Виктора. Что, вам уже звонили из Ватикана и приказали обдурить нас?

Священник смешно заморгал глазами:

– Я вас не понимаю! Мне никто не звонил, тем более из Ватикана! Уверяю вас! Я являюсь падре в этом милом городке уже третий десяток лет и даю руку на отсечение: вы держите власяницу графа Виктора Орли де Саллей, отца великого князя Иоанна I Гримбурга...

– Тогда как вы объясните то, что подкладка абсолютно новая? – взвилась Элька. – Ей не может быть семьсот лет! Более того, она – синтетическая!

– Конечно, синтетическая, чтобы моль не поела и грибок не уничтожил, – ответил падре с обидой в голосе. – Прежняя подкладка была не в самом лучшем состоянии, поэтому года полтора назад я отдал распоряжение провести реставрацию власяницы и заменить подкладку.

Элька воскликнула:

– Что вы сделали с прежней?

– Я за подобные мелочи не отвечаю, – ответил падре. – Если вас это так интересует, то можете спросить мадам Гош-Тариньяк, она тогда производила замену подкладки. Правда, год назад она ушла на пенсию, но живет по-прежнему в Сен-Мишеле. Однако сразу предупрежу вас – мадам в последнее время очень сдала, у нее диагностировали болезнь Альцгеймера.

Получив у падре адрес мадам Гош-Тариньяк, Элька и Луиджи устремились к ее дому. Мадам обитала в небольшом старинном каменном особняке. На звонки в дверь долго никто не открывал, и Элька уже решила, что мадам нет, как вдруг услышала голос:

– Что вам надо?

На пороге стояла молодая девица. Она представилась внучкой мадам и, узнав о цели визита, заявила:

– Можете сами попытаться поговорить с ней, но вряд ли у вас получится. Бедная бабушка тяжело больна. Мы ухаживаем за ней, как можем, но скоро придется сдать ее в дом престарелых – она никого не узнает и даже не помнит, как ее зовут.

Внучка провела посетителей в садик, где грелась на солнышке, сидя в инвалидном кресле, закутанная в пледы и одеяла мадам Гош-Тариньяк. Сгорбленная, седая, с дрожащей головой старушка лет семидесяти с небольшим не отреагировала ни на приветствия, ни на вопросы. Мадам бессмысленно смотрела в небо, беззвучно шевеля губами. Элька и Луиджи ретировались, признав поражение.

– Нам не повезло, – констатировала комиссарша. – Старушка совсем в маразме, так что мы от нее ничего не добьемся. Похоже, в Сен-Мишеле нам больше делать нечего!

Они решили не покидать на ночь глядя городишко и сняли два номера в отеле. Элька ощущала глубокое разочарование – они были так близки к тому, чтобы заполучить реальные доказательства, и вот... Да, у них имелось признание профессора Эдвардса, но ведь оно – всего лишь слова, которые можно опровергнуть. А старую подкладку со следами изъятия фрагмента, который получила на анализ одна из лабораторий, проигнорировать никто бы не смог!

Утром, позавтракав, Элька и Луиджи покатили прочь из города. За рулем сидел молодой человек, комиссарша в задумчивости уставилась в окно. Внезапно Элька завопила:

– Остановись, немедленно остановись!

Луиджи подчинился и обеспокоенно спросил:

– Элька, что случилось?

– Вот что случилось! – ответила комиссарша и ткнула пальцем в булочную, около которой затормозил автомобиль.

Сквозь большое окно можно было видеть, как только что зашедшая в магазин... мадам Гош-Тариньяк, совершенно преобразившаяся и на вид полностью здоровая и вменяемая, покупает булочки.

– Старуха нас надула! – кричала Элька, выскакивая из автомобиля. – Разыграла из себя впавшую в маразм особу, а сама здорова, как огурчик! И падре тоже наврал с три короба! Они здесь все заодно! Я так и знала, что им звонили из Ватикана и велели обмануть нас!

Комиссарша влетела в булочную, Луиджи поспешил за ней. Элька, схватив за локоток мадам, рявкнула:

– Вы чудным образом исцелились от всех своих хворей?

– Не понимаю, что вы имеете в виду! – процедила старушка и наступила Эльке на ногу.

Комиссарша взвыла и выпустила мадам Гош-Тариньяк, та проворно покинула булочную и шустро двинулась прочь.

– Ничего себе маразматичка с болезнью Альцгеймера, которая даже свое имя вспомнить не в состоянии! – изумилась Элька и скомандовала: – Мальчик, вперед, за старухой!

Нагнать мадам было невероятно сложно, старушка обладала необыкновенной прытью. И все же Элька настигла ее и, схватив за шиворот, произнесла:

– Мадам, стоять! Иначе я применю к вам приемы карате!

– Грабят посреди бела дня! – завопила мадам, привлекая внимание прохожих.

Сцена, если смотреть со стороны, была ужасная: крепкого сложения женщина с горящим взглядом и запыхавшийся молодой человек пристают к опрятной старушке, прижавшей к груди пакет с булочками.

– Вас арестуют! – заявила мадам. – Я подам заявление о том, что вы пытались меня ограбить!

Элька, не растерявшись, обратилась к прохожим, которые возмущенно качали головами, созерцая нападение на старушку:

– Дамы и господа, эта особа – убийца! Она отравила моего папочку, как и восемнадцать других своих мужей! Я искала ее много лет и вот наконец нашла! Она – черная вдова!

– Что вы мелете? – пискнула мадам Гош-Тариньяк. – Вы уничтожаете мою репутацию!

– Скажите, куда дели подкладку власяницы графа Виктора, и мы оставим вас в покое. А иначе... – пригрозила комиссарша.

– Господи, – простонала старушка, – и почему все сошли с ума из-за какой-то старой тряпки? Вчера падре позвонил мне и заявил, что я должна разыграть выжившую из ума особу перед двумя посетителями и ни в коем случае ничего не говорить им про реставрацию власяницы.

– Куда вы ее дели? – повторила вопрос Элька.

Мадам запричитала:

– Я хотела вначале передать ее министерству в Бертране, но те заявили, что им она не нужна, и велели отослать французам, в Париж, в министерство культуры, точнее, в департамент по охране исторических монументов. Что и я сделала!

– Мадам, если выяснится, что вы врете, – жестко заговорила Элька, – я вернусь в Сен-Мишель и устрою так, чтобы все знали: вы – пособница кошмарных преступлений. И добьюсь, чтобы вы провели последние годы вашей жизни в тюрьме. А теперь ступайте прочь. И держите язык за зубами, мадам, вашему падре нечего знать, что мы с вами говорили.

– Боюсь, ему все равно доложат, – вздохнула старушка, – своей выходкой вы привлекли большое количество зевак.

Через пять минут машина, в которой находились Элька и Луиджи, неслась по трассе по направлению к соседней Ницце. Там они купили билеты на ближайший рейс до Парижа и во второй половине дня переступили порог министерства культуры. После недолгого препирательства им предоставили возможность поговорить с начальником департамента по охране исторических монументов. Тот, посмотрев в компьютере, сообщил:

– Вынужден вас разочаровать, в наших каталогах подкладка власяницы графа Виктора Бертранского более не значится.

– «Более не значится»? – повторила его слова Элька. – Куда вы ее дели?

– Передали в музей Гимэ, – ответил начальник. – Там, в составе коллекции Гайе, хранятся чрезвычайно ценные экспонаты текстильного искусства. Если это так важно, то я могу связаться с коллегами и попросить их оказать вам содействие.

– Очень важно! – вскричала Элька, чувствуя новый прилив сил.

Еще через сорок минут комиссарша и ее спутник попали в основанный в конце девятнадцатого века музей Гимэ, обладавший одним из самых больших и значительных в мире собранием предметов текстильного искусства. Эльке и Луиджи пришлось невероятно долго ждать, пока кто-то из руководства согласится принять их. Незадолго до закрытия, когда комиссарша в десятый раз осведомилась, сколько им еще торчать в коридоре, появилась миловидная дама в белом брючном костюме, представившаяся заместителем директора.

– Прошу прощения, – проворковала она, – сейчас у нас идет подготовка параллельно к трем экспозициям, поэтому сложно найти свободную минутку для незапланированных посетителей. Я разговаривала с коллегой из министерства культуры, и он сказал, что вас интересует подкладка власяницы графа Виктора Орли де Саллей. Да, она находится у нас, и если вы хотите, то можете взглянуть на нее.

Они прошествовали в большое помещение, заполненное ящиками. Сверившись с инвентарным номером, мадам заместитель директора раскрыла один из них и принялась выкладывать куски старинной материи.

– Странно... – пробормотала она, – согласно номеру, подкладка должна находиться здесь...

Дама осмотрела еще два ящика и, словно извиняясь, заметила:

– К сожалению, отыскать нужный вам экспонат не представляется возможным. Он, вероятно, утерян.

– Украден! – без обиняков заявила Элька.

– О, такое во французских музеях полностью исключено! – возразила заместитель директора. – Преступления в Лувре происходят только в романах Дейла Уайта! Наши сотрудники – вне подозрений. Да и кому, скажите на милость, могла потребоваться трухлявая подкладка какой-то власяницы? На черном рынке предметов искусства она никому не нужна!

– Я могу назвать сразу несколько весьма известных личностей, которые удавятся ради того, чтобы не позволить нам заполучить подкладку, – ответила Элька.

Заместительница директора музея, вздохнув, вежливо дала понять, что ее временем не следует злоупотреблять. Эльке и Луиджи не оставалось ничего другого, как покинуть музей. Их сопровождающая попрощалась и ушла. Внезапно комиссарша заявила:

– Луиджи, ты можешь идти, а я задержусь.

– Что такое взбрело вам в голову? – заинтересовался тот.

Но Элька промолчала. Отослав молодого человека, она воровато осмотрелась по сторонам и подошла к кабинету мадам заместительницы директора. Та минуту назад упорхнула, и комиссарша решила действовать. Вскрыть замок не составляло ни малейшего труда. Оказавшись в кабинете, Шрепп, уверенная, что заместительница директора солгала по поводу подкладки, что ее попросили отделаться от назойливых посетителей, обшарила ящики письменного стола, но ничего интересного для себя не нашла.

Элька вышла из кабинета, причем сделала это вовремя, потому что услышала из-за поворота звонкий голос мадам:

– Для нас это такая честь! Прошу вас, пройдемте в мой кабинет, там нам никто не помешает!

Комиссарша из-за угла наблюдала за тем, как вместе с заместительницей директора в кабинет вошел невысокий щеголеватый худой мужчина, одетый в потертые джинсы и легкий оливковый пиджак. Его лицо показалось Эльке знакомым. Когда щелкнул замок, она поняла, где его видела: книжные магазины были завалены талмудами с его портретом. Мадам посетил автор бестселлера «Улыбка Джоконды» мистер Дейл Уайт, которого пыталась пристрелить несносная Виктория.

И что этот писака делает здесь? Отчего ему вдруг понадобилось заглянуть в музей Гимэ? Дейл Уайт пробыл в кабинете около четверти часа и вышел, держа в руках небольшой сверток.

– Месье Уайт, – заливалась заместительница директора, – а не согласитесь ли вы подписать ваш супербестселлер и для моих родственников?

– Мадам, – раздался вкрадчивый голос американского писателя, – вы оказали мне услугу, так что автографы для ваших родственников – самое малое, что я могу сделать. Я остановился в отеле «Риц». Приглашаю вас сегодня вечером на ужин! Загляните ко мне в номер часиков в девять!

Элька сразу поняла: Уайт положил глаз на заместительницу директора (та в самом деле была симпатичной) и решил уложить ее в постель – о сексуальных эскападах великого Дейла Уайта постоянно сообщали бульварные издания.

Мадам, с радостью приняв предложение отужинать в номере гигаавтора, вызвалась проводить мистера Уайта до выхода. Взгляд Эльки был прикован к свертку – она отчего-то не сомневалась, что в нем находится не что иное, как искомая подкладка власяницы графа Виктора. Только зачем она понадобилась автору «Улыбки Джоконды»?

Присоединившись к Луиджи, Элька сообщила:

– Я знаю, где искать подкладку – в отеле «Риц».

Без четверти девять она оставила Луиджи в холле гостиницы, велев ему поджидать заместительницу директора, которая должна была появиться с минуты на минуту, и задержать ее любым способом, сама же подошла к администратору и сказала:

– Мистер Дейл Уайт ожидает меня.

Администратор позвонил Уайту и кивнул:

– О да, мадам! Месье Уайт остановился в пентхаусе.

Элька вознеслась на лифте на последний этаж и оказалась перед приоткрытой дверью пентхауса, занимаемого Дейлом Уайтом. Из номера доносились сладкие рулады Эроса Рамазотти – писатель тщательно подготовился к встрече гостьи.

Шрепп вошла в шикарно обставленную гостиную (как хорошо, оказывается, быть автором супербестселлера!). Здесь был сервирован стол с разнообразными яствами.

– Дорогая, я сейчас выйду! – раздался из смежной комнаты голос Дейла Уайта. – Всего одно мгновение! Пока что располагайтесь и чувствуйте себя, как дома!

Вняв его призыву (хотя он относился к мадам заместительнице директора, а не к комиссарше Шрепп), Элька подошла к столу и, отщипнув несколько продолговатых изумрудных виноградин, кинула их в рот.

– Вот и я, моя дорогая! – раздался мурлыкающий голос Дейла Уайта, и Элька получила возможность лицезреть автора «Улыбки Джоконды», одетого в смокинг. Писатель в недоумении несколько мгновений смотрел на Шрепп, жевавшую виноград, сладкая улыбка сползла с его узкого лица, и он надменно произнес: – Мадам, вы явно ошиблись номером. Прошу вас немедленно покинуть мой пентхаус, иначе я вызову охрану.

– Вызывайте, – спокойно ответила Элька. – И охрану, и журналистов. Я им все расскажу.

– Что – все? – спросил с подозрением Дейл Уайт.

Шрепп охотно пояснила:

– То, что вы пригласили меня к себе в номер, а затем начали приставать и попытались изнасиловать.

– Чушь! – воскликнул сердито великий писатель. – Вам никто не поверит!

– Почему вы так в этом уверены? – спросила комиссарша. – У вас репутация бабника, мистер Уайт, и даже если полиция не примет мои слова всерьез, то журналисты раздуют огромный скандал. Еще бы, величайший из живых писателей, автор мегабестселлера «Улыбка Джоконды», мультимиллионер Дейл Уайт оказался замешанным в постыдном происшествии...

Произнося свою тираду, Элька начала стягивать майку. Уайт замахал руками и завизжал:

– Прекратите немедленно! Объясните, что вам нужно? И кто вы такая?

– Старший комиссар полиции города Гамбурга Элька Шрепп, – представилась Элька и снова надела майку. – Но не я, а вы должны объяснить мне кое-что, мистер Уайт. Для чего вам понадобилась подкладка власяницы графа Виктора Орли де Саллей, которую вы взяли сегодня в музее Гимэ?

Дейл Уайт остолбенело посмотрел на Шрепп.

– Вы что, следили за мной? Да вы чокнутая! Еще одна особа, которая хочет убить меня!

– Не отвлекайтесь, мистер Уайт, – проговорила Элька. – И об этом полиция тоже узнает, клянусь вам. Подкладка власяницы – музейный экспонат, который почему-то оказался у вас. Кража раритетов из именитого французского музея – чем не сюжет для очередного вашего супербестселлера? Тем более что Лувр уже выступал у вас ареной кровавых убийств. Обдумать сюжет и написать новый роман у вас будет достаточно времени... в заключении, мистер Уайт.

Писатель, несколько посерьезнев, указал на кресло и любезно произнес:

– Госпожа старший комиссар, сядьте. Не следует делать поспешные выводы. Подкладку власяницы я не крал...

– Вот как? – Комиссарша и не подумала следовать приглашению писателя.

– Думаю, вам надо знать правду, – вздохнул Уайт. – Я ее купил. Заплатил большую сумму – сто тысяч евро. Понимаю, что это противозаконно, экспонаты музеев продаже не подлежат, однако подкладка плащаницы требуется мне для работы над новым романом, в котором речь пойдет... гм... Впрочем, это неважно!

Но Элька Шрепп так не думала.

– Ну почему же неважно... Собираетесь снова взяться за тему об Иисусе Христе? Например, подвергнуть сомнению его смерть на кресте и доказать, что результатам радиоуглеродных тестов нельзя доверять, так как образцы ткани изначально подменили?

Дейл Уайт вздохнул:

– В общих чертах, да, госпожа старший комиссар. Поэтому-то мне требуется хотя бы одно доказательство.

– Где власяница? – спросила Элька. – Вы не поверите, мистер Уайт, но я... мы работаем по той же теме.

– Вы тоже хотите написать книгу? – забеспокоился гениальный писатель. – И тоже о Христе, доказывая, что он пережил распятие?

– Где власяница? – повторила комиссарша.

Дейл Уайт, вздохнув, покинул зал и вернулся через некоторое время со свертком. Он протянул его Эльке, комиссарша жадно схватила сверток. Внутри, как она и предполагала, находилась подкладка власяницы графа Виктора Бертранского, по своей структуре удивительно похожая на Туринскую плащаницу. Комиссарше бросилось в глаза и то, что от края ткани отрезана тонкая полоска.

– Вот и доказательство! – воскликнула она. – Профессор Эдвардс не солгал!

Раздался мелодичный звонок. Дейл Уайт, приосанившись, направился к двери, говоря на ходу:

– Госпожа старший комиссар, у меня ожидается гостья. Если у вас больше нет вопросов, то прошу оставить нас наедине...

Он открыл дверь, и вошла облаченная в бордовое вечернее платье с глубоким декольте заместительница директора музея Гимэ. Уайт галантно поцеловал ей руку и проворковал:

– Дорогая моя, вы выглядите обворожительно! Прошу вас!

За гостьей в пентхаус Уайта ввалился Луиджи.

– А это кто? – горестно вопросил писатель.

Заместительница директора ответила:

– Мистер Уайт, это вы должны мне объяснить! Молодой человек лепетал всякую чушь, удерживая меня в холле, я еле от него отделалась, но он увязался за мной. О, у вас гостья!

Она уставилась на Эльку, которая, усевшись за стол, намазывала на кусок багета белужью икру.

– Привет! – сказала комиссарша. – Ты не вовремя, милочка. Дейлик еще не завершил со мной. Тебе придется подождать за дверью, дорогуша. А потом сможешь удовлетворить все его грязные желания!

Заместительница директора, покачнувшись, воскликнула:

– О, теперь я все понимаю! Мистер Уайт, именно по вашему наущению этот молокосос пытался не пустить меня в пентхаус. Вы, оказывается, заняты! Какой, однако, отвратительный у вас вкус – польстились на столь мужиковатую особу!

Автор супербестселлера пытался что-то объяснить, но взбешенная музейщица, закатив ему оплеуху, выплыла из пентхауса. Дейл Уайт, потирая щеку, на которой горел отпечаток пятерни, бросился к Эльке и завопил:

– Что вы себе позволяете, госпожа старший комиссар! Вы мне сорвали... вы сорвали...

– Не забывайте, что вы женаты, мистер Уайт, – жуя бутерброд с икрой, усмехнулась Элька. – Луиджи, присоединяйся!

В дверь снова позвонили, и Уайт распахнул ее со словами:

– Дорогая, какое чудо, что вы передумали...

На пороге стоял официант со столиком на колесиках, уставленным блюдами.

– Месье, – произнес он, – ваш заказ!

– Тащите, тащите! – заявила комиссарша. – А то мы жуть как проголодались!

Дейлу Уайту не оставалось ничего другого, как безучастно наблюдать за тем, как Элька и Луиджи набросились на изысканную трапезу, которую он намеревался разделить с очаровательной заместительницей директора музея Гимэ.

– Вы все испортили! – заявил Уайт, когда официант покинул пентхаус.

– Наоборот, мы вас спасли, – ответила Элька. – И, кстати, спасибо за ужин, мистер Уайт.

– Да кто вы такие? – спросил автор «Улыбки Джоконды». – И что вам от меня нужно?

Комиссарша наконец-то ответила на его вопросы, вкратце обрисовав события последних дней. Хандру Дейла Уайта как рукой сняло, и он, сияя, воскликнул:

– О, мне послало вас само небо, госпожа старший комиссар! Так где, вы говорите, пребывают ваши друзья?

– В Пиренеях, – ответила Элька. – В каком-то крошечном городке...

– Кренн-де-Шато! – уверенно заявил Дейл Уайт. – Я же писал об этом городке в своем романе...

– Сюжет которого вы позаимствовали у отца Виктории Сикорской, – добавил Луиджи. – Кстати, она тоже там.

Писатель несколько мгновений размышлял, затем изрек:

– Когда я начал заниматься сбором материала для новой книги, то и не предполагал, на что наткнусь! Отправной точкой был труд Карла Брамса, попавший мне в руки некоторое время назад. Я согласен с ним – образцы плащаницы перед тем, как попали в лаборатории, были заменены на совершенно иные. И я, как и вы, пытался найти источник фальшивых образцов. Так и оказался в музее Гимэ...

Дейл Уайт прошелся по номеру и осторожно спросил:

– А что с Викторией? Она в последний раз, когда мы с ней виделись, так стремительно исчезла...

– Еще бы ей не исчезнуть, вы ведь собирались сдать ее полиции, – напомнила Элька. А про себя подумала: надо же, она и не помышляла, что когда-нибудь ей доведется защищать девчонку. – И благодаря шумихе, которую вы устроили вокруг покушения на свою драгоценную жизнь, вам удалось привлечь внимание к премьере фильма «Улыбка Джоконды».

– Ах, всего лишь небольшой пиар-ход, – отмахнулся Уайт. – Так, так, так... Моя новая книга станет величайшим шедевром всех времен и народов! Вся правда о католической церкви! Знаете, меня ведь посещали монсеньоры из Ватикана, а пару раз я виделся даже с кардиналом Плёгером – они пытались заставить меня перекроить роман и убрать наиболее откровенные и шокирующие пассажи. Но я, конечно же, не согласился – Ватикан упорно не желал платить за внесение необходимых ему изменений и упирал на мою совесть! Но при чем тут совесть, если имеется банковский счет? Уверен, что тиражи новой книги побьют рекорды «Улыбки Джоконды».

– И вы наконец станете миллиардером, – заявила Элька. – А то как-то стыдно ходить в мультимиллионерах, ведь так, мистер Уайт?

– О, деньги меня совершенно не занимают, – нелогично и с нотками фальши в голосе заявил Дейл Уайт. – Я создам книгу, которая станет супермегабестселлером! Ибо она будет базироваться на правде! Но для этого... гм...

Он схватил телефон, Луиджи обеспокоенно произнес:

– Он что, вызывает полицию или охрану?

– Если бы хотел, то давно сделал бы это, – ответила Элька. – Попробуй жаркое из кабана в трюфельном соусе! Ретировавшаяся заместительница директора многое упустила!

– Все подготовьте, – диктовал тем временем в трубку мистер Уайт. – Цель: Кренн-де-Шато, это на границе с Испанией. Когда? Через полчаса! – Завершив разговор, он повернулся к своим незваным гостям. – Ваш рассказ так меня заинтересовал, что я немедленно отправляюсь в Пиренеи.

Элька, подавившись, закашляла, и Луиджи пришлось долго стучать комиссарше по спине.

– Вот как? – наконец смогла она говорить. – И каким образом вы намерены туда добраться? На самолете? Но в том горном селении наверняка нет аэродрома!

– На вертолете, – невозмутимо ответил Дейл Уайт, – моем собственном. И еще: вы будете сопровождать меня. Не стоит благодарности, госпожа старший комиссар. У вас имеется двадцать пять минут, чтобы завершить ужин. А затем мы отправимся в Пиренеи, чтобы узнать всю правду!

Виктория Сикорская

В церкви было прохладно и царил таинственный сумрак. Виктория поежилась, но вовсе не от перепада температур: на нее со всех сторон взирали изображения косматых демонов с красными высунутыми языками и длинными когтистыми лапами.

– Не правда ли, мало напоминает христианский храм? – произнес профессор Каррингтон. – Вот они, загадка падре Букрэ и наш ключ к сокровищам рыцарей-храмовников!

Час назад их долгое путешествие наконец завершилось, и они попали в городок Кренн-де-Шато, расположенный в живописной, со всех сторон окруженной горами долине. Оставив вещи на постоялом дворе, профессор Каррингтон, Джек и Виктория снова отправились в путь – к церкви, что располагалась на вершине одного из утесов.

Городок был очаровательный и сохранил средневековый шарм – узкие, выложенные булыжником улочки, старинные домишки, золоченые витые вывески. Пока поднимались в горы, Рональд Каррингтон рассказывал Виктории, чего ради они пожаловали в Пиренеи.

– Дорогая моя, вы наверняка задаетесь вопросом, что мы здесь делаем. И почему я решил, что сокровища тамплиеров, а вместе с ними и подлинник евангелия, написанного Иисусом, спрятаны где-то здесь, в Кренн-де-Шато.

– Этот городок упоминается в романе Дейла Уайта, – задумчиво произнесла девушка. – И мой отец тоже проявлял к Кренн-де-Шато интерес.

– Поверьте, не только он! – сказал Каррингтон. – Все началось больше ста лет назад, в феврале 1879 года, когда из Парижа в провинциальный Кренн-де-Шато, обозначенный далеко не на всех картах, прибыл новый приходской священник, отец Алоиз Букрэ. В то время ему было чуть за сорок. Падре застал городок и церковь в ужасающем состоянии: везде царили нищета и отчаяние. Представляю, как ему не хотелось покидать столицу и перебираться к черту на кулички, но он выполнял приказание архиепископа: прежний кюре скончался в почтенном возрасте – девяноста с лишним лет, и местному приходу требовался молодой, энергичный пастырь...

Профессор шествовал впереди по узкой каменистой тропе, а Виктория и Джек шли вслед за ним. Девушка подумала, что если бы не решилась на глупую выходку – убить Дейла Уайта, то никогда бы не познакомилась с Джеком. Как, впрочем, и с Луиджи. Над всем властвует случайность! Ей было очень жаль, что молодой полицейский не смог сопровождать их, а отправился в Англию с несносной немецкой комиссаршей. Виктория не могла отделаться от ощущения, что Элька Шрепп, привыкшая за годы работы в полиции всеми командовать, пытается прибрать к рукам симпатичного итальянца и, чего доброго, совратить его.

– И отец Букрэ преуспел на вверенном его заботам поприще! – продолжал между тем свой рассказ профессор. – Сохранились фотографии, которые он сделал по приезде в Кренн-де-Шато: крыша церкви прохудилась, стены покрыты плесенью и трещинами, с потолка осыпалась штукатурка. Но откуда в здешнем приходе деньги? Жители еле сводили концы с концами, разводя коз и делая сыр, не пользующийся большим спросом. Земледелием заниматься было сложно, места для виноградников, как видите, нет. Никого, а в последнюю очередь местных жителей, не волновали проблемы церкви: на дворе стоял конец девятнадцатого века, и прежнее благочестие после четырех революций давно исчезло. Отец Букрэ наверняка впал в отчаяние, когда понял, где оказался. Ему предстояло долгие годы, возможно, до конца дней своих торчать в крошечном, затерянном среди гор бедном селении и вести полунищенский образ жизни.

Дорогу путникам перегородили козы, спускавшиеся с горного перевала. Бренча колокольчиками и мекая, животные ловко перепрыгивали с камня на камень. Их сопровождал старик-пастух с большой лохматой собакой.

– Однако всего через несколько лет приход нельзя было узнать: архиепископ, прибывший с пасторским визитом в Кренн-де-Шато, был поражен произошедшими переменами. На месте старой полуразрушенной церкви возникла новая и большая. Отец Букрэ, обитавший в первые месяцы в крошечном домике, полном крыс, переехал в роскошный особняк, выстроенный лучшими парижскими архитекторами, специально выписанными падре из столицы. Даже у самого архиепископа не было такого особняка, обставленного с почти вызывающей роскошью! Падре финансировал строительство в Кренн-де-Шато больницы, школы и приюта для бездомных, никогда не отказывал страждущим в подаянии и обрел в здешних краях ореол святого.

Козы исчезли, освободив дорогу, и охотники за сокровищами двинулись в путь.

– Но если падре Букрэ попал в нищий приход, то откуда у него взялись деньги, причем в столь короткий срок, для таких проектов? – спросила Виктория.

Профессор рассмеялся:

– Этим же вопросом задался и снедаемый завистью архиепископ. Падре обвинили в хищении церковных средств и едва не лишили сана. Но затем все разительно переменилось – вмешался Ватикан, и отец Букрэ снова получил свой приход. Спрашивается, почему кто-то в Ватикане (говорят, что сам папа!) встал на сторону обычного священника? И как он разбогател в течение нескольких лет? Обвинения в хищении церковных средств были надуманные – красть падре было попросту нечего. Источник его неожиданного благосостояния кроется в чем-то другом!

– Так в чем же? – спросила, задыхаясь, Виктория. Подъем становился все круче.

– Ответ один – он нашел сокровища тамплиеров! – заявил профессор. – Во времена существования ордена в Кренн-де-Шато, на утесе, где сейчас находится церковь, возвышался монастырь, являвшийся одним из стратегических центров рыцарей-храмовников. Напомню, что тамплиеры были самой богатой организацией Средневековья. Когда король и папа отдали приказ конфисковать все их имущество, то здешний монастырь, более походивший на крепость, осадили солдаты короны. Тамплиеры могли бы держать оборону годы, у них было предостаточно провианта и оружия, однако они почему-то очень быстро сдались. В монастыре особых сокровищ не обнаружили – несколько золотых крестов, дароносицы, небольшой сундук с серебром и второсортными драгоценными камнями. По повелению короля монастырь был разрушен, а через какое-то время на его месте возвели церковь. Куда же делись сокровища тамплиеров, так никто и не знает. Кто-то уверен, что храмовники успели их вывезти в неизвестном направлении, я же думаю, что они спрятали их где-то в монастыре. Точнее, в подземельях под монастырем, вход в которые обнаружили всего несколько десятилетий назад. Они уводят в глубь скалы и засыпаны камнями и песком. И сделали это не французские солдаты, а сами тамплиеры до того, как сдались на милость короля Филиппа.

Подъем закончился, и Виктория увидела большую церковь из светлого камня, выстроенную в псевдоготическом стиле. Место для храма было выбрано идеальное – здание, казалось, парило между небом и землей.

– Ходят слухи, что во время затеянного новым кюре ремонта ветхой церкви один из рабочих обнаружил под алтарем металлическую шкатулку, которую тотчас передал отцу Букрэ. И тот, вскрыв ее, нашел план, разъясняющий, как добраться до сокровищ ордена тамплиеров. Что, вероятно, падре и сделал, чем и объясняется его внезапное богатство, которое он обрел буквально в течение одной ночи. Да, он отыскал сокровища тамплиеров, но не все, какую-то их часть, находившуюся в монастыре и спрятанную позднее в подземельях. Кюре еще много лет оставался в Кренн-де-Шато, и все знали, что молодая девица, являвшаяся в его доме экономкой, мадмуазель Луиза Пушон, сожительствует с ним. Слухи опять же дошли до архиепископа, который имел зуб на падре, но странное дело – никаких мер принято не было! Иного священника за нарушение целибата лишили бы сана или сурово покарали, а падре, не таясь, появлялся всюду в сопровождении Луизы, которая вела себя как его законная супруга. Отец Букре скончался в 1916 году, в разгар Первой мировой войны, и его состояние оценивалось на момент смерти в девять с лишком миллионов франков золотом. Колоссальная сумма! Он отписал все свое имущество Луизе Пушон, которая в мгновение ока превратилась в одну из самых богатых женщин тогдашней Франции. На погребение съехались чрезвычайно известные и богатые люди, многие из Парижа. Спрашивается – зачем? А вот еще одна странность: Букрэ, говорят, за несколько дней до кончины, словно предчувствуя смерть, заказал гроб и завещал закопать себя вертикально.

Они медленно приближались к церкви, разглядывая ее. Архитектор явно стремился придать деревенскому храму сходство с собором Парижской Богоматери: с высоты на путников взирали каменные чудовища и монстры, словно охранявшие тайны священника-миллионера, по чьему заказу воздвигалось здание.

– Луиза, которой к тому времени было под пятьдесят, всего лишь через два месяца после кончины падре вдруг родила, и все были уверены, что ее ребенок – отпрыск умершего священника. Женщина вышла замуж за какого-то своего кузена, и тот назвался отцом мальчика, крещенного в этой церкви и нареченного Алоизом. И бывшая экономка падре, и ее сын, который, кстати, умер всего пару лет назад, обладали, подобно падре Букрэ, поразительными финансовыми способностями. Они многократно приумножили миллионы, оставленные священником, а после Второй мировой Алоиз-младший основал частный банк, который является одним из ведущих в Европе. Сама Луиза скончалась в 1937 году и велела похоронить себя рядом с могилой падре Букрэ. Вот, кстати, здесь они и лежат.

Профессор указал на два скромных надгробия из серого камня. «Падре Алоиз Букрэ. 1836 – 1916», – прочитала Виктория надпись на одном и: «Луиза Мария Катарина Савизьен, урожденная Пушон. 1861 – 1937» – на другом.

– Так это и есть мать основателя банка Савизьен? – воскликнула Виктория. – Они считаются одним из самых богатых французских семейств!

– Именно так, – подтвердил Джек. – А восхождение к деньгам и могуществу началось с наследства падре Букрэ.

Рональд Каррингтон, стоявший уже на пороге церкви, поманил их. Первое, что бросилось Виктории в глаза, когда она вошла в храм, была морда застывшего в неестественной позе беса.

– Демон Асмодей, – пояснил профессор, – покровительствующий, помимо всего прочего, финансовым махинациям и кладоискателям. Странный выбор для церковного интерьера, не находите?

– Да здесь больше бесов, чем святых! – сказала с испугом Виктория, осматриваясь по сторонам.

– Дорогая моя, вы не первая, кто это заметил, – похвалил девушку профессор. – Взгляните, что написано под изображением демона? Ах, вы не владеете латынью в совершенстве... Тогда я вам переведу: «То, что скрыто, станет однажды явным». Каково? Падре обнаружил сокровища тамплиеров, это и обеспечило ему покровительство со стороны Ватикана. Но Алоиз Букрэ не мог удержаться, чтобы не оставить в новой церкви разнообразные намеки и, возможно, прямые указания к тому, где спрятаны сокровища. Или вот взгляните на каменный алтарь. Прямо под изображением распятого Христа выбита надпись: «Terri– bilis est locus iste» – «Ужасно место сие». Как это понимать? Похоже, падре был в курсе того, что Христос не умер – подтверждение тому вы найдете на фреске: Иисуса заворачивают в плащаницу, но глаза у него открыты, а на губах играет улыбка, что не соответствует хрестоматийным представлениям. Да и кровь у Христа потоками льется не из ладоней, а из запястий, что идет вразрез со всеми догмами!

– Чем могу вам служить? – раздался неприятный, каркающий голос.

Профессор Каррингтон, изучавший фреску, застыл в неудобной позе.

На пороге церкви возвышался худой темноволосый субъект, облаченный в черное. У него было костистое лицо и пронзительный взгляд глубоко посаженных карих глаз.

Потирая лоб, Виктория произнесла:

– Мы... осматриваем церковь...

– Осматриваете? Да вы здесь учиняете обыск! Вы находитесь в храме Божьем, не забывайте! Я – падре Луи Дорро, и я несу ответственность за этот храм, – прокаркал костлявый священник.

– Падре, – обратился к нему профессор Каррингтон, – мне известно, что в местном архиве имеются документы, оставшиеся после отца Алоиза Букрэ. Я – историк. Нельзя ли бросить на них взгляд...

– Нельзя! – отрезал отец Дорро. – Архив отца Букрэ находится в частной собственности семейства Савизьен. И мой троюродный кузен, месье Алоиз Савизьен-младший, категорически против того, чтобы искатели сокровищ копались в документах достопочтенного падре!

– Ах, Алоиз Савизьен – ваш кузен? – протянула Виктория.

Падре, гремя связкой ключей, заявил:

– Семейство Савизьен – гордость здешних мест. Они жертвуют огромные суммы на богоугодные дела. И никто в Кренн-де-Шато не допустит, чтобы типы, подобные вам, обуянные жаждой наживы, оскверняли память падре Букрэ!

– Но мы не хотим осквернять его память, – возразил Джек, – наоборот, мы желаем...

– Ваше присутствие здесь нежелательно, – каркнул падре Дорро. – Выметайтесь! Никакого сокровища тамплиеров нет и в помине, это все бредни таких безумцев, как вы.

– Как падре так быстро разбогател? – начал профессор, но священник, не слушая, буквально вытолкал всех троих посетителей за дверь.

– Послушайте, мы же не хотим ничего плохого! – кипятился профессор. – Мы имеем право осмотреть церковь...

– Это не музей, а храм Божий, – рявкнул, заперев дверь, священник. – Шастают тут всякие, ищут клады! Повторяю: нет никакого сокровища тамплиеров. Мой вам совет: пока с вами ничего плохого не произошло, убирайтесь из Кренн-де-Шато.

Священник удалился, а Джек спросил:

– Отец, это была угроза?

– Я тоже так расценил, – ответил профессор. – Семейство Савизьен хорошо постаралось, расставило на всех ключевых местах своих родственников. Падре заявил, что сокровищ тамплиеров не существует, а для меня его слова – доказательство того, что они как раз существуют. Ведь если Алоиз Букрэ их нашел и присвоил, то поступил незаконно, он был обязан отдать их французскому государству.

– Получается, что вся финансовая империя Савизьен зиждется на преступлении и обмане, совершенном священником! – воскликнула Виктория.

– И они, конечно же, не хотят, чтобы эти неприглядные факты вскрылись, – добавил Джек. – Тем более что разглашение правды может повлечь за собой бесконечные судебные разбирательства.

– А я думаю, что часть сокровищ все еще лежит под землей где-то в округе, – задумчиво произнес профессор Каррингтон, поглаживая бороду. – Савизьены стерегут их, как зеницу ока, боясь, что кто-то другой отыщет их.

– Тогда, отец, нам остается одно – найти сокровища! – заявил Джек.

Последующие три дня профессор Каррингтон, Джек и Виктория провели впустую. Их попытки еще раз проникнуть в церковь не увенчались успехом – на запертых дверях появилась табличка, извещавшая, что в связи с ремонтом храм закрыт для туристов.

Джек и Виктория, занявшие позицию на соседнем утесе, вооружились парой биноклей и вели наблюдение за тем, что происходит около церкви. То и дело возникал падре Дорро, несколько раз – в сопровождении подозрительных субъектов. А в один из вечеров Джек и Виктория, целовавшиеся в укромном месте, вдруг услышали далекий звук мотора. Прервав приятное занятие, они припали к биноклям и увидели, что к церкви подъехало два трейлера, из которых выскочили с десяток рабочих. Машины были припаркованы так, что разглядеть в подробностях, чем занимаются рабочие, не удавалось. Однако от молодых людей не укрылось, что они транспортируют в церковь и из церкви какие-то ящики.

– Разве они занимаются ремонтом? – спросила с сомнением Виктория.

Джек воскликнул:

– Как бы не так! Они прикрываются ремонтом для того, чтобы подогнать машины и... Боже, это же так очевидно! Они вывозят оставшиеся сокровища! Вход в подземелье должен находиться где-то в церкви!

Спустившись в городок, Джек поведал отцу о происходящем. Профессор Каррингтон, не на шутку обеспокоившись тем, что сокровища исчезнут, заявил:

– Мы должны им помешать! Семейство Савизьен имеет не больше прав на сокровища тамплиеров, чем, предположим, мы. Для них золото рыцарей-храмовников – тайный резервный фонд, к которому они время от времени прибегают, дабы пополнить свои счета.

Еле дождавшись наступления темноты, троица отправилась к утесу, на котором возвышалась церковь. Дорога была перегорожена металлической сеткой, на которой болталась табличка: «Угроза обвала. Временно закрыто».

– Так они обставляют свои делишки, – хмыкнул профессор.

Джек попробовал перелезть через сетку, но у него ничего не получилось. Не оставалось иного выхода, как, обогнув скалу, начать взбираться по ее почти отвесной части. Виктория и представить себе не могла, что это такое тяжелое занятие. Если бы не Джек, постоянно поддерживавший ее и вовремя протягивавший руку, она бы отказалась от затеи через пять минут. Профессор Каррингтон несколько раз поскользнулся и содрал кожу на руках и ногах.

– Со мной все в порядке, – успокоил он своих молодых спутников. Карабкаясь вверх, ученый все твердил: – Они думают, что избавились от нас... Не выйдет! Мы найдем сокровища, а вместе с ними и Евангелие от Иисуса!

Пыхтя и отдуваясь, троица через полтора часа достигла вершины скалы. Сияла полная луна, в призрачном свете которой церковь отливала серебром. Трейлеры исчезли.

– Неужели сокровища увезли? – спросил в унынии профессор.

Джек ответил:

– Отец, если они не сделали это в течение целого столетия, то вряд ли сделают сейчас. Они же не принимают нас всерьез!

Трое искателей приключений осторожно прокрались к церкви. В свете луны Виктория видела оскаленные морды каменных горгулий и химер. Ей даже показалось, что одно из чудищ повело когтистой лапой, а другое взмахнуло перепончатыми крыльями. Девушке сделалось страшно.

– Ты вся дрожишь, – заботливо произнес Джек.

– От холода, – заявила Виктория, хотя ночь была чрезвычайно теплая.

Профессор предложил:

– Джек, если ты вскарабкаешься по выступам стены к окну...

Джек так и сделал и через минуту завис над узким стрельчатым окном. Недолго думая, молодой человек ударил в него фонариком. Стекло жалобно зазвенело, Джек весело произнес:

– Сейчас я открою окно изнутри. Так...

Ставни распахнулись, и Каррингтон-младший исчез в темноте церкви. Через несколько секунд входная дверь заскрипела и открылась. Улыбающийся Джек встретил отца и Викторию.

– Все очень просто! – заявил он.

Лучи фонарей заплясали по стенам. Замелькали черные и красные хари демонов. Профессор приглушенно вскрикнул:

– Вот оно!

Виктория увидела дыру в полу около алтаря. Джек подбежал к отверстию и, заглянув в него, присвистнул:

– Ступени! Это подземный ход, отец! Мы нашли их! Мы нашли сокровища тамплиеров!

Вдруг по церкви пронесся скрежет и раздался грубый голос:

– Мы нашли их, шеф. Задержаны на месте преступления. Все трое.

Виктория в ужасе обернулась и увидела нескольких человек, вошедших в церковь. Один из них, направляя на искателей сокровищ луч фонаря, заявил:

– Вы арестованы!

Профессор Каррингтон забормотал:

– Это какое-то недоразумение! Мы всего лишь туристы...

– Никакие вы не туристы! – приближаясь к ним, заявил один из субъектов. – Эй, парень, отойди от края!

– Здесь вход в подземелье! Там находятся сокровища тамплиеров! – горячился Джек.

– Решили отыскать мифические сокровища и поэтому проникли в церковь, разбив окно? – спросил тот, кто держал в руке фонарь. – Поднимите руки вверх! Иначе нам придется применить оружие! Ну же!

Виктория медленно подчинилась приказанию. К ней подошел один из типов, и девушка почувствовала, как он надел ей наручники.

– Вот же сокровища! – закричал Джек, указывая на ящики. – Вы что, не видите?

– В церкви идут реставрационные работы, – равнодушно произнес кто-то, – и только такие сумасшедшие, как вы, могли решить, что это – вход в подземелье, набитое золотом тамплиеров. Вы наткнулись на старый канализационный люк! Топайте к выходу!

– Канализационный люк под алтарем? – изумилась Виктория.

Субъект вместо ответа толкнул девушку в плечо, и она покорно направилась к двери. Надо же, они были так близки к разгадке!

Около церкви находилось несколько полицейских машин. Викторию, Джека и профессора Каррингтона усадили по отдельности, и автомобили, мигая сиренами, тронулись в путь.

– Что с нами будет? – спросила Виктория у полицейского, находившегося на переднем сиденье.

– Ничего хорошего, – ответил тот. – Вас привлекут к ответственности за взлом и за осквернение культовых мест. Вот будет урок для искателей сокровищ, которых вообще не существует!

– Вы их вывезли! – заявила Виктория. – А теперь делаете вид, что их и не существует!

Арестованных доставили в полицейское отделение Кренн-де-Шато, провели в кабинет начальника – большого грузного типа с седыми усами и отечным лицом. Он потребовал документы, долго их рассматривал, а затем произнес:

– Мой кузен падре Дорро предупреждал, что вы проявляете к церкви повышенный интерес. Но кто бы мог подумать, что вы пойдете на преступление!

– Падре – ваш кузен? – выпалил Джек. – Значит, все вы – из семейства Савизьен?

– Да, и что из этого? – лениво ответил полицейский. – Мы гордимся тем, что состоим в родстве со столь прославленными согражданами.

– Они тут все заодно! – выпалил профессор. – Городок находится в руках одного мафиозного клана, который не хочет, чтобы его секреты стали известны общественности!

Полицейский раздраженно одернул его:

– Поговорить вы сможете на допросах и перед судьей. Вас поместят в камеры, где вы будете сидеть до начала процесса.

Пленников отвели в разные камеры. Виктории ничего не оставалось, как улечься на жесткую кровать и попытаться заснуть. Она забылась тяжелым сном и пришла в себя оттого, что лязгнула металлическая дверь.

– Выходи! – раздался голос.

Виктория подчинилась приказанию. В коридоре с нее сняли наручники и вручили документы.

– Можешь быть свободной, – сказал ей полицейский.

Девушка удивилась:

– Вы отпускаете меня? Но что произошло?

Добиться от полицейского объяснений было невозможно. Викторию провели к выходу, и там она столкнулась с заспанным Джеком и ничего не понимающим профессором.

– Они сказали, что отпускают нас, – произнес Каррингтон-старший. – И что дела заводить не будут. Вот странное дело! Кому же мы обязаны нашим чудесным освобождением?

– Мне! – раздался вкрадчивый голос, и Виктория моментально поняла, кому он принадлежит.

В дверях, сопровождаемый начальником полиции, находился одетый в черный шелковый костюм писатель Дейл Уайт. Виктория почувствовала тупую головную боль, которая усилилась, едва она заметила рядом с ним мерзкую немецкую комиссаршу. И только появление Луиджи Рацци обрадовало девушку.

– Вы? – спросила, пятясь, Виктория.

Мистер Уайт, подав белую ладонь начальнику полиции, на изысканном французском поблагодарил того за сотрудничество.

– Месье, я, так и быть, закрою глаза на шалости ваших друзей, однако советую им убраться из Кренн-де-Шато как можно быстрее, – сказал тот. – В следующий раз я не буду таким добрым!

Писатель заверил, что ничего подобного более не повторится, и, подойдя к Виктории, иронично произнес:

– Добрый вечер, точнее, доброе утро, реинкарнация Шарлотты Корде! Вообще-то я должен был бы настаивать на том, чтобы вы остались за решеткой, однако я зла не помню!

Оказавшись на улице (занималась заря, алые лучи которой рассекали свинцовое небо), Виктория воскликнула:

– Мистер Уайт, что вы здесь делаете? Полиция доложила вам о том, что я задержана, и вы примчались, дабы упиться собственной властью? Переправите меня в Италию, где меня арестуют за попытку убийства?

Дейл Уайт вздохнул.

– Признаюсь, я боролся несколько секунд с желанием поступить именно так, когда узнал, что здесь произошло. Однако госпожа старший комиссар убедила меня забыть прежние распри. Тем более что...

– Тем более что вы украли у отца Виктории сюжет романа! – вставил свое слово Джек.

Профессор Каррингтон шикнул, призывая сына к порядку, но молодой человек отчеканил:

– Об этом должны узнать все!

Дейл Уайт тонко улыбнулся:

– Тогда, мой юный и глупый друг, все должны узнать и о том, что вы проникли в церковь, пытаясь найти сокровища тамплиеров. Вам очень повезло, что я лично знаком с месье Алоизом Савизьен-младшим – моим восторженным почитателем. И когда я попросил его о сущей безделице – отпустить вас, он тотчас согласился.

Оба Каррингтона переглянулись, а Виктория в растерянности спросила:

– Значит, именно вы добились нашего освобождения, мистер Уайт?

– Для вас, моя прелестная убийца, я просто Дейл, – ответил писатель и снова улыбнулся. – Да, не буду скрывать, заслуга моя. И рискну предположить, что без моего вмешательства вы бы надолго задержались в тюрьме.

– А вы что здесь делаете, госпожа комиссар? – спросил Джек. И, не удостоив Луиджи взгляда, добавил: – И этот итальянский сопляк тоже тут...

Элька поведала о приключениях в Кембридже и Париже, и когда она завершила рассказ, профессор завопил:

– Подкладка власяницы у вас? Значит, у нас имеется доказательство того, что была произведена манипуляция! Когда я выступлю на пресс-конференции...

– Когда мы выступим на пресс-конференции, – мягко поправил его Дейл Уайт. – Уважаемый профессор, с этой секунды говорите всегда только «мы».

– Вы к поискам сокровищ не имеете никакого отношения, – грубо заявил Джек. – Или считаете, что нам нужны компаньоны-мультимиллионеры, специализирующиеся на плагиате?

Дейл Уайт горестно покачал головой.

– Молодой человек, сразу видно, что природа не одарила вас даже и зачатками разума...

При этих словах Луиджи нагло рассмеялся, и Виктория заметила, что Джек сжал кулаки.

– Умерьте свой темперамент, – продолжил вальяжно Уайт, – иначе мне ничего не стоит сдать вас скопом обратно в полицию. Вернее, вас и вашего отца – для очаровательной Виктории, так и быть, сделаем исключение. Ну что, хотите оказаться в камере?

Еще до того, как Джек успел что-то сказать, профессор суетливо ответил:

– Мистер Уайт, мы согласны, что вы тоже входите в долю. Вы получите десять процентов от стоимости клада...

– Деньги меня не интересуют, – усмехнулся писатель, – но у меня два условия: во-первых, милая Виктория раз и навсегда забывает о том, что я когда-то использовал кое-какие идеи ее отца для создания своего бестселлера «Улыбка Джоконды», а во-вторых, я и только я обладаю правом по завершении всех изысканий написать новую книгу о сокровищах тамплиеров и истинной судьбе Иисуса!

– Мы никогда не согласимся... – начал было Джек. Но профессор, прервав сына, быстро произнес:

– Мы согласны, мистер Уайт.

– Я знал, что разум восторжествует, – ответил автор мегабестселлера. И, сняв пиджак, заботливо накинул его на плечи Виктории: – Дорогая, я вижу, что вы дрожите.

– Она дрожит, потому что вы здесь! – в запальчивости ответил Джек, но Уайт проигнорировал его замечание.

Все отправились на постоялый двор, где в просторной комнате Дейла Уайта состоялся обмен информацией. Писатель, выслушав профессора, заявил:

– Это станет международной сенсацией номер один, когда отыщутся и сокровища тамплиеров, и, более того, Евангелие от Иисуса!

– Вы рассказали ему и об этом, госпожа комиссар? – с упреком произнес Джек.

Элька развела руками:

– Дейл взял нас с Луиджи в Кренн-де-Шато, куда мы добрались на его вертолете.

– И по пути он вытряс из вас все, что только можно! – заметил гневно Джек. – Этот щелкопер ужасно хитер, он желает, украв наши сведения, создать еще одну книжонку, которая принесет ему новые миллионы.

Тот, о ком шла речь, писатель Дейл Уайт, с бокалом виски развалившись в кресле, заявил:

– Молодой человек, беру обратно свои слова, я ошибочно утверждал, что природа, создавая вас, не одарила даже и зачатками разума. Похоже, сознание на уровне амебы у вас все же имеется. Да, я работаю над новой книгой, сюжет которой будет частично базироваться на тех сведениях, что сообщили мне госпожа старший комиссар и вы. Но у нас имеется договоренность с вашим отцом! Что же касается новых миллионов, то не моя вина, что читатели со всего света сходят с ума по моим произведениям. Хотя, сознаюсь, я в самом деле пишу очень занимательно и чрезвычайно оригинально!

Джек задохнулся от возмущения, а Виктория внезапно почувствовала скрытую симпатию к Дейлу Уайту. От него исходило некое, делавшее его неотразимым и даже сексуально притягательным притяжение. Не хватало и ей стать жертвой его чар!

– Мы должны проникнуть в церковь и спуститься в подземелье, – предложил Джек.

Дейл Уайт поморщился.

– Не торопитесь, мой юный безголовый друг. Если вы попадетесь во второй раз, то даже мое вмешательство не спасет вас от тюремного заключения. Однако я не сомневаюсь в том, что семейство Савизьен хранит какую-то тайну, и наша задача – выведать ее.

– И как вы намерены это сделать? – осведомился Джек. – Попросить их рассказать правду? Вы, господин великий писатель, разве еще не заметили, что Кренн-де-Шато находится в руках одного семейства, которое не любит, когда суются в его дела?

– То, что не дозволено быку, вернее, глупому теленку, дозволено Юпитеру – вашему покорному слуге, – ухмыльнулся Дейл Уайт. – Я договорился на сегодня о посещении частного музея семейства Савизьен, который располагается в вилле, выстроенной падре Букрэ.

– Надо же! И что вы намерены там отыскать? Думаете, признание в том, что Букрэ отрыл сокровища храмовников, заключено в золотую рамку и висит при входе? – съязвил Джек.

– Нет, я так не думаю, – ответил уклончиво писатель, – однако об остальном поговорим, когда я вернусь. – Затем он зевнул и добавил: – Сейчас половина восьмого утра, я всю ночь не спал, а моим серым клеточкам требуется отдых. Приватная экскурсия, в которой буду принимать участие только я, начнется в три пополудни. Так что прошу всех покинуть мои апартаменты. Впрочем, вы, крошка, можете остаться...

Последняя фраза относилась к Виктории, но девушка быстро, вместе со всеми, ретировалась. Джек обругивал на все лады Дейла Уайта, а профессор защищал писателя. Пользуясь тем, что Каррингтоны сцепились, Луиджи приблизился к девушке:

– Виктория, вы позволите мне пригласить вас на завтрак? Ресторан уже открылся.

Весь день прошел в напряжении, и – Дейл Уайт добился-таки своего! Все разговоры велись в основном о нем. Писатель, выспавшийся, облаченный в легкий льняной костюм, спустился в холл без четверти три. Его уже ждал вместительный лимузин. Махнув собравшимся на прощанье тонкой белой рукой, Уайт заявил:

– Я принесу вам хорошие новости!

Он отсутствовал почти три часа и появился незадолго до шести. Автор «Улыбки Джоконды» был в великолепном настроении и что-то мурлыкал себе под нос.

– Ну как, узнали что-нибудь новое? – спросил его профессор Каррингтон.

– Можно и так сказать, – ответил писатель.

Джек не выдержал:

– Да не изображайте из себя всевышнего, Уайт, все равно у вас не получается!

Писатель предложил подняться к нему в номер, где, сняв пиджак и плеснув себе на донышко бокала виски, объявил:

– Благодаря мне, дамы и господа, вы узнаете правду! Не забудьте упомянуть об этом в самом начале пресс-конференции, которую мы скоро дадим.

Мистер Уайт положил на стол связку ключей.

– Вот, прихватил с собой, когда покидал виллу, – сообщил он без тени смущения. – Никто ведь не заподозрит меня, величайшего из живущих писателей, в подобном. Да и ключи были запасные, так что быстро их не хватятся.

– Вы крадете не только чужие идеи, но и ключи! – воскликнул Джек.

– Во всяком случае, я не лезу, как идиот, через окно в церковь, – парировал Уайт. – Виллу падре Букрэ никто не охраняет, так что, открыв ее при помощи ключей, можно будет осмотреть архив заново. У них имеется некая секретная комната, вход в которую простым смертным, даже таким знаменитым, как я, запрещен. Якобы в ней хранятся личные вещи падре, и их могут осматривать только члены семейства Савизьен.

– Там они и хранят сокровища! – заволновался профессор. – Или какие-то важные бумаги!

– Это мы выясним сегодня ночью, – промурлыкал Дейл Уайт. – Виктория, я заказал столик на две персоны. Вы же не откажетесь отужинать со мной?

– Откажется, – ответил за нее Джек, но писатель его и не слышал.

– Вот и хорошо, – заявил Уайт. – А пока я хочу принять ванну с эфирными маслами и целебной солью!

Ужин с Дейлом Уайтом прошел на удивление занимательно. Он оказался потрясающим рассказчиком и постоянно сыпал комплиментами и шутками. Правда, некоторые из них, отметила про себя Виктория, были довольно сомнительными. За соседним столиком с кислым выражением лица сидел рядом со своим отцом Джек, а чуть дальше – Луиджи и комиссарша.

В полночь мистер Уайт встал с места.

– Думаю, нам пора. Следует переодеться во что-либо черное. Встречаемся через полчаса в холле.

Около часа ночи они оказались возле ворот виллы падре Букрэ. Дейл Уайт ткнул пальцем в Луиджи и Джека:

– Вы останетесь снаружи, мы же отправимся на виллу.

Джек попытался сопротивляться такому распределению обязанностей, но профессор быстро успокоил его. Мистер Уайт, вручив ключи Эльке, предложил:

– Ну что же, приступайте, госпожа старший комиссар!

Шрепп с легкостью отомкнула ворота. Дейл Уайт, снова переняв инициативу, первым приблизился к двери импозантной виллы, которая никак не походила на жилище католического священника. Тут на долю Эльки опять выпала почетная миссия вскрыть замки, что она с честью и выполнила.

– Свет не зажигать! – распорядился Дейл Уайт. – Я запомнил, как добраться до секретной комнаты. Следуйте за мной!

Виктория и прочие отправились за писателем. Девушка подумала, что если их арестуют, то скандал получится громкий: еще бы, на месте преступления схватят самого автора «Улыбки Джоконды»!

Они поднялись по большой лестнице на второй этаж, миновали анфиладу комнат и оказались в кабинете. Дейл Уайт указал на дверцу, украшенную расписными панно:

– Вот она, секретная комната. Я видел, как туда заходил директор музея, который, как вы понимаете, тоже является одним из клана Савизьен. На свою беду и на наше счастье, директор не заметил, что я наблюдал за ним, когда он набирал код. Пять-восемь-три-два. Дайте мне ключи, госпожа старший комиссар!

Дейл Уайт вставил в замочную скважину ключ, а затем набрал код. В стене что-то щелкнуло, и писатель быстро повернул ключ. Панель отошла в сторону.

– Только после вас, – пропуская вперед Викторию и Эльку, галантно поклонился Уайт.

Виктория оказалась в небольшой комнате без окон. Профессор, нащупав на стене выключатель, повернул рычажок, и с потолка полился неяркий свет.

– Окон нет, поэтому нас никто не увидит, – заметил, щурясь, Каррингтон. – Но где же сокровища?

Никаких сокровищ в комнатке не было: ни сундуков, ни ящиков, ни баулов. Здесь лежали только кипы пожелтевших бумаг. Элька переворошила одну из стопок.

– Гм, интересно! Финансовые документы о покупке и продаже акций на Парижской, Лондонской и Нью-Йоркской биржах за 1886 год. А в этой стопке – за 1887 год. И так далее!

Профессор Каррингтон, изучив бумаги, сделал вывод:

– Падре Букрэ играл на бирже, причем ему постоянно сопутствовала удача! Так, а это что? – Он извлек документ с несколькими сургучными печатями, вчитался и воскликнул: – Завещание! Датировано шестым июля 1881 года. Некая мадам Ариана де Мариньяк завещает своему гм... Не может быть! Вы только послушайте! «Я, Ариана де Мариньяк, завещаю своему законному супругу, Алоизу Букрэ, все, чем обладаю, а именно два моих дома, угодья, драгоценности стоимостью в триста тысяч франков, коллекцию картин...» И далее следует подробное перечисление всего имущества мадам. Ариана де Мариньяк была женой любвеобильного падре! И незадолго до своей смерти, которая последовала в январе 1882 года, она отписала ему все свое имущество!

Дейл Уайт вырвал у профессора документ, пробежал его глазами.

– Вот, оказывается, как объясняется неожиданное богатство здешнего священника! Он в обход всех церковных законов женился, а затем получил солидное состояние скончавшейся супруги.

– И занялся бизнесом, – добавила Элька Шрепп, – начал играть на биржах, спекулировать, давать деньги в рост. Этим-то и объясняются его невиданное и скорое обогащение и визит многих именитых гостей из столицы на похороны – были должники, желавшие выбить у наследницы падре снижения процентов! Получается, сокровища тамплиеров не имеют к падре отношения!

Профессор Каррингтон, смешно моргая, замахал руками:

– Но как же так! Тогда рушится вся моя версия! Богатство падре получил от своей пожилой супруги, а потом многократно увеличил капиталы, играя на бирже, ничего таинственного в благосостоянии падре нет...

– Постойте! – перебила его Виктория. – Но если он не находил сокровища тамплиеров, то почему оставил в церкви разнообразные на это намеки?

Дейл Уайт, держа в руках несколько документов, сказал:

– Вот счета одного из изготовителей церковного убранства. Похоже, все эти фигуры с таинственными надписями – продукты массового производства. Точно такие же поставлялись в церкви соседних деревень! По всей видимости, то, что мы принимаем за намеки со стороны падре, в действительности – халтурная работа мастеров, которые были не особенно знакомы с библейскими текстами. Никакого секрета падре Букрэ не существует! Хотя... что такое... интересно...

Профессор кинулся к писателю.

– Что вы нашли, мистер Уайт?

– Посмотрите-ка на это, – ответил тот. – Схема некоего подземного хода, обнаруженного падре при перестройке церкви в 1881 году.

– Сокровища тамплиеров все же существуют! – обрадовался профессор. – И пускай богатство падре Букрэ имеет иное происхождение, все равно здесь, в Кренн-де-Шато, очень многое замалчивается. Так, так... Вход в подземелье располагается под алтарем. Падре пишет, что в подземелье ничего не было. Не верю! И он-де приказал закрыть дыру новой плитой. Мы должны немедленно отправиться в церковь!

– И снова угодить в руки местной полиции? – спросила с сомнением Виктория. – Наверняка подземный ход в самом деле никуда не ведет. Профессор, сокровищ тамплиеров не существует!

– А я думаю, что мы должны наведаться в церковь, – неожиданно поддержал Каррингтона Дейл Уайт. – Падре мог и просмотреть что-то!

Покинув виллу, охотники за сокровищами разъяснили Джеку и Луиджи ситуацию. Каррингтон-младший был разочарован:

– Выходит, падре разбогател, унаследовав состояние жены, иметь которую ему было запрещено, и использовав его для биржевых спекуляций?

– Вот именно. И понятно, почему семейство Савизьен так трясется над сохранением тайны, – сказала Виктория. – Значит, иначе сусальный образ падре Букрэ потускнеет!

Они двинулись к церкви. Металлическую сетку, преграждающую дорогу, уже убрали, и через полчаса группа авантюристов во главе с Дейлом Уайтом достигла вершины скалы.

– У вас уже имеется опыт, молодой человек, – сказал писатель, обращаясь к Джеку. – Так что, будьте добры, повторите то, что вы уже делали, – откройте нам дверь изнутри...

Каррингтон-младший так и сделал, и через минуту Виктория и все остальные вступили под своды церкви. Профессор устремился к алтарю, Элька и Луиджи светили ему фонариками.

– Вот она, искомая плита! – заявил Каррингтон, опустившись на колени. – Рабочие, которых наверняка наняло семейство, успели прикрыть вход в подземелье. Она гораздо более светлая, чем другие. Нам необходимо ее поднять!

– Только без моего участия, – заявил Дейл Уайт, – я к физической работе отношусь с отвращением.

Джек, прихвативший с собой рюкзак с молотком, стамеской и ломом, принялся вместе с Луиджи выковыривать плиту. Наконец минут через сорок раздался радостный голос профессора:

– Получилось! Теперь осторожно сдвиньте ее в сторону...

Послышался скрежет, и Дейл Уайт, сорвавшись с места, тоже бросился к алтарю. Виктория, последовав за ним, увидела квадратное отверстие, из которого тянуло сыростью и затхлостью, а затем разглядела ступеньки.

Профессор благоговейно произнес:

– Дамы и господа, мы становимся свидетелями небывалого открытия! Сейчас мы попадем в святая святых тамплиеров. И наверняка найдем их сокровища, а вместе с ними – и доказательство того, что Иисус Христос не умер на кресте!

И он первым начал спуск. Дейл Уайт последовал за ним. Виктория, пропустив комиссаршу Шрепп, вместе с Луиджи и Джеком двинулась вниз. Ступеньки скоро закончились, но лаз вел куда-то в глубь скалы. Вдруг раздался голос профессора:

– Тупик! Ход просто закончился – и все!

Джек, протиснувшись к отцу, осмотрел гладкую каменную стену и сказал:

– Похоже, мы потерпели неудачу. Придется возвращаться обратно и...

Дейл Уайт чертыхнулся – споткнувшись, он грохнулся на каменный пол.

– Со мной все в порядке, – успокоил он остальных, поднимаясь и отряхиваясь. – Тут из стены торчит какой-то корень. Так можно и шею сломать!

Джек, присмотревшись к тому месту, на которое указывал писатель, сказал:

– Это не корень! Больше похоже на веревку или канат, уходящий в стену. Но как такое может быть?

Профессор Каррингтон постучал по камням, и раздалось глухое эхо.

– Пустота! – вскрикнул Луиджи. – За стеной что-то находится!

Профессор потянул за веревку, послышался мерный скрежет. Часть каменной стены пришла в движение. Дейл Уайт резво отскочил в сторону:

– Боже, что это?

– Еще один потайной ход, – объяснил профессор. – Как в древнеегипетских пирамидах – грабители, попав в тупик, и не подозревают, что погребальная камера фараона, набитая сокровищами, находится за стеной.

Виктория со страхом заглянула в образовавшийся проем. Никто не решался зайти в него. Тогда Джек, выхватив у отца фонарь, ринулся вперед. Молодой человек воскликнул:

– Здесь нечто, похожее на гробницу! И мертвец на каменном постаменте!

Профессор Каррингтон последовал за сыном. Виктория присоединилась к ним и попала в просторную комнату. Ее внимание привлекло нечто наподобие саркофага посередине подземной камеры. Профессор и Джек благоговейно осматривали тускло переливающуюся фигуру.

Дейл Уайт, вошедший в камеру, спросил:

– И куда мы попали? Это чье-то захоронение? Какого-нибудь гроссмейстера ордена тамплиеров?

– Больше похоже на средневековую лабораторию, – проронила Элька.

Виктория, оглядывая помещение, поняла, что комиссарша права: вдоль стен тянулись полки, заставленные пыльными плошками, склянками и колбами, а в углу находились старинные фолианты.

– Это изображение Иисуса Христа! – заявил профессор Каррингтон.

Виктория убедилась в справедливости его слов: человек, лежавший на каменном постаменте, действительно походил на изображение Иисуса.

– А поза такая же, как на плащанице, – заметил Джек. – Но для чего кто-то отлил из металла статую и спрятал под землей?

Дейл Уайт тем временем начал просматривать одну из книг, обнаружившихся в подземной лаборатории.

– Профессор, – позвал он Каррингтона, – я не силен в староитальянском, но это очень похоже на... на инструкцию по изготовлению плащаницы.

– Что? – взвился Рональд Каррингтон.

Виктория подошла к Уайту, раскрывшему фолиант, и увидела желтые пергаментные листы, покрытые выцветшими буквами и рисунками. Они изображали металлическое изваяние, находившееся посреди комнаты, и то, как его покрывают большим куском материи. Профессор перевернул несколько листов, и девушка узрела чрезвычайно искусную миниатюру: плащаница с отпечатком тела Христа, как две капли воды походящая на туринскую реликвию.

Каррингтон ошеломленно листал ветхий фолиант.

– Бог мой! – воскликнул он. – Тамплиеры, в число которых входили самые образованные люди своего времени, оставили пособие по фабрикации плащаницы для того, чтобы ее копии имелись во многих монастырях. Они изготовили из металла человеческую фигуру, затем нагрели ее и покрыли тканью. Там, где ткань соприкасалась с металлом, остались следы – и возник якобы нерукотворный образ Спасителя. А потом... Не может быть! Нет, моя догадка верна: спустя многие годы на их трактаты наткнулся сам Леонардо да Винчи. И в этой лаборатории работал именно он, титан Возрождения!

– Гм, я был прав, когда приписывал Леонардо главную роль во всей этой катавасии, – не без гордости заметил писатель. – Но я и подозревать не мог, что пишу... правду!

Профессор Каррингтон, трясясь, продолжил:

– Боже, вот трактат, начертанный рукой самого Леонардо! Плащаница, подумать только, действительно средневековая подделка. Но зачем... – Профессор умолк на пару минут, перевернул еще несколько страниц книги и выдохнул: – Подлинная плащаница, похоже, была украдена. Но признать это было равносильно самоубийству, и воссоздать ее было поручено самому гениальному человеку того времени – Леонардо. Он ведь был изобретателем camera obscura, следовательно, имел представление о негативе и изучал оптические феномены! В течение нескольких лет Леонардо проводил эксперименты, пока не пришел к выводу: единственная возможность воссоздать отпечаток тела Христа, как и утверждали храмовники – только при помощи нагретой металлической фигуры. Ему потребовалось еще около года, чтобы получить идеальный отпечаток, на который затем были перенесены кровавые пятна, разводы, следы истязаний! Он использовал собственную кровь! Ого! Понятно, почему церковь так боится разоблачения правды – приказ Леонардо о производстве плащаницы отдал римский папа Иннокентий Восьмой. И если бы только это... Леонардо, агностик и богоборец, изобразил на плащанице свой собственный облик. Да, да, лицо на реликвии – не лик Иисуса, а изображение Леонардо да Винчи! Он запечатлел себя не только в виде Моны Лизы, но и в виде Христа! Он спроецировал изображение-негатив своего лица на полотно посредством камеры-обскуры с хитроумной системой линз и закрепил его при помощи разработанных им химикалий. И тело «Христа» обрело лик не кого иного, как самого Леонардо!

Возникла короткая пауза. Тишину нарушила нарушила Виктория:

– Теперь все становится ясно. Значит, миллионы христиан на протяжении столетий поклонялись полотнищу с изображением лица гениального Леонардо. И церкви это было известно, именно это Ватикан и старался все время скрыть.

– Подумать только! – расхохотался профессор. – Леонардо, наверное, был в восторге от того, что ему шутка удалась, – он был любителем всяческих трюков. Он превратил себя в бога – кому из смертных под силу подобное?

– Получается, ваша теория о том, что Христос не умер на кресте, лопнула? – подозрительно произнесла Элька Шрепп.

– Не о том речь, – отмахнулся Рональд Каррингтон. – Да, мы не обнаружили доказательств того, что Иисус не умер на кресте, и не нашли написанного им евангелия, но докопались до того, что плащаница – величайший шедевр гениального Леонардо, созданный по заказу Ватикана. И теперь никто не посмеет заткнуть мне рот!

– Нам, – мягко поправил его писатель. – Нам, профессор!

Падре Фелиппе Ортега

Быть братом, а заодно и личным секретарем нового папы – тяжкая доля. С того момента, как Антонио превратился в его святейшество Льва XIV, изменился весь ритм и привычный уклад не только его, но и моей жизни. Ему не было суждено более вернуться в свою прежнюю квартиру, где он обитал, будучи кардиналом и главой папской комиссии по Латинской Америке. Там побывал я, чтобы забрать его личные вещи, бумаги и книги и доставить их в Апостолический дворец, где на третьем этаже Антонио и занял апартаменты своего предшественника. Мне отвели комнаты недалеко от папских покоев.

Последующие дни были полны суматохи: приближалось посвящение Антонио в сан, что и произошло на следующей неделе – мой брат решил не затягивать церемонию в связи с трагическими событиями, предшествовавшими его избранию на папский престол, ведь церкви требовался новый кормчий. Ритуал коронования Льва XIV, имевший место на паперти собора Святого Петра, транслировали по всему миру, и я не смог сдержать слез в тот момент, когда голову моего брата увенчала тиара.

Сведения о том, что во время конклава скончались три человека (и один из них был избранным папой Иоанном XXIV), как и следовало ожидать, просочились-таки в прессу. Они вызвали шквал неприятных вопросов.

Антонио проявил мудрость, не пожелав утаивать факт гибели двух кардиналов и папы, однако велел мне распространить заявление о том, что их смерть вызвана естественными причинами: в Риме стояла нестерпимая жара, и кончина трех пожилых мужчин, находившихся в стрессовой ситуации, была объяснима.

На место покойного статс-секретаря Умберто Мальдини папа Лев назначил кардинала Джеймса Кеннеди, и я был уверен, что Антонио сделал хороший выбор: австралиец был предан ему без лести, а моему брату требовались не столько личности, сколько послушные орудия. Вначале мой брат упорно предлагал этот высокий пост кардиналу Плёгеру, которому, собственно, и был обязан своим избранием, но немец столь же упорно отказывался от такой чести, ссылаясь на свой преклонный возраст и заявляя, что в скором будущем подаст в отставку с поста главы конгрегации по делам вероучения и вернется в свой родной Мюнхен.

У Антонио были грандиозные планы: он желал войти в историю папства как самый деятельный понтифик. Он велел пресс-секретариату подготовить его первую зарубежную поездку и принялся за перетряску курии. Моему брату доставляло истинное наслаждение являться верховным понтификом и сюзереном государства Ватикан.

Он, и так всегда встававший ни свет ни заря, подымался теперь не позднее половины шестого, около часа проводил в приватной капелле, где горячо молился (присутствовать при этом имел право только я). Затем Антонио совершал утренний туалет, завтракал, одновременно знакомясь с обзором прессы и последними новостями. Мой брат уже отдал распоряжение об оборудовании в стенах Апостолического дворца фитнесс-центра (он привык тренироваться не менее двух раз в неделю и не хотел надолго забрасывать спорт). С десяти до трех он работал у себя в кабинете, выслушивая чиновников курии, визируя бумаги и принимая высоких гостей. С трех до половины шестого Антонио обедал, отдыхал и прогуливался по садам Ватикана. С половины шестого до половины девятого он снова удалялся в кабинет или перемещался в библиотеку, где давал частные аудиенции. С девяти до десяти мой брат снова удалялся в капеллу, чтобы помолиться на ночь, а в одиннадцать, приняв ванну и выпив на ночь стакан горячего молока, удалялся к себе в опочивальню, где зачастую допоздна читал – Антонио гордился, что, как император Наполеон, спит по четыре часа.

Я же никак не мог успокоиться: убийца, умертвивший трех человек на конклаве и, вероятно, еще кучу до избрания папы, а также покушавшийся на мою жизнь, оставался на свободе. Все улики указывали на то, что за преступлениями стоял таинственный орден «Перст Божий». Антонио велел мне выяснить все, что возможно, и сообщить ему, кто же является главой этой секретной организации.

На свою беду, я затребовал у швейцарских гвардейцев еще раз список тех, кто посещал папу Адриана одиннадцатого декабря. Холодный пот прошиб меня, когда я обнаружил одно имя, коего не было в списке, которым снабдил меня Антонио. Черным по белому там значилось, что и мой брат посещал святого отца!

Целую ночь я ворочался в постели, будучи не в состоянии сомкнуть глаз. Антонио обманул меня! Он не только скрыл, что был у Адриана в день, когда тому размозжили голову, но и намеренно подсунул мне список, из которого вымарал собственное имя.

Я боялся признаться самому себе, что это могло означать. Папа Адриан убит (а ведь Антонио навещал его в Кастель Гандольфо в числе прочих кардиналов!), все самые опасные противники моего брата тоже отправились на тот свет, и папой стал он! Неужели ради тиары Антонио...

Со святым отцом я увиделся в капелле – застал Антонио коленопреклоненным перед алтарем. Заслышав мои шаги, Антонио обернулся и улыбнулся:

– Доброе утро, Фелиппе!

– Антонио, – заговорил я сиплым из-за спазма в горле голосом, – скажи мне правду, – это ты убил папу Адриана?

Антонио ретиво встал с колен, подошел ко мне и надменно произнес:

– Фелиппе, я не знал, что ты увлекаешься спиртным. Или принимаешь наркотики? Учти, такой секретарь мне не требуется!

– А какой тебе требуется? – завопил я, схватил Антонио за плечи и с силой тряхнул. Мне было плевать, что за этот проступок я подлежал отлучению от церкви. – Такой, который покрывает твои гнусные преступления? Я знаю, что ты снабдил меня фальшивым списком, – ты был в Кастель Гандольфо одиннадцатого декабря!

На лбу у Антонио заблестели капли пота. Святой отец прошептал:

– Я так боялся, что ты докопаешься, Фелиппе... Да, я был у Адриана...

– Так почему же ты скрываешь это? – сурово спросил я. – Если ты невиновен, то нечего насиловать правду!

Мой брат обернулся по сторонам и тихо промолвил:

– Адриан доверял мне, он лично позвонил и сказал, что я должен немедленно прибыть к нему. Святой отец был крайне взволнован. Когда я под вечер приехал в Кастель Гандольфо, Мансхольт проводил меня в кабинет, где... где я нашел его святейшество с проломленным черепом!

– И ты скрылся, не вызвав помощь? – изумленно произнес я.

Антонио зло ответил:

– Я сразу сообразил, что на папу напали, и мне не хотелось быть включенным в число потенциальных подозреваемых! Мансхольт, который меня терпеть не мог, с радостью бы подтвердил, что последним посетителем у Адриана был кардинал делла Кьянца, а значит, он и размозжил папе голову.

Я поджал губы. Антонио заверещал:

– Фелиппе, ты должен мне верить! У меня не было причин убивать Адриана!

Я продолжал молчать, и тогда Антонио выпалил:

– Так и быть, скажу тебе всю правду! Когда я вышел из кабинета папы, найдя Адриана на полу, в крови, то почувствовал, что у меня сильно кружится голова, и присел в кресло в уголке. Минуты через две дверь приоткрылась, и оттуда выскользнул кардинал фон Тротт.

– «Наш Адольф»... – выдохнул я. – Антонио, ты не лжешь, пытаясь выгородить свою грешную душу?

– Я говорю правду! – рявкнул Антонио. – Ты забываешься, Фелиппе, ведь я – папа римский! Я сидел в углу, скрытый тенью, и фон Тротт меня не заметил. Он был там, Фелиппе! Это значит, что он и пытался убить Адриана!

– Тогда зачем ты врал мне, заявляя, что ничего не знаешь? О, понимаю! Ты элементарно трусил, Антонио. Срочно вызвал меня из Южной Америки, чтобы взвалить на мои плечи расследование. И поставил под удар меня. Ты всем разболтал, мол, я ищу убийцу папы Адриана, что отвлекло внимание убийц от тебя и сделало меня мишенью их злодеяний!

Антонио, фальшиво всхлипнув, воскликнул:

– Фелиппе, я очень боялся! Фон Тротт наверняка действует не один. Он, я слышал, член «Перста Божьего»!

– Так, так... – протянул я. – Антонио, поклянись мне, что сейчас ты поведал мне правду и ничего не утаил. Или, выложив только часть истины, ты умолчал о своей собственной роли в череде смертей?

– Да как ты смеешь! – взвился Антонио и, перекрестившись, принес торжественную клятву, что рассказал мне правду и ничего не утаил. Мог ли я не поверить собственному брату, более того, папе римскому?

Оставив Антонио в капелле, я отправился на квартиру к кардиналу фон Тротту. Как я мог забыть, что он во время конклава дважды пытался внести чью-то кандидатуру, и если бы не вмешательство Божье, то папой избрали бы не Антонио, а его кандидата! Похоже, мой брат говорит правду...

Но чье имя желал произнести фон Тротт? Спеша к его квартире, расположенной на Виа Цицероне, неподалеку от замка Святого Ангела, я думал о том, что развяжу ему язык. Наконец-то я стал понимать схему убийцы: сначала он (фон Тротт!) пытался устранить наиболее вероятных кандидатов на папский престол, этим и объясняются убийство аргентинского кардинала и отравленный кофе для Антонио. Затем, уже на конклаве, ситуация приобрела угрожающий характер – едва не избрали кардинала Мальдини, и тогдашнему статс-секретарю пришлось умереть: кто-то придушил его подушкой. Потом отравили цианистым калием архиепископа Чжаня, который входил в число возможных претендентов. И после этого фон Тротт впервые заикнулся о новом компромиссном кандидате, который должен был удовлетворить всех. Но папой избрали Уризобу, и тому тоже пришлось умереть! Тогда фон Тротт снова попытался выдвинуть чью-то кандидатуру, дабы папа был избран при помощи аккламации, но его опередил кардинал Плёгер, выкрикнувший имя Антонио.

Получается, что тот, в чьих интересах действовал фон Тротт, преследовал одну цель: при помощи любых средств занять папский престол! Но ему не удалось. Пока... А сие значит, что Антонио находится в смертельной опасности – тот, кто убил уже дюжину человек и двух пап (Адриана и едва избранного Иоанна), не остановится и перед смертью Льва! И за этим стоит орден «Перст Божий», который, как я сам убедился, все же существует...

Было семь утра, когда я оказался около дома, где проживал швед. Я долго трезвонил, но мне никто не открывал. Наконец, когда я просто-напросто грохнул по двери кулаком, появился пожилой консьерж, который вежливо осведомился, что мне угодно.

– Я – личный секретарь его святейшества, – заявил я, прикрываясь именем моего брата, – и мне надобно как можно скорее переговорить с кардиналом фон Троттом. Он ведь еще не уехал?

– Его высокопреосвященство улетает послезавтра, – пояснил консьерж. – А сейчас, насколько я могу судить, он находится у себя в квартире. Обычно кардинал встает с восходом солнца.

– Тогда странно, что фон Тротт не откликается на мои звонки... – протянул я. – Или он решил прикинуться глухим?

А что, если...

– У вас имеются запасные ключи? – спросил я старика, и тот испуганно закивал. – Тогда именем святого отца приказываю вам открыть мне квартиру кардинала! – заявил я (консьержу не следует знать, что папа может распоряжаться всем на территории Ватикана, а в данный момент мы находились в Риме, являющемся частью Италии, где действуют свои законы, однако у меня не было времени для того, чтобы звонить в полицию и препираться с инспектором Барнелли, которого я и так не выносил).

Мне не пришлось повторять дважды, упоминание имени Льва XIV произвело на консьержа должный эффект, и он заспешил со мной по лестнице к квартире фон Тротта. Замок тихо щелкнул, и к нам под ноги бросились с урчанием пара кошек кардинала. Я позвал шведа, но ответа не последовало. Так что же с ним случилось?

Я обнаружил префекта Ватиканской библиотеки в спальне – он возлежал на кровати и, казалось, спал. Около него примостились кошки, а одна даже уселась у него на груди. Кардинал был одет. Я шуганул кошек и дотронулся до руки кардинала – как я того и опасался, она была холодной.

– Что случилось с его высокопреосвященством? – запричитал консьерж, увидев мертвеца.

Я распорядился:

– Милейший, оставьте меня одного в квартире! Вернитесь к себе, обождите полчаса, а потом вызывайте полицию. Но не раньше! Вы меня хорошо поняли? Святой отец будет вам признателен за помощь, и вы попадете на первую генеральную аудиенцию, которую он даст в грядущую среду!

Старик удалился, оставив меня в квартире мертвого кардинала. Я внимательно осмотрел тело и не нашел следов насильственной смерти. Однако я не верил, что Господь Бог покарал фон Тротта и призвал к себе именно тем утром, когда я возжелал выяснить всю правду.

На туалетном столике я увидел продолговатый конверт, на котором было начертано: «Признание. Вскрыть после обнаружения моих бренных останков».

Я торопливо распечатал конверт и извлек несколько листов, на которых было напечатано форменное признание, подписанное кардиналом фон Троттом. Он признавался в совершении множества убийств, в том числе и убийства папы Адриана. В своем нудном послании кардинал сообщал свое сокровенное желание – стать папой, ради которого он и решился на преступления. Когда же его коварный план провалился и папой был избран Антонио, ему не оставалось ничего иного, как признать поражение и отравиться.

«Все в этом мире суета, понял я наконец, и испил чашу, приготовленную мне Господом, до дна. Когда вы обнаружите мое хладное тело, я буду далеко отсюда. Я готов ответить за все свои прегрешения перед лицом Господа. Молитесь за меня!»

Помимо признания в конверте лежал и документ, подписанный фон Троттом и тремя уже скончавшимися кардиналами, тайно возрождавшими «Перст Божий». В ящике туалетного столика валялся почти пустой пузырек из-под снотворного – точно такими таблетками кто-то пытался отравить меня и лишил жизни безвинного священника, выпившего их, считая лекарством от головной боли.

Я отправился на кухню, где моим глазам предстал идеальный порядок – даже выпив смертоносные таблетки, кардинал вымыл чашку, вытер ее и поставил в шкафчик. Это показалось мне более чем странным – с каких пор самоубийцы уничтожают следы своего разрушительного акта? Вот если предположить, что фон Тротт стал жертвой очередного убийства, тогда все становится на свои места.

Письмо было уж слишком откровенным, и я уже не сомневался: некто избрал кардинала на роль козла отпущения. Его элементарно отравили, а затем инсценировали суицид. Когда полиция ознакомится с признанием, она объявит фон Тротта преступником, и все дела будут закрыты.

Покинув квартиру, я столкнулся около дома с комиссаром Барнелли. Завидев меня, он зло воскликнул:

– А, синьор личный секретарь! Вы снова нашли труп?

Не желая препираться с комиссаром, я был вынужден дать ему показания. Как я и думал, найдя письмо, комиссар тотчас сделал вывод, что дело ясное: убийца покончил с собой. Подобная поспешность в выводах показалась мне странной, и вдруг мне пришла в голову страшная мысль: комиссар и сам мог иметь отношение к смерти кардинала! Если, конечно, предположить, что он состоит на службе у пресловутого ордена «Перст Божий», основателем которого являлся покойный шведский кардинал.

Через час я был в Ватикане, где обстоятельным образом доложил обо всем Антонио, спокойно вкушавшему завтрак. Выслушав меня, Антонио сказал:

– Я не верю в заговоры, Фелиппе. Фон Тротт покончил с собой, тем лучше для него. Потому что я передал бы его в руки итальянскому правосудию, и кардинала бы в итоге приговорили к пожизненному заключению. Убийца найден, и я чрезвычайно благодарен тебе. Ты полностью оправдал возложенные на тебя надежды. Твоя миссия завершилась.

Антонио, отметил я с удивлением, не был заинтересован в дальнейшем расследовании! Но я не мог сидеть сложа руки. В полдень ко мне заглянул пресс-секретарь Майкл Дюклер, которого Антонио оставил на прежней должности. Он принес вариант траурного бюллетеня, извещающего о кончине кардинала фон Тротта. Я пробежал его глазами: «Скончался при трагических обстоятельствах... Не видел иного выхода, как покончить с собой... Ужасные преступления, которые отягощали его совесть... Наилучшее решение – сильнодействующие таблетки, которые он запил бокалом белого вина... Чистосердечное признание...»

Мой брат остался доволен заявлением Ватикана:

– О том, что Адриан и Иоанн были убиты, все уже давно говорят как о доказанных фактах. Пускай все узнают, кто стоит за этими ужасными событиями. Запомни, Фелиппе, я не хочу, чтобы Ватикан более упрекали во лжи и лицемерии. Сам папа Григорий Великий, один из апологетов церкви, считал, что нужно сказать всю правду, даже если она и вызовет скандал!

Часом позже весь мир только и говорил, что о признании шведского кардинала. Его имя склоняли на все лады, открыто радуясь тому, что он покончил с собой. И, похоже, только я был уверен в другом – что фон Тротта убили.

Кто же стоит за его смертью? Я не мог представить себе, что фон Тротт был настолько глуп и желал выдвинуть себя самого на конклаве в папы. И тут меня осенило: он собирался назвать имя своего сообщника! Ну конечно же! Тот наверняка пообещал сделать фон Тротта статс-секретарем. Но кто он, таинственный «Икс»? Один из ста шестнадцати кардиналов, принимавших участие в выборах понтифика! Я вычеркнул имена убитых, а также Антонио и Ганса-Петера Плёгера. Осталось сто одиннадцать князей церкви, каждый из которых мог...

Вдруг недавно прочитанная безобидная фраза полыхнула в моей голове огненными буквами. Я схватил пресс-релиз, распространенный Дюклером, и стал еще раз перечитывать его. Вот оно! «И вслед за осознанием того, что он потерпел поражение, кардинал фон Тротт принял единственно верное и наилучшее в своей жизни решение. Наилучшее решение – сильнодействующие таблетки, которые он запил бокалом белого вина, послужили ему индульгенцией за совершенные кровавые преступления...»

«Которые он запил бокалом белого вина»! Откуда Дюклер мог знать такую подробность? Он явно не измыслил ее! Полиция же ничего подобного не сообщала, да и сообщить не могла – я же сам видел, что все чашки и бокалы на кухне были тщательно вымыты и вытерты. А что, если предположить следующее: убийца вчерашним вечером и ночью посетил фон Тротта, отужинал с ним и незаметно подсыпал в белое вино отраву? Кардинал скончался, а убийца создал иллюзию его самоубийства. Только убийца может знать, что пил фон Тротт!

Ergo: убийца – пресс-секретарь Ватикана Майкл Дюклер! Тысячи мыслей вихрем пронеслись у меня в голове. Именно Дюклер пытался убедить меня в том, что за преступлениями стоит «Перст Божий». Он был в декабре прошлого года на приеме у папы Адриана. И он, в конце концов, мог сделать ему смертельную инъекцию в начале августа.

Итак, Дюклер. Истовый католик, который великолепно исполняет возложенные на него обязанности рупора Ватикана. Дюклер, который мечтает о большем. Но ведь Дюклер не имел шансов стать папой – вряд ли бы он добивался от фон Тротта, чтобы тот назвал его имя: прочие кардиналы все равно бы не поддержали предложение. Так с кем же связан Дюклер, кого он прикрывает?

Я немедленно кое-что уточнил и отправился в пресс-секретариат Ватикана. Дюклер встретил меня со сладкой улыбкой, но я, прервав осанну, затащил его в кабинет, хлопнул дверью и прошипел ему в лицо:

– Дюклер, мне все известно! Вы убили фон Тротта. Так же, как убили папу Адриана!

Самоуверенная улыбка медленно сползла с лица пресс-секретаря. Он подошел к столу, дрожащими руками прикурил короткую папиросу, пустил мне в лицо облако вонючего дыма и произнес:

– Монсеньор Ортега, вы спятили!

По его тону, жестам и поведению я понял, что мое предположение верно.

– Не пытайтесь открещиваться, Дюклер! – заявил я. – Вы сами выдали себя, упомянув в пресс-релизе, что кардинал фон Тротт запил таблетки белым вином. Откуда вам известно о вине?

– Об этом сообщила полиция... – начал Майкл Дюклер и осекся. Его глазки злобно сверкнули.

– А, вспомнили, что вымыли бокалы, дабы уничтожить отпечатки пальцев и следы ДНК? – спросил я насмешливо. – Как вы могли попасть впросак, Дюклер! Впрочем, при таком количестве убийств немудрено запутаться. Кого вы выгораживаете? На кого вы работаете? Кто ваш хозяин?

Дюклер крикнул:

– Монсеньор Ортега, повторяю, у вас временное помешательство рассудка! Полиция заявила, что...

– Полиция ничего подобного не заявляла, – оборвал его я. – И не могла заявить, потому что вскрытие все еще идет. А вы уже сейчас знаете, что кардинал запил таблетки не водой, соком или кофе, а вином, причем именно белым. Возможно, вы и сорт запомнили, и даже год урожая?

Пресс-секретарь, резко потушив папиросу, выкрикнул:

– Убирайтесь прочь, Ортега!

– Уже ухожу, – сказал я, – и направлюсь прямиком к моему брату Антонио. И расскажу ему обо всем! Он вас не пощадит, Дюклер.

На мою беду, святой отец принимал у себя представителей итальянского кабинета министров, и вклиниться в их беседу или прервать ее было невозможно. Я возликовал, увидев статс-секретаря Джеймса Кеннеди. Затащив его в один из салонов Апостолического дворца, я вкратце поведал ему о своих подозрениях. По мере того как я выкладывал факты, лицо австралийца темнело. Как только я закрыл рот, Кеннеди воскликнул:

– О, я всегда знал, что этот лощеный мерзавец Дюклер что-то замышляет!

– Мы должны немедленно предупредить Антонио... я хотел сказать – святого отца!

Статс-секретарь энергичным кивком головы поддержал меня:

– Конечно, конечно! Дюклер с треском вылетит из Ватикана, и я сумею убедить его святейшество, что бывшего пресс-секретаря надо сдать в руки итальянской полиции. Только подумать – он стоит за этими кошмарными убийствами! – Секунду подумав, Кеннеди добавил: – Святой отец сейчас занят, и даже я, статс-секретарь, не могу прервать его беседу с министрами. Однако я постараюсь сделать так, чтобы она как можно быстрее завершилась.

– Отдайте приказ задержать Дюклера! – воззвал я. – Иначе мерзавец может сбежать!

– Тотчас сделаю это, – кивнул статс-секретарь. – Он не сможет покинуть пределы Ватикана. А сейчас отправляйтесь к себе в покои, и как только святой отец освободится, я немедленно дам вам знать.

Немного успокоившись, я удалился в свою комнату, где занимался тем, что следил за стрелками часов, которые, казалось, прилипли к циферблату.

Громкий звук ожившего наконец телефона испугал меня. Я схватил трубку – наверняка звонит статс-секретарь Кеннеди, Антонио ждет нас!

Но услышал я старческий женский голос:

– Монсеньор Ортега? Меня зовут сестра Марселина...

– Сестра! – в волнении воскликнул я. – Я искал вас так долго! Где вы были?

– У дальних родственников на Сицилии, – ответила монахиня. – Я должна сказать вам кое-что очень важное! Я уверена, что папу Адриана убили. Незадолго до смерти он доверил мне чрезвычайно важные документы, которые велел передать своему преемнику. Вы – секретарь святого отца, поэтому я хочу отдать их вам.

Я мысленно поблагодарил Всемогущего Творца, который ниспослал мне весть от сестры Марселины именно в этот момент. Наверняка Дюклер прокручивал какие-то махинации, и они стали известны папе Адриану, за что понтифику пришлось поплатиться своей жизнью.

– Немедленно приходите в Ватикан, – сказал я, – я прикажу пропустить вас ко мне!

– Не могу, – ответила сестра, – мне кажется, что за мной следят. Я очень боюсь, монсеньор! Вчера кто-то гнался за мной по улице, и мне только чудом удалось от него уйти.

Дюклер! Он желает заполучить в свои руки неопровержимые доказательства!

– Сестра, где вы сейчас? – спросил я. Монахиня назвала адрес небольшого католического пансиона на окраине Рима. – Запритесь у себя в комнате и никого не впускайте! – приказал я. – Я еду к вам!

Прыгнув за руль автомобиля одного из кардиналов (да простит мне Боже это прегрешение!), я устремился к пансиону, в котором остановилась сестра Марселина. Дюклером займется кардинал Кеннеди, пресс-секретарю все равно не уйти из Ватикана. С теми документами, которые мне передаст монахиня, а также ее показаниями мы окончательно убедим Антонио.

Я долго плутал по улицам плохо знакомого мне Рима, пока наконец не затормозил перед приземистым серым зданием. Оно производило впечатление нежилого. Дверь была распахнута, и я прошел внутрь.

Пахло плесенью и экскрементами. Дом был заброшен и никак не мог являться пансионом для монахинь. Неужто сестра Марселина ошиблась или я неверно записал адрес? Как же мне найти ее?

Слишком поздно до моих ушей донесся странный шорох, и еще до того, как я успел обернуться, на мою голову обрушился мощный удар. Сознание покинуло меня.

Виски пульсировали, черепная коробка, казалось, была готова сдетонировать, а руки и ноги не слушались меня. Последнее объяснялось просто: я был привязан к стулу, стоявшему посреди комнаты. В лицо мне бил луч нестерпимо яркого света.

И как только я мог попасться на такую уловку? Мне позвонила вовсе не сестра Марселина, а сообщница Дюклера или сам пресс-секретарь, изменивший голос! И я, как идиот, бросился по указанному адресу, где и попался в ловушку.

– Привет, Майкл! – произнес я через силу. – Поздравляю, тебе удалось обмануть меня?

Из-за источника света выступила темная фигура, и я услышал торжествующий голос пресс-секретаря:

– Монсеньор, я и не предполагал, что такой стреляный воробей, как вы, попадетесь на столь древний трюк. Ну еще бы, гениальный сыщик-священник Фелиппе Ортега, брат его святейшества Льва XIV и по совместительству – личный секретарь понтифика, уверен в своей исключительности!

Я соображал: Дюклер притащил меня в свое логово, и я нахожусь в его полной власти. Он не намерен оставить меня в живых, для него совершить еще одно убийство – плевое дело. Единственный для меня выход – играть на время, ведь если Антонио ищет меня...

– Святой отец вас не ищет, – заявил, словно прочитав мои мысли, Дюклер. – Я сообщил ему, что вы, монсеньор, отправились в срочную поездку и вернетесь через пару дней. Через пару дней вы действительно вернетесь – ваше тело выловят из Тибра. Но тогда уже все завершится!

– Что вы задумали, Дюклер? – спросил я, холодея от ужаса.

Пресс-секретарь подошел ко мне и буквально прошипел:

– Довести до конца то, что я так и не сделал. Я сбросил вас с лестницы, но вы выжили! Потом пришлось позаботиться о болтливых братьях Формицетти – их похоронное бюро взлетело на воздух. Но в этот раз я применю огнестрельное оружие. Или перережу вам глотку, монсеньор. Если бы вы только знали, как вы мне надоели!

Я заслышал шаги и понял, что к нашему обществу кто-то присоединился.

– Ах, отец! – услышал я радостный возглас Дюклера. – Все прошло как нельзя лучше. Ортега, как дурак, сразу же ринулся по адресу, который я ему продиктовал по телефону. К вашему сведению, монсеньор, сестра Марселина давно мертва. Адриан доверил ей разоблачительные документы, а их опубликования мы не могли допустить. Ей удалось покинуть Кастель Гандольфо, но я нашел ее следующим утром, около дома Мансхольта, где предложил подвезти ее. Монахиня согласилась и...

Еще одна фигура приблизилась ко мне – лица я не мог рассмотреть, так как свет бил мне в глаза.

– Что вы хотите? – пробормотал я. – Если вы меня и убьете, то мой брат не успокоится, пока не найдет убийц.

– Ваш брат, святой отец Лев XIV, в ближайшее время покинет нас. Как и вы, падре! – услышал я знакомый голос и вздрогнул.

– Что, узнали меня? – спросил статс-секретарь Джеймс Кеннеди. – Майкл, да выключи ты дурацкий фонарь!

Свет, слепивший мне глаза, погас, и я увидел ухмыляющуюся физиономию австралийского кардинала. Но если раньше он походил на добродушного боксера, то теперь выглядел как обезумевший маньяк. И как только я мог доверять ему все это время?

– Вы? – только и проронил я.

– Разрешите представить: мой отец! – заявил Майкл Дюклер. – Правда, по официальной версии у меня совершенно иные родители, но сути это не меняет: я плоть от плоти его высокопреосвященства!

Я закричал:

– Если вы замышляете убийство моего брата...

– Уже замыслили, – прервал меня Дюклер. – И сегодня ночью оно будет осуществлено. Вашего брата избрали посредством аккламации, а один из последних пап, взошедших таким образом на престол святого Петра, долго не правил – Марцелл II был понтификом всего двадцать три дня.

– Вас поймают! – уверенно заявил я.

Пресс-секретарь нагло ответил:

– Нет, потому что убийца будет известен: это вы, монсеньор! Я и мой отец лично засвидетельствуем, что вы имели бурный разговор со святым отцом, а затем застрелили понтифика. И нам, конечно же, поверят. Затем вы бежали в неизвестном направлении и, терзаемый угрызениями совести, покончили с собой. Таков финал сей ужасной истории!

– И следующим папой изберут вашего отца? – спросил я.

Дюклер подтвердил:

– Если бы не вмешались вы и Плёгер, то мой отец стал бы папой на последнем конклаве. У моего отца не было шансов быть избранным тайным голосованием, поэтому требовалось внести сумятицу в работу конклава.

– Что вам и удалось при помощи убийств, – холодно заметил я.

Пресс-секретарь усмехнулся:

– О, цель оправдывает средства! Мой отец устранил Мальдини и Уризобу. И не допустил, чтобы в случае пата, как того требует конституция по избранию понтифика, не весь конклав, а группа из наиболее уважаемых кардиналов избирала папу – они явно не остановили бы свой выбор на кардинале Кеннеди. Оставалось одно – задействовать аккламацию. И это удалось, но Плёгер выкрикнул имя вашего никчемного братца. Ну ничего, проклятый немец свое еще получит... Хорошо же я вывел его из игры, распространив слухи о том, что он является генералом ордена «Перст Божий»!

– А от других конкурентов избавились посредством убийств, – произнес я с отвращением. – И вы хотите, чтоб ваш нечестивый отец стал папой римским?

– Он им и станет! – завопил Дюклер. – Нечего вещать про святость и десять заповедей, Ортега! Мораль в Ватикане уже очень давно никого не занимает, и уж точно не вашего братца! Мой отец станет великолепным папой, его будут обожествлять, а после смерти провозгласят святым.

– Что ж мелочиться, пускай канонизируют вашего папашу и при жизни! – заметил я, и Дюклер ударил меня в живот.

И тут подал голос Джеймс Кеннеди:

– Майкл, можешь отправляться в Кастель Гандольфо, папа Лев уже там. Ты знаешь, что от тебя требуется. А я займусь нашим настырным падре!

Дюклер покинул подвал, и мы остались с кардиналом Кеннеди вдвоем.

– И все ради папской тиары? – спросил я.

Статс-секретарь расхохотался:

– Плох тот солдат, который не мечтает стать генералиссимусом, и тот кардинал, который не хочет сделаться папой. Я ничем не хуже вашего брата, а папой стал он. Я так ждал смерти Адриана...

– И вы ускорили ее, – сказал я, что Кеннеди подтвердил:

– Он докопался до тех гешефтов, которые я проворачивал вместе с епископом Латти.

– И он тоже причастен! – изумился я.

Кеннеди пояснил:

– «Анаконда» Эрвин ворочает миллиардами, при такой ситуации соблазнится и святой. Мы с ним давно знали друг друга, еще с той поры, когда вместе вступили в «Перст Божий», в организацию, где действует закон взаимопомощи: один за всех, все за одного.

– Как трогательно, – сказал я, – и наверняка в планы вашего самозваного ордена входило занять ключевые посты в курии и возвести одного из своих на кафедру святого Петра. Ваш «Перст Божий» не имеет никакого отношения к подлинному ордену!

– Подлинный «Перст Божий» давно прекратил существование, а мы возродили союз под старым именем для наших целей, – цинично ответил статс-секретарь.

– Ваш «Перст Божий» – мафия! – воскликнул я. – Только состоят в ней не головорезы и рецидивисты, а кардиналы, архиепископы и священники!

– Мы помогаем друг другу, – скромно ответил Кеннеди. – И тот из нас, кто занимает высокий пост, тотчас перетаскивает к себе своих друзей. Треть курии – наши люди! Ваш брат, падре, был чужаком, он не имел права стать папой! Но в течение нескольких часов все изменится.

– Понимаю! – вскричал я. – На конклаве вы не могли рассчитывать на избрание, потому что за вами стояли только ваши сообщники, а их не так уж много. Поэтому вы совершили три убийства в надежде на то, что потом, попав в безвыходную ситуацию, кардиналы изберут любого, чье имя предложит один из ваших подручных – кардинал фон Тротт.

– Вот именно, – помрачнел Кеннеди. – Но Плёгер опередил фон Тротта и предложил вашего братца. На новом конклаве такого не случится – там не будет ни вас, ни папы Льва, ни кардинала Плёгера, который тоже вскоре скончается по причине слабого здоровья. И я наконец стану папой!

Боже, спаси и помилуй, подумалось мне. Конечно, за два тысячелетия на престоле святого Петра восседало немало преступных, распутных и запачкавших свои руки кровью пап – одни Медичи и Борджиа чего стоят! Но это осталось в далеком прошлом, а Кеннеди захотел повернуть время вспять. Вера не была ему важна, он рассматривал должность папы римского как возможность обрести верховную власть и полностью подчинить себе весь церковный аппарат. Если он станет понтификом, то настанет конец света, и финальное пророчество святого Малахии сбудется – не только от «города на семи холмах», но и от всей католической паствы останутся только рожки да ножки!

– Однако достаточно разговоров, – сказал Кеннеди, – Майкл уже на пути в Кастель Гандольфо, где подготовит очередную трагедию под названием «Убийство папы Льва XIV его братом». А мне пора покончить с вами, падре, потому что оставлять вас одного в подвале даже ненадолго я не рискну – вы наверняка найдете способ освободиться. Жаль, что вы не застанете новую эру в церковной истории – отныне и во веки веков папами будут только те, кто выгоден «Персту Божьему». Церковь полностью изменит свой облик! О, у меня грандиозные планы!

Я узрел перед собой безумца, одержимого величайшим грехом – гордыней. Кардинал, чье призвание – проливать кровь за веру Христову (за что, собственно, папа Иннокентий III в начале тринадцатого века и ввел алые одеяния для князей церкви), стремился к одному – воссесть на престоле святого Петра, дабы, подобно восточному сатрапу, перекраивать мир по своему разумению. Господь Всемогущий, спаси и помилуй!

В руке у кардинала возник пистолет, и я понял, что участь моя предрешена.

– Надеетесь на чудо? – спросил насмешливо Джеймс Кеннеди. – Вы, падре, наивный чудак: чудес не бывает!

Я сипло спросил:

– Вы убили сестру Марселину и забрали у нее письмо, в котором Адриан изобличал ваши с Латти махинации?

– Глупая гусыня путалась под ногами, она уже успела отдать письмо Мансхольту, так что пришлось применить силу к ним обоим, – заметил небрежно кардинал, наводя на меня пистолет. – Мерзавец Адриан надиктовал его, когда пришел в себя.

– А было ли при ней еще какое-либо послание? – вскричал я.

– Падре, не пытайтесь заговаривать мне зубы. У старухи было всего одно письмо, которое мы, конечно же, уничтожили. Мой сын Майкл добавил в какао монахини снотворное, а «Анаконда», переодевшись врачом и нацепив фальшивую бороду, сделал святому отцу смертельную инъекцию. Очень жаль, что дурак фон Тротт не смог в декабре должным образом прибить Адриана! Пришлось пожертвовать «нашим Адольфом» – я отравил его вчера вечером, оставив рядом с телом признание самоубийцы. Он стал козлом отпущения. А Майкл справится со своим заданием – я имею в виду смерть вашего братца!

Я, задыхаясь, выкрикнул:

– Кардинал, вы хотите убить меня, так отпустите же мне грехи! Я не могу предстать перед лицом Господа без свершения таинства!

Кеннеди приставил дуло к моему лбу и лицемерно произнес:

– Отпускаю тебе все твои грехи, сын мой. Так и быть, даю тебе, Ортега, десять секунд для молитвы. А затем...

– Вы не верите в чудеса, ваше высокопреосвященство? – спросил я. – Какая непростительная ошибка! Ведь Христос, согласно евангелиям, творил чудеса.

– Ты – не Христос, не богохульствуй, сын мой, – хохотнул кардинал Кеннеди. – И восстать из мертвых тебе не грозит, так что...

Договорить он не успел, потому что я, схватив пистолет, вырвал его из рук изумленного статс-секретаря. Теперь кардинал находился у меня на мушке.

– О, это, конечно же, так, – усмехнулся я. – Кто я такой, чтобы мериться силами с Господом нашим? Но вы забываете, ваше высокопреосвященство, что в детстве я бродил по стране с циркачами и научился разным трюкам, в том числе – освобождаться от пут. Вы забыли об основном ватиканском правиле: не мни из себя Бога, даже если ты папа!

Кардинал Кеннеди затрясся:

– Монсеньор Ортега, будьте осторожны, пистолет заряжен!

Удерживая в левой руке оружие, я правой снял путы. Подойдя к съежившемуся статс-секретарю, я схватил его за грудки и произнес:

– Кардинал, живо на стул! Я свяжу вас и оставлю для полиции. Если хотите, надейтесь на новое чудо, но, уверен, его не произойдет.

Привязав к стулу рыдающего кардинала, я основательно долбанул его по черепу рукояткой пистолета, Кеннеди надолго потерял сознание. Быстро связав статс-секретаря, я покинул подвал заброшенного дома и бросился к машине, на которой приехал, – она стояла там, где я ее оставил.

Что же делать? Позвонить в Ватикан? Но моему рассказу никто не поверит! Придется самому отправиться в загородную резиденцию пап.

Я думал о словах кардинала Кеннеди, и сердце мое ныло в предчувствии страшной трагедии. Я вознес Господу молитвы, прося уберечь Антонио от страшной участи, но что-то мне подсказывало: беды не миновать...

Виктория Сикорская

В Рим их доставил вертолет Дейла Уайта. Писатель проявлял повышенный интерес к Виктории и пытался снова пригласить ее на ужин, но Джек заявил:

– Занимайтесь своими романами, мистер Уайт, и забудьте о Виктории!

Автор «Улыбки Джоконды», толкнув локтем в бок Луиджи, заметил:

– Похоже, ни мне, ни вам, господин младший комиссар, не перепадет ни крохи с барского стола!

Профессор Каррингтон пытался добиться аудиенции в Ватикане, но в связи с избранием нового понтифика в государстве-граде царила невероятная суета, и никто не хотел даже слышать о тайне тамплиеров и Туринской плащанице.

Через день после прибытия в итальянскую столицу в гостиничный номер Виктории ворвался Луиджи. Молодой человек был чем-то невероятно взволнован.

– Я все понял! – сообщил он. Девушка вопросительно посмотрела на него, и Луиджи, переведя дух, пояснил: – Каррингтоны! Я понял, почему они ищут сокровища тамплиеров.

– Они ведь уже объяснили, что хотят напасть на след Евангелия от Иисуса, – возразила девушка.

Луиджи вручил ей несколько листов бумаги:

– Знаешь, как звали мать Джека и супругу профессора? Маргарита де Шарни.

Виктория, припомнив, воскликнула:

– Но так же звали и дочь того французского дворянина, который в середине четырнадцатого века оказался владельцем плащаницы!

– Вот именно! – заключил Луиджи. – Этот папаша и сынок показались мне подозрительными, и я пропустил их через компьютер...

– Что? – спросила изумленно Виктория.

Смутившись, итальянец пояснил:

– Я сделал это только ради тебя! Я же видел, как молодой Каррингтон ухлестывает за тобой. Он... он тебя не заслуживает!

Виктория немедленно сменила тему разговора:

– Но даже если мать Джека и является одной из рода де Шарни, то это...

– Это их уличает! – не дал ей закончить фразу Луиджи. – У них в этом деле – кровный интерес, а вовсе не забота о торжестве истины. Наверняка они хотят предъявить права на сокровища тамплиеров, и не удивлюсь, если они рассматривают плащаницу все еще своей семейной собственностью.

– Я уверена, что всему найдется разумное объяснение, – возразила Виктория. – Нам только стоит дождаться Джека и профессора, они должны вот-вот прийти.

Каррингтоны не появились ни через полчаса, ни через час, ни через два. А когда в дверь позвонили и Виктория, сорвавшись с места, открыла ее, за нею оказался посыльный, который вручил конверт. Девушка извлекла из него короткую записку. Прочитав ее, она не смогла сдержать рыданий. Луиджи привлек к себе Викторию и нежно погладил по голове.

– Он пишет... что... что... они уезжают... И ни слова о том... что будет... с нами...

– Профессорский сынок – эгоист, – сказал Луиджи, – он тебя не заслуживал! Ты же сама видишь, что они бежали, как... как преступники. Виктория, я должен сказать тебе, что... люблю тебя!

Девушка разрыдалась еще сильнее. Джек навсегда ушел из ее жизни... Зато остался Луиджи... И он любит ее... Он никогда не бросит ее и не причинит ей боль...

Младший комиссар поцеловал Викторию, а затем увлек на кровать. Девушка была как в трансе. Луиджи покрывал ее лицо жаркими поцелуями, а она думала о Джеке. Молодой итальянец сбросил рубашку, на смуглой груди звякнули золотые медальоны.

– Нет! – произнесла Виктория, отталкивая Луиджи. – Я не могу!

Луиджи пробормотал:

– Я люблю тебя! Стань моей женой, Виктория!

Девушка изумленно посмотрела на младшего комиссара, не зная, что ответить. Он ей нравился, а вот Джека она любила. Но Джека нет. А Луиджи всегда рядом. Так не проще ли...

Ее взгляд упал грудь Луиджи, на которой болтались золотые медальоны. Молодой человек пододвинулся к Виктории и обнял ее.

– Подожди! – произнесла она требовательно и дотронулась до одного из медальонов. – Что это?

– Подарок матушки, – ответил он.

– Нет, другой!

Викторию прошиб холодный пот. В руках она держала небольшой золотой диск, на котором была изображена комета, а над ней надпись: DD – Digitus Dei.

– Так, пустяки, купил у одного ювелира с рук, – ответил Луиджи, но в его голосе девушка уловила страх.

Виктория спрыгнула с кровати. Digitus Dei! Перст Божий!

– Виктория, прошу тебя, забудь об этом! – умоляюще произнес Луиджи. – Я люблю тебя больше жизни!

– И больше «Перста Божьего»? – спросила, пятясь к двери, девушка.

Одним прыжком Луиджи оттолкнул ее от двери и, пихнув на кровать, воскликнул:

– Тебе нечего бояться, Виктория! Ты станешь моей женой, и мы проведем вместе долгие годы. Остальным не повезет – Каррингтоны пока сидят в участке, я подбросил им наркотики и дал анонимную наводку полицейским. Элькой Шрепп я займусь чуть позже. А Дейл Уайт будет молчать.

Виктория в ужасе посмотрела на Луиджи. Она видела перед собой прежнего симпатичного молодого итальянца, который, однако, был убийцей, работающим на тайную церковную организацию!

– Значит, ты... Тебе поручили следить за нами? – спросила, озаренная догадкой, Виктория.

Луиджи, облизнув губы, кивнул:

– Я организовал пожар в доме Карла Брамса, а потом прислал ему от имени Шрепп отравленные конфеты. Но затем мне было велено помочь ей сбежать и вместе с комиссаршей войти в вашу группу. Моим шефам требовалось знать, что вы задумали. После возвращения в Рим они приказали мне оставить вас. Но я не смог! Я люблю тебя!

Признание из уст киллера – что может быть страшнее! Виктория слабо улыбнулась и сказала:

– Луиджи, ты мне очень нравишься, но...

Итальянец наотмашь ударил Викторию по щеке и процедил:

– Но любишь длинноволосого придурка Каррингтона-младшего? Ты забыла, с кем имеешь дело, Виктория! Я уже четыре года работаю на «Перст Божий», и мной очень довольны. На моей совести восемнадцать убийств. Не хочешь стать моей женой? Ну что ж, найду себе другую! Но перед тем как я тебя кокну, ты станешь моей!

Он навалился на девушку. Виктория попробовала закричать, но Луиджи закрыл ей лицо подушкой. Девушка чувствовала, как итальянец пытается сорвать с нее джинсы. Дышать было трудно, и Виктория поняла, что еще немного – и она потеряет сознание. Луиджи убьет ее...

Раздался неимоверный грохот, и неведомая сила стащила Луиджи, оседлавшего Викторию, с кровати. Подушка отлетела прочь, и девушка увидела Джека в сопровождении Эльки Шрепп и полицейских. Младший Каррингтон, склоняясь над Викторией, пробормотал:

– С тобой все в порядке? Я так боялся опоздать! Если бы не старший комиссар Шрепп, то есть я хотел сказать Элька... мне бы ни за что не удалось покинуть участок.

Виктория взглянула с благодарностью на немку. И отчего она так взъелась на комиссаршу?

Элька Шрепп, подойдя к лежавшему на полу Луиджи, сказала:

– Какое счастье, что я не при исполнении служебных обязанностей, мальчик! Это позволяет мне без боязни за последствия сделать вот что!

И она ногой нанесла Луиджи сильнейший удар в пах.

– Запрещенный прием, но мерзавец должен запомнить, как нападать на женщин, – хмыкнула Элька.

В номер влетел высоченный человек в мятом черном костюме – старший комиссар Марио Барнелли. Оценив ситуацию, он велел карабинерам:

– Арестовать этого корчащегося на полу сопляка! Как я мог так ошибиться в тебе, Луиджи?! Ты же был для меня как сын, а сам работал на преступную организацию и одновременно копал под меня, распространяя порочащие мою репутацию слухи.

Луиджи увели. Комиссар Барнелли, с интересом посмотрев на Эльку, произнес:

– Приношу мои извинения за то, что подозревал вас в причастности к убийству Карла Брамса – Луиджи постарался. Кстати, госпожа старший комиссар, как вы относитесь к тому, чтобы пропустить со мной стаканчик красного вина?

Виктории же было не до них. Джек, поцеловав ее в лоб, сказал:

– Я понял, что Рацци затеял какую-то пакость. Когда нас арестовали, у него было такое лицо... и он заявил, что я больше никогда не увижу тебя. Негодяй наверняка рассказал тебе о том, что моя мать – из рода де Шарни. Но мы с отцом не мошенники! Нас занимает поиск истины...

– Тебе ничего не нужно мне объяснять, – произнесла девушка и, не думая о присутствии посторонних, обвила руками шею Джека и поцеловала его.

В этот момент кто-то включил телевизор. Виктория, подняв голову, увидела на экране встревоженное лицо диктора, который вещал:

– Как только что стало известно, на папу Льва Четырнадцатого в его загородной резиденции Кастель Гандольфо было совершено покушение. Нападавший, пресс-секретарь Ватикана Майкл Дюклер, вероятно, временно помутившись рассудком, трижды выстрелил в святого отца и при попытке к бегству был убит одним из швейцарских гвардейцев. Понтифика вертолетом доставили в клинику Гемелли, где сейчас начнется экстренная операция. По словам личного секретаря папы Льва, монсеньора Фелиппе Ортеги, благодаря героическому вмешательству и личной отваге которого удалось обезвредить Майкла Дюклера, состояние его брата чрезвычайно серьезное...

Старший комиссар Элька Шрепп

Элька никак не могла забыть выражения лица старшего комиссара Барнелли, когда она сообщила ему, что предпочитает женщин. Он никак не хотел ей поверить, а поняв, что она не шутит, опечалился не на шутку, но быстро оправился: предстояло разобраться с Луиджи Рацци, оказавшимся наемным убийцей ордена «Перст Божий», а также с покушением на папу Льва XIV.

Понтифик скончался на операционном столе – ранения были смертельные, и даже светила хирургии не смогли спасти жизнь его святейшества. По мнению многих, свершилось третье пророчество Фатимы, разглашенное только в 2000 году и предвещавшее, что на «человека в белом», папу, совершат нападение люди с оружием. Иоанн Павел Второй был уверен, что эти строки предрекали покушение на него в мае 1981 года. Теперь же стало ясно – имелся в виду папа Лев! Весь мир содрогнулся, узнав об этом жестоком и бессмысленном преступлении, однако общественность еще и не подозревала, какие разоблачения грядут.

Арестованный статс-секретарь Святого престола, кардинал Кеннеди, дал показания и выдал всех, кто был членом «Перста Божьего». Ватикан, привыкший замалчивать скандалы, на сей раз повел себя совершенно иначе. Взятие под стражу пяти десятков высокопоставленных прелатов, почти все из которых были замешаны в разнообразнейших преступлениях, долго было новостью номер один. Епископ Латти признался не только в хищении миллионных сумм из казны Ватикана, но и в убийстве папы Адриана. Кардинал Кеннеди под давлением улик признал свою вину и поведал о том, как во время конклава убил двух кардиналов и папу Иоанна XXIV. Кардиналы, архиепископы, епископы, настоятели католических колледжей и простые священники, входившие в «Перст Божий», дружно каялись в грехах, сознаваясь в кошмарных преступлениях. Католическая церковь переживала самый серьезный кризис со дня своего основания.

Эльку принял кардинал Ганс-Петер Плёгер, оказавшийся чрезвычайно милым и наделенным неподражаемым чувством юмора стариком, терпеливо выслушал все, что желала сообщить ему комиссарша. Кардинал пообещал, что после того, как будет избран новый папа и скандал немного поуляжется, он лично проследит за тем, чтобы была произведена третья радиоуглеродная экспертиза Туринской плащаницы, которая наконец сможет установить истину и окончательно прояснить вопрос относительно того, как и когда Леонардо изготовил «плащаницу». Но кардинал Плёгер попросил год отсрочки, и Элька вместе с Каррингтонами согласилась: в их планы никак не входило растаптывать и так истекавшую кровью католическую церковь.

Плёгер встретился со своим старым оппонентом Рональдом Каррингтоном, и после трехчасовой беседы состоялось их полное примирение. Кардинал добился того, чтобы профессор получил доступ к секретным архивам Ватикана, где тот обнаружил записи Леонардо, недвусмысленно указывающие на то, что прочие документы, имеющие отношение к изготовлению «плащаницы» да Винчи, следует искать где-то в Европе, возможно, во Франции.

Профессор вместе с сыном и его невестой (конечно же, Викторией, которая полностью переменила отношение к комиссарше, как, впрочем, и та к ней) отправились в Париж.

Великий писатель Дейл Уайт, использовав скандалы с поразительной для себя выгодой, заработал на увеличении тиражей «Улыбки Джоконды» еще пятьдесят миллионов и заявил, что в течение года выпустит новую, еще более сенсационную книгу об Иисусе Христе. Мистер Уайт, как знала Элька, предложил Виктории сначала стать его секретаршей, а затем стать соавтором новой книги, но девушка твердо отказалась, и великий писатель (по совместительству – великий юбочник) остался с носом и был вынужден вернуться в Америку, к своей верной, но нелюбимой супруге.

В сей бурлящей атмосфере и начался новый конклав. В тот день, когда кардиналы (те из них, что еще остались на свободе и в живых) прошествовали в Сикстинскую капеллу, Элька вернулась в Гамбург. Она забрала у Йохана Пилярски встретившую ее радостным мяуканьем Ангелу Меркель (поправившуюся на полкило) и отправилась к себе домой.

Брютнер полностью признал свое поражение, Эльку реабилитировали, а ее знакомство с самим Гансом-Петером Плёгером заставило шефа трепетать. Брютнер сделал вид, что извинился перед Элькой, а Элька сделала вид, что приняла извинения.

Едва комиссарша переступила порог своей бармбекской квартиры, как зазвонил телефон. На проводе была матушка, которая так и фонтанировала похвалами в адрес Эльки. Шрепп была рада звонку родителей, даже несмотря на то что отец, выхвативший у фрау Шрепп телефонную трубку, как палочку эстафеты, снова завел разговор о том, что дочке пора выходить замуж и рожать детей. Элька пообещала, что через пару недель заглянет в Шлезвиг-Гольштейн.

Включив телевизор (по всем основным каналам шла прямая трансляция из Рима), Элька прилегла с Ангелой Меркель на кушетку. Кошка растянулась на животе хозяйки и мгновенно захрапела. Элька была чрезвычайно довольна, что оказалась дома.

Снова зазвонил телефон, и комиссарша со вздохом сняла трубку. Наверняка матушка или отец что-то забыли или решили познакомить ее с новым женихом (банкир Тобиас, похоже, остался в прошлом!). Похоже, они никогда так и не смирятся с тем, что она – лесбиянка. Ну что ж поделать, родителей не выбирают...

– Элька? – услышала она голос, который моментально заставил сердце комиссарши забиться быстрее. Она даже подскочила с кушетки, что весьма не понравилось Ангеле Меркель, тотчас выпустившей когти.

– Габи! – прошептала комиссарша.

Она ее не забыла!

Пауза. Немые вопросы. Биение двух сердец.

– Я пыталась дозвониться до тебя, – произнесла Габи, – но все время нарывалась на автоответчик. А затем прочитала о твоих приключениях в газетах.

Биение двух сердец. Пауза. Немые вопросы.

– Ты разрешишь пригласить тебя на дискотеку? – услышала Элька голос Габи и зажмурилась: вот оно, женское счастье!

– Ну конечно, – хрипло ответила комиссарша. – Знаешь, я ведь все это время думала о тебе...

И, продолжая болтать по телефону, она вышла из комнаты. Комиссарша, увлеченная разговором с Габи, и не заметила, что на экране телевизора из тонкой трубы над Сикстинской капеллой повалил густой белый дым и зазвонили колокола собора Святого Петра. Комментатор тараторил:

– Небывалый случай! Этот год, как и год 1276-й, войдет в историю церкви как «год четырех пап». Судя по тому чрезвычайно короткому временному промежутку, который кардиналы пробыли под ключом, конклав избрал нового папу в первом же туре! Напомню, что самый быстротечный конклав прошедшего столетия состоялся в 1939 году, когда статс-секретарь Эудженио Пачелли в день своего шестьдесят третьего рождения был избран папой в третьем, по другим сведениям – даже во втором туре и принял имя Пия Двенадцатого. Одно могу сказать вам, дамы и господа, точно: папой в этот раз стал не статс-секретарь, ибо бывший статс-секретарь, кардинал Кеннеди, находится сейчас под следствием. Но тогда кто же?

Сорок минут спустя (Элька все еще говорила по телефону, так увлеченная Габи, что и не узнала благую весть – хабемус папам!) на балконе собора Святого Петра появился чилийский кардинал Хуан-Теренцио Чурро Дуартес, уже объявлявший имя нового папы всего несколько недель назад.

Он обвел взглядом заполненную паломниками и туристами площадь (людей было не только не меньше, но даже больше, чем в прошлый раз: скандал только подхлестнул интерес к Ватикану) и провозгласил:

– Ploeger!

Радостные крики и овации длились не меньше десяти минут, и кардиналу стоило огромных трудов успокоить толпу, чтобы сообщить:

– Qui sibi imposuit Nomen Paulus VII!

И новый папа, Павел Седьмой, в бытность свою кардинал Ганс-Петер Плёгер, показался на балконе и, воздев к небу руки, улыбнулся. А затем произнес:

– Господа кардиналы избрали меня, скромного виноградаря на ниве Господней, новым понтификом. Сим клянусь я, что положу живот свой на служение матери нашей возлюбленной – святой Римской апостолической церкви и торжеству справедливости, невзирая ни на какие препоны!

Падре Фелиппе Ортега

Избрание новым папой кардинала Плёгера не стало для меня неожиданностью – это было логическое следствие из всего, что произошло. Мой бедный брат Антонио умер, церкви были нанесены тяжкие раны, и требовался человек, обладающий не только опытом и авторитетом, но, с учетом кошмарных событий, и безупречной репутацией, и незыблемыми моральными качествами.

Таковым был только кардинал Ганс-Петер Плёгер, принявший имя Павла Седьмого.

Святой отец предложил мне остаться при нем в качестве личного секретаря, но Рим угнетающе действовал на меня. Я нижайше испросил разрешения отправиться обратно в Южную Америку, и папа Павел дозволил мне следовать велению души.

Тем теплым днем в конце сентября мы прогуливались по ватиканским садам, поражавшим даже после окончания лета яркими цветочными клумбами. Остановившись около одной из них, где растения составляли герб Ватикана – два ключа, золотой и серебряный, а над ними – тиара, папа Павел произнес:

– Я знаю, что вы еще вернетесь в Рим, Фелиппе.

– Святой отец, я намерен провести в моем провинциальном приходе остаток дней своих, – не удержался и возразил я.

Папа чуть улыбнулся и заметил:

– Вы же знаете, что пути Господни неисповедимы, Фелиппе. Не забывайте о ватиканском правиле: не сопротивляйтесь воле Его. Церковь никогда не забудет того благодеяния, которое вы оказали ей. Никогда!

Его святейшество только что вернулся с пресс-конференции, которую он давал в одном из салонов Апостолического дворца. Павел Седьмой стал первым папой, который согласился ответить на вопросы журналистов в режиме пресс-конференции. Святой отец пообещал, что следующим летом восемь лабораторий получат возможность провести радиоуглеродный анализ Туринской плащаницы, а после вынесения вердикта семь независимых команд ученых и медиков смогут детально изучить эту драгоценную реликвию, чтобы установить раз и навсегда истину касательно того, кто был в нее завернут.

– Фелиппе, я возвел вас в кардинальское звание, – как бы между прочим сообщил папа Павел, и я остановился на тропинке, походя, верно, на жену Лота, обратившуюся в соляной столб. Понтифик обернулся и, лукаво взглянув на меня из-под белой шапочки, идеально сидевшей на его густых седых волосах, пояснил: – Я сделал это in petto[16] и пока что не собираюсь сообщать консистории об этом назначении. Но, Фелиппе, оглашение моего решения произойдет в любом случае до того, как Господь призовет меня к себе, я ведь не хочу, чтобы ваше назначение было признано недействительным.

Я пал на колени и прикоснулся губами к «перстню рыбака». Папа сказал:

– Прошу вас, Фелиппе, поднимитесь с колен! Вы заслужили это звание как никто другой. Могу ли я забыть, что именно вы надоумили меня на конклаве снять свою кандидатуру и тем самым сделаться для убийц неинтересным: они ведь устраняли только потенциальных папабилей. И вы же предложили сделать папой вашего брата в надежде, что он, не наделенный большим интеллектом, будет послушной марионеткой в ваших и, соответственно, в моих руках. Тут мы просчитались, ваш брат, прочитав бумаги профессора Сикорского, решил использовать полученную информацию для своих целей, предав ее огласке. Таким образом он рассчитывал немедленно прославиться и стать третьим папой, прозванным «Великим». Но мы, скромные слуги Господа, допустить этого никак не могли – и папе Льву пришлось немедленно умереть. Вы нужны именно здесь, в Ватикане, и не в качестве простого прелата, а князя церкви. Понимаю, что после кончины бедного папы Льва вам надо прийти в себя, и я даю вам ровно год. А потом вы вернетесь в Ватикан – вас ждет восхождение к вершинам власти, Фелиппе!

Такова была цена убийства. Убийства, которое я совершил. Ведь именно я трижды выстрелил в своего брата Антонио, папу Льва XIV, а вовсе не безумец Майкл Дюклер. Я застал пресс-секретаря в кабинете Антонио, где они вели чрезвычайно бурную дискуссию. Как я и опасался, Антонио к тому времени уже нашел шкатулку с письмом, оставленным сестрой Марселиной, и вскрыл стенной сейф, где хранились бумаги, оставленные Адриану профессором Сикорским. Ведь если второго письма у Марселины с собой не было, когда на нее напал Дюклер (я не зря расспрашивал об этом!), значит, она оставила его в Кастель Гандольфо. Такой была воля Адриана: он хотел, чтобы его преемник, посетив загородную резиденцию, нашел в ящике стола шифр к сейфу: Адриан не доверял даже секретарю, еще бы, ведь речь шла о том, что Иисус не умер на кресте, а остался жив!

Антонио нашел его. И вскрыл сейф. И прочитал. И поверил. Так же, как поверил Адриан. Присутствие Дюклера все усугубляло, и у меня не было возможности переубедить моего бедного брата. Вырвав пистолет у Дюклера, я выстрелил в Антонио. Пресс-секретарь бросился бежать, но его застрелил один из гвардейцев. Дюклера мне абсолютно не жаль.

Но жаль ли мне Антонио? Он ведь любил меня, а я ненавидел его. Как и всех из его семейства – того самого, что лишило меня отца и матери. Ведь именно я убил тогда, давным-давно, мать Антонио, синьору делла Кьянца, не сумев совладать с отчаянием и бесами в своей душе. Ее смерть расценили как нападение грабителей. Я же, прибыв в сане священника в далекий штат, исповедовался во всем тамошнему архиепископу.

Он был одним из членов «Перста Божьего». И он открыл мне глаза: Господь доверил нам, избранным, уничтожать грешников и защищать паству от тлетворных идей. И от правды. Так я вступил в орден, с генералом которого и познакомился несколько лет спустя, когда он посещал Коста-Бьянку с визитом. Звали его Ганс-Петер Плёгер. Я сразу проникся безграничным уважением к немецкому кардиналу и был готов выполнять все его поручения.

Этим я и занимался в течение многих лет, путешествуя под видом миссионера по миру. Там, где слова были бессильны, я применял силу: да, мне пришлось убивать, и не раз, но каждый раз это деяние я совершал во славу Господа, а значит, оно грехом и не являлось.

Я спросил святого отца:

– Но, ваше святейшество, о чем вы ведете речь? Я совершенно не искушен в ватиканских интригах...

– Фелиппе, ваша скромность меня поражает, – усмехнулся папа Павел. – Вы заткнете за пояс всех здешних талейранов. Вам – сорок пять, и самое позднее через двадцать лет вы станете папой.

– О нет! – вырвалось у меня.

– Разумеется, да, – отрезал святой отец. – Католической церкви нужен такой поводырь, как вы. Мне через полгода исполнится восемьдесят, Господь отведет мне не больше нескольких лет на престоле святого Петра. И рано или поздно вы станете одним из моих преемников, Фелиппе! У вас будет время подготовиться к роли папы, а пока займитесь реорганизацией «Перста Божьего». Вы – его новый генерал!

Я снова попытался опуститься перед его святейшеством на колени, но папа Павел удержал меня:

– Фелиппе, вы провели гениальное расследование и вывели на чистую воду этих самозванцев! Я давно подозревал, что в Ватикане существует какая-то группка преступников-прелатов, прикрывающихся именем нашего святого ордена, поэтому и вызвал вас сюда (ваш же брат думал, что это он приказал вам явиться в Рим). Они, возродив его к жизни исключительно из-за громкого имени, и думать не думали, что орден, созданный в действительности еще самим апостолом Павлом для защиты от лжеистин выжившего на кресте Иисуса, на самом деле никогда не прекращал своей деятельности. Но Джеймс Кеннеди и ему подобные запятнали имя «Перста Божьего», совершая преступления для удовлетворения своих низменных пристрастий. Мы, члены подлинного «Перста Божьего», даже преступая закон и десять заповедей, всегда руководствовались интересами церкви и никогда – собственными!

Папа Павел был совершенно прав: мне никогда не доставляло удовольствия убивать. Хотя когда я выпустил три пули в живот и грудь Антонио, то испытал нечто, похожее на извращенное удовольствие. Я так давно хотел сделать это...

– Дилетанты, святой отец, потерпели сокрушительное поражение, – сказал я. – Они всем скопом сядут в тюрьму, и мы разом избавимся от наших врагов.

– Их посты займут верные церкви и ее догматам люди, – продолжил папа Павел. – Для всего мира «Перст Божий» изобличен и наголову разбит. Они и не подозревают, что уничтожен уродливый бастард, созданный тщеславием нескольких преступных кардиналов, мечтавших о деньгах и власти. А подлинный «Перст Божий», конечно же, продолжит существование. Однако нам следует быть предельно осторожными, еще одна досадная ошибка, и церковь не выдержит!

– Я, новый генерал ордена, буду крайне осмотрителен, – заверил я папу. – Пока что мы заляжем на дно, хотя никто и не подозревает о нашем существовании.

Мы, более ничего не говоря, зашли в один из гротов.

– Первым делом вам необходимо довести до завершения эту катавасию с плащаницей, – нарушил молчание папа Павел. – Я так и знал, что подмена образцов рано или поздно всплывет. Всегда следует прибегать к радикальным методам.

– Наши глупые оппоненты выполнили часть грязной работы, – добавил я. – Брамс мертв. Каррингтоны укатили в Париж на поиски доказательств того, что плащаницу состряпал Леонардо.

– Пускай ищут ветра в поле, – сказал с улыбкой папа. – Открою вам тайну – апостол Павел встречался несколько раз с Иисусом после того, как этот трусливый проповедник, инсценировав свою смерть на кресте, бежал из Иерусалима. Павел истово веровал в слово Иисусово, но встречи открыли ему глаза: реальный Иисус был жалким, никчемным, запутавшимся в своих страхах и грехах человечишкой, у которого не хватило мужества принять святую смерть на кресте. И Павел понял, что если его последователи узнают эту ужасную правду, то разочаруются в Иисусе и в его вере. А Павел совершил подлинный подвиг, отринув Иисуса-человека и сделав из него Иисуса-Бога, закрепив догмат о смерти на кресте и воскрешении. Это и спасло церковь, которой нынче две тысячи лет! И он изгнал Иисуса из Иудеи, запретив ему проповедовать и сеять смуту. Недаром же Павел признается в Первом послании к коринфянам: «...но более всех я потрудился: не я, впрочем, а благодать Божья, которая со мною». С ним, а не с Иисусом! Павел и его последователи хорошо потрудились, своевременно изъяв из евангелий упоминания о том, что Христос не умер. И задача всех понтификов – охранять незыблемый фундамент веры. Ведь недаром папа носит «перстень рыбака», на котором изображен апостол Петр с сетью. Наша задача – ловить человецев! В начале 64 года, когда Иисус пожаловал в Рим, он снова встретился с Павлом и даже предлагал тому покинуть пределы империи и последовать с ним в далекие земли. Но Павел предпочел принять мученическую смерть от руки римского палача, нежели присоединиться к Иисусу и его тогдашним адептам. Иисус снова трусливо сбежал в Индию, где провел многие десятилетия. Все улики, конечно же, были давно ликвидированы. Мне, чтобы вывести из игры моего старого противника Рональда Каррингтона, пришлось направить его по ложному следу, подложив ему «записи» Леонардо и абсолютно идиотскую теорию о том, что лик на плащанице – изображение самого да Винчи.

– Несчастный старик Леонардо сейчас в моде, – поддакнул я. – После глупой книжки Дейла Уайта можно повесить на него всех собак, приписав участие в любой авантюре, даже в похищении ребенка Линдбергов и организации Уотергейта, и простаки поверят!

– Не только любых собак, но и котов, – заметил с доброй улыбкой святой отец.

Я, вспомнив кардинала фон Тротта и его хвостатых любимцев, с готовностью подтвердил:

– Да, да, и котов, безусловно, тоже!

– Кстати, вы, Фелиппе, отлично организовали находку «лаборатории тамплиеров» в Кренн-де-Шато: они поверили, что Леонардо изготовил копию плащаницы.

– Работали лучшие специалисты, реквизит такой, что не придерешься, – заверил я святого отца. – Чего стоит металлическая статуя, при помощи которой тамплиеры, а затем и Леонардо изготовили копию плащаницы. Или их так называемые дневники, в которых фиксировался весь процесс. Лучше, чем в Голливуде! Банкирский дом Савизьен оказал нам всемерную поддержку.

– Отличная работа, Фелиппе, – похвалил меня святой отец, и у меня сделалось тепло на душе. – Я уже распорядился инвестировать в ряд проектов, финансируемых банком Савизьен, сто пятьдесят миллионов. Теперь наши враги сомневаются в подлинности плащаницы и в правильности своей версии. Кто бы мог подумать, что они докопаются до правды!

Да, Иисус Христос не умер на кресте и, выжив, странствовал по многим странам, оставив после себя несколько вариантов Святого Слова. Все, за исключением одного, были в разное время найдены церковью, в том числе членами ордена «Перст Божий», и уничтожены. Все – кроме одного. Того, что обнаружила старший комиссар гамбургской полиции Элька Шрепп в торфяных болотах. Но теперь и этот экземпляр в наших руках. И более не существовало ни единого письменного подтверждения того, что Иисус пережил распятие! А все остальное – слухи, которые церковь может игнорировать.

– Эти правдоискатели хотят донести до всего мира, что Иисус не умер на кресте, – сказал папа Павел. – Но какая теперь, собственно, разница, что случилось две тысячи лет назад в Иерусалиме? Да, тот Иисус не умер, и плащаница, как и евангелие, написанное им самим, доказывают сие, но это ничего не меняет. Кем был реальный Иисус? Обыкновенным бродяжкой, объявившим себя Сыном Божьим! И только апостол Павел, чье имя я принял, став папой, сделал из него, смертного бессильного человека, бессмертного всесильного Бога! А Бог должен был умереть на кресте и восстать из мертвых: пастве всегда требуется чудо. И оно свершилось! Теперь же эти изыскатели пытаются разрушить фундамент, на котором стоит наша церковь. Не церковь Иисуса, а церковь апостола Павла! Если простые верующие узнают, что Иисус не умер, то для них это станет ударом, от которого они никогда не оправятся и тотчас отвернутся от церкви. Еще бы, им, простецам, непременно подавай чудо! А чудо – не воскрешение, которого не было, а сама христианская церковь, по сравнению с которой пантеоны египетских, греческих, ассирийских, вавилонских, шумерских, римских божеств – паноптикум смешных и жалких уродов. И мы призваны защитить это чудо, нашу церковь и ее учение, созданное великим апостолом Павлом, от грязных лап правдоискателей. Правда – не то, что имело место в действительности, правда – то, что вещает церковь!

Я внимал каждому слову святого отца с величайшим почтением и трепетом.

– Быть может, – сказал я, – их на всякий случай следует....

– Нет! – резко остановил меня папа Павел. – Теперь уже поздно, их смерть, даже замаскированная под несчастный случай, вызовет ненужные подозрения. Хватило и того, что вы убрали со сцены Луиджи Рацци, оказавшего нам много услуг. Этот мальчишка стал крайне опасен, он сошел с ума от дочери Сикорского и так глупо попался в руки полиции. Вот до чего доводит плотский грех! Но вы, Фелиппе, вовремя позаботились о «самоубийстве» Луиджи и о том, чтобы все были уверены, что он работал на фальшивый «Перст Божий», созданный Кеннеди и фон Троттом, а не на наш, подлинный. Ну что же, Каррингтоны во Франции ищут того, что никогда не найти. Шрепп в Гамбурге предается позорному греху однополой любви с одной из наших верных агенток. Они все находятся под полным контролем, Фелиппе!

– А что с Уайтом? – спросил я. – Он помог одурачить правдоискателей в Кренн-де-Шато, отлично организовав поиски и обнаружение «лаборатории». А теперь, кажется, работает над новой книгой?

Папа повел плечами:

– Этот американец – гадкий, но необходимый церкви субъект. Я как-то встречался с ним, мы детально обсуждали содержание «Улыбки Джоконды», последующую рекламную кампанию и распределение доходов. Да, он пишет новую книгу, в которой доказывает, что Иисус не умер на кресте, а был спасен учениками, выходившими его при помощи целебных мазей.

– Появление этой книги надо остановить! – заволновался я. – Иначе верующие...

– Появление этой книги надо ускорить! – вновь перебил меня святой отец, и мы вышли из грота и направились к одному из водопадов. – Уайт уже очень хорошо зарекомендовал себя при создании «Улыбки Джоконды». Книга стала супербестселлером и принесла нам более ста пятидесяти миллионов. Ведь доходы делились пятьдесят на пятьдесят: церковь шумно протестовала, подогревая интерес к роману, а автор скармливал публике жареные, но при проверке не выдерживающие никакой критики со стороны историков и теологов факты. Жаль, что в кинопрокате фильм бесславно провалился. В следующий раз надо будет делать ставку не на известных голливудских актеров, а на хороший сценарий и опытного режиссера. Дейл Уайт в конечном итоге пропагандирует учение католической церкви, что нам на руку, а успех его книги, как ни странно, не разрушает наши догматы, а только укрепляет их, сплачивая ряды верующих.

– Кажется, Уайт требует теперь семьдесят пять процентов с прибыли, – напомнил я.

Папа горестно вздохнул:

– О да, писатель совсем отбился от рук. Придется повысить ему отчисления, но в разумных, конечно, пределах. Книга про Иисуса, не умершего на кресте, нам на руку.

– Но каким именно образом? – удивился я.

Папа, большой любитель классических детективов, пояснил:

– В цикле рассказов Агаты Кристи «Двенадцать подвигов Геракла» Эркюль Пуаро, разгадывая криминальные шарады, повторяет деяния древнего героя. Так вот, в рассказе «Авгиевы конюшни» великого сыщика просят спасти репутацию легендарного премьер-министра Великобритании, который, как оказывается, погряз в коррупции и преступлениях. Признать это – равносильно вселенской катастрофе. От Пуаро требуется обелить премьера, о делишках которого вот-вот появится разоблачительная статья. Как же это сделать? Клин вышибается клином: сыщик организует охоту за супругой премьера, в газетах появляются ее фотографии в полуголом виде в обществе некоего жиголо. Британский истеблишмент в шоке: еще бы, супруга самого премьер-министра веселится с любовником в заведениях сомнительного пошиба! Все с пеной у рта требуют отставки премьера. И вдруг чудным образом выясняется, что на фотографиях изображена не почтенная супруга премьера, а некая дама полусвета, очень на нее похожая, намеренно нанятая его политическими врагами с целью дискредитировать великого вождя нации. Британский истеблишмент празднует победу и признается в любви к премьеру. И когда появляется статья о его махинациях, никто уже не обращает на нее внимания, потому что все считают ее новой неуклюжей попыткой лишить популярного политика власти. Воды первого скандала, инициированного не кем иным, как Пуаро, смыли все нечистоты второго, реального скандала.

– Понимаю! – воскликнул я, пораженный мудростью папы Павла. – Клин клином вышибается! Помимо того что новый бестселлер из-под пера Дейла Уайта принесет нам пару сотен миллионов, что само по себе неплохо, он заранее настроит читателей воспринимать любые разоблачения как выдумку. Если верующие вдруг услышат, что Иисус не умер на кресте, они махнут рукой и скажут: «Перепевы с ужасного романа Дейла Уайта, а по сути ничего нового!» И, конечно же, не поверят!

– Вы чрезвычайно понятливы, Фелиппе, – кивнул святой отец. – Говорят, спецслужбы действуют таким же образом, постоянно подсовывая «желтым» изданиям сведения об инопланетянах и паранормальных явлениях: публика в итоге пресыщается и воспринимает все как сказки, что позволяет «бойцам невидимого фронта» и далее вести разработки в этих областях, не боясь разоблачений в СМИ. Пока Уайт приносит нам пользу, будем использовать его... гм... талантливую бездарность. Уайт, безусловно, пока нам необходим... Но как только он будет требовать слишком многого или станет нам опасен...

– Им займется «Перст Божий», – сказал я, нисколько не завидуя участи писателя. – Кстати, святой отец, думаю, пора модернизировать правила ордена, чьим генералом я стал. Мы не должны более оставлять свои «визитные карточки» на месте... ммм... происшествий. Ведь если «Перст Божий» для всех окончательно разгромлен с арестом кардинала Кеннеди, то будет странно, если следы или медальоны с изображениями кометы и девизом «Да будет воля Твоя» будут и впредь находится подле... ммм... тел.

– Согласен, – сказал папа Павел. – Надо идти в ногу со временем. История с плащаницей научила нас многому. Ко мне обратились представители других христианских конфессий: из Германии, Англии, Греции, России, Армении, Болгарии и прочих стран. Они заинтересованы в плотном сотрудничестве с «Перстом Божьим». Ведь если правда об Иисусе станет известна, то проиграют не только католики, но и протестанты, англикане, православные и все те, кто почитает Христа как Бога. Вам предстоит заняться налаживанием разветвленной сети представительств по всему мире, Фелиппе! Я уже говорил по телефону с архиепископом Кентерберийским, с епископами Германии, Голландии и США, с русским, украинским и греческим патриархами, католикосом всех армян, и они обещали мне, вернее, вам, всемерную поддержку. Вырвать ересь с корнем в их, как, впрочем, и в наших кровных интересах. Для этого им нужна ваша действенная помощь – ваша и «Перста Божьего», Фелиппе.

– Святой отец! – воскликнул я. – Вам удалось то, о чем мечтали все понтифики с момента раскола церкви на западную и восточную в 1054 году и появления лютеранской ереси в 1517 году, – под эгидой римского папы снова сплотятся все христианские церкви! Ведь двух немецких профессоров устранили наши друзья-протестанты, а Владимира Сикорского – православный батюшка: и они все – члены «Перста Божьего». Нас объединяет гораздо больше, чем разъединяет. Вот она, экумена в действии!

Я заметил спешащего по дорожке в нашу сторону личного секретаря папы Павла VII.

– Святой отец, мне неудобно прерывать вашу беседу, однако вас ждут кардиналы... – начал он.

Понтифик заверил его, что через пять минут освободится.

– А что с евангелием, обнаруженным в золотом тубусе с торфяной мумией? – поинтересовался я напоследок.

– Пока находится в тайном отделении Ватиканской библиотеки, но скоро оно будет уничтожено, – ответил папа. – Ибо правда содержится не в нем, написанном смертным Иисусом, а исключительно в словах церкви!

– Святой отец, вы сегодня назначили дату проведения третьей радиоуглеродной экспертизы и детального изучения плащаницы медиками. Но если это произойдет, то никакая книга Дейла Уайта не поможет отвратить катастрофу! – не выдержал я и обратился еще к одной волновавшей меня теме.

– Вы правы, Фелиппе. Преступление – доверять коварной случайности. Еще одно разоблачение церкви не пережить. Когда-то давным-давно данайцы прислали спартанцам письмо-ультиматум, в котором подробно описывали, что сделают с жителями города, если захватят его. Ответ спартанцев был лаконичен: «Если», – заметил с тонкой улыбкой папа Павел, и аудиенция завершилась.

После разговора с понтификом я побывал в подземельях собора Святого Петра, где постоял несколько минут около скромной могилы моего брата – папы Льва XIV. Его тезка, Лев XI, четвертый и последний папа из рода Медичи, правил всего двадцать четыре дня – Антонио протянул немногим больше: пышное имя Leo не спасло его! Мой глупый и тщеславный брат, вошедший в историю церкви в качестве курьеза и сноски, покоился рядом со своими предшественниками – Иоанном XXIV и Адрианом VII. Ни один из этих незначительных и практически не правивших пап не принес церкви пользы. Но папа Павел VII будет не таким. А когда понтификом (лет через двадцать) стану я, то приложу все усилия, дабы защитить учение Христа.

Выйдя из собора Святого Петра и спускаясь по ступенькам на площадь, я заслышал звон колоколов и, переполненный благочестия и восхищения, обратил свой взор на вечернее небо, заливающееся багрянцем и перламутром, к Тому, Кто создал Вселенную всего за шесть дней. И пробормотал, зная, что все грехи, настоящие, прошлые и будущие, мне уже давно прощены (ведь я – всего лишь Его слепое орудие!):

– Да свершится воля Твоя!

Из коммюнике, распространенного пресс-службой Ватикана 25 декабря прошлого года:

«...В результате акта бессмысленного вандализма, потрясшего весь мир, в Сочельник поздно вечером была уничтожена одна из ценнейших реликвий христиан – Туринская плащаница. Джоакомо П., на протяжении многих лет находившийся на излечении в разнообразных психиатрических клиниках и страдавший навязчивой идеей разрушать шедевры, проник в капеллу собора Святого Иоанна в Турине, где по повелению его святейшества Павла VII для всеобщего обозрения и была выставлена плащаница. Сумев остаться незамеченным в капелле после ее закрытия, Джоакомо П., приблизившись к плащанице, привел в действие миниатюрное взрывное устройство, спрятанное у него под одеждой. В результате детонации он сам погиб, был разрушен передний неф капеллы и полностью уничтожена плащаница. Интерпол по просьбе святого отца немедленно подключился к расследованию. Не оставляет сомнений и тот факт, что Джоакомо П., считавший католическую церковь своим врагом, действовал без сообщников, и его деяние – кошмарный акт отчаявшегося, нуждавшегося в помощи психиатра человека. Папа Павел VII чрезвычайно потрясен случившимся и воззвал к светским властям, требуя приложить все усилия для детального и полного расследования. Ибо, как заявил святой отец, мы должны узнать всю подноготную этого «преступления тысячелетия», и добавил, опираясь на выказывание одного из своих предшественников, Льва XIII, что «церкви нужна только ПРАВДА...».

Послесловие

Автор, в отличие от церковных иерархов, не претендует на то, что изложенная в романе версия жизни Христа – абсолютная и безусловная правда.

Единственная на данный момент радиоуглеродная экспертиза Туринской плащаницы имела место в 1988 году. Изъятие образцов плащаницы и опубликованные 16 февраля 1989 года в журнале Nature официальные выводы команды из 21 ученого вызывают великое множество вопросов и допускают мысль о том, что образцы были подменены до отправки в лаборатории Цюриха, Оксфорда и Аризоны.

По прихоти случайности (или намеренно?) результаты радиоуглеродной экспертизы были оглашены кардиналом Анастасио Баллестреро, архиепископом Турина, 13 октября 1988 года (в 681-ю годовщину начала преследования ордена тамплиеров): католическая церковь смиренно заявила о том, что полностью принимает выводы ученых, и тотчас провозгласила плащаницу средневековой подделкой, но в то же время не лишила ее статуса святыни (уж не потому ли, что плащаница, как это хорошо известно в Ватикане, – подлинная?).

Какую именно роль в возможном подлоге сыграла католическая церковь, известно только посвященным, к числу коих автор не относится. Однако примечателен тот факт, что тогдашний префект конгрегации по делам вероучения, кардинал Йозеф Ратцингер, более известный сейчас в качестве его святейшества Бенедикта XVI, не приложил ни малейших усилий, дабы развеять сомнения некоторых исследователей плащаницы, обращавшихся к нему с письмами. Через своего секретаря кардинал дал вначале обтекаемый и ничего не разъясняющий ответ, на другие же письма предпочел не реагировать вовсе.

Вероятность того, что нынешний понтифик (или один из его преемников) санкционирует повторную радиоуглеродную экспертизу плащаницы и позволит ученым исследовать ее с применением новейших достижений техники, по мнению автора, не просто равняется нулю, а уходит в минус-бесконечность.

Симптоматично, что представители прочих христианских конфессий, к примеру Русской православной церкви, несмотря на вроде бы разгромные выводы радиоуглеродного анализа, по-прежнему почитают плащаницу подлинной (так как имеют представление о подлоге?), а в своих многочисленных «научно-популярных» и «просветительских» изданиях, в которых идет речь о плащанице, РПЦ намеренно замалчивает не только неутешительные выводы ученых, но и сам факт проведения радиоуглеродного анализа.

Поэтому читатели призваны сделать свои собственные выводы и задаться простым вопросом: отчего церковь так упорно молчит и столь последовательно блокирует любые научные исследования Туринской плащаницы?

Один из возможных ответов на этот, без преувеличения, животрепещущий вопрос и представляет собой настоящий роман.

Примечания

1

Место проживания папы римского. – Прим. авт.

2

Вперед! (ит.)

3

Когда? Когда? (ит.).

4

«Корнелиус Виллебрандес, он же Адриан VII, великий понтифик».

5

Летальный исход (лат.)

6

Огромное спасибо (ит.).

7

Все прочие – вон! (лат.)

8

Здесь: в своей высшей форме (фр.).

9

Святой отец (ит.).

10

Объявляю вам радостную весть – у нас есть папа! Им стал преосвященнейший и достопочтеннейший господин, господин Антонио... (лат.)

11

Кардинал святой римской церкви... (лат.)

12

Делла Кьянца! (лат.)

13

Коий возжелал называться Львом Четырнадцатым! (лат.)

14

Славное прошлое (англ.).

15

Британской империи (англ.).

16

В сердце, здесь: тайно (ит.).

Content

Антон Валерьевич Леонтьев
Святой нимб и терновый венец

Кастель Гандольфо, загородная резиденция папы римского, 4 августа прошлого года

Старший комиссар Элька Шрепп

Падре Фелиппе Ортега

Старший комиссар Элька Шрепп

Виктория Сикорская

Падре Фелиппе Ортега

Старший комиссар Элька Шрепп

Виктория Сикорская

Падре Фелиппе Ортега

Старший комиссар Элька Шрепп

Виктория Сикорская

Падре Фелиппе Ортега

Виктория Сикорская

Старший комиссар Элька Шрепп

Падре Фелиппе Ортега

Послесловие

Примечания