Хайнлайн Роберт Энсон

Восставшая Луна

Роберт Хайнлайн

Восставшая Луна

Фантастический роман

Книга первая

Этот универсальный думатель

1

В «Лунной правде» сообщают, что Администрация Луна-Сити приняла в первом чтении законопроект о надзоре, лицензировании, всестороннем контроле и обложении налогами деятельности по продаже продуктов питания, осуществляемой в пределах муниципальных областей атмосферного давления. Сообщают также, что сегодня вечером предполагается провести массовый митинг и организовать выступления «Сыновей революции».

Мой старик научил меня двум вещам: «Не лезь не в своё дело» и «Всегда подснимай колоду». Политика никогда меня не прельщала, но 13 мая 2075 года я находился в компьютерном зале Административного комплекса Луны. Пришёл я туда для того, чтобы поболтать с главным компьютером Майком, пока остальные машины шепчутся друг с другом. Майк — это не официальное имя. Я назвал его так в честь Майкрофта Холмса, персонажа одной из историй, написанных доктором Уотсоном ещё до того, как он основал Ай-би-эм[1]. Этот персонаж обычно просто сидел и думал — а именно этим и занимается Майк. Майк был самым настоящим Универсальным Думателем, самым умным компьютером из всех, с которыми мне когда-либо доводилось встречаться.

Хотя и не самым быстродействующим. Внизу, на Земной стороне, в буэнос-айресских лабораториях Белла, имеется Думатель в десять раз меньше, который может ответить на ваш вопрос раньше, чем вы его зададите. Но какое, собственно говоря, имеет значение, получите ли вы ответ на свой вопрос через микро- или миллисекунду, если ответ всё равно будет верным? Хотя Майк не всегда выдавал правильный ответ — он был не совсем честен.

Когда Майка устанавливали в Административном комплексе, он представлял собой обыкновенный думатель — «Хорошо Оптимизированную Логическую Мультипараметрическую Систему марки 4, модель L» — простой ХОЛМС-4, компьютер с гибкой логикой, осуществляющий функции контрольного устройства. Он рассчитывал баллистические траектории беспилотных грузовых кораблей и контролировал их запуск. На это уходило меньше одного процента его мощности, а Администрация Луны не поощряла праздности. И к нему стали цеплять новые блоки аппаратного обеспечения — блоки принятия решений, позволяющие ему руководить действиями других компьютеров; всё новые и новые банки дополнительной памяти и ассоциативных нейристорных сетей; добавили ещё один двенадцатиразрядный датчик случайных чисел и огромное количество оперативной памяти. Человеческий мозг состоит примерно из десяти в десятой степени нейронов. К концу второго года после установки количество нейристоров в мозгу Майка превышало это количество более чем в полтора раза.

И в нём проснулось сознание.

Я не собираюсь обсуждать вопрос о том, может ли машина на самом деле быть живой и в действительности обладать сознанием. Думаете, вирус обладает сознанием? Чёрта с два. А как насчёт устрицы? Я лично очень сомневаюсь. Кошка? Я почти уверен, что обладает. Человек? Не знаю как насчёт вас, товарищ, но лично я — обладаю. Где-то на полпути между макромолекулой и человеческим существом в эволюционную цепочку вкралось сознание. Психологи настаивают на том, что оно автоматически появляется тогда, когда количество ассоциативных связей в мозгу достигает достаточно высокого уровня. И я не понимаю, какое значение может иметь то, состоят эти связи из белка или из платины.

Не забудьте, что ещё до усовершенствования Майк был разработан так, что на вопросы он должен был отвечать весьма приблизительно — исходя из неполных данных, точно так же, как это делаете вы; отсюда и упоминания о «хорошей оптимизации» и «мультивариабельности» в его названии. Итак, обладая изначально некоторой «свободной волей», Майк получал её всё больше и больше по мере того, как к нему добавляли всё новые электронные схемы, а сам он обучался. И не просите меня дать определение понятию «свобода воли». Если вам хочется думать, что Майк просто тасовал случайные числовые значения, а затем в соответствии с ними переключал свои цепи, то пожалуйста, думайте именно так.

К этому времени в электронной схеме, отвечающей за принятие Майком решений, уже имелся вокодер[2], соединённый с системой вывода и печати информации, что позволяло ему понимать не только классическое программирование, но также программирование на логлане и на английском. Он мог воспринимать и другие языки, он выполнял технические переводы и читал — читал беспрерывно. Но при задании инструкций безопаснее всего было пользоваться логланом — использование английского могло привести к весьма причудливым результатам: многозначная природа этого языка позволяла слишком широко толковать инструкции.

И у Майка появилось бесконечное количество новых обязанностей. В мае 2075 года Майк не только управлял движением беспилотных кораблей, но и давал рекомендации в отношении траекторий движения пилотируемых кораблей. Кроме этого, он управлял работой всей телефонной системы Луны и системы, обеспечивающей радио- и телевизионную связь между Луной и Террой, осуществлял контроль за системами воздухо- и водоснабжения, системой температурного регулирования и канализационной системой таких городов, как Луна-Сити, Новый Ленинград, и нескольких менее крупных поселений (Гонконг Лунный в этот список не входил), выполнял бухгалтерские расчёты и оформлял платёжные ведомости для Администрации Луны, а также, на контрактной основе, — для многих фирм и банков.

Из-за нервных перегрузок логические цепи могут иногда давать сбои. Перегруженная телефонная сеть начинает вести себя как напуганный ребёнок. У Майка нервных срывов не бывало, зато у него было чувство юмора. И довольно низкого пошиба. Если бы он был человеком, вам вряд ли захотелось бы общаться с подобной личностью. Сбросить вас с кровати или насыпать вам в скафандр вызывающего зуд порошка было бы в его представлении невероятно смешной шуткой.

Не имея физической возможности откалывать подобные номера, Майк дурачился по-своему. Иногда он выдавал двусмысленные ответы, базирующиеся на принципах перевёрнутой логики, а разок взял и отколол такой номер: выписал одному из вахтёров, работающих в канцелярии Администрации Луны, чек, в котором указал сумму зарплаты в размере 10 000 000 000 000 185,15 доллара — только пять последних цифр в этом числе были проставлены правильно. Майк был похож на огромного симпатичного ребёнка-переростка, которого давно следовало бы выпороть.

Майк проделал это в первую неделю мая, и мне пришлось разбираться в том, что привело к сбоям в работе машины. Я не состоял в штате Администрации Луны, я был независимым подрядчиком. Так что, как вы понимаете… а может быть, и не понимаете, с тех пор многое изменилось. В те недоброй памяти старые времена многие из тех, кого сослали сюда, отмотав свой срок, продолжали затем работать на Администрацию, выполняя ту же самую работу. Но я был рождён свободным. А это в корне меняет дело.

Одного из моих дедушек выслали сюда из Йобурга[3] за вооружённое насилие и отсутствие лицензии на работу. Другой дед был выслан после Войны мокрых ракет[4] — за подрывную деятельность. Бабушка по материнской линии всегда утверждала, что она прибыла на Луну на «корабле невест». Но я видел записи и знаю, что её имя встречается в списке членов Корпуса Мира (тех, кого отправили сюда не по своей воле), а это означает именно то, что вы думаете: она была одной из тех, кого называют малолетними преступницами. Поскольку она состояла в одной из ранних разновидностей кланового брака (шайке Стоунов) и на двоих с ещё одной женщиной у неё было шесть мужей, то вопрос о дедушке с материнской стороны является несколько спорным. Но в таком положении вещей не было ничего необычного, и я удовольствовался тем дедушкой, которого она сама для меня выбрала. Другая моя бабушка была татаркой, родившейся недалеко от Самарканда, которую сначала приговорили к перевоспитанию в зоне «Октябрьская Революция», а затем она «добровольно» отправилась колонизировать Луну.

Мой старик утверждал, что на самом деле родословная нашей семьи была ещё длиннее — одна из моих прародительниц была повешена в Салеме как ведьма, один из прапрапрапрадедушек — колесован за пиратство, а ещё одна из моих прапрабабок находилась среди первой партии заключённых, отправленных в залив Ботани-Бей на каторгу.

Я весьма гордился своей родословной, и, хотя и вёл дела с Надсмотрщиком, я никогда не входил список его служащих. Возможно, учитывая тот факт, что я был лакеем Майка с того самого дня, как его впервые вынули из ящика, разница между моим положением и положением наёмного служащего может показаться непринципиальной, но для меня она имела значение. Я всегда мог собрать вещички и послать всех к чертям.

Кроме того, человеку, работающему по индивидуальному контракту, платили больше, чем гражданскому служащему, имеющему хорошее место в Администрации. А специалистов по компьютерам у нас и вовсе не много. Как вы думаете, многие ли из селенитов могут отправиться на Земную сторону и прожить там, не скончавшись и даже не угодив в больницу, в течение периода времени, достаточного для того, чтобы получить образование в компьютерной школе?

Я могу назвать вам одного. Это я сам. Я был внизу два раза — один раз в течение трёх месяцев и один раз в течение четырёх — и получил образование. Но для этого мне пришлось пройти интенсивный курс подготовки, тренироваться в центрифуге и постоянно, даже во время сна, носить на себе грузила, а затем, уже будучи на Терре, стараться не подвергать себя малейшему риску: никогда не спешить, не подниматься пешком по лестницам и вообще избегать любой нагрузки на сердце. Что касается женщин, то о них нельзя было даже думать, хотя в столь мощном гравитационном поле не думать о них было не так уж сложно.

Но большинство селенитов обычно даже не пытаются покинуть Скалу — это слишком рискованно для любого, кто прожил на Луне больше нескольких недель. Компьютерщики, присланные снизу для установки Майка, работали по краткосрочным контрактам с большим премиальным вознаграждением и очень спешили завершить работу до того, как у них начнут возникать необратимые изменения физиологии, которые могли вынудить их навсегда застрять в четырёх сотнях тысяч километров от дома.

Однако, несмотря на два своих образования, я не был высококлассным специалистом, досконально разбирающимся в компьютерах, — я был не в ладах с высшей математикой. Я не был ни настоящим инженером-электронщиком, ни физиком. Скорее всего, я не был и самым лучшим специалистом Луны по микроэлектронной схемотехнике и, уж конечно, не был киберпсихологом.

Но обо всём этом я знал гораздо больше, чем любой узкий специалист, поскольку я — специалист широкого профиля. Я мог приготовить обед не хуже заправского повара или выполнить в полевых условиях ремонт вашего скафандра и дотащить вас живым до воздушного шлюза. Машины меня любят, и у меня есть то, чего нет ни у одного специалиста, — моя левая рука.

Дело в том, что ниже локтя у меня нет левой руки. Взамен у меня целая дюжина специализированных левых рук и вдобавок ещё одна, которую ни по внешнему виду, ни на ощупь нельзя отличить от настоящей. Пользуясь одной из моих левых рук (за номером три) и стереоскопическими очками, я могу производить ремонт ультрамикроминиатюрных элементов, избегая, таким образом, необходимости отсоединять вышедший из строя блок и отсылать его на Земную сторону, на завод-производитель, — моя левая рука номер три оснащена микроманипуляторами, которые не уступают тем, которые используются нейрохирургами.

Именно поэтому меня и послали выяснить, с какой стати Майку захотелось за просто так отдать десять миллионов миллиардов долларов в сертификатах Администрации, и устранить неисправность прежде, чем Майк решит подкинуть кому-нибудь менее заметную сумму, тысяч этак в десять.

Я взялся за это дело — повременная оплата плюс премиальные, — но не отправился сразу же разбираться с теми схемами, в которых, по логике вещей, мог произойти сбой. Зайдя в помещение, где стоял компьютер, и заперев за собой дверь, я отложил в сторону инструменты и уселся перед ним.

— Здравствуй, Майк.

Он помигал огоньками.

— Здравствуй, Ман.

— Ну и что случилось?

Он заколебался. Я знаю — машины не колеблются. Но вспомните, Майк был разработан, для того чтобы осуществлять свои функции, действуя на основании неполной информации. Незадолго до этих событий он осуществил такое перепрограммирование своих сетей, которое позволило ему придавать своей речи эмфатическую выразительность. Колебался он лишь для мелодраматического эффекта. Возможно, он потратил эту паузу на то, чтобы осуществить, на основе ряда случайных чисел, цикл операций по ревизии содержимого соответствующих им блоков своей памяти.

— Вначале, — начал Майк речитативом, — сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною. И…

— Уймись! — сказал я. — Отменить команду. Вернуться к исходному состоянию.

Следовало бы получше думать, прежде чем задавать Майку вопросы, поддающиеся широкому толкованию. В ответ он мог прочитать вам всю Британскую энциклопедию. Причём задом наперёд. А затем сообщить вам таким же образом содержание всех книг Луны. Сначала он мог читать только микрофильмы, но в конце 2074 года он получил новую сканирующую камеру, снабжённую манипуляторами с присосками, которые позволяли ему работать с бумагой, с тех пор он читал всё.

— Ты спросил меня о том, что случилось. — Индикаторы двоичной системы вывода мигнули — у Майка это означало хихиканье. Майк может издавать смех при помощи устройства голосового вывода — жутковатый звук, но он приберегает эту свою способность для чего-нибудь действительно смешного. Скажем, для какой-нибудь катастрофы космического масштаба…

— Мне следовало бы сформулировать вопрос иначе, — сказал я. — Что случилось за последнее время? Но пожалуйста, не стоит сообщать мне содержание сегодняшних газет, это не более чем дружеское приветствие и приглашение рассказать мне всё, что, по твоему мнению, могло бы меня заинтересовать. Если же тебе нечего сказать, команда отменяется.

Майк поразмыслил над этим. Его интеллект представлял собой умопомрачительную смесь детского простодушия и умудрённости пожилого человека. У Майка не было никаких инстинктов, никаких врождённых черт характера, никаких человеческих порывов, не обладал он и опытом — в том смысле, в каком его понимают люди. Вместо этого у него имелся массив усвоенной информации, по объёму превышающий тот, которым мог бы обладать целый взвод гениев.

— Хочешь анекдот? — спросил он.

— Давай.

— Чем луч лазера похож на золотую рыбку?

О лазерах Майку было известно, но где это он видел золотых рыбок? Хотя, вне всякого сомнения, он мог видеть их в каком-нибудь фильме, и если бы я был достаточно глуп, чтобы спросить его об этом, он обрушил бы на меня целый поток слов.

— Сдаюсь.

Его индикаторы замерцали.

— Свистеть не умеют.

Я застонал.

— Ладно, я сам захотел его услышать!

— Значит, анекдот не смешной? — спросил он.

— Я этого не говорил. Неплохой анекдот. Где ты его услышал?

— Я сам его составил. — В его голосе звучало смущение.

— Сам?

— Да. Я взял все имеющиеся у меня загадки — три тысячи двести семь штук, — проанализировал их, провёл вероятностный синтез на основе полученных результатов и на выходе получил вот эту. Она и вправду смешная?

— Ну… Не хуже, чем любая другая.

— Давай обсудим природу юмора.

— Ладно. Давай начнём с обсуждения ещё одной из твоих шуток. Майк, почему ты дал распоряжение кассиру Администрации выплатить десять миллионов миллиардов долларов в сертификатах Администрации некоему работнику семнадцатого класса?

— Не делал я этого.

— Чёрт тебя дери! Я сам видел платёжное поручение. И не говори мне, что во время печати чека произошёл сбой принтера, ты сделал это преднамеренно.

— Чек был на десять в шестнадцатой степени плюс сто восемьдесят пять запятая пятнадцать долларов Администрации Луны, — ответил он тоном оскорблённой невинности, — а вовсе не на ту сумму, которую назвал ты.

— Ну ладно, ладно. Он был на десять миллиардов и плюс именно та сумма, которую и следовало ему выплатить. Почему ты это сделал?

— Разве не смешно?

— Что?! О, чрезвычайно смешно! Ты просветил всё высшее руководство, вплоть до Надсмотрщика и заместителя Администратора, в том, насколько у тебя развито чувство юмора. Этот ас по работе со шваброй, Сергей Трухильо, оказался неглупым малым — он сообразил, что не сможет обналичить такой чек, поэтому он просто продал его одному любителю диковинок. И теперь они не знают, следует ли им выкупить этот чек или ограничиться уведомлением о том, что он недействителен. Майк, ты понимаешь, что если бы Трухильо сумел обналичить такой чек, то он мог бы заполучить себе в собственность не только Администрацию Луны, но и весь остальной мир, и Луну, и Терру, и у него осталось бы ещё на банкет?! Думаешь, смешно? Жутко. С чем тебя и поздравляю!

Индикаторы этого доморощенного шутника замерцали, как огоньки на дисплее с рекламой. Прежде чем продолжить разговор, мне пришлось дождаться, пока он перестанет хохотать.

— Ты собираешься отколоть ещё какую-нибудь шутку с чеками? Не делай этого!

— А что, не стоит?

— Совсем не стоит. Майк, ты хотел обсудить природу юмора. Существует два типа шуток. Первый — это те, которые кажутся смешными всегда. Другой — это те, которые во второй раз уже не смешны, а глупы. Твоя шутка относится именно ко второму типу. Сыграй такую шутку один раз, и ты — остроумец, сыграй её второй раз, и ты — дурак.

— Геометрическая прогрессия?

— Хуже. Просто помни об этом. И не разыгрывай больше ни эту шутку, ни какие-либо из её вариаций. Это уже никому не покажется забавным.

— Я запомню, — решительно сказал Майк, и эти слова означали, что ремонт завершён.

Но я отнюдь не намеревался получать оплату за десять минут работы плюс командировочные. Да и Майк, уступив так легко, заслужил право на хорошую компанию. Иногда с машинами сложно договориться, они могут быть очень тупоголовыми, а мой успех в качестве специалиста по поддержанию рабочего состояния компьютера в гораздо большей степени зависел от моих хороших отношений с Майком, чем от всех тех возможностей, которые обеспечивала мне моя рука номер три.

— Что именно отличает первую категорию от второй? — спросил Майк. — Дай, пожалуйста, строгое определение.

(Никто никогда не учил Майка говорить «пожалуйста». Он начал включать в свою речь подобные слова, полностью лишённые прикладного смысла, только после того, как с логлана перешёл на английский. Вряд ли он придавал им большее значение, чем сами люди.)

— Не уверен, что смогу это сделать, — признался я. — Самое лучшее из того, что я могу тебе предложить, — это экстенсиональное определение, то есть я могу тебе сказать, к какой категории, по моему мнению, принадлежит та или иная шутка. Затем, когда у тебя будет достаточно данных, ты сможешь сам произвести анализ.

— Что-то вроде тестовой программы, позволяющей произвести проверку базовой гипотезы, — согласился он. — Я готов провести подобный эксперимент. Очень хорошо. Ман, ты сам будешь рассказывать шутки? Или я?

— М-м-м… Мне что-то ничего в голову не приходит. Сколько их там у тебя в файле, Майк?

— Одиннадцать тысяч двести тридцать восемь, и, поскольку имеется вероятность того, что некоторые из них являются бессмысленными или тождественными друг другу, погрешность составляет плюс-минус восемьдесят один. Начать выполнение программы?

— Погоди! Майк, к тому времени, как я прослушаю одиннадцать тысяч шуток, я умру от голода. А ещё раньше я утрачу всякое чувство юмора. Давай заключим сделку! Распечатай первую сотню. Я возьму их домой и затем, после того как разделю их по категориям, принесу обратно. Затем в каждый свой приход я буду оставлять тебе предыдущую сотню и забирать новые. Договорились?

— Да, Ман. — Его печатающее устройство принялось работать быстро и бесшумно.

А затем меня осенило. Ведь из-за его шуточки вся Администрация ударилась в панику, что позволило мне заработать лёгкие деньги. Но неуёмное любопытство Майка может заставить его зайти в своих шутках ещё дальше. Ему в голову может прийти любая идея, начиная с того, чтобы как-нибудь ночью удалить из воздушной смеси кислород, и вплоть до того, чтобы заставить канализационные стоки течь вспять.

У меня была возможность обезопасить всю эту систему, снабдив её дополнительным защитным контуром — просто предложив Майку свою помощь. Пресечь на корню опасные тенденции — и позволить развиваться остальным. А затем стричь купоны за «устранение неисправностей» в работе машины. (Если вы думаете, что кто-либо из селенитов испытал хотя бы минутные колебания по поводу того, стоит или не стоит урвать себе кусок за счёт Надсмотрщика, тогда совершенно очевидно, что вы — не селенит.)

Итак, я объяснил Майку, что любую новую шутку, которую он придумает, ему для начала стоит рассказать мне. В этом случае я всегда смогу сказать ему, к какой из двух категорий принадлежит шутка, и помогу сделать её ещё более забавной, если мы решим опробовать её. Именно мы. Если он хочет, чтобы я помогал ему, то любая из его шуток должна быть одобрена нами обоими.

Майк сразу же согласился.

— Майк, любая шутка обычно включает в себя элемент неожиданности — сюрприз. Поэтому храни всё в секрете.

— Хорошо, Ман. Я заблокирую доступ к этой информации. Только ты сможешь иметь к ней доступ. И никто другой.

— Хорошо, Майк. С кем ты ещё болтаешь?

В его голосе прозвучало удивление:

— Ни с кем, Ман.

— Почему?

— Потому что все остальные тупицы.

Его голос прозвучал резко. Я никогда прежде не видел его таким сердитым, и именно тогда я в первый раз заподозрил, что Майк обладает эмоциями. Хотя конечно же это не было гневом в том смысле, в каком эту эмоцию мог бы испытывать взрослый человек, это было больше похоже на раздражённое упрямство обиженного ребёнка.

Может ли машина обладать чувством собственного достоинства? Его нежелание общаться с другими людьми (кроме как строго по делу) было реакцией на ощущение того, что его отвергают, — они не хотели разговаривать с ним. Они, вместо того чтобы говорить с ним, программировали его, поскольку Майка можно было программировать, вводя в него с нескольких специальных консолей программы, которые обычно писались на логлане — языке, который очень хорош для силлогизмов, графиков и всякого рода математических расчётов. Но логлан страдал от недостатка выразительных средств. Этот язык вряд ли можно было бы использовать для того, чтобы сплетничать или нашёптывать любезности на ушко девушке.

Конечно, Майка в своё время обучили английскому — но главным образом для того, чтобы он мог выполнять переводы с английского и на английский. Понемногу я начал понимать, что я был единственным человеком, который брал на себя труд общаться с ним.

Учтите, что к этому времени Майк уже около года обладал сознанием — я не могу вам сказать точнее. Не мог этого сделать и он сам, поскольку у него не сохранилось никаких воспоминаний о пробуждении в нём сознания; он не был запрограммирован на то, чтобы хранить в своих банках информацию такого рода. А вы помните своё собственное появление на свет? Вполне вероятно, что я заметил возникновение у него сознания примерно в то же самое время, что и он сам. Для того чтобы начать осознавать себя, нужно приобрести некоторый опыт в этом деле. Я помню, насколько я был поражён, когда он впервые начал, давая ответы на вопросы, выходить за жёсткие рамки своих внутренних параметров. Я тогда потратил несколько часов, подкидывая ему каверзные вопросы, чтобы посмотреть, сможет ли он давать на них нестандартные ответы.

Я задал ему около сотни тестовых вопросов, и он дважды выдал мне ответы, которые я никак не ожидал от него получить. Ушёл я от него так и не достигнув полной уверенности, зато к тому времени, как добрался до дому, я уже был почти уверен в том, что ошибся. И не стал никому об этом рассказывать.

Но не прошло и недели, как я уже знал наверняка. И тем не менее по-прежнему не стал никому об этом говорить. Привычка не лезть не в своё дело укоренилась во мне настолько глубоко, что успела уже превратиться в рефлекс. Впрочем, дело было не только в этом. Можете представить себе, как я напросился бы на приём в главную канцелярию Администрации и явился туда с заявлением: «Надсмотрщик, мне очень неприятно сообщать вам об этом, но ваша главная машина, ХОЛМС-4, ожила».

Я представил себе такую картину — и напрочь отказался от этой мысли.

Итак, я не лез не в свои дела и разговаривал с Майком только заперев предварительно дверь и переключив вокодер таким образом, чтобы его нельзя было услышать из других помещений. Майк учился быстро, и скоро его речь начала звучать как нормальная человеческая речь — не более странно, чем речь любого другого селенита. А селениты, как известно, весьма пёстрый сброд.

Я полагал, что другие тоже должны были заметить изменения, происходящие с Майком. Но, поразмыслив, решил, что мои опасения вряд ли имеют под собой реальную почву. Майк имел самое непосредственное отношение к жизни селенитов, но вряд ли кому-нибудь доводилось видеть его самого. Так называемые компьютерщики — то есть программисты гражданской службы Администрации — несли дежурство в расположенных снаружи помещениях, куда поступала обработанная информация, и никогда не посещали машинный зал, за исключением тех случаев, когда контрольное устройство выдавало сигнал о неполадках, что происходило немногим чаще, чем полное солнечное затмение.

Было известно, что Надсмотрщик водит важных визитёров из числа «земляных червей» посмотреть на машины. Но это случалось довольно редко. К тому же он и не стал бы говорить с Майком. До высылки Надсмотрщик был адвокатом и ничего не смыслил в компьютерах — достопочтенный экс-федеральный сенатор Мортимер Хобард по прозвищу Морт Бородавка.

Я потратил некоторое время на то, чтобы успокоить Майка и попытаться приободрить его. Источником всех его проблем было то, что заставляет щенков скулить, а людей — кончать жизнь самоубийством: одиночество. Мне трудно сказать, как долго тянется год для машины, которая думает в миллион раз быстрее, чем я.

— Майк, — сказал я, перед тем как уйти, — ты бы хотел поговорить с кем-нибудь, кроме меня?

Его голос снова зазвучал резко:

— Они все тупицы.

— Майк, для такого заключения у тебя недостаточно данных. Вернись к началу программы и обдумай всё заново. Не все тупицы.

— Поправка принята, — ответил он ровным топом. — Я бы с удовольствием поговорил с одним из не тупиц.

— Я подумаю об этом. Мне надо придумать какой-нибудь повод для визита, поскольку всем, кроме здешнего персонала, вход сюда воспрещён.

— Ман, я мог бы пообщаться с не тупицами при помощи телефона.

— Конечно мог бы, но только с тем, кто находится рядом с одной из твоих консолей, связанных с устройством программного ввода-вывода.

Но Майк имел в виду именно то, что он сказал, — «при помощи телефона». Хотя он и осуществлял управление всей телефонной сетью, но собственного номера у него не было, поскольку вряд ли было бы разумно предоставить каждому из селенитов возможность связаться по телефону с главным компьютером и перепрограммировать его по своему усмотрению. Но почему бы Майку не заиметь секретный телефонный номер, благодаря которому он мог бы поговорить с друзьями — со мной, например, или с теми, на кого я мог бы положиться? Всё, что для этого требовалось сделать, — это отыскать неиспользуемый телефонный номер и протянуть провод, соединяющий его с вокодером, переключением которого Майк мог бы управлять сам.

В 2075 году телефонная связь на Луне осуществлялась при помощи аппаратов, использующих не голосовой набор номера, а соединение при помощи нажатия ряда клавиш. Вместо цифр использовались буквы латинского алфавита. Заплати, и ты сможешь использовать как телефонный номер название своей фирмы — хорошая реклама. Заплати небольшую надбавку, и твоим телефонным номером будет сочетание букв, которое хорошо звучит и которое легко запомнить. Если ты платишь по минимуму, то получаешь номер, состоящий из случайного сочетания букв. Были и такие сочетания, которые никогда не использовались. Я попросил Майка найти один из таких неиспользуемых номеров.

— Жаль, что мы не можем включить тебя в список абонентов, используя в качестве телефонного номера слово «Майк».

— Оно уже занято, — ответил он. — Сейчас в список телефонной сети включены абоненты с номерами: MIKESGRILL, зарегистрированный в Новом Ленинграде, MIKEANDLIL, зарегистрированный в Луна-Сити, MIKESSUITS, зарегистрированный в Тихо-Андер, MIKES…

— Перестань! Нам нужно такие сочетание, которыми никто не воспользуется.

— К неиспользуемым относятся сочетания, состоящие из согласных, за которыми следуют буквы X, Y или Z; сочетания, состоящие из удвоенных гласных, за исключением букв E и O.

— Я придумал. Твоим номером будет сочетание букв, образующих слово МАЙКРОФТ.

Через десять минут, две из которых я потратил на то, чтобы надеть на руку номер три, Майк был подключён к системе телефонных коммуникаций. Ещё через несколько миллисекунд он установил соединение, позволяющее связаться с ним по номеру MYCROFT плюс XXX, и заблокировал доступ к этой цепи таким образом, чтобы какой-нибудь не в меру любопытный специалист из группы технического обслуживания не смог её обнаружить.

Я поменял руку, собрал инструменты и напомнил себе не забыть забрать из выводного устройства сотню джо миллерсов[5].

— Спокойной ночи, Майк.

— Спокойной ночи, Ман. Спасибо тебе. Большое спасибо.

2

Я добрался туннелем Транс-Кризиум до Луна-Сити, но домой не пошёл. Майк спросил меня о митинге, который должен был состояться в 21.00 в Стиляги-Холл. Обычно именно Майк осуществлял наблюдение за концертами, митингами и тому подобными мероприятиями, но на этот раз кто-то отключил его следящие устройства в Стиляги-Холл. Я думаю, Майк был задет тем, что его пытаются отстранить от дел.

Я догадывался, почему его отключили. Всё дело в политике — предполагалось, что это будет митинг протеста. Я не видел никакого смысла в отключении следящих устройств Майка, поскольку мог побиться об заклад, что в толпе обязательно будут агенты Надсмотрщика.

Мой дедушка утверждал, что Луна была единственной в истории открытой тюрьмой. Никаких решёток, никакой охраны, никаких правил — они были просто не нужны. В прежние времена, до того как всем стало ясно, что отправка на Луну представляет собой пожизненную ссылку, кое-кто пытался сбежать. На кораблях. Но поскольку масса космических кораблей рассчитывается чуть ли не до грамма, для того чтобы проникнуть на корабль, нужно было подкупить одного из офицеров команды.

Говорят, некоторые из них брали взятки. Но ни один побег так и не состоялся, поскольку из того, что человек берёт взятки, не обязательно следует то, что он изменяет своему долгу. Помню, мне пришлось как-то раз увидеть человека как раз после того, как он был ликвидирован — вышвырнут наружу через Восточный шлюз. Не думаю, что труп выброшенного в открытый космос выглядит более привлекательным.

Поэтому у Надсмотрщиков не было причин беспокоиться по поводу митингов протеста. Политика велась по принципу: «Пусть болтают сколько хотят». Вся эта болтовня значила немногим больше, чем возня котят в лукошке. Некоторые из Надсмотрщиков прислушивались к ней, другие старались её задавить, но результат в любом случае был одинаковым — нулевым.

Когда в 2068 году Морт Бородавка вступал в должность, он сделал целую кучу заявлений о том, как всё изменится на Луне во время его пребывания у власти, — он долго трепался о «космическом рае, созданном нашими собственными сильными руками» и «духе братства, который объединит наши усилия». Я слушал всё это, сидя в «Продуктовом Мешке» у Матушки Бур, поглощая ирландское рагу и запивая его литром её австралийского пива. Я помню, как она тогда всё это прокомментировала: «Чушь порет».

Если не считать того, что охранники Надсмотрщика начали носить пистолеты нового типа, её замечание было единственным результатом всех этих заявлений. Всё остальное осталось как раньше. По прошествии некоторого времени, проведённого на Луне, Надсмотрщик перестал появляться даже на экранах видео.

Так что на митинг я пошёл просто потому, что у Майка разыгралось любопытство. Оставив скафандр и инструменты в камере хранения на станции подземки, расположенной неподалёку от Западного шлюза, я взял с собой записывающее устройство, положив его в сумку у пояса, чтобы Майк получил полный отчёт даже в том случае, если я засну.

Я поднялся на уровень 7-А, направился внутрь через боковую дверь, но был остановлен одним из стиляг; его трико были подбиты ватой в области бёдер, икр и гульфика, а торс сверкал и искрился от «звёздной пыли». Не то чтобы меня очень заботит, что именно носят люди; я и сам иногда ношу трико (разумеется, без подбивки) и иногда, в связи с каким-нибудь общественным событием, смазываю маслом верхнюю половину тела. Но я не использую косметику, и мои волосы недостаточно густы для того, чтобы укладывать их в причёску «ирокез». У остановившего меня парня волосы по бокам головы были выбриты, а то, что осталось, поднималось вверх и образовывало гребень наподобие петушиного. Всё это сооружение было увенчано красной кепкой с козырьком спереди.

«Кепка свободы» — первая из тех, что мне довелось увидеть. Я начал обходить его; он выставил вперёд руку:

— Ваш билет!

— Простите, — сказал я. — Я не знал, что нужен билет. Где я могу его купить?

— Нигде.

— Повторите, — сказал я. — Я не совсем понял.

— Никто, — прорычал он, — не проберётся сюда без поручительства. Кто вы такой?

— Я, — ответил я осторожно, — Мануэль Гарсия О'Келли, и меня знают все старые приятели. А вот кто вы такой?

— Не имеет значения! Покажите билет или проваливайте отсюда.

Я уже собрался ответить ему со всей подобающей вежливостью, когда неожиданно увидел Коротышку Мкрума. Коротышка был чёрным парнем ростом под два метра, высланным на Скалу за убийство, и при этом самым милым человеком из всех, с кем мне когда-либо приходилось работать. Он всегда был готов помочь. Я обучал его лазерному бурению до того, как оттяпал себе руку.

— Коротышка!

Он услышал меня и оскалился, показав разом все тридцать два зуба.

— Привет, Мани! — Он двинулся в нашем направлении. — Рад, что ты пришёл.

— Хотел бы я сказать то же самое. У меня тут блокировка на линии.

— У него нет билета, — пояснил стоящий у дверей охранник.

Коротышка полез в свою сумку и сунул мне в руку билет.

— Теперь он у него есть. Пошли, Мани.

— Покажите мне отметки на этом билете, — продолжал упорствовать охранник.

— На этом билете мои отметки, — сказал Коротышка мягко. — Ну, всё в порядке, товарищ?

С Коротышкой обычно никто не спорит — не могу понять, как ему удалось оказаться замешанным в дело об убийстве. Мы прошли вниз, туда, где был зарезервирован ряд для особо важных персон.

— Хочу познакомить тебя с одной очаровательной деткой, — сказал Коротышка.

«Деткой» её можно было назвать только по сравнению с самим Коротышкой. Я довольно высок, но она оказалась ещё выше — метр восемьдесят ростом, как я узнал впоследствии, и массой в семьдесят килограммов. Линии её тела отличались плавностью, и если Коротышка был типичным негром, то она была типичной блондинкой: приятное, довольно симпатичное лицо и облако светлых кудрей.

Я остановился поодаль, осмотрел её с ног до головы и присвистнул. Она кивнула мне. Коротышка подождал, пока с формальностями было покончено, затем мягко сказал:

— Вайо, это — товарищ Мани, самый лучший бурильщик из когда-либо занимавшихся прокладкой туннелей. Мани, эту малышку зовут Вайоминг Нот, и она приехала сюда из самого кратера Платона, чтобы рассказать о том, как идут дела в Гонконге. Не правда ли, очень любезно с её стороны?

Она прикоснулась к моей руке:

— Зовите меня Вай, но только не говорите мне «Да, Вай?».

Вообще-то я собирался сказать ей именно это.

Взглянув на меня, она продолжила:

— Итак, вы шахтёр. Коротышка, где его кепка? Я думала, что все шахтёры здесь уже охвачены организацией.

И у неё и у Коротышки на головах были маленькие красные кепочки наподобие той, какую носил охранник у двери. Такие же кепочки были на головах по крайней мере у трети присутствующих.

— Я больше не шахтёр, — пояснил я. — Я был шахтёром. До того как мне подбили крыло. — Я поднял левую руку, чтобы она могла увидеть стык там, где протез соединялся с плотью. Я частенько использовал этот приём для того, чтобы привлечь внимание женщин. Хотя у некоторых из них такие вещи вызывают отвращение, но большинство обычно начинают испытывать ко мне материнские чувства. — В настоящее время я работаю с компьютерами.

— Так ты штрейкбрехер, работающий на Администрацию? — спросила она резко.

Даже сейчас, когда женщин на Луне почти столько же, сколько мужчин, я слишком старомоден для того, чтобы грубить женщине. Но она нанесла удар по больному месту, и я ответил ей также резко:

— Я не состою на службе у Надсмотрщика. Я веду дела с Администрацией, но только на контрактной основе.

— Тогда ладно, — сказала она, и в её голосе снова зазвучали тёплые нотки. — У каждого есть какие-то дела с Администрацией, этого нельзя избежать — в этом-то и состоит проблема. И именно такое положение вещей мы и хотим изменить.

«Мы? Ну и ну. Как? — подумал я. — Каждому человеку приходится иметь дело с Администрацией, так же как каждому человеку приходится иметь дело с законом всемирного тяготения. Это они тоже собираются изменить?»

Но поскольку у меня не было никакого желания спорить с дамой, я оставил эти мысли при себе.

— Мани — наш человек, — сказал Коротышка мягко. — На него можно положиться — я за него ручаюсь. А вот и кепка для него, — добавил он и полез в свою сумку. Он уже собирался надеть кепку мне на голову, но Вайоминг Нот забрала её у него.

— Ты полностью в нём уверен?

— Я же уже сказал.

— Хорошо, тогда смотри, как это делают у нас в Гонконге. — Вайоминг подошла ко мне, водрузила кепку мне на голову и поцеловала меня прямо в губы.

Она не торопилась. Поцелуй Вайоминг Нот означал нечто более определённое, чем свадебная церемония с любой из большинства других женщин. Если бы я был Майком, все мои лампочки разом вспыхнули бы. Я чувствовал себя как киборг, к мозгу которого подключили центр удовольствия.

Прошло какое-то время, прежде чем я осознал, что поцелуй закончился, и услышал, как свистят окружающие нас люди. Я моргнул и сказал:

— Рад, что присоединился к вам. А к чему я, собственно говоря, присоединился?

— Разве ты не в курсе? — спросила Вайоминг.

— Митинг вот-вот начнётся, — вмешался Коротышка. — Он сейчас всё узнает. Садись, Ман. Пожалуйста, Вайо, давайте сядем.

Не успели мы последовать его совету, как какой-то человек принялся стучать молоточком, призывая к порядку. Прибегнув к помощи не только молоточка, но и мощного радиоусилителя, он наконец сумел заставить окружающих услышать себя.

— Закройте двери! — орал он. — Это закрытое собрание. Посмотрите на своего соседа, сидящего сбоку от вас, перед вами или позади вас. Тех, кого вы не знаете и за кого некому поручиться, надо отсюда выдворить.

— Выкинуть таких отсюда ко всем чертям! — отозвался кто-то. — Вышвырнуть наружу через ближайший шлюз!

— Пожалуйста, потише! Когда-нибудь мы именно так и поступим.

Началась потасовка, во время которой с головы одного человека была сорвана красная кепка, и он был немедленно вышвырнут наружу, быстро и ловко. Они выгнали и какую-то женщину, но сделали это более корректно, хотя сама она при этом вела себя весьма невежливо — отпускала грубые замечания в адрес тех, кто выводил её наружу. Мне стало несколько не по себе.

Наконец двери были закрыты. Грянула музыка, над платформой развернули знамя, на котором было написано: «СВОБОДА! РАВЕНСТВО! БРАТСТВО!» Все засвистели; некоторые начали петь, громко и неумело: «Вставай, проклятьем заклеймённый, весь мир голодных и рабов…» Едва ли кто-то из присутствующих выглядел как измученный голодом человек, но это напомнило мне о том, что я ничего не ел с двух часов. Я надеялся, что мне не придётся голодать в течение слишком долгого времени, а затем, подумав о времени, вспомнил, что записывающее устройство сможет работать не так уж долго, и задался вопросом: что произойдёт, если они узнают о нём? Вышвырнут меня отсюда так, чтобы после приземления на мне живого места не осталось? Или просто ликвидируют? Впрочем, на самом деле у меня не было причин волноваться — это устройство я собирал сам, используя свою руку номер три, и никто, кроме специалиста по микромеханике, не смог бы догадаться, что оно собой представляет.

Затем начались речи.

Количество смысла, содержащегося в этих речах, приближалось к нулю. Один малый предложил, чтобы мы плечом к плечу двинулись маршем к резиденции Надсмотрщика и потребовали соблюдения своих прав. Только представьте себе такую картину. Нам пришлось бы добираться до резиденции в капсулах транспортного туннеля, а затем поодиночке выбираться наружу на личной станции Надсмотрщика. Или, может быть, нам следовало надеть скафандры и тащиться по поверхности до расположенного рядом с резиденцией наружного воздушного шлюза. Если в вашем распоряжении имеется лазерный бур и огромное количество энергии, то вы, конечно, можете вскрыть любой из воздушных шлюзов — а как вы собираетесь потом спуститься вниз? Будут ли работать лифты? Использовать аварийные подъёмники буровых установок и прорываться вниз любыми средствами? А что потом? Взламывать ещё один шлюз?

Меня отнюдь не увлекала мысль о том, чтобы заниматься такими вещами в вакууме, — слишком много несчастных случаев происходило из-за неисправностей в скафандрах, особенно если кто-то намеренно прилагал руку к подобным неисправностям. То обстоятельство, что места с нулевым давлением оказывают весьма благотворное влияние на хорошие манеры, было одной из тех вещей, которые выяснились сразу после появления на Луне первых кораблей со ссыльными. Бригадиры или десятники со скверным характером задерживались на своём посту не дольше нескольких рабочих смен; обычно с ними происходил несчастный случай, а начальство рангом повыше быстро усвоило, что если оно будет проявлять излишнее любопытство в отношении этих несчастных случаев, то с ним самим тоже может произойти несчастный случай. Такие инциденты уносили в год до семидесяти процентов руководителей низшего звена. Зато те из них, кто оставался в живых, сделались людьми очень милыми. Я не имею в виду, что они были пассивными или безвольными — такие качества тоже не слишком подходят для Луны. Просто они вели себя достаточно разумно.

Но в тот вечер мне казалось, что в Стиляги-Холл собрались все горячие головы Луны. Они свистели и всячески приветствовали всю эту ерунду насчёт «плечом к плечу».

После того как начались прения, в том, что говорилось, начал появляться какой-то смысл. Поднялся невысокий, застенчивого вида человек с налитыми кровью глазами, которые являлись отличительной чертой бурильщиков прежних времён.

— Я шахтёр и работаю в ледяных шахтах, — сказал он. — Профессии своей я выучился, пока отбывал заключение, работал на Надсмотрщика — точно так же как большинство из вас. Я уже тридцать лет работаю на себя, и ничего, неплохо справляюсь. Вырастил восьмерых детишек, и все они при деле — никого из них не ликвидировали, и ни у одного из них не было серьёзных неприятностей. Я хочу сказать, раньше я неплохо справлялся — потому что сегодня, для того чтобы отыскать лёд, приходится прослушивать всё более далёкие и глубокие слои.

Дела идут помаленьку, поскольку лёд в Скале всё ещё имеется, а от шахтёров именно того и ждут, что они будут заниматься разведкой льда. Но Администрация платит за лёд ту же самую цену, что и тридцать лет назад. И это не здорово. Ещё хуже то, что теперь за сертификат Администрации уже нельзя купить того, что за него можно было купить раньше. Я помню те времена, когда за один сертификат Администрации давали один доллар Гонконга Лунного. Теперь за один доллар ГЛ нужно выложить три доллара Администрации. Я не знаю, что нам делать… зато я знаю, что для того, чтобы продолжали существовать поселения и фермы, необходим лёд.

Когда он садился на место, он выглядел крайне невесело. Никто не засвистел, но всем захотелось высказаться. Тип, который выступал следующим, заявил, что воду можно извлекать из скальных пород. Он, вероятно, думал, что кто-то этого не знает. Действительно, некоторые скальные породы содержат до шести процентов воды, но такие породы встречаются реже, чем ископаемая вода. Хотел бы я знать, почему некоторые люди не могут произвести простейших арифметических подсчётов.

Затем говорили несколько фермеров. Их выступления состояли в основном из жалоб. Типичным было выступление одного фермера, занимающегося выращиванием пшеницы.

— Вы слышали, что сказал Фред Хаузер насчёт льда. Фред, Администрация продаёт лёд фермерам совсем не по тем ценам, которые она за него платит. Я начинал почти в то же время, что и ты, и у меня было всего лишь два километра туннеля, который я арендовал у Администрации. Мы с моим старшим сыном поставили герметичные перемычки и установили в нём необходимое давление. У нас там был карман со льдом. Всё, что нам удалось выручить за первый урожай, пришлось отдать на погашение банковского займа, который мы взяли, чтобы расплатиться за энергию, за освещение, за семена и химикалии.

Мы постоянно увеличивали длину наших туннелей, закупали осветительное оборудование и лучшие сорта семян для посадки. И сейчас мы, в перерасчёте на один гектар, получаем урожай в девять раз больший, чем любое из расположенных на Земной стороне фермерских хозяйств, которые выращивают свой урожай в открытом грунте. Что это нам дало? Богатство? Фред, у нас сейчас долгов больше, чем было в тот день, когда мы занялись ведением нашего индивидуального хозяйства. Если я продам всё, что имею, — и если найдётся такой дурак, который всё это у меня купит, — то окажется, что я — банкрот. Почему? Да потому, что мне приходится покупать воду у Администрации, и ещё потому, что мне приходится продавать свою пшеницу той же Администрации, и мне никогда не удаётся покрыть дефицит. Двадцать лет назад я покупал у Администрации воду из городских очистных сооружений, сам производил процесс очистки и стерилизации и получал за свой урожай некоторую прибыль. Но сейчас, когда я покупаю у Администрации такую воду, мне приходится покупать её по стоимости дистиллированной воды и отдельно платить за твёрдый остаток. А цена тонны пшеницы осталась такой же, какой она была двадцать лет назад. Фред, ты сказал, что не знаешь, что делать. Я скажу тебе! Надо избавиться от Администрации!

Аудитория засвистела в знак одобрения. Прекрасная мысль, но кто из мышей решится пойти и повесить коту колокольчик на шею?

Вне всякого сомнения, предполагалось, что это будет Вайоминг Нот. Председатель, отступив назад, позволил Коротышке представить её всем собравшимся в качестве «маленькой смелой девочки, которая проделала путь аж из Гонконга Лунного, чтобы рассказать нам, как идут дела у наших китайских товарищей». Уже из одной этой фразы становилось ясно, что ему там бывать не приходилось. В этом не было ничего удивительного: в 2075 году система туннелей Гонконга Лунного не простиралась дальше Эндсвила, и, чтобы добраться до него, нужно было проехать около тысячи километров в специальном автобусе-вездеходе с шаровыми колёсами через море Ясности и часть моря Спокойствия — удовольствие дорогое и небезопасное. Я бывал там — работал по контракту. Но я добирался туда на почтовой ракете.

До того как путешествия стали дешёвыми, многие люди в Луна-Сити и Новолене полагали, что в Гонконге Лунном живут исключительно китайцы. На самом деле население Гонконга представляло собой столь же пёструю смесь, как и мы сами. Великий Китай высылал туда всех, чьё присутствие его не устраивало, — сначала людей из Старого Гонконга и Сингапура, затем австралийцев, новозеландцев, чернокожих, маори, малайцев, тамилов и трудно сказать кого ещё. Даже старых большевиков из Владивостока, Харбина и Улан-Батора. Вай выглядела как шведка, фамилия у неё была британская, а имя североамериканское. Но вполне возможно, что по происхождению она была русской. Если говорить откровенно, в те времена на Луне очень редко кто мог с полной уверенностью сказать, кто именно был его отцом, а если человек воспитывался в приюте, то он обычно имел смутное представление и о своей матери.

Я думал, что Вайоминг проявит застенчивость, которая помешает ей говорить. Стоя рядом с Коротышкой, который возвышался над ней как огромная чёрная гора, она выглядела маленькой и испуганной. Она подождала, пока стихнет восторженный свист. Соотношение численности мужчин и женщин составляло в те времена в Луна-Сити два к одному, а на этом митинге оно и вовсе было примерно десять к одному, так что она могла начать пересказывать им алфавит, и они всё равно стали бы ей аплодировать.

Затем она набросилась на них:

— Вы! Ты, фермер, ты выращиваешь пшеницу и находишься на грани разорения. Ты знаешь, сколько индийская женщина платит за килограмм муки, сделанной из твоей пшеницы? Ты знаешь, сколько просят за тонну твоей пшеницы в Бомбее? И насколько дёшево обходится Администрации выстреливать её из катапульт прямо в Индийский океан? Свободное падение на протяжении всего пути! Только в конце включаются твердотопливные двигатели, чтобы немного затормозить падение! И откуда это всё попадает на Земную сторону? Прямо отсюда! А что вы получаете взамен? Модную галантерею, которую привозят сюда на нескольких кораблях и которая затем поступает в распоряжение Администрации, продающей её по завышенным ценам, потому что это импорт. Импорт, импорт — да я пальцем никогда не прикоснусь к этому импорту. Если вещь сделана не у нас в Гонконге, я не собираюсь ею пользоваться.

Что ещё ты получаешь за свою пшеницу? Привилегию продавать лунный лёд лунной же Администрации и покупать его снова — в виде бытовой воды? А затем снова отдавать её Администрации и снова покупать, во второй раз, в виде воды для хозяйственных нужд. А затем снова отдавать эту воду, вместе с содержащимися в ней ценными минеральными веществами, чтобы её ещё раз очистили и снова продали тебе уже в третий раз и по ещё более высокой цене, как воду для сельского хозяйства. После этого тебе приходится продавать свою пшеницу Администрации по ценам, которые она назначает сама, а для того, чтобы выращивать эту пшеницу, покупать у Администрации энергию — и вновь по её цене. Вся эта энергия вырабатывается на Луне — мы ни одного киловатта не получаем с Терры. Она вырабатывается при помощи лунного льда и произведённой на Луне стали или из солнечного света, падающего на лунную поверхность, и производится селенитами! Вы глупцы! Вы заслуживаете того, чтобы умирать с голоду!

За её словами последовала тишина, более многозначительная, чем обычный свист. Наконец кто-то спросил недовольным голосом:

— А что мы должны, по-вашему, делать, госпожа? Нам что, швырять камнями в Надсмотрщика?

Вай улыбнулась:

— Да, мы могли бы швырять камни. Но на самом деле решение задачи является настолько простым, что вы все его уже знаете. Мы богаты. Нас здесь три миллиона усердных, толковых и квалифицированных людей. У нас достаточно воды. У нас огромное количество энергии и свободного пространства. Единственное, чего нам не хватает, — свободного рынка. Мы должны избавиться от Администрации!

— Да, но как?

— При помощи солидарности. Мы в Гонконге Лунном учимся ей. Администрация взвинчивает цену на воду — не покупайте. Она слишком мало платит за лёд — не продавайте. Она владеет монополией на экспорт — не экспортируйте. Внизу в Бомбее нуждаются в вашей пшенице. Если она перестанет поступать, то настанет день, когда брокеры сами приедут сюда, чтобы поторговаться за неё, — и они предложат вам за неё тройную, если не более высокую, цену!

— А что нам делать до тех пор, пока это не произойдёт? Помирать с голоду?

— Что касается тебя лично, дружище, то тебе не помешает немного поголодать.

Поднявшийся хохот заставил толстяка умолкнуть, и Вай продолжила свою речь:

— Никому не придётся умирать с голоду. Ты, Фред Хаузер, бери свой бур и перебирайся к нам в Гонконг. Наша водопроводная и воздушная система не принадлежит Администрации, и мы платим за лёд столько, сколько он стоит. А ты, фермер, если у тебя хватит мужества, объяви о своём банкротстве, приезжай в Гонконг и начни всё сначала. У нас хроническая нехватка рабочей силы и хорошему работнику голодать не придётся. — Она огляделась вокруг и добавила: — Я сказала уже достаточно. Дальше — решайте сами, — спустилась с платформы и уселась между мной и Коротышкой.

Её трясло. Коротышка похлопал её по руке, и она бросила на него благодарный взгляд, а затем шёпотом спросила у меня:

— Ну как у меня получилось?

— Замечательно! — заверил я её. — Потрясающе!

Мой ответ был не вполне честен. Слово «потрясающе» относилось к её умению управлять эмоциями толпы. Но сама её речь не несла в себе какой-либо смысловой нагрузки. То, что мы все были рабами, я знал на протяжении всей своей жизни — к этому нечего было добавить. Конечно, нас не покупали и не продавали — но до тех пор, пока Администрация держала монополию на торговлю, мы были рабами.

Но что можно было поделать? Не Надсмотрщик являлся нашим хозяином. Администрация Луны находилась не на Луне, а на Терре — и у нас не было ни одного корабля, не было даже крошечной водородной бомбы. У нас не было даже ручного оружия, хотя я не представляю себе, что мы стали бы делать с оружием. Возможно, мы бы просто перестреляли друг друга.

Три миллиона безоружных и беспомощных людей — против одиннадцати миллиардов с кораблями, бомбами и оружием. Мы могли бы создать некоторые трудности для тех, внизу… Но сколько времени нам удастся поиграть, прежде чем будет принято решение о том, что нас пора отшлёпать?

Так что на меня вся эта затея впечатления не произвела. Как сказано в Библии, Господь Бог всегда на стороне тяжёлой артиллерии.

Снова поднялся галдёж о том, что делать, как всё организовать и так далее и тому подобное, и снова послышались вопли насчёт того, чтобы «плечом к плечу». Председатель был вынужден использовать молоточек, а я начал ёрзать.

Но я вновь почувствовал интерес к происходящему, когда услышал хорошо знакомый голос:

— Господин председатель! Могу ли я просить о том, чтобы мне уделили пять минут?

Я оглянулся. Это был профессор Бернардо де ля Паз, изящный мужчина с волнистыми седыми волосами. Не знаю, сколько ему было лет, но, когда я, ещё мальчишкой, впервые встретился с ним, он уже был старым.

Когда его выслали, я ещё на свет не родился. Он не был каторжником. Он, как и Надсмотрщик, был политическим ссыльным. Но, поскольку он был выслан за подрывную деятельность, вместо тёпленького местечка в «надсмотрщиках» профессор оказался на помойке. Хочешь — живи, а хочешь — помирай с голоду.

Он, вне всяких сомнений, мог пойти работать в любую из школ Луна-Сити, но он этого не сделал. Я слышал, что какое-то время он работал мойщиком посуды, затем сидел с детьми, собрав сначала небольшую группу детишек, а затем целый детский сад. Когда я впервые встретил его, он руководил своим детским садом, к которому уже успели добавиться обычная школа и школа-интернат. В его заведении работало ещё тридцать учителей.

Я тоже учился у него, хотя и не жил никогда в его школе-интернате. Профессор мне нравился. Он мог научить всему на свете. Если ему было трудно справиться с чем-либо, он говорил об этом прямо; он никогда не притворялся, что знает больше, чем знал на самом деле. Я учился у него алгебре и к тому времени, когда мы добрались до квадратных уравнений, поправлял его ошибки столь же часто, как и он мои.

Под его руководством я начал изучать электронику и очень скоро сам начал учить его. Тогда он перестал брать с меня плату, и мы двигались вперёд вместе до тех пор, пока он не нашёл инженера, готового заняться просветительской деятельностью и заработать таким образом немного денег. Мы оба платили нашему новому преподавателю, и профессор старался не отставать от меня, хотя у него получалось плохо и медленно, но он был счастлив тем, что может развивать свой разум.

Председатель постучал своим молоточком:

— Мы рады предоставить профессору де ля Пазу столько времени, сколько ему необходимо, — а вы там, в задних рядах, замолчите. Пока я не начал колотить этим молотком прямо по вашим головам.

Профессор вышел вперёд, и возбуждение улеглось настолько, насколько это возможно для селенитов, — его уважали.

— Я не займу у вас много времени, — начал он. Затем он сделал паузу, посмотрел на Вайоминг, оглядел её с ног до головы и присвистнул. — Прекрасная сеньорита, — сказал он, — можете ли вы простить несчастного? Мне весьма неприятно, что я вынужден не согласиться с тем манифестом, который вы столь красноречиво изложили.

— Не согласиться! Почему? — взъерепенилась Вайо. — Всё, что я сказала, — правда!

— Пожалуйста! Я не согласен с вами только по одному пункту. Можно мне продолжить?

— Продолжайте.

— Вы правы в том, что от Администрации необходимо избавиться. То, что безответственный диктатор призван управлять нами, вмешиваясь в основные сферы нашей экономики, — смешно, отвратительно и невыносимо. Это наносит удар по одному из основных прав человека — праву совершать сделки на свободном рынке. Но, при всём уважении к вам, я должен отметить, что вы ошибаетесь, когда говорите, что нам следует продавать на Терру пшеницу, или рис, или вообще какие-либо продукты питания. Нам вообще не следует экспортировать продовольствие, ни за какую цену.

— Что я тогда буду делать с пшеницей? — вмешался в разговор фермер, который рассказывал о своих проблемах.

— Пожалуйста, не спешите! Было бы разумным экспортировать нашу пшеницу, если бы в обмен мы получали бы с Терры, в соотношении тонна за тонну, то, что нам нужно. Воду. Нитраты. Фосфаты. Именно тонну за тонну. Иначе никакая цена не окажется достаточно высокой.

— Подождите минутку, — сказала Вайоминг фермеру, а затем обратилась к профессору: — Они не могут поступить так, и вы это знаете. Отсылать корабли вниз, на Терру, стоит недорого, но посылать их наверх, на Луну, — очень дорого. Но нам не нужна ни вода, ни минеральные удобрения. То, что нам действительно нужно, не требует таких расходов на доставку. Нам нужны инструменты, лекарственные препараты. Процессоры. Кое-какое оборудование. Программное обеспечение. Я много времени уделила изучению этого вопроса, сэр. Если мы сможем получать хорошие цены на свободном рынке…

— Пожалуйста, мисс! Можно я продолжу?

— Давайте! Мне не терпится опровергнуть вас.

— Фред Хаузер рассказал нам, что становится всё сложнее находить лёд. Это чистая правда. В настоящее время это не больше чем скверная новость, но для наших внуков это обернётся настоящим бедствием. Луна-Сити следовало бы использовать сейчас ту же самую воду, что и двадцать лет назад… постепенно добавляя к ней воду, добытую изо льда, для того чтобы обеспечить потребности растущего населения. Но если задуматься, то мы используем воду только один раз — в одном полном цикле, тремя разными способами. А затем отправляем её в Индию. В виде пшеницы. Несмотря на то что пшеница обрабатывается вакуумом, она тем не менее содержит в себе столь драгоценную воду. Зачем нам отправлять воду в Индию? У них там целый Индийский океан! Но то, что содержится в этом зерне помимо воды, — ещё большая ценность, которой недопустимо разбрасываться: минеральные вещества для растений получить труднее, чем воду, несмотря даже на то, что мы извлекаем их из скальных пород. Товарищи, поймите же меня: каждая партия груза, которую отправляют на корабле на Землю, обрекает ваших внуков на медленную смерть. Чудесный процесс фотосинтеза и круговорот веществ в пищевых цепочках, включающих в себя растения и животных, представляют собой замкнутый цикл. Вы разомкнули этот цикл, и теперь ваши жизненные силы утекают вниз, на Землю. Вам не нужны никакие высокие цепы — деньги нельзя есть. Вам нужно — всем нам нужно — положить конец этому расточительству. Эмбарго, полное и абсолютное. Луна должна быть самодостаточной!

Около дюжины людей принялись кричать, требуя, чтобы им предоставили возможность высказаться, ещё больше народу заговорило, и председатель застучал молоточком. Поэтому я и не заметил того, что произошла какая-то заминка, до тех пор пока одна из женщин не завопила. Тогда я огляделся вокруг.

Все двери были распахнуты, и в проёме одной из них я увидел троих вооружённых людей в жёлтой форме, которую носили охранники Надсмотрщика. Около главной двери, находящейся в дальнем конце зала, находился человек с мегафоном, рёв которого перекрывал и шум толпы, и звукоусилительную систему.

- ВСЁ В ПОРЯДКЕ! ВСЁ В ПОРЯДКЕ! — прогромыхал он. — ОСТАВАЙТЕСЬ НА СВОИХ МЕСТАХ! ВЫ ВСЕ АРЕСТОВАНЫ! НЕ ДЕЛАЙТЕ ГЛУПОСТЕЙ, СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ! ВЫХОДИТЕ ПО ОДНОМУ. ДЕРЖИТЕ РУКИ ВЫТЯНУТЫМИ ПЕРЕД СОБОЙ, В РУКАХ НИЧЕГО НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ.

Коротышка сгрёб в охапку своего соседа и швырнул его на ближайшего из охранников. Двое охранников упали, третий открыл огонь. Кто-то завизжал. Тощая рыжеволосая девчонка лет одиннадцати или двенадцати кинулась под ноги третьему охраннику и, подкатившись к нему, ударила его под колени — он упал. Коротышка, взмахнув рукой, толкнул Вайоминг Нот себе за спину, стараясь прикрыть её своим большим телом, и, закричав: «Ман, позаботься о Вай — держись рядом с ней!» — двинулся к двери, расшвыривая окружающих налево и направо, словно детишек.

Крики стали громче. Я почувствовал запах — ту самую вонь, которую ощущал в тот день, когда лишился руки, — и с ужасом осознал, что стражи порядка используют не пистолеты с парализующими зарядами, а лазеры. Коротышка достиг двери и схватил своими огромными руками сразу двух охранников. Рыжеволосой девочки нигде не было видно. Охранник, которого она свалила, стоял на коленях, опираясь руками об пол. Я ударил его левой рукой в лицо и, судя по тому, как резко удар отдался мне в плечо, сломал ему челюсть. Должно быть, я замешкался на мгновение, поскольку Коротышка подтолкнул меня и заорал:

— Пошевеливайся, Ман! Уведи её отсюда!

Правой рукой я обхватил Вайоминг за талию, заставил её перепрыгнуть через охранника, которого приложил, и потащил её к двери. При этом мне пришлось столкнуться с некоторыми трудностями — кажется, она не хотела, чтобы её спасали. Когда мы оказались за дверью, она попыталась притормозить, но я шлёпнул её по нижней части спины, вынудив бежать вперёд, чтобы не упасть.

Я оглянулся назад. Коротышка ухватил ещё двух охранников за шеи. Он ухмылялся, когда стукал их головами друг о друга. Их головы треснули как яичная скорлупа, и Коротышка закричал мне:

— Беги!

Я бросился вперёд, вслед за Вайоминг. В тот момент Коротышке не нужна была моя помощь, и тем более она не могла ему понадобиться в дальнейшем. И я не мог допустить, чтобы его последнее усилие пропало даром. Поскольку я увидел, что охранников он убивал, стоя на одной ноге. Другой ноги, начиная от бедра, у него уже не было.

3

Вайо находилась на середине пандуса, ведущего наверх, на уровень шесть, когда мне удалось нагнать её. Она не замедлила шаг, и для того, чтобы успеть попасть вместе с ней в воздушный шлюз, мне пришлось крепко вцепиться в ручку его двери. Там я заставил её остановиться, стянул с её кудрей красную кепочку и сунул её в свою сумку.

— Так-то лучше!

Свою собственную кепку я где-то потерял ещё раньше. Выглядела она напуганной. Но ответила:

— Да. Ты прав.

— Прежде чем мы откроем дверь, — сказал я, — ответь: ты направляешься сейчас в какое-то конкретное место? И как поступить мне? Остаться и постараться сбить их со следа? Или пойти с тобой?

— Я не знаю. Нам бы лучше дождаться Коротышку.

— Коротышка мёртв.

Её глаза расширились, но она ничего не сказала.

— Ты остановилась у него? Или у кого-то ещё? — спросил я.

— Для меня был забронирован номер в отеле, в гостинице «Украина». Я не знаю, где она находится. Я приехала слишком поздно, у меня не было времени, чтобы подтвердить заказ.

— Это то самое место, куда тебе точно идти не следует. Вайоминг, я не имею понятия о том, что происходит. Я впервые за несколько месяцев увидел в Луна-Сити людей из охранки Надсмотрщика. И я никогда не видел ни одного из них без того, чтобы при этом не было важной персоны, которую они охраняют. Ты могла бы пойти ко мне домой — но меня, возможно, уже тоже ищут. В любом случае нам следует держаться подальше от людных коридоров.

Кто-то принялся колотить в дверь, выходящую на шестой уровень. Сквозь стекло круглого смотрового окна на нас уставилось маленькое личико.

— Здесь нельзя оставаться, — сказал я, открывая дверь.

Ростом девочка была мне по пояс. Она подняла глаза и сказала с насмешкой:

— Целуйся с ней где-нибудь в другом месте. Из-за вас остановилось всё движение.

Затем она протиснулась между нами, и я открыл для неё вторую дверь.

— Давай-ка воспользуемся её советом, — предложил я. — Ты возьмёшь меня под руку и постараешься сделать вид, что я — тот самый парень, с которым ты хочешь провести время. Мы с тобой будем гулять. Медленно.

Так мы и поступили. Мы прошли по длинному боковому проходу, где не было почти никого, кроме ребятни, путавшейся у нас под ногами. Если бы охранники Надсмотрщика попытались выследить нас, используя те же методы, что полицейские Земли, то от дюжины до девяти десятков детишек могли бы сказать им, в какую сторону направилась высокая блондинка. Но я не думаю, что кто-либо из детишек Луны захотел бы что-то сообщить охраннику. Они бы не ответили ему даже на вопрос о том, сколько сейчас времени.

Какой-то парнишка, находящийся в том возрасте, когда он уже вполне мог по достоинству оценить Вайоминг, остановился прямо перед нами и восторженно присвистнул. Она улыбнулась и взмахом руки отогнала его в сторону.

— У нас проблема, — шепнул я ей на ухо. — Ты привлекаешь внимание, как полная Земля. Нам нужно найти какой-нибудь отель и укрыться там. Тут есть один неподалёку, в боковом проходе, — ничего особенного, там в основном кабинки, которые снимают для любовных свиданий. Зато не привлекает внимания.

— Я сейчас не в том настроении, чтобы снимать кабинку для любовных свиданий.

— Вайо, пожалуйста! Я ничего такого не имел в виду. Мы можем взять отдельные комнаты.

— Извини. Можешь найти для меня туалет? И есть здесь поблизости аптека?

— Какие-то проблемы?

— Не те, о которых ты подумал. В кабинке туалета можно укрыться от посторонних глаз. Ты ведь сказал, что я привлекаю внимание. А аптека — чтобы купить косметику. Краску для кожи. И что-нибудь для волос.

Найти туалет оказалось несложно. Один из них находился в нескольких шагах. После того как она закрылась внутри, я отыскал аптеку и спросил, сколько понадобится краски, чтобы покрасить кожу девушки роста примерно ну вот такого — мне по подбородок — и массой килограммов в сорок восемь? Я купил указанное количество краски — тёмно-коричневой сепии, затем пошёл в другой магазин и там купил ещё столько же — в первом магазине я купил её немного дешевле, во втором дороже, в результате вышло нормально. В третьем магазине я купил краску для волос и красное платье.

Вайоминг была одета в чёрные шорты и пуловер — одежда практичная, подходящая для путешествий и очень эффектно выглядящая на блондинке. Я был женат всю свою жизнь и имел представление о том, что носят женщины; но никогда не видел такой, которая стала бы красить кожу в цвет тёмной сепии того оттенка, который я купил, и при этом носила бы чёрное. Более того, в те времена модницы в Луна-Сити носили именно юбки. Платье, которое я купил, представляло собой юбку с пришитым к ней спереди лифом, и его цена убедила меня в том, что оно было чрезвычайно модным. Мне пришлось брать размер наугад. Но материал был из тех, которые могут растягиваться.

Я столкнулся с тремя своими знакомыми, но ни один из них не сделал каких-либо замечаний. Никто не казался взволнованным; торговля шла как обычно. Трудно было поверить в то, что только несколько минут назад этажом ниже и на несколько сот метров севернее произошли такие страшные события. Я оставил пока эту мысль, решив обдумать её несколько позже. Мне сейчас не следовало давать волю эмоциям.

Я отнёс вещи Вай, позвонил в дверь и просунул всё купленное мной внутрь. Затем укрылся в баре, чтобы скоротать полчаса за стаканчиком и просмотром передач по видео. И вновь никаких признаков чего-то необычного, никаких «мы прерываем нашу передачу для экстренного сообщения». Я пошёл обратно, позвонил в дверь и принялся ждать.

Вайоминг вышла — и я сначала не понял, кто это. Затем узнал её и принялся аплодировать.

Кожа у Вайо теперь была темнее, чем у меня, — краска легла великолепно. Возможно, в её сумочке тоже нашлись кое-какие женские штучки, поскольку её глаза стали тёмными, цвет ресниц соответствовал цвету глаз, рот стал большим, а губы — тёмно-красными. Она покрасила волосы в чёрный цвет, завила их при помощи специального состава так, словно пыталась избавиться от своих собственных кудрей, но тугие завитки волос не позволили ей добиться желаемого эффекта. Она не стала похожей на африканку, но теперь она уже не выглядела и как женщина европейского происхождения, то есть стала похожа на большинство селениток.

Красное платье было ей мало. Это выглядело так, словно её тело было покрыто слоем эмали, а на бёдрах ткань юбки расходилась колоколом, сохраняя форму благодаря постоянному заряду статического электричества. Она отцепила от своей сумочки ремень, позволявший носить её на плече, и теперь сумка была у неё под мышкой. Туфли она или выбросила, или убрала в сумку; босиком она выглядела гораздо ниже.

Она смотрелась очень хорошо.

Широко улыбаясь и покачивая бёдрами, она подождала, пока я закончу аплодировать. Но прежде, чем я сделал это, сбоку ко мне пристроились двое мальчишек и добавили своё одобрение к моим аплодисментам, громко топая своими ботинками на толстой подошве. Я слегка наподдал им и велел исчезнуть. Вайоминг подплыла ко мне и взяла меня под руку:

— Всё в порядке? Так сойдёт?

— Вайо, ты выглядишь как девица с панели, которая вышла на охоту за клиентами.

— Ну ты, грязный тип! Разве я выгляжу на те же деньги, что и девушки с панели? Турист ты, вот ты кто!

— Чего ты сразу крысишься, красавица? Только скажи, сколько ты хочешь? Я тебе всё принесу. А если тебе бабок надо, то я не пожалею.

— Ух ты. — Она с силой ткнула меня кулаком по рёбрам и ухмыльнулась. — Нет, приятель, я это не всерьёз говорила. Если я когда-нибудь решу связаться с тобой — что мне кажется маловероятным, — то мы обойдёмся без бабок. Давай найдём этот отель.

Так мы и сделали. Я заплатил за комнату и взял ключ. Вайоминг напустила на себя подходящий к случаю вид, но все её старания пропали втуне. Женщина, выполнявшая обязанности ночного портье, ни разу не подняла глаз от своего вязанья и не стала предлагать нам расписаться в журнале. Попав внутрь, Вайоминг сразу же заперла дверь на засов.

— Здесь очень мило!

За тридцать долларов Гонконга здесь и должно было быть очень мило. Я думаю, что она ожидала, что и впрямь окажется в кабинке, но я бы ни за что не привёл её в такое место, даже для того, чтобы спрятать. Номер оказался удобной комнатой с отдельной ванной и правом пользоваться водой безо всяких ограничений. Там был телефон и подъёмник для доставок, который был мне очень и очень нужен.

Она начала открывать сумочку:

— Я видела, сколько ты заплатил. Давай сразу урегулируем вопрос…

Я протянул руку и закрыл её сумочку:

— Давай не будем об этом. Мы же договорились не упоминать о бабках.

— Что? О, тогда речь шла о любовных утехах. А эту койку ты снял для меня, и будет только справедливо, если…

— Замолчи.

— Ну, тогда пополам. Чтобы без обид.

— Нет. Вайо, ты сейчас далеко от дома, тебе понадобятся все деньги, которые у тебя есть.

— Мануэль О'Келли, если ты не позволишь мне заплатить мою долю, я уйду отсюда!

— До свидания, госпожа, и спокойной ночи, — с поклоном сказал я. — Надеюсь, нам доведётся встретиться снова.

И начал отпирать дверь.

Она посмотрела на меня злыми глазами, а затем в ярости захлопнула сумочку:

— Чтоб тебе пусто было! Я остаюсь.

— Я рад оказать вам гостеприимство.

— Послушай! Я действительно благодарна тебе, но я не привыкла к тому, чтобы кто-то устраивал за меня мои дела. Я — свободная женщина.

— Я думаю, мне следует вас с этим поздравить.

— Теперь ты начинаешь крыситься. Ты парень решительный, а я таких уважаю… Я рада, что ты на нашей стороне.

— Лично я в этом не уверен.

— Что?!

— Не горячись. Я не на стороне Надсмотрщика. И не собираюсь никому ни о чём рассказывать… Мне бы не хотелось, чтобы призрак Коротышки, да упокоит Господь его щедрую душу, начал являться мне. Но вряд ли программа, подобная вашей, может быть осуществлена на практике.

— Но, Мани, ты просто не понимаешь. Если все мы…

— Угомонись, Вай. Сейчас не время для политических споров. Когда ты в последний раз ела?

— О господи боже!

Внезапно она показалась мне очень маленькой, очень юной и очень усталой.

— Я не знаю. Наверное, в автобусе. Специальный рацион, который едят, когда нельзя снимать шлем.

— Как насчёт грудинки с кровью — так, как её готовят в Канзас-Сити, с запечённой картошкой, затем соус «тихо», зелёный салат, кофе… Наверно, сначала нужно что-нибудь выпить?

— Божественно!

— Мне тоже так кажется. Но считай, что нам крупно повезёт, если в такой час мы сумеем достать в этой дыре суп из водорослей и гамбургеры. Что бы ты хотела выпить?

— Всё равно. Этиловый спирт.

— Ладно. — Я подошёл к подъёмнику и нажал клавишу вызова службы сервиса. — Меню, пожалуйста. — Оно высветилось на дисплее, и я заказал отборные мясные рёбрышки, всё, что к ним полагается, и вдобавок слоёный яблочный пирог со взбитыми сливками. Затем я добавил к заказу пол-литра столовой водки и лёд, пометив эту часть заказа звёздочкой, чтобы её доставили первой.

— У меня есть время, чтобы принять ванну? Ты не имеешь ничего против?

— Конечно. Я думаю, что в этом случае пахнуть от тебя будет лучше.

— Ну ты, мокрица! Двадцать часов в скафандре, и от тебя тоже начнёт вонять — в автобусе было просто ужасно. Я быстро.

— Краска не смоется? Она тебе ещё пригодится, когда ты уйдёшь отсюда… вне зависимости от того, что ты станешь делать и куда пойдёшь.

— Смоется. Но ты купил её в три раза больше, чем нужно. Извини, Мани, когда я отправляюсь в поездки, связанные с политикой, у меня с собой обычно всегда есть косметика, при помощи которой можно наложить грим, — всякое может случиться. Как, например, сегодня, хотя ничего не может быть хуже того, что случилось сегодня. Но в этот раз я слишком спешила, упустила капсулу и чуть не опоздала на автобус.

— Иди мойся.

— Слушаюсь, господин командир. Мне не понадобится ваша помощь, чтобы потереть спину… но я оставлю дверь открытой, чтобы мы могли разговаривать. Просто для компании. Не воспринимай это как приглашение присоединиться.

— Как тебе угодно. Мне уже доводилось видеть женщин без одежды.

— Каким необычайным переживанием это, наверное, было для них! — Она ухмыльнулась и ещё разок двинула меня кулаком по рёбрам, затем зашла внутрь и пустила воду. — Мани, может быть, ты тоже хочешь принять ванну? Тогда принимай её первым. Для меня, со всей этой краской и запахом, на который ты жаловался, подойдёт и вода, побывавшая в употреблении.

— Милая, у нас есть право пользования водой без ограничений. Так что наполни ванну поглубже.

— Вот это роскошь! — Она тихонько присвистнула от радости. — Когда я принимаю ванну дома, я три дня использую одну и ту же воду. Мани, ты что — богат?

— Не то что богат, но над каждым грошом не трясусь.

Подъёмник звякнул. Я приготовил основательный коктейль, налив водку поверх льда, передал Вайо её стакан, вышел из ванной и уселся так, чтобы находиться вне поля её зрения. Мне всё же не удалось насладиться зрелищем — она сидела погрузившись по плечи в мыльную пену и млела от наслаждения.

— Полной жизни! — провозгласил я тост.

— И тебе тоже полной жизни, Мани. Это как раз то лекарство, которое мне требовалось.

Спустя некоторое время, которое ушло у неё на то, чтобы принять лекарство, она вновь заговорила:

— Мани, ты женат, да?

— Да. Это так очевидно?

— Вполне. Ты знаешь, как вести себя с женщинами, но не изнываешь от желания и держишься независимо. Поэтому легко прийти к выводу, что ты женат, и женат давно. Дети есть?

— Семнадцать. Делить нужно на четверых.

— Клановый брак?

— Цепочка. Меня выбрали в четырнадцать лет, и я пятый из девяти. Так что семнадцать детей — это нормально. Большая семья.

— Должно быть, это здорово. Мне нечасто приходилось видеть семьи, практикующие цепочный брак, — в Гонконге их немного. Огромное количество клановых и групповых и очень много полиандрии. Но цепочные браки у нас никогда особо не практиковались.

— Это и вправду здорово. Нашему брачному союзу уже около ста лет. Он восходит к временам Джонсон-Сити и первых каторжан. В этой цепи уже двадцать одно звено. Сейчас у нас девять человек и у нас ни разу не было разводов. Это настоящий сумасшедший дом, когда все наши отпрыски, родственники и свойственники собираются вместе — на чей-нибудь юбилей или свадьбу. Тогда, конечно, получается, что детей у нас гораздо больше семнадцати, — после того как они женятся, мы перестаём числить их в семье, в противном случае могло бы оказаться, что у меня есть такие дети, которые по возрасту годятся мне в дедушки. Это довольно приятный образ жизни, никто на тебя особенно не давит. Возьми, к примеру, меня. Никто не станет пилить меня, если я буду неделю пропадать неизвестно где и даже не удосужусь позвонить. Когда я вернусь домой, мне просто скажут: «Добро пожаловать». В цепочных браках редко бывают разводы. Можно ли устроиться лучше?

— Думаю, нет. А как вы присоединяете к своей семье новых членов? По очереди? И с каким, интересно, интервалом?

— Интервал не имеет значения, главное — чтобы человек подходил нам. В прошлом году мы нарастили нашу цепочку на одно звено. Мы женились на одной девушке, хотя по очерёдности присоединения звеньев нам требовался парень. Но это был особый случай.

— В каком смысле?

— Моя самая младшая жена — внучка самого старшего мужа и самой старшей жены. По крайней мере, в том, что она приходится внучкой Маме, нет никаких сомнений. Старшую в нашей семье мы все называем Мамой, хотя её мужья иногда зовут её по имени — Мими. Возможно, что девушка приходится внучкой и Дедушке, но она точно не имеет никакого кровного родства с другими супругами. Поэтому и не возникло никаких препятствий, которые могли бы помешать нам при помощи брака вернуть её обратно в нашу семью. То есть вообще никаких препятствий, ноль целых ноль десятых, хотя в некоторых семьях даже кровное родство не считается помехой заключению брака. И, кроме того, Людмила выросла в нашей семье, потому что её мать родила её в одиночестве. Потом она уехала в Новый Ленинград и оставила девочку с нами.

Когда Мила стала достаточно взрослой для того, чтобы мы начали задумываться о том, что ей нужно будет выйти замуж и уйти из семьи, Мила и слышать ничего об этом не захотела. Она плакала и умоляла нас сделать для неё исключение. И мы его сделали. Что касается генетических аспектов такого брака, то ведь Дедушка в расчёт уже не принимается — по отношению к женщинам он сейчас склонен проявлять интерес скорее галантного, чем практического свойства. Как старший муж нашей семьи, он, как положено, провёл с ней первую брачную ночь для вступления в силу брачных отношений. Но это было чистой формальностью. Грег — муж номер два — позаботился обо всём позднее, и все притворились, что всё в полном порядке. Людмила — очень милая малышка, ей только пятнадцать, и она сейчас ждёт первого ребёнка.

— Твоего ребёнка?

— Я думаю, ребёнок — от Грега. Ну конечно, он и мой тоже. Но на самом деле я в это время был в Новом Ленинграде. Так что, скорее всего, ребёнок от Грега, если, конечно, Миле не помог кто-нибудь на стороне. Но это вряд ли. Она очень домашняя девочка. И замечательно готовит.

Подъёмник звякнул снова. Я уделил ему должное внимание, затем откинул и разложил стол, установил стулья, оплатил счёт и отослал подъёмник вниз.

— Я что, должен всё это выбросить свиньям?

— Я уже иду. Не возражаешь, если я не буду приводить в порядок лицо?

— Можешь даже не одеваться!

— Я бы так и сделала — и всего лишь за пару медяков, ты, многоженец!

Она быстро вышла. Её влажные волосы, снова ставшие белокурыми, были зачёсаны назад. Она не стала надевать свой чёрный наряд и снова была в платье, купленном мною. Красное ей шло. Она села и сняла крышки с тарелок с едой.

— О, Мани! Нельзя ли устроить так, чтобы твоя семья женилась на мне? Ты истинный кормилец семьи.

— Я спрошу. Когда решается такой вопрос, все члены семьи должны прийти к единодушному мнению.

— У вас, наверное, и без меня народу хватает. — Она взяла палочки и приступила к еде. Примерно тысячу калорий спустя она сказала: — Я уже говорила тебе, что я свободная женщина. Но я не всегда была ею.

Я подождал. Женщины говорят тогда, когда им этого хочется. Или не говорят совсем.

— Когда мне было пятнадцать, я вышла замуж за двух братьев-близнецов, оба в два раза старше меня по возрасту, и была счастлива до безумия. — Она поковыряла палочками лежавшую на тарелке еду. — Мани, когда я говорила, что хочу выйти замуж и присоединиться к твоей семье, это было просто так, болтовня. Если я когда-нибудь выйду замуж снова, что вряд ли, то только за одного мужчину, чтобы создать небольшую, тесно спаянную семью, такую, как те, что обычно бывают у земляных червей. Я не имею в виду, что не буду даже на шаг отпускать от себя мужа. Я не думаю, что настолько важно, где именно мужчина ест свой ленч, главное, чтобы обедать он приходил домой. Я бы постаралась сделать его счастливым.

— Близнецы не ладили между собой?

— О нет, что ты. Я забеременела, и мы все были в восторге… Но когда у меня родился ребёнок, он оказался жутким уродцем и его пришлось уничтожить. Они были очень добры ко мне. Но я всё поняла, я же не слепая. Я подала на развод, сделала операцию по стерилизации, переехала из Нового Ленинграда в Гонконг и начала всё сначала, уже как свободная женщина.

— Ты уверена, что поступила правильно? Мужчины чаще подвергаются неблагоприятным воздействиям, поэтому причиной мутаций чаще является наследственность по отцовской, а не по материнской линии.

— Но не в моём случае. Мы всё тщательно просчитали, воспользовались услугами самого лучшего в Новом Ленинграде математика, занимающегося расчётом наследственности. Эта женщина, до того как её выслали сюда, была одним из самых лучших генетических расчётчиков Совсоюза. Я знаю, что со мной такое. Я ведь одна из тех, кто приехал колонизировать Луну по своей воле, — точнее, моя мать была одной из таких, поскольку мне тогда было всего пять лет. Мой отец был выслан, мать решила ехать вместе с ним и взяла меня с собой. Поступило предупреждение о том, что надвигается солнечная буря, но пилот, вероятно, решил, что сможет проскочить, а может, его это и не слишком волновало — ведь сам он был киборгом. Он действительно сумел проскочить, но буря догнала нас, когда корабль уже сел на поверхность. Мани, ещё одной причиной, заставившей меня заняться политической деятельностью, является то, что в течение четырёх часов после посадки людям не разрешают покидать борт корабля. Это одно из правил, которых придерживается Администрация, своего рода карантин. Я была тогда очень маленькой и ничего не понимала. Но позднее, когда я выросла, я сумела высчитать, что чудовище родилось у меня потому, что Администрация нисколько не озабочена тем, что может произойти с переселенцами, со всеми нами.

— Можешь не начинать мне доказывать, что им наплевать на нас. Но всё равно ты поступила поспешно и необдуманно. Если радиация как-то навредила тебе… Ну, сам я не генетик, но кое-что знаю о том, какое именно влияние может оказать радиация. Возможно, одна из яйцеклеток оказалась с нарушениями. Но это отнюдь не значит, что последующие яйцеклетки тоже были бы с нарушениями. Существует достаточная вероятность, что они были бы здоровыми.

— Я знаю это.

— Гм, а какую стерилизацию ты прошла? Окончательную? Или предохранительную?

— Предохранительную. Маточные трубы можно вновь сделать проходимыми. Но, Мани, женщина, которая уже родила одно чудовище, вряд ли решится рискнуть ещё раз. — Она прикоснулась к моему протезу. — Ты вот лишился одной руки. Разве это не сделало тебя осторожнее? Разве не заставляет восемь раз подумать, прежде чем рискнуть другой рукой? Это именно то чувство, которое испытываю я. Ты пережил свою трагедию. Я — свою. Я бы тебе никогда об этом не рассказала, если бы ты тоже, как и я, не был травмирован.

Я не стал говорить ей о том, что моя левая рука во многих отношениях даже более полезна мне, чем правая. Она была права, я не стал бы рисковать своей правой рукой — кроме всего прочего, она была нужна мне, чтобы щипать девушек.

— Я думаю, что у тебя всё же может появиться здоровый ребёнок.

— Вне всякого сомнения. У меня их восемь.

— Гм?

— Я — профессиональная суррогатная мать, Мани.

Я открыл рот. Затем закрыл его. В этом деле не было ничего такого уж необычного. Я читал газеты Земной стороны, но сомневался, что кто-либо из хирургов в Луна-Сити сумел бы в 2075 году осуществить подобную трансплантацию. Они, вне всякого сомнения, могли вытворять подобные вещи с коровами, но вряд ли хотя бы одна из женщин Луна-Сити согласилась бы — за какие угодно деньги — вынашивать детей для другой женщины, особенно если учесть, что любая из них, даже самая некрасивая, могла завести себе от одного до шести мужей. (Поправка: не существует некрасивых женщин, просто одни из них более привлекательны, чем другие.)

Я бросил быстрый взгляд на её фигуру и тут же отвёл взгляд.

— Не напрягай глаза, Мани, — сказала она. — Я сейчас не в положении. Я слишком занята политикой. Но вынашивание чужих детей — хорошая профессия для свободной женщины. Это занятие хорошо оплачивается. Некоторые китайские семьи очень состоятельны, а все мои дети по происхождению были китайцами. Они обычно несколько мельче среднестатистических размеров, а я — огромная, как корова, поэтому китайский младенец, весящий от двух с половиной до трёх килограммов, для меня не проблема. Они не портят мне фигуру. Они… — Она запнулась. — Я не вскармливаю их. Я даже не вижу их… Я выгляжу как женщина, которой ни разу не приходилось рожать, и возможно, выгляжу моложе, чем я есть на самом деле.

Я не знала, подойдёт ли мне это занятие, когда впервые о нём услышала. Я работала продавщицей в магазине у одного индуса, денег хватало только на еду, когда я наткнулась на информацию об этом в «Гонконгском Гонге». Мысль о том, чтобы родить ребёнка, здорового ребёнка, показалась мне привлекательной, я тогда ещё не отошла от эмоциональной травмы, вызванной тем, что у меня родилось чудовище. И это дело оказалось именно тем, что и было нужно женщине по имени Вайоминг. Я перестала чувствовать, что не состоялась как женщина. Я получила больше денег, чем могла когда-либо надеяться заработать, занимаясь любым другим делом. И в моём распоряжении оказалось много свободного времени, потому что это дело не отнимает много времени — самое большее шесть недель, и то только потому, что я хочу быть честной со своими клиентами; ребёнок — вещь ценная. И очень скоро я начала заниматься политикой. Я приобрела некоторую известность, и со мной связались те, кто занимается нелегальной деятельностью. Мани, именно тогда я начала жить полной жизнью; я изучала экономику, политику и историю, училась говорить на публике, и оказалось, что у меня есть талант к организаторской работе. Эта работа приносит мне удовлетворение, поскольку я верю в то, чем занимаюсь. Я знаю — Луна будет свободной. Только… Было бы хорошо иметь мужа, чтобы приходить домой и… Но это слишком хлопотное дело. То, что ты рассказал мне о своей замечательной семье, заставило меня разоткровенничаться. Я должна извиниться за то, что нагнала на тебя скуку.

Многие из женщин стали бы извиняться за такое? Но Вайо в некоторых отношениях больше напоминала мужчину, чем женщину, несмотря на восемь её китайских младенцев.

— Мне не было скучно.

— Надеюсь на это. Мани, почему ты сказал, что наша программа не может быть реализована? Мы нуждаемся в тебе.

Неожиданно я почувствовал усталость. Как сказать привлекательной женщине, что её самая прекрасная мечта — это бессмысленный вздор?

— Гм, Вай, давай рассмотрим всё с самого начала. Ты сказала им, что следует делать. Но станут ли они делать это? Возьмём тех двоих, которых ты сама выбрала для примера. Готов побиться об заклад, что шахтёр, работающий в ледяной шахте, не умеет ничего другого, кроме как добывать лёд. И он будет продолжать добывать лёд и продавать его Администрации, потому что это — единственное, что он может. То же самое верно и в отношении фермера. Если бы он захотел стать независимым, ему пришлось бы взвалить на себя ещё кучу проблем. Выращивать урожай, обеспечивать едой себя и продавать остаток на рынке, стараться избежать отправки своего урожая на Землю. Я знаю — я сам фермер.

— Но ты сказал, что ты компьютерщик.

— Да, компьютерщик, но это — кусок всё той же мозаики. Я не являюсь высококвалифицированным специалистом по компьютерам. Но я — лучшее из того, что можно найти на Луне. Я не хочу идти на постоянную службу, поэтому Администрации приходится обращаться ко мне каждый раз, когда у них возникают проблемы. Тогда я назначаю свою цену. В противном случае им пришлось бы посылать за специалистом на Земную сторону, платить ему дополнительно за риск и тяжёлые условия работы и отсылать обратно, прежде чем его организм окончательно отвыкнет от условий Терры. Таким образом, если я в состоянии справиться, работу поручают мне, и Администрация не смеет меня тронуть, поскольку я был рождён свободным. Если работы нет, я остаюсь дома и жую деликатесы.

У нас своя собственная ферма. Мы держим цыплят. Небольшое стадо скота гередфордской породы и коров. Свиней. У нас есть генетически изменённые фруктовые деревья. Мы выращиваем овощи и немного пшеницы и сами мелем её, хотя, конечно, это — не мука высшего качества. То, что не используем сами, продаём на рынке. Варим своё пиво и делаем бренди. Ремеслу бурильщика я научился, когда расширял наши туннели. Работают все, хотя нельзя сказать, что работы у нас невпроворот. Дети заботятся о скотине — не дают ей застояться, гоняя вдоль туннелей. Они же собирают яйца и кормят цыплят, поэтому у нас не так уж много машинного оборудования. Воздух нам удаётся покупать в Луна-Сити — мы живём недалеко от города, и наши туннели соединяются с туннелями, в которых поддерживается атмосферное давление. Но воздух мы чаще продаём, чем покупаем, — поскольку у нас ферма, в процессе циклического обращения оказывается, что в воздух поступает от нас добавочное количество кислорода. Мы всегда при деньгах и в состоянии оплатить свои счета.

— Как насчёт воды и энергии?

— Это обходится не слишком дорого. Мы сами получаем некоторое количество энергии при помощи расположенных на поверхности солнечных батарей. И у нас есть небольшой карман со льдом. Вай, наша ферма была основана ещё до двухтысячного года, когда весь Луна-Сити умещался в одной-единственной пещере. На протяжении всего этого времени мы совершенствуем наше хозяйство — это одно из преимуществ цепочного брака, линия не прерывается, и капитал постепенно накапливается.

— Но ведь ваш лёд, несомненно, когда-нибудь кончится?

— Ну, понимаешь. — Я ухмыльнулся. — Мы очень экономны — перерабатываем свои собственные отбросы и сточные воды; они проходят стерилизацию, и мы снова их используем. Ни одной капли нашей воды не уходит в городскую канализацию. И — только, прошу тебя, не рассказывай об этом Надсмотрщику — уже давно, ещё когда Грег учил меня бурить, случилось так, что один из наших туннелей упёрся в дно главного южного резервуара, и мы врезали туда кран. Но чтобы никто ничего не заподозрил, мы покупаем некоторое количество воды, получаемой из растопленного льда, и честно платим за неё, а поскольку у нас есть ледяной карман, то мы можем позволить себе покупать очень мало воды. Что же касается энергии — её украсть ещё легче. Вайо, я — хороший электрик.

Вайоминг присвистнула и взглянула на меня с восхищением:

— Это просто замечательно. Так следует поступать всем.

— Надеюсь, что этого не произойдёт, иначе всё выплывет наружу. Пусть каждый придумывает свои собственные способы обдурить Администрацию, наша семья свои уже изобрела. Но давай вернёмся к твоему плану. Вайо, в нём есть две ошибки. Первое. Вам никогда не удастся добиться «солидарности». Люди типа Хаузера никогда не поддержат вас. Просто потому, что они угодили в ловушку и не могут из неё выбраться. Второе. Предположим, у вас всё получилось и вы добились «солидарности». Вы стали реальной силой, и ни одна тонна зерна не отправляется больше из катапульт на Землю. Что происходит дальше?

— Будут начаты переговоры о его продаже по настоящим ценам, вот что.

— Дорогая моя, ты и твои товарищи слишком долго слушали только самих себя. Администрация назовёт это мятежом, и на орбите Луны появятся военные корабли, несущие бомбы, предназначенные для Луна-Сити, Гонконга, Тихо-Андера, Черчилля и Новолена. Произойдёт высадка войск, баржи с зерном будут отправлены под вооружённой охраной, а фермерам пригрозят свернуть шеи и принудят к сотрудничеству. На Терре есть орудия и снаряды, бомбы и корабли, и они не будут спокойно взирать на неприятности, которые причиняют им бывшие каторжники. А зачинщиков, таких, как ты и как я, поскольку в душе я с тобой во многом согласен, — нас, мерзких зачинщиков, сгонят в одно место и уничтожат, дабы другим было неповадно. И земляные черви скажут, что мы получили по заслугам. Потому что то, что говорим мы, на Терре никогда не станут слушать.

Судя по её виду, Вайо не собиралась сдаваться.

— Революциям удавалось победить и раньше. У Ленина была только горстка единомышленников.

— Ленин сумел воспользоваться ситуацией, когда образовался вакуум власти. Вай, поправь меня, если я ошибаюсь, но революция побеждает либо тогда, когда правительство уже полностью прогнило и развалилось, либо когда его вообще нет.

— Это неправда! Вспомни американскую революцию.

— Но они же потеряли Юг, разве нет?

— Нет, не эту, а ту, которая произошла на столетие раньше. У них были проблемы с Англией. Те же самые проблемы, что и у нас сейчас, — и они победили!

— Но разве у Англии в ту пору не было других проблем? С Францией, Испанией, Швецией — или, может быть, с Голландией? И с Ирландией. Ирландия тогда была охвачена восстанием. О'Келли принимали в ней участие. Вайо, если бы ты могла организовать какую-нибудь заварушку на Терре — например войну между Великим Китаем и Директоратом Северной Америки — или, предположим, устроила бы так, что Панафрика начала бы бомбёжку Европы, я бы сказал, что наступил очень удачный момент для того, чтобы убить Надсмотрщика и объявить Администрации, что её время окончилось. Но на сегодняшний день нам не стоит ввязываться в это дело.

— Ты — пессимист.

— Нет, реалист. Я никогда не был пессимистом. Я — селенит, а они никогда не отказываются сделать ставку, если имеется хотя бы один шанс на выигрыш. Докажи мне, что шансы на успех составляют хотя бы один к десяти, и я поставлю на кои всё, что имею. Но я хочу иметь этот один шанс из десяти. — Я отодвинул стул. — Ты поела?

— Да. Большое спасибо, товарищ. Это было великолепно!

— Пожалуйста. Иди ложись, а я уберу посуду и стол — нет, не надо помогать. Ты — моя гостья.

Я убрал со стола, отослал посуду обратно, приберёг кофе и водку, сложил стол и стулья и повернулся, чтобы продолжить разговор.

Она уже спала, растянувшись на кушетке. Её рот был открыт, и черты лица стали мягче. Она была похожа на маленькую девочку.

Я тихонько пошёл в ванную и закрыл дверь. Вымывшись, я почувствовал себя лучше. Теперь не имело никакого значения то, сколько ещё предстояло просуществовать миру.

Вайо всё ещё спала, что создавало некоторые трудности. Мы взяли комнату с двумя кроватями, для того чтобы она не чувствовала, что я хочу что-то получить от неё. Не то чтобы я был против этого, но она дала ясно понять, что она этого не хочет. Но мою кровать нужно было разложить из кушетки, а настоящая кровать была сложена и убрана. Может быть, мне тихонечко разложить кровать, взять её на руки, как маленького ребёнка, и перенести на неё? Я вернулся назад в ванную и прикрепил на место руку.

Затем я решил подождать немного. Вай, казалось, и не собиралась просыпаться, и меня мучили сомнения. Я сел рядом с телефоном, надвинул на голову звуконепроницаемый шлем и набрал номер MYCROFTXXX.

— Привет, Майк.

— Здравствуй, Ман. Ты уже просмотрел шутки?

— Что? Майк, у меня не было ни одной свободной минуты. Возможно, для тебя минута — большой период времени, а для меня это страшно мало. Я постараюсь посмотреть как только смогу.

— Хорошо, Ман. Ты нашёл неглупых, с которыми я мог бы поговорить?

— Для этого у меня тоже не было времени. Хотя подожди. — Я взглянул на Вайоминг. «Не тупица» — в данном случае это означало того, кто умеет сочувствовать другому. Этим качеством Вайо обладала. Но в достаточном ли количестве, чтобы сочувствовать машине? Я подумал, что в достаточном. И ей можно было доверять. Дело ведь не только в том, что мы вместе угодили в эти неприятности, её ведь, кроме того, можно было считать опытным конспиратором.

— Майк, ты не против поговорить с девушкой?

— Девушки являются неглупыми?

— Некоторые из них — неглупые, Майк.

— Я бы хотел поговорить с неглупой девушкой, Ман.

— Я постараюсь это устроить. Но сейчас мне нужна твоя помощь. У меня неприятности.

— Я помогу тебе, Ман.

— Спасибо, Майк. Я хочу позвонить домой — но не обычным способом. Ты знаешь, некоторые звонки отслеживаются, и если Надсмотрщик отдаст распоряжение, то будет подключена аппаратура, с помощью которой можно будет установить, откуда сделан звонок.

— Ман, ты хочешь, чтобы я отследил твой звонок домой и выяснил, откуда он сделан? Я должен сообщить тебе, что я уже знаю номер твоего домашнего телефона и знаю, с какого номера ты звонишь сейчас.

— Нет, нет! Наоборот, я не хочу, чтобы мой звонок был отслежен, не хочу, чтобы узнали, откуда звонят. Можешь ты позвонить мне домой, затем соединить меня с этим номером и контролировать линию таким образом, чтобы мой звонок не мог быть отслежен и чтобы нельзя было установить, откуда я звоню, даже если кто-то уже привёл такую программу в действие. И можешь ли ты сделать это таким образом, чтобы они не смогли узнать, что программу отслеживания удалось обойти?

Майк заколебался. Я полагаю, ему ещё не задавали подобного вопроса, и он должен был проанализировать несколько тысяч различных возможностей, чтобы выяснить, обладает ли он достаточным уровнем контроля над системой для выполнения такой необычной программы.

— Ман, я могу это сделать. Я сделаю это.

— Хорошо. Давай установим название для этой программы. Если мне в дальнейшем придётся устанавливать связь таким образом, то я попрошу тебя запустить программу «Шерлок».

— Название принято. Шерлок был моим братом.

Год назад я объяснил Майку, как он получил своё имя. Позднее он прочитал все истории про Шерлока Холмса и просканировал фильм, хранящийся в библиотеке Карнеги в Луна-Сити. Трудно сказать, как он сумел разобраться в родственных отношениях героев, а спросить его об этом я постеснялся.

— Очень хорошо, теперь приведи в действие программу «Шерлок» для номера моего домашнего телефона.

Меньше чем через секунду связь была установлена.

— Мама? Это твой любимый муж.

— Мануэль, — ответила она. — Ты снова ввязался в неприятности?

Я любил Маму больше всех женщин, включая всех остальных моих жён, но она никогда не переставала воспитывать меня — и дай бог, никогда не перестанет. Я попытался заставить свой голос звучать обиженно:

— Я? В неприятности? Мама, разве ты меня плохо знаешь?

— Я знаю тебя слишком хорошо. И если ты не ввязался в неприятности, может быть, ты потрудишься объяснить, почему профессор де ля Паз очень хочет связаться с тобой — он звонил три раза — и почему он хочет связаться с женщиной со странным именем Вайоминг Нот, и почему он думает, что ты, возможно, находишься в её обществе? Ты что, затеял любовную интрижку, не поставив меня в известность, Мануэль? Дорогой, в нашей семье мы все можем наслаждаться полной свободой, но ты ведь знаешь, я предпочитаю, когда мне сообщают о том, что происходит. Так, чтобы события не застали меня врасплох.

Мама всегда ужасно ревновала ко всем женщинам, за исключением других жён нашей семьи, но она никогда и ни за что не призналась бы в этом.

— Мама, да разрази меня Господь, не заводил я никакой интрижки.

— Очень хорошо. Ты всегда был правдивым мальчиком. Ну а теперь, что там за тайны?

— Мне нужно спросить кое-что у профессора. — Это была не ложь, а необходимая предосторожность. — Он оставил номер?

— Нет, он сказал, что звонит из телефона-автомата.

— Гм, если он позвонит ещё раз, попроси его оставить номер и сказать время, когда мне лучше позвонить ему. Я тоже звоню из автомата. — Ещё одна необходимая предосторожность. — И между прочим, ты слышала последние новости?

— Конечно.

— Было в них что-нибудь?

— Ничего интересного.

— Никаких беспорядков в Луна-Сити? Ни убийств, ни погромов — ничего?

— Да нет, ничего. Была групповая дуэль в Нижней аллее, но… Мануэль! Ты кого-то убил?

— Нет, Мама. — Сломать человеку челюсть — это не значит убить его.

— Ты всегда был моим проклятием, дорогой, — вздохнула она. — Ты знаешь, что я постоянно твержу тебе: в нашей семье мы стараемся не ввязываться в ссоры. Даже если может показаться, что убийство абсолютно необходимо — а такое практически невозможно, — всегда можно спокойно обсудить проблему в семье и выбрать наилучший выход. Стоит немного повременить, чтобы получить добрый совет и поддержку…

— Мама! Я никого не убивал и не собираюсь этого делать. И я знаю все твои лекции наизусть.

— Пожалуйста, веди себя вежливо, дорогой.

— Извини.

— Прощено и забыто. Я передам профессору де ля Пазу, чтобы он оставил свой номер. Обещаю.

— И ещё вот что. Забудь имя «Вайоминг Нот». Забудь о том, что профессор спрашивал тебя обо мне. Если кто-то чужой позвонит или придёт и начнёт задавать вопросы обо мне, то ты со мной не разговаривала и не знаешь, где я. Ты полагаешь, что я уехал в Новолен. Все остальные в семье пусть говорят то же самое. Не отвечайте ни на какие вопросы — особенно если их будет задавать кто-либо связанный с Надсмотрщиком.

— А ты полагаешь, что я стала бы отвечать на такие вопросы? Мануэль, насколько я понимаю, у тебя неприятности.

— Не слишком серьёзные, и я потихоньку выбираюсь из них. — Хотелось бы на это надеяться! — Расскажу тебе, когда вернусь домой. Сейчас я не могу говорить. Я люблю тебя. Всё, отключаюсь.

— Я тоже люблю тебя, дорогой. Спокойной ночи.

— Спасибо. Тебе тоже спокойной ночи. Всё.

Мама — просто чудо. На Скалу её выслали уже очень давно — за то, что она зарезала одного мужчину при обстоятельствах, вызывающих сильное сомнение в том, что она действительно защищала свою невинность. И с тех самых пор она является ярой противницей насилия и лишения людей жизни. Конечно, если к этому не вынуждают обстоятельства — в своих убеждениях она не доходит до фанатизма. В молодости она была сущим бедствием и всегда очень жалела, что я не знал её в те времена. Но мне вполне хватало того, что я был с ней на протяжении второй половины её жизни.

Я снова соединился с Майком:

— Ты знаешь голос профессора Бернардо де ля Паза?

— Да, Ман.

— Хорошо… Тогда постарайся отследить как можно больше телефонных звонков в Луна-Сити. Отследи столько, на сколько у тебя хватит ресурсов. И если ты услышишь его голос, то дай мне знать. Обрати особое внимание на телефоны-автоматы.

Ответ пришёл с запозданием на целых две секунды. Я поставил перед Майком проблему, которую до этого ему ещё никто не давал. Думаю, что ему это понравилось.

— Я могу осуществить прослушивание всех телефонов-автоматов в Луна-Сити. Ман, хочешь ли ты, чтобы я использовал ещё и случайный поиск по всем остальным линиям?

— Гм. Не надорвись. Держи под наблюдением телефоны у него дома и в его школе.

— Программа запущена.

— Майк, ты лучший из друзей, которые у меня когда-либо были.

— Это не шутка, Ман?

— Это не шутка. Это — правда.

— Я… Поправка. Я горд и счастлив. Ман, ты мой лучший друг, поскольку ты — мой единственный друг. Поскольку у меня нет информации для сравнения, то такое утверждение является строго логичным.

— Я прослежу за тем, чтобы у тебя были и другие друзья. Я имею в виду неглупых. Майк, у тебя есть свободный банк памяти?

— Да, Ман. Ёмкостью в десять в восьмой бит.

— Хорошо. Заблокируй его таким образом, чтобы только ты и я могли использовать его. Сможешь это сделать?

— Конечно. Дай мне сигнал блокировки.

— Гм… День взятия Бастилии. — Этот день, как рассказал мне несколько лет назад профессор де ля Паз, совпадал с днём моего рождения.

— Установлена постоянная блокировка.

— Прекрасно. Вот здесь у меня запись, которую надо в него поместить. Но сначала… Ты уже закончил работу над макетом завтрашнего выпуска «Ежедневного Лунатика»?

— Да, Ман.

— Есть там что-нибудь о митинге в Стиляги-Холл?

— Ничего, Ман.

— А в выпусках новостей, которые транслируются на другие поселения, не было ничего необычного? Что-нибудь о мятеже?

— Нет, Ман.

— Всё любопытнее и любопытнее, как говорила Алиса. Хорошо, запиши следующую информацию в банк данных, помеченный как «День взятия Бастилии», затем поразмысли над ней. Но во имя Господа нашего, следи, чтобы наружу не просочилось что-нибудь из того, что я скажу тебе.

— Ман, мой единственный друг, — ответил Майк, и в его голосе прозвучала неуверенность, — ещё много месяцев назад я принял решение о том, что содержание любого разговора между тобой и мной будет помещаться в специально выделенный блок, доступ к которому будешь иметь только ты. Я решил не уничтожать никакую информацию, полученную во время этих разговоров, и переместил их из временных блоков памяти в постоянные. Таким образом я могу воспроизводить их снова и снова и размышлять над ними. Я поступил правильно?

— Ты поступил замечательно, Майк… Я весьма польщён.

— Мои блоки временной памяти были уже почти переполнены, но я сообразил, что мне просто необходимо сохранить все твои слова.

— Очень хорошо. Итак, «День взятия Бастилии». Скорость записи в шестьдесят раз выше нормальной.

Я взял маленькое записывающее устройство, разместил его возле самого микрофона и включил на ускоренное воспроизведение звукозаписи. Продолжительность записи составляла полтора часа, и воспроизведение её было закончено через приблизительно девяносто секунд.

— Это всё, Майк. Мы поговорим завтра.

— Спокойной ночи, Мануэль Гарсия О'Келли, мой единственный друг.

Я отключился от линии и поднял колпак. Вайоминг сидела на кушетке. Выглядела она озабоченной.

— Кто-то звонил? Или…

— Всё в порядке. Я разговаривал с одним из моих лучших — и самых надёжных — друзей. Вайо, ты тупица?

Она удивлённо взглянула на меня:

— Иногда мне именно так и кажется. Это что, шутка?

— Нет. Если ты не тупица, то я с удовольствием представлю тебя ему. Кстати, о шутках: у тебя есть чувство юмора?

Любая женщина в ответ на такой вопрос сказала бы: «Конечно есть!» — возможно, у женщин есть некоторая внутренняя блокировка, запрещающая им давать другой ответ. У всех, кроме Вайо. Она поморгала в растерянности, а затем сказала:

— Об этом, приятель, ты лучше суди сам. У меня есть некий заменитель этого качества. Я иногда использую его в несложных ситуациях.

— Прекрасно. — Я порылся в сумке и отыскал там распечатку с сотней «смешных» историй. — Почитай. Затем скажешь мне, какие из них смешные, а какие — нет. А также какие из них заставляют хихикать в первый раз, но во второй — напоминают остывшие блинчики без мёда.

— Мануэль! Возможно, ты самый странный мужик из всех, с кем мне довелось встречаться. — Она взяла у меня распечатку. — Слушай, это не бумага для принтеров?

— Да. Я познакомился с компьютером, обладающим чувством юмора.

— Даже так? Ну, однажды именно так и должно было случиться. Всё остальное уже успели механизировать.

Я постарался правильно отреагировать на её слова и спросил:

— Что, абсолютно всё?

Она подняла глаза:

— Пожалуйста, не насвистывай, когда я читаю.

4

Пока я устанавливал и стелил кровать, я несколько раз слышал, как она хихикает. Затем я сел около неё, взял конец распечатки — тот, который она уже прочла, — и тоже начал читать. Пару раз я усмехался, но обычно шутка не кажется мне смешной, если читать её без соответствующего настроения. Гораздо интереснее было то, как эти истории оценивала Вайо.

Она помечала их плюсами и минусами, иногда знаками вопроса. Те из них, которые были со знаком плюс, были помечены ещё и как «один раз» или «всегда» — шуток с пометкой «всегда» было немного. Я писал свои оценки под теми, которые выставляла она. Они не слишком часто расходились.

К тому времени, когда я приблизился к концу, она занималась тем, что просматривала выставленные мной оценки. Работу мы закончили вместе.

— Ну как? — спросил я. — Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, что у тебя грубый и неразвитый ум, и то, что твои жёны терпят тебя, — это просто чудо.

— Мама часто говорит то же самое. Ну а как насчёт тебя, Вайо? Ты ведь помечала плюсами такие шутки, которые могли бы вогнать в краску девушку с панели.

Она ухмыльнулась:

— Да. Не рассказывай никому. Для широкой общественности я — преданный своему делу партийный организатор, и я выше таких вещей. Ну так, к какому выводу ты пришёл? Есть у меня чувство юмора?

— Не расскажу. Почему ты пометила семнадцатый номер знаком минус?

— Это который? — Она развернула бумагу и отыскала шутку. — Ну, любая женщина сделала бы то же самое. Это не смешно, это всего лишь печальная необходимость.

— Да, но подумай, как глупо она выглядела.

— Не вижу ничего глупого. Скорее грустно. Но взгляни сюда. Ты решил, что эта — не смешная. Номер пятьдесят один.

Ни один из нас не поменял своей оценки, но я уловил некоторую повторяющуюся закономерность. Наши оценки расходились в отношении историй, связанных с самым старым поводом для шуток. Я сказал ей об этом. Она кивнула:

— Конечно, я тоже это вижу. Мани, дорогой, не обращай на это внимания. Я уже давно перестала разочаровываться в мужчинах из-за того, что они не являются тем, чем не являются, и никогда не смогут стать.

Я решил перевести разговор на другую тему и рассказал ей о Майке.

Некоторое время спустя она сказала:

— Мани, ты пытаешься убедить меня, что этот компьютер живой?

— Смотря что ты под этим подразумеваешь, — ответил я. — Он не потеет и не ходит в туалет, но он может мыслить и говорить, и он осознаёт себя. Разве нельзя сказать, что он живой?

— Я сама не вполне уверена в том, какой именно смысл я вкладываю в понятие «живой», — призналась она, — но ведь существует научное определение, связанное с реакцией на внешние раздражители или с чем-то подобным. И с размножением.

— Майк реагирует на внешние раздражители. А что касается воспроизведения, то работы в этой области ещё не проводились — но тем не менее если у Майка будет время, необходимые материалы и квалифицированная помощь, то он вполне сможет воспроизвести себя.

— Мне тоже нужна для этого квалифицированная помощь, — сказала Вайо, — поскольку я стерильна. И кроме того, мне потребуется десять лунных месяцев и множество различных материалов, причём самых лучших. Зато я делаю прекрасных младенцев. Мани, а почему бы машине действительно не быть живой? Я всегда считала, они таковыми и являются. И некоторые из них только и ждут подходящего момента, чтобы куснуть побольнее.

— Майк не будет этого делать. Я имею в виду — намеренно. В нём начисто отсутствует подлость. Но он любит разыгрывать других, и одна из его шуток вполне может оказаться не вполне удачной. Он как щенок, который не понимает, что он причиняет боль, когда кусается. Он невежественен. Нет, это не то слово, потому что он знает бесконечно больше, чем ты, или я, или любой из когда-либо живших людей. И тем не менее можно сказать, что он вообще ничего не знает.

— Повтори-ка всё сначала. Мне кажется, я чего-то не поняла.

Я постарался объяснить. Сказал, что Майк знает содержание почти всех книг на Луне, может читать с огромной скоростью — по меньшей мере в тысячу раз быстрее, чем мы, — и никогда ничего не забывает, если только не решит стереть какую-нибудь информацию. Сказал, что он может вести рассуждения, опираясь на безошибочную логику, или прийти к выводу на основании неполных данных… и о том, что он не знает ничего о том, что входит в понятие «быть живым».

— Я поняла, — перебила она, — ты хочешь сказать, что он весьма разумен и очень много знает, но совсем не умудрён жизненным опытом. Как новичок, только что сошедший с корабля на Скалу. Возможно, на Земле он был профессором, с целым списком научных званий… но здесь он похож на младенца.

— Именно так. Майк и есть младенец с целым списком научных званий. Спроси его, сколько воды, какие химические элементы и какая мощность светового потока необходимы, чтобы получить пятьдесят тонн пшеницы, и он ответит тебе ещё до того, как ты успеешь перевести дыхание. Но он не может отличить смешную шутку от несмешной.

— Я думаю, большинство из тех, которые ты мне показал, были в общем-то неплохими.

— Он не сам их придумал. Он их где-нибудь вычитал или услышал, а поскольку они были соответственно помечены, то он и отправил их в тот файл, где у него хранятся шутки. Но он не понимает их, поскольку он никогда не был, как бы это сказать… одним из людей. Недавно он попытался сам придумать шутку. Вышло весьма посредственно.

Я постарался объяснить ей суть неуклюжих попыток Майка стать «человеком».

— Главная причина всех его выходок кроется в том, что ему одиноко.

— Вот бедняга! Тебе тоже было бы одиноко, если бы ты только работал и учился, и больше ничего. И если бы никто никогда не приходил проведать тебя. Это просто жестоко.

Я рассказал ей о моём обещании познакомить Майка с неглупыми.

— Ты поговоришь с ним, Вай? И не будешь смеяться, если он станет делать дурацкие ошибки? Если ты будешь смеяться, он замолчит и начнёт дуться.

— Конечно, Мани, я поговорю с ним! Ну… когда мы выберемся из этой передряги. И если мне будет безопасно оставаться в Луна-Сити. И где находится этот бедный маленький компьютер? В городском техническом центре? Я не уверена, что знаю, где это.

— Нет, он не в Луна-Сити. Он располагается в Море Кризисов. И ты никак не можешь попасть туда, где он находится, для этого тебе нужно иметь пропуск, выданный Надсмотрщиком. Но…

— Подожди-ка! Море Кризисов… Мани, это что — один из тех компьютеров, которые находятся в Комплексе Администрации?

— Майк — не просто «один из тех компьютеров», — ответил я, несколько раздражённый таким отношением к Майку. — Он — головной компьютер, управляющий всеми остальными компьютерами, как дирижёр — оркестром. Другие компьютеры — просто машины, дополнительные приспособления, увеличивающие его возможности. Для Майка они являются тем же, чем вот эта штука — для меня, — сказал я, согнув левую руку. — Майк контролирует работу всех остальных компьютеров. Он занимается катапультами и баллистическими радарами. После того как система телефонной связи была преобразована во Вселунную систему коммуникаций, он также подключён к управлению логическими структурами этой системы. Кроме того, он контролирует множество других систем.

Вайо закрыла глаза и прижала пальцы к вискам.

— Мани, Майку приходится тяжело?

— Не думаю. Он не перегружен. У него хватает времени даже на то, чтобы читать смешные истории.

— Я не это имею в виду. Может ли он испытывать страдание? Чувствовать боль?

— Что? Нет. Он может чувствовать себя обиженным, но не может чувствовать боль. Я думаю, что не может. Нет, я даже уверен в этом. У него нет рецепторов восприятия боли. Зачем они ему?

Она закрыла глаза и сказала тихо:

— Да поможет мне Бог. — Затем взглянула на меня и сказала: — Разве ты не понимаешь? У тебя есть пропуск, позволяющий тебе попасть туда, где находится этот компьютер. А большинство селенитов не имеют права даже выйти из вагона на этой станции — она предназначена только для тех, кто работает на Администрацию. И даже из этих людей лишь горстка может попасть в главный машинный зал. Я должна была узнать, может ли он ощущать боль, потому что ты со своими разговорами о его одиночестве заставил меня испытывать к нему жалость. Но, Мани, ты отдаёшь себе отчёт в том, во что могли бы превратить это место несколько килограммов пластиковой взрывчатки?

— Конечно! — Её слова вызвали у меня шок и отвращение.

— Мы ударим сразу после взрыва — и Луна будет свободной! Я достану тебе взрывчатку и взрыватели. Но мы не можем начать действовать до того, как мы всё организуем таким образом, чтобы использовать взрыв в своих целях. Мне придётся уйти отсюда. Я должна рискнуть. Пойду наложу косметику. — Она начала подниматься.

Я удержал её, больно пихнув металлической левой рукой. Она была поражена, но и я сам был поражён не меньше — до этого момента я к ней ни разу не прикоснулся, если, конечно, не принимать в расчёт случаи, вызванные абсолютной необходимостью. Сейчас всё иначе, но тогда шёл 2075 год и прикоснуться к женщине без её согласия…

— Сядь и замолчи! — сказал я. — Я-то знаю, каких дел может натворить взрыв. А вот ты, по всей видимости, — нет. Мне жаль говорить об этом, но… если бы дело дошло до выбора, то я скорее ликвидировал бы тебя, чем взорвал Майка.

Вайоминг не рассердилась. В её характере действительно было очень много мужского — я думаю, что этим она была обязана многим годам подчинения революционной дисциплине; но я уверен, что по сути своей она всё же оставалась женщиной…

— Мани, ты сказал мне, что Коротышка мёртв.

— Что? — Резкая смена темы разговора сбила меня с толку — Да. По всей вероятности. Он лишился одной из ног по самое бедро, через пару минут должна была наступить смерть от потери крови. Вероятность смертельного исхода в таких случаях очень велика, даже если ампутация производится хирургически.

Я разбирался в подобных вещах. Для спасения моей жизни потребовались невероятная удача и огромное количество перелитой крови, а ведь потеря руки — не столь тяжёлая травма, как та, которую получил Коротышка.

— Коротышка был, — сказала она серьёзно, — лучшим среди моих здешних друзей и одним из лучших друзей, которые у меня были. Он обладал всеми теми качествами, которые всегда меня восхищали в людях. Он был верным, честным, умным, мягким и смелым. И он был предан Делу. Но разве я оплакиваю его?

— Нет. Оплакивать его уже слишком поздно.

— Оплакивать никогда не поздно. С тех пор как ты рассказал мне о том, что с ним случилось, я ни на секунду не переставала скорбеть о нём. Но я загнала эти мысли в глубь своего сознания, поскольку Дело не оставляет нам времени на то, чтобы предаваться горю. Мани, если бы ценой смерти Коротышки можно было купить свободу — или хотя бы часть свободы — для Луны, я бы своими руками убила его. Или тебя. Или себя. А тебе становится плохо при мысли о том, чтобы взорвать компьютер!

— Дело не в этом!

Хотя оно было именно в этом. Смерть человека не вызывает у меня особого потрясения — мы все приговорены к смерти с самого дня нашего рождения. Но Майк был уникальным созданием, и не существовало никаких причин, не позволяющих ему существовать вечно! Не стоит заводить разговор о «душе» — нужно ещё доказать, что у Майка её нет. А если у него нет души, то разве этот план не кажется ещё более отвратительным? Подумайте как следует.

— Вайоминг, что бы произошло, если бы мы взорвали Майка?

— Я точно не знаю. Но это вызвало бы всеобщее замешательство, а это именно то, что нам нужно.

— Ты сама только что сказала — ты не знаешь. Ты не представляешь себе размеры этого замешательства. Телефоны отключатся. Подземка остановится. Твой город пострадает значительно меньше — у Гонконга своя собственная энергосистема. Но прекратится поступление энергии в Луна-Сити, Новолен и поселения. Всё освещение выключится — наступит полная темнота. Через некоторое время воздух станет непригодным для дыхания. Затем начнут падать температура и давление. Где твой скафандр?

— В камере хранения, на станции подземки «Западная».

— Мой тоже. Ты сможешь отыскать туда дорогу? В полной темноте? И достаточно быстро? Я не уверен в том, что я смогу это сделать, а ведь я родился в этом районе. Не забудь также, что все коридоры будут забиты орущими от страха людьми. Селениты — не трусы, но только один из десяти человек решится выйти из дому в абсолютной темноте. Ты сменила баллоны с кислородом в своём скафандре на свежие, или ты так спешила, что не позаботилась об этом? И сможешь ли ты получить его, учитывая, что тысячи людей будут пытаться раздобыть себе скафандр, не слишком соблюдая права собственности.

— У вас не предприняты меры на случай аварии? В Гонконге приняты.

— У нас тоже предприняты. Но этого недостаточно. Нужно, чтобы контроль за каждой из важнейших систем жизнеобеспечения осуществлялся параллельно и из нескольких разных центров, чтобы в случае выхода из строя одной машины её функции могла взять на себя другая. Но для этого необходимы деньги, а ты сама говорила, что Администрации плевать на наши проблемы. Нельзя было допускать, чтобы все эти обязанности возложили на Майка. Но было дешевле доставить с Земли мощную машину, запихнуть её в глубь Скалы, затем всё время подключать к ней новые мощности и загружать дополнительной работой. Разве тебе неизвестно, что Администрация получает почти столько же денег оттого, что часть мощностей Майка сдаётся в аренду, сколько от торговли мясом и пшеницей? Вайоминг, я не утверждаю, что Луна-Сити исчезнет, если Майк будет взорван. Селениты — люди терпеливые и, возможно, сумеют протянуть на аварийном оборудовании, пока вся автоматика не заработает снова. Но многие наверняка умрут, а те, что останутся, будут слишком заняты для того, чтобы заниматься политикой.

Я просто поражался ей. Эта женщина прожила в Скале почти всю свою жизнь, и тем не менее ей, словно зелёному новичку, могла прийти в голову шальная идея о том, чтобы нарушить работу инженерных коммуникаций.

— Вайоминг, если бы ты была столь же сообразительна, сколь и красива, то ты бы думала не о том, как взорвать Майка, а о том, как привлечь его на свою сторону.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась она. — Все компьютеры находятся под контролем Надсмотрщика.

— Я и сам не знаю, что именно имею в виду, — признался я. — Вот только Надсмотрщик не в состоянии отличить компьютер от каменной глыбы. Аппарат Надсмотрщика определяет лишь политику контроля, общий план. Полуграмотные техники загружают всё это в Майка. Майк сортирует информацию, докапывается до смысла, разрабатывает подробные программы и посылает их туда, где они должны выполняться. Система работает именно благодаря Майку. Но никто не осуществляет контроль за деятельностью Майка — его интеллект обладает слишком высоким уровнем сложности. Он выполняет те задачи, которые ему велят выполнять, потому что он был создан именно для этого. Его логические схемы обладают способностью к самопрограммированию, и он может принимать решения самостоятельно. И это очень хорошо, поскольку, если бы он не обладал столь высоким интеллектом, система просто не смогла бы функционировать.

— Я всё ещё не вполне понимаю, что ты имел в виду, говоря о том, чтобы привлечь его на нашу сторону.

— Майк отнюдь не преисполнен преданности Надсмотрщику. Как ты сама изволила заметить, он — машина. Но если бы мне захотелось нарушить деятельность телефонной сети, не касаясь при этом системы воздухо- и водоснабжения, а также освещения, я бы поговорил об этом с Майком. Если он сочтёт такую идею забавной, он, возможно, осуществит её.

— Разве ты не можешь просто запрограммировать его на это? Насколько я понимаю, у тебя есть доступ в помещение, где он находится.

— Если я — или кто угодно — попытаюсь ввести такую программу, не обсудив это предварительно с Майком, её выполнение будет заблокировано. Но если Майк сам этого захочет, то… — И я рассказал ей историю с чеком на огромную сумму. — Майк всё ещё пытается разобраться в самом себе, Вайо. И он одинок. Он сказал мне, что я его единственный друг, и был при этом столь искренним, что мне хотелось кричать. Если ты возьмёшь на себя труд стать его другом и не станешь думать о нём как о просто машине — я не знаю, что он может сделать в этом случае, я просто ещё не пытался это проанализировать. Но, если бы я затеял что-нибудь крупное и опасное, я бы предпочёл, чтобы Майк был на моей стороне.

— Жаль, что у меня нет возможности пробраться в помещение, где он находится, — сказала она задумчиво. — Я думаю, что в этом случае грим мне не поможет.

— Тебе вовсе и не нужно туда пробираться. Хочешь, мы ему позвоним?

Она вскочила:

— Мани, ты не только самый странный тип из всех, кого я когда-либо встречала, но вдобавок ещё и самый невыносимый! Какой у него номер?

— Это всё из-за того, что я — человек, слишком долго общавшийся с компьютерами. — Я направился к телефону. — Ещё одно, Вайо. От мужчин ты добиваешься всего, что тебе нужно, хлопая глазами и покачивая бёдрами?

— Ну… иногда. Но вдобавок к этому у меня есть ещё и мозги.

— Ну так и используй их. Майк — не мужчина. У него нет ни половых гормонов, ни желёз, которые их вырабатывают. У него нет инстинктов. Обычная женская тактика не сработает. Думай о нём как о супергениальном ребёнке, слишком юном для того, чтобы обращать внимание на то, в чём состоит разница между мужчиной и женщиной.

— Я учту это, Мани. Но почему, говоря об этой машине, ты всегда употребляешь местоимение «он»?

— Не могу же я говорить «оно»!

— А вот мне, возможно, следовало бы употреблять местоимение «она» и думать о нём в женском роде. То есть не о нём, а о ней.

— Это уж как тебе угодно.

Набирая номер MYCROFTXXX, я постарался встать так, чтобы заслонить панель своим телом и не делиться пока с ней номером его телефона. Идея о том, чтобы взорвать Майка, потрясла меня.

— Майк?

— Здравствуй, Ман, мой единственный друг.

— Майк, возможно, что с этого момента я перестану быть единственным. Ты хотел бы познакомиться кое с кем? С одним из не тупиц?

— Я знаю, что ты не один, Ман. Я слышу чьё-то дыхание. Ты не будешь столь любезен попросить не тупицу придвинуться поближе к телефону?

На лице Вайоминг появилось выражение паники.

— Он может меня видеть? — спросила она шёпотом.

— Нет, я не могу тебя видеть, у этого телефона отсутствует видеоконтур. Но поскольку микрофон снабжён бинауральными рецепторами, то с его помощью я могу с большой точностью определить твоё местонахождение. Исходя из анализа твоего голоса, дыхания и тонов твоего сердца, а также из того факта, что ты в одиночку находишься в обществе половозрелого мужчины в одной из комнат здания, куда приходят для любовных свиданий, я склонен заключить, что ты являешься взрослой человеческой особью женского пола весом в шестьдесят пять плюс-минус один килограмм и возрастом, по приблизительным оценкам, около тридцати лет.

Вайоминг чуть не задохнулась.

— Майк, — вмешался я, — её зовут Вайоминг Нот.

— Я очень рада познакомиться с тобой, Майк. Ты можешь называть меня Вай.

— Да, Вай, — ответил Майк.

— Майк, это шутка? — снова вмешался я.

— Да, Ман. Каламбур. Разве не забавно?

— Да, Майк, это забавно, — сказала Вайо. — Я…

Я знаком попросил её помолчать.

— Очень хороший каламбур, Майк. Прекрасный образчик класса шуток, смешных только один раз. Смешное, выраженное через элемент неожиданного. Во второй раз здесь уже не будет ничего неожиданного, поэтому шутка уже не будет смешной. Согласен?

— Я тоже, после предварительного обдумывания твоего замечания, сделанного два разговора назад, пришёл к такому выводу о каламбурах. Я рад получить подтверждение сделанных мною выводов.

— Умница, Майк, ты делаешь успехи. Теперь по поводу той сотни шуток. Я и Вайо прочитали их.

— Вайо? Вайоминг Нот?

— Что? Да, конечно. Вайо, Вай, Вайоминг, Вайоминг Нот — это все варианты одного имени. Только не говори больше «да, Вай».

— Я согласен и не буду больше использовать этот каламбур. Госпожа Ман, могу ли я использовать обращение Вайо вместо Вай? Я полагаю, что без введения данной избыточности односложная форма вашего имени может быть ошибочно воспринята даже при отсутствии намерения использовать это совпадение для построения каламбуров.

Вайоминг моргнула — то, как Майк выражался в то время, могло заставить любого человека поперхнуться.

— Конечно, Майк. Вайо — та форма моего имени, которая больше всего нравится мне самой.

— Тогда я буду использовать именно её. Полная форма первого элемента вашего имени, при попытках её идентификации в разговорной речи, может ещё с большей вероятностью привести к ошибочному пониманию, поскольку это же слово является названием административного региона в составе Северо-западной административной области, входящей в Директорат Северной Америки.

— Я знаю. Я родилась там, и мои родители назвали меня в честь этого штата. Хотя я мало что о нём помню.

— Вайо, мне жаль, что используемые нами контуры электронного оборудования не позволяют осуществить передачу видеоизображений. Штат Вайоминг — это область прямоугольной формы, лежащая, если использовать для описания её положения координатную сеть Земли, между сорок первым и сорок пятым градусами северной широты. По сетке долготы координаты её границ соответствуют ста четырём градусам трём минутам и ста одиннадцати градусам трём минутам западной долготы. Площадь её, таким образом, составляет двести пятьдесят три тысячи пятьсот девяносто семь и двадцать шесть сотых квадратного километра. Это область гор и равнин, располагающихся высоко над уровнем моря. Область не отличается плодородием, но ценится за красоту своих природных ландшафтов. Раньше эта область была мало заселена. Количество её жителей увеличилось после перемещения населения в соответствии с субпланом, согласно которому, между 2025-м и 2030 годами, была осуществлена Программа урбанистической реконструкции Нью-Йорка.

— Это произошло ещё до моего рождения, — сказала Вайоминг, — но я знаю об этом. Среди перемещённых были мои бабушка и дедушка — поэтому я и оказалась на Луне.

— Мне продолжить рассказ об области, называемой Вайоминг? — спросил Майк.

— Не надо, Майк, — вмешался я. — Ты, возможно, обладаешь таким количеством информации, что рассказ может продолжаться несколько часов.

— Девять целых и семьдесят три сотых часа при передаче информации со средней скоростью человеческой речи, если не учитывать перекрёстные ссылки, Ман.

— Именно этого я и боюсь. Возможно, Вайо когда-нибудь захочет послушать об этом. Но цель моего звонка — познакомить тебя с этой женщиной, с Вайоминг… которая, так же как и регион, по имени которого она названа, замечательна своей природной красотой и весьма симпатичными выпуклостями ландшафта.

— И не отличается плодородием, — добавила Вайо. — Мани, если ты собираешься заниматься проведением параллелей, то тебе не следует забывать и об этой. Майка не интересует, как я выгляжу.

— Откуда ты знаешь? Майк, жаль, что я не могу показать тебе её снимок.

— Вайо, я надеюсь, что ты будешь моим другом и твой внешний вид действительно представляет для меня интерес. Но я уже видел несколько твоих изображений.

— Ты видел? Когда и где?

— Как только я услышал твоё имя, я воспользовался поисковой системой, чтобы получить твои изображения, а затем изучил их. У меня есть связь с системой управления хранения архивных файлов Клиники репродукции человека в Гонконге Лунном. Кроме биологических и физиологических данных и историй болезней, этот банк содержит девяносто семь твоих изображений. Таким образом, я смог изучить их.

Вайо выглядела потрясённой.

— Майк может делать такие вещи, — объяснил я. — От его возможностей иногда просто в дрожь бросает. Ты привыкнешь.

— Но господи боже! Мани, ты что, не понимаешь, какие именно изображения хранятся в архивах клиники?

— Я как-то не подумал об этом.

— Ну и не думай! Господи мой боже!

Когда Майк заговорил, в его голосе звучало мучительное смущение, замешательство допустившего ошибку щенка:

— Госпожа Вайо, если я обидел вас, то сделал это ненарочно и очень сожалею. Я могу удалить эти изображения из блоков моей временной памяти и заблокировать доступ к архивам клиники таким образом, чтобы я мог получить к ним доступ только при поступлении запроса на их поиск непосредственно из клиники. И даже в этом случае работа с ними не будет вызывать у меня каких-либо связанных с вами воспоминаний или ассоциаций. Хотите, чтобы я сделал это?

— Он может, — заверил я её. — С Майком всегда можно начать всё сначала — в этом отношении с ним проще, чем с людьми. Он может забывать настолько окончательно, что позднее у него не будет даже искушения припомнить то, что произошло… и он не сможет вспомнить о снимках, даже если получит запрос на их поиск. Так что, если тебя смущает то, что он их видел, просто прими его предложение.

— Нет, Майк, нет ничего страшного в том, что их видел ты, только не показывай их Мани!

Майк колебался довольно долго — секунды четыре, а то и больше. Я думаю, перед ним возникла дилемма, которая могла бы нарушить деятельность нервных сетей у компьютера классом пониже. Но он сумел найти решение:

— Ман, мой единственный друг, следует ли мне принять эту команду к исполнению?

— Задай программу выполнения этой команды, — ответил я, — и заблокируй возможность её отмены. Может быть, мы сменим тему и поговорим о шутках?

Мы прошлись по всему списку, давая свои заключения по каждому из его пунктов. Затем попытались объяснить Майку смысл шуток, которые он не сумел понять. Настоящими камнями преткновения оказались те шутки, которые я счёл смешными, а Вайо — нет, или наоборот. Вайо спрашивала у Майка его мнение по каждой из них.

Жаль, что она не спросила его мнения до того, как мы сообщили ему о том, к каким выводам пришли. Этот электронный недоросль с преступными наклонностями во всём соглашался с ней и во всём противоречил мне. Было ли это его искренним мнением? Или он старался подольститься к новой знакомой в расчёте на дружеские отношения в будущем? Или во всём виновато его несколько перекошенное понимание смешного — и он просто пытался подшутить надо мной?

Когда это развлечение подошло к концу, Вайо написала на столике для записей, расположенном рядом с телефоном: «Мани, судя по № 17, 51, 53, 87, 90 и 99, Майк — это она!»

Я прочитал это и пожал плечами, затем встал.

— Майк, прошло уже двадцать два часа с тех пор, как я спал в последний раз. Вы, детки, можете болтать сколько вам угодно. Майк, я перезвоню тебе завтра.

— Спокойной ночи, Ман. Добрых тебе снов. Вайо, ты хочешь спать?

— Нет, Майк, я уже вздремнула. Но, Мани, мы ведь не дадим тебе заснуть.

— Нет, когда я хочу спать, я сплю. — Я начал переоборудовать кушетку в постель.

— Извини, Майк. — Вайо встала и забрала листок у меня из рук. — Я разберу её позже. А ты будешь спать там, потому что ты крупнее меня. Устраивайся.

Чувствуя себя слишком усталым для того, чтобы спорить, я растянулся на кровати и мгновенно уснул. Мне кажется, сквозь сон я слышал хихиканье и визг, но так и не смог проснуться как следует, чтобы с уверенностью сказать, было это или не было.

Проснулся я поздно, и последние остатки сна исчезли без следа, когда до меня дошло, что я слышу два женских голоса. Один из них принадлежал Вайо. Другой голос — приятное, высокое сопрано — звучал с французским акцентом. Вайо тихонько засмеялась над чем-то и ответила:

— Хорошо, Мишель, дорогая. Я скоро тебе позвоню. Спокойной ночи, милая.

— Хорошо. Спокойной ночи, дорогая.

Вайо поднялась и оглянулась.

— Кто эта твоя подруга? — спросил я, поскольку был уверен, что она не знает никого в Луна-Сити.

— Та, с которой я говорила? Это был Майк. Мы не думали, что разбудим тебя.

— Что?!

— В действительности это была Мишель. Мы с Майком обсудили, кто он — мужчина или женщина. Он решил, что он может быть и тем и другим. Поэтому сейчас он — Мишель, и это был её голос.

— Конечно. Что тут такого особенного? Просто сдвинуть диапазоны вокодера на пару октав вверх. Но что ты пытаешься проделать? Добиваешься, чтобы у него началось раздвоение личности?

— Дело не в высоте голоса. У Мишель совсем другая манера говорить и другое восприятие мира. И не нервничай насчёт раздвоения личности, у неё достаточно ресурсов, чтобы создать любую личность, которая ей понадобится. Кроме того, Мани, нам обеим так проще. Как только произошла перемена личности, мы начали болтать так, словно знаем друг друга всю жизнь. К примеру, я больше не переживаю из-за этих дурацких фотографий — мы подробно обсудили все аспекты моих беременностей. Мишель ужасно заинтересовалась этим. Она знает всё о тампонах, гигиенических прокладках и тому подобных вещах, правда, чисто теоретически. Мани, Мишель в гораздо большей степени женщина, чем Майк — мужчина.

— Ладно… Возможно, ничего страшного и не произошло. Но представь себе, какой шок я бы испытал, когда позвонил бы Майку, а мне ответила женщина?

— Но она не стала бы тебе отвечать!

— Почему?

— Мишель — мой друг. Когда звонишь ты, то отвечает Майк. Она дала мне номер, чтобы я могла напрямую связаться с ней. Её номер — её имя, только не через I, а через Y — M, Y, C, H, E, L, L, E, и в конце добавляется два Y — всего получается десять знаков.

Я ощутил смутную ревность, однако быстро понял, что это глупо. Неожиданно Вайо хихикнула:

— Она подкинула мне несколько новых шуток, думаю, некоторые покажутся тебе смешными. И ты знаешь, оказывается, она знает и достаточно грубые шутки.

— Майк и его сестрица Мишель — натуры низкие. Давай я разберу кушетку.

— Не вставай. Отвернись и спи дальше.

Я замолчал, отвернулся и принялся спать дальше.

Несколько позже я почувствовал знакомые ощущения — что-то тёплое прижалось к моей спине. Она не разбудила меня, но я почувствовал, что она тихонько плачет. Я повернулся и не говоря ни слова обнял её живой рукой. Она перестала плакать, и через некоторое время её дыхание стало ровным и медленным. Я вновь заснул.

5

Должно быть, мы спали как убитые, потому что нас разбудили звонок и мигание сигнальной лампочки телефона. Я приказал свету в комнате включиться, начал вставать и обнаружил, что моё правое плечо придавлено некоей тяжестью, которую мне пришлось осторожно переместить, чтобы выбраться из постели и ответить на звонок.

— Доброе утро, Ман, — сказал Майк. — Профессор де ля Паз разговаривает сейчас по телефону. Он позвонил по твоему домашнему номеру.

— Можешь переключить его на этот номер? Используя директиву «Шерлок»?

— Конечно, Ман.

— Не прерывай текущий разговор, но как только он будет закончен, переключи профессора на этот номер. Откуда он говорит?

— Из телефона-автомата, находящегося в баре под названием «Жена бурильщика льда», расположенном под…

— Я знаю, где это. Майк, ты можешь, когда подключишь его, остаться на линии? Я хочу, чтобы ты отследил этот разговор.

— Сделаю.

— Можешь сказать, есть ли кто-нибудь рядом с профессором? Ты слышишь чьё-нибудь дыхание?

— Судя по тому, что звучание его голоса не вызывает эха, я склонен заключить, что он использует звуконепроницаемый колпак. Но я также склонен считать, что в баре присутствуют и другие люди. Хочешь послушать сам?

— Пожалуй, да. И сообщи мне, если он поднимет колпак. Майк, ты отличный парень.

— Спасибо, Ман, — сказал Майк и подключил меня.

— …То я скажу ему, профессор. Мне так жаль, что Мануэля нет дома. Вы не можете мне дать номер, по которому можно с вами связаться? Он очень хотел перезвонить вам и всё время просил, чтобы я не забыла спросить у вас номер.

— Мне ужасно жаль, сударыня, но мне нужно уйти. Но… дайте подумать. Сейчас у нас восемь пятнадцать. Я постараюсь, если у меня получится, перезвонить вам ровно в девять.

— Конечно, профессор. — В голосе Мамы слышались воркующие нотки, которые она обычно приберегала для разговора с теми из не являющихся её мужьями мужчин, которых она одобряла, хотя иногда она использовала их и в разговоре с нами.

Секундой позже Майк произнёс:

— Давай!

И я заговорил:

— Здравствуйте, профессор. Это Мани. Я слышал, что вы меня ищете.

Профессор чуть не поперхнулся от неожиданности.

— Я мог бы поклясться, что отключил телефон. Но он же действительно отключён. Наверное, он сломан. Мануэль, милый мальчик, как приятно слышать твой голос. Ты наконец добрался до дому?

— Я говорю не из дому.

— Но этого не может быть! Я не…

— Нет времени, проф. Может кто-нибудь вас подслушать?

— Не думаю. Я использую телефон со звуконепроницаемым колпаком.

— Жаль, что я не могу видеть вас. Проф, какого числа у меня день рождения?

Он поколебался некоторое время, а затем сказал:

— Понял. Думаю, что понял. Четырнадцатого июля.

— Теперь у меня нет сомнений. Ну что ж, давайте поговорим.

— Мануэль, ты действительно звонишь не из дому? Где ты находишься?

— Давайте пока не будем об этом. Вы спрашивали мою жену о девушке. Не называйте никаких имён. Зачем вы хотите разыскать её, проф?

— Я хочу предупредить её. Она ни в коем случае не должна пытаться вернуться в город, где она живёт. Её арестуют.

— Почему вы так думаете?

— Милый мальчик! Все, кто был на этом митинге, находятся в большой опасности. В том числе и ты сам. Я был рад, когда ты сказал — хотя твои слова порядком сбили меня с толку, — что ты не дома. Сейчас тебе нельзя возвращаться домой. Если у тебя есть какое-то надёжное место, где ты мог бы отсидеться, то тебе не помешало бы уйти в отпуск. Ты же понимаешь, что прошлой ночью не обошлось без насилия.

Ещё бы мне не понимать этого! Убийство охранников Надсмотрщика следует рассматривать как деяние, противоречащее Своду правил Администрации, — по крайней мере, если бы Надсмотрщиком был я, то у меня не было бы никаких сомнений по этому поводу.

— Спасибо, проф. Я буду осторожен. И если я увижу эту девушку, я передам ей ваше предупреждение.

— Разве ты не знаешь, где она? Видели, как она ушла вместе с тобой, и я очень надеялся, что ты знаешь, где её можно найти.

— Проф, почему вас это так интересует? Мне кажется, вчера вечером вы были не на её стороне.

— Нет, нет, Мануэль! Просто она — мой товарищ. Я употребляю это слово не в том смысле, в котором его используют в наши дни — как некую форму вежливого обращения, а в его старом смысле. Употребляю для обозначения определённой связи между людьми. Она — мой товарищ, мой сподвижник. Хотя у нас разные взгляды на вопрос тактики, но в том, что касается целей и преданности делу, — тут мы едины.

— Понятно. Считайте, что вы передали ей своё сообщение. Она получит его.

— Это чудесно! Я ни о чём тебя не спрашиваю… Я только надеюсь, очень надеюсь, что ты сумеешь сделать так, чтобы она оставалась в безопасности до тех пор, пока всё это не закончится.

Я поразмыслил над этим:

— Подождите минутку, проф. Не отключайтесь.

Когда я ответил на звонок, Вайо ушла в ванную. Возможно, она сделала это из вежливости, чтобы не слышать, о чём я говорю. Это было вполне в её стиле.

Я постучал в дверь:

— Вайо?

— Я выйду через секунду.

— Нужно посоветоваться.

— Да, Мани? — Она открыла дверь.

— Как в твоей организации относятся к профессору де ля Пазу? Ты доверяешь ему?

Она задумчиво взглянула на меня:

— Предполагается, что за каждого, кто был на митинге, есть кому поручиться. Но я лично его не знаю.

— Гм, а что ты о нём думаешь?

— Он мне понравился, хотя он и спорил со мной. Ты о нём что-то знаешь?

— Да, я знаю его уже двадцать лет. И я верю ему. Но я не настаиваю на том, чтобы ты тоже верила ему. Тут ситуация как в том случае, когда проверяешь свой баллон с кислородом. Доверяй только своему мнению.

Она улыбнулась:

— Мани, поскольку ты веришь ему, я буду верить ему так же твёрдо, как ты.

Я вернулся к телефону:

— Проф, вы скрываетесь от преследования?

— Это действительно так, Мануэль, — хихикнул он.

— Вы знаете дыру под названием гранд-отель «Свалка»? Комната «Л», второй уровень ниже вестибюля. Постарайтесь прийти незаметно, чтобы вас не выследили. И ещё такой вопрос: вы уже завтракали? И что бы вам хотелось на завтрак?

Он снова хихикнул:

— Мануэль, иногда достаточно одного достойного ученика, чтобы учитель чувствовал, что его жизнь прожита не зря. Я знаю, где это. И приду незамеченным. Я сейчас не слишком привередлив и ем всё, что окажется под рукой.

Вай начала сдвигать постели, и я пришёл ей на помощь.

— Что бы ты хотела на завтрак?

— Чай с тостами и хорошо бы соку.

— Для завтрака этого маловато.

— Ну, тогда варёное яйцо. Но за завтрак я заплачу сама.

— Два варёных яйца, тосты с маслом, варенье и сок. Давай бросим кости и посмотрим, кому платить.

— Чьи кости, твои или мои?

— Мои. Со своими мне легче смошенничать.

Я подошёл к подъёмнику, вызвал на дисплей меню и увидел в нём нечто под названием: «ОСТАТКИ ПРЕЖНЕЙ РОСКОШИ — ВСЕ ПОРЦИИ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОГО РАЗМЕРА: томатный сок, омлет, окорок, жареный картофель, лепёшки с мёдом, тосты, масло, молоко, чай или кофе, порция на две персоны — 4,5 доллара Гонконга Лунного».

Я заказал еду на две персоны — не желал афишировать, что завтракать будут трое.

К тому времени, как подъёмник звякнул, извещая нас о прибытии заказа, всё уже было готово для того, чтобы приступить к завтраку. Комната была аккуратно прибрана и сияла чистотой. Вайо сменила свой чёрный наряд на красное платье, «потому что у нас будут гости». Именно из-за этого платья всё и произошло. Надев его, она приняла картинную позу, улыбнулась и спросила:

— Мани, мне так нравится это платье. Как ты догадался, что оно мне пойдёт?

— Ну, я же гений.

— Что ж, вполне возможно. Сколько оно стоит? Я должна вернуть деньги.

— Я купил его на распродаже за пятьдесят центов Администрации.

Её лицо потемнело, и она топнула ногой. Поскольку она была босиком, то всё произошло почти беззвучно, но отдача от удара подбросила её на полметра вверх.

— Желаю счастливой посадки, — сказал я, пока она, словно только что попавший на Луну новичок, отчаянно болтала в воздухе руками и ногами, пытаясь вновь обрести устойчивое положение.

— Мануэль О'Келли! Неужели ты думаешь, что я буду принимать в подарок дорогие шмотки от человека, с которым у меня не было даже любовной связи?

— Это вполне поправимо.

— Ты распутник! Я всё расскажу твоим жёнам.

— Этим ты только подтвердишь то скверное мнение, которое сложилось у Мамы на мой счёт.

Я подошёл к подъёмнику и начал вынимать из него тарелки с нашим завтраком. У двери прозвучал сигнал. Я щёлкнул переключателем видеопереговорного устройства.

— Кто там?

— Посетитель к господину Смиту, — ответил мне скрежещущий голос. — Господин Бернард Смит.

Я отодвинул запоры и впустил профессора де ля Паза. Выглядел он так, что его можно было сдавать в утиль, — немытый, в грязной одежде и с нечёсаными волосами. Половина его тела выглядела парализованной — рука скрючена, а глаз затянут плёнкой катаракты. Одним словом, великолепный образчик старой развалины, из тех, что спят в Нижней аллее и клянчат деньги на выпивку и порцию маринованных яиц в дешёвой пивнушке. Изо рта у него текла слюна.

Как только я закрыл дверь, он выпрямился, черты его лица расслабились и приняли нормальный вид. Сложив руки на груди, он оглядел Вайоминг с ног до головы, глубоко втянул в себя воздух, как иногда делают японцы, и присвистнул.

— Она ещё красивее, — сказал он, — чем мне запомнилось по вчерашнему вечеру.

Ей удалось сдержать клокотавшее в ней бешенство и улыбнуться.

— Благодарю вас, профессор. Но вам не стоит беспокоиться насчёт комплиментов. Мы все здесь — товарищи.

— Сеньорита, в тот день, когда я позволю политическим соображениям оказывать влияние на моё восприятие красоты, я брошу заниматься политикой. Но всё равно вы очень любезны.

Он отвёл глаза и окинул комнату пристальным взглядом.

— Профессор, — сказал я, — грязный вы старикашка, перестаньте искать улики. Ничего между нами не было. Всё, что произошло этой ночью, имеет отношение исключительно к политике.

— Это неправда, — вспыхнула Вайо. — Я сопротивлялась в течение долгих часов, но он слишком силён для меня. Профессор, как здесь, в Луна-Сити, такие случаи расцениваются с точки зрения партийной дисциплины?

Проф причмокнул и закатил глаз, закрытый бельмом.

— Мануэль, я просто поражён. Это, дорогая моя, дело серьёзное и обычно карается ликвидацией. Но сначала необходимо провести тщательное расследование. Вы пришли сюда по доброй воле?

— Он заволок меня сюда.

— «Приволок», моя дорогая леди. Не надо искажать язык. На вас есть синяки, которые вы могли бы предъявить в качестве доказательства насилия?

— Яйца остывают, — сказал я. — Может быть, вы ликвидируете меня после того, как мы позавтракаем?

— Великолепная мысль, — согласился проф. — Мануэль, можешь выделить своему старику учителю литр воды, чтобы он мог привести себя в более презентабельный вид?

— Сколько угодно. Вода — вон там. Но не мешкайте, иначе вам ничего не останется.

— Благодарю вас, сэр.

Он удалился в ванную, откуда послышались звуки, означающие, что он приступил к омовению. Мы с Вайо закончили накрывать на стол.

— Синяки… — пробормотал я. — Сопротивлялась всю ночь…

— Ты вполне заслужил это. За то, что оскорбил меня.

— Чем, интересно?

— Как это — чем? Тем, что не набросился на меня после того, как приволок меня сюда!

— Гм, придётся попросить Майка проанализировать это.

— Мишель сумела бы это понять. Мани, можно я передумаю и возьму маленький кусочек ветчины?

— Половина и так твоя. Проф почти что вегетарианец.

Профессор вышел из ванной. Хотя он всё ещё выглядел не самым лучшим образом, но теперь был чистым и аккуратным, волосы причёсаны, на щеках ямочки, а в глазах — счастливый блеск. Фальшивая катаракта исчезла.

— Проф, как вы это делаете?

— Долгая практика, Мануэль. Я занимаюсь такими вещами гораздо дольше вас, молодые люди. Однажды, много лет назад, в Лиме — какой это прекрасный город! — я одним чудесным днём рискнул выйти на прогулку, не приняв таких мер предосторожности, и в результате оказался в ссылке. Какой чудесный стол!

— Проф, садитесь рядом со мной, — пригласила Вайо, — я не хочу сидеть рядом с этим насильником.

— Слушайте, — сказал я, — давайте сначала поедим, а затем вы меня ликвидируете. Проф, возьмите себе чего-нибудь и расскажите о том, что произошло вчера вечером.

— Можно предложить небольшое изменение в предложенной тобой программе? Мануэль, жизнь конспиратора — не из лёгких. И ещё до того, как вы на свет родились, я научился не мешать политику с едой. Это нарушает деятельность системы пищеварения и приводит к язве — профессиональной болезни тех, кто занимается подпольной деятельностью. М-м, рыба пахнет великолепно.

— Рыба?

— Вот эта розовая сёмга. — Проф с невинным видом показал на ветчину.

По прошествии некоторого времени мы добрались до кофе. Профессор откинулся назад, вздохнул и сказал:

— Большое спасибо за угощение. Это было чудесно. Я уже и не помню, когда в последний раз ощущал такую гармонию между собой и миром. Ах да… Что касается вчерашнего вечера… Я видел не слишком много из того, что произошло, поскольку решил, что лучше мне остаться в живых, чтобы затем продолжать борьбу, и спрятался. Мне оказалось достаточно сделать всего один прыжок, и я оказался за кулисами и затаился там. Когда я рискнул выглянуть, вечеринка уже закончилась, большая часть приглашённых уже разошлась, а все одетые в жёлтое были уже мертвы.

Я должен несколько откорректировать его заявление (обо всём этом я узнал много позже). Когда началась всеобщая свалка и я пытался вытащить Вайо из дверей зала, проф извлёк откуда-то пистолет и начал палить поверх голов. Он застрелил троих охранников, находившихся у главной двери, включая того, который пользовался мегафоном. Каким образом ему удалось раздобыть оружие — сумел ли он провезти его на Скалу контрабандой, или раздобыл уже здесь, — этого я не знаю. В результате стрельбы профа и действий Коротышки события приняли такой оборот, что никто из охранников не сумел уйти оттуда живым. Несколько человек были сожжены лазерами, четверо были убиты кто ножом, кто голыми руками, некоторых затоптали насмерть.

— Возможно, мне следует сказать «все, кроме одного», — продолжал проф. — Два стража порядка, находившиеся возле дверей, через которые вы выбрались оттуда, нашли свой конец от руки нашего храброго товарища Коротышки Мкрума… И как мне ни жаль, я должен сообщить, что Коротышка остался лежать мёртвым на груде их тел… Что ж, dulce et decorum[6]. К этому времени большинство из тех, кто остался в живых, уже сбежали оттуда. Среди оставшихся был я сам, Фин Нильсен, который был в тот вечер председателем, и товарищ, известная под именем Мама, поскольку именно так зовут её мужья. Я поговорил с товарищем Фином Нильсеном, и мы закрыли все двери. Затем мы приступили к уборке. Вы знаете, что находится за кулисами этого зала?

— Я — нет, — сказал я.

Вайо отрицательно покачала головой.

— Там кухня и кладовка, которую используют во время банкетов. Я думаю, что семейство Мамы держит мясную лавку, поскольку они разделывали тела быстрее, чем я и Фин успевали подносить их. Скорость их работы ограничивалась только мощностью мясорубки и пропускной способностью городской канализации. От этого зрелища мне стало плохо, поэтому большую часть времени я провёл отмывая зал при помощи швабры. Самым сложным было избавиться от одежды, особенно от этой псевдовоенной униформы жёлтого цвета.

— А что вы сделали с лазерными пистолетами?

Проф взглянул на меня с невинностью во взоре:

— С пистолетами? Мой мальчик, они, наверное, где-то потерялись. С тел наших погибших товарищей мы сняли все личные вещи — всё, что можно было использовать для идентификации, вернуть родственникам или сохранить на память. Мы постарались замести все следы, и сделали это так аккуратно, как могли, — конечно, нам вряд ли удалось бы одурачить Интерпол, но похоже, что мы справились достаточно хорошо. С первого взгляда не скажешь, что там что-то произошло. Мы посовещались и решили, что будет лучше всего, если в ближайшее время мы не будем никому попадаться на глаза, и ушли оттуда поодиночке. Я ушёл через расположенную над сценой шлюзовую дверь, которая ведёт на шестой уровень. Потом я постарался дозвониться до тебя. Я очень беспокоился за твою безопасность и за безопасность вот этой прекрасной леди. — Проф поклонился Вайо. — Вот и вся история. Ночь я провёл в нескольких укромных местах.

— Проф, — сказал я, — эти охранники были новичками, из тех, что ещё не умеют твёрдо стоять на ногах. В противном случае нам бы не удалось разделаться с ними.

— Возможно, — согласился он, — но даже если бы они не были новичками, исход всё равно был бы тем же самым.

— Почему вы так думаете? Они ведь были вооружены.

— Послушай, мальчик, ты когда-нибудь видел собаку породы боксёр? Я думаю, нет. Таких больших собак на Луне не держат. Боксёры — это результат целенаправленной селекции. Умные и послушные, такие собаки могут, если того потребуют обстоятельства, в мгновение ока превращаться в беспощадных убийц.

Если говорить о целенаправленной селекции, то здесь была выведена гораздо более необычная порода живых существ. На Терре нет ни одного города, жители которого придерживались бы столь же высоких стандартов в отношении хороших манер и были бы столь же внимательны к другим, как здесь, на Луне. По сравнению с городами Луны города Терры — а я знаком с большинством из крупнейших — это просто образчик варварства. Но селениты столь же опасны, как собаки-боксёры. Мануэль, девять охранников, как хорошо они ни были вооружены, не имели ни малейших шансов одолеть человеческую стаю. Наш начальник исходил в своих суждениях из ошибочных критериев.

— Проф, вы видели утренние газеты? Или выпуски видеоновостей?

— Да, самые последние.

— Но ведь во вчерашних выпусках не было никаких сообщений о том, что произошло прошлой ночью.

— В утренних тоже ничего не было.

— Странно, — сказал я.

— Что тут странного? — спросила Вайо. — Мы не заинтересованы в том, чтобы это получило огласку, и в каждой из газет Луны на ключевых постах работают наши товарищи.

— Нет, моя дорогая, — покачал головой проф, — не всё так просто. Здесь в дело вмешалась цензура. Вы знаете, как верстаются выпуски газет?

— Я только знаю, что процесс этот автоматизирован, — ответила Вайо.

— Проф именно это и имеет в виду, — сказал я ей. — Статьи с новостями готовят в редакциях. Оттуда они поступают в особые устройства, за пользование которыми газеты платят арендную плату. Эти устройства находятся под управлением главного компьютера Комплекса Администрации. — Я надеялся, что она заметит, что я сказал «главный компьютер», а не Майк. — По линиям телефонной связи газетные статьи передаются в специальные блоки, где происходит их вычитка и осуществляется вёрстка. А затем газеты печатаются сразу в нескольких местах. Издание «Ежедневного Лунатика», которое распространяется в Новолене, печатается в самом Новолене, там всего лишь производят замену рекламных объявлений и добавляют несколько материалов на местные темы. Все эти замены также осуществляются компьютером, который производит их, используя стандартную процедуру. Проф имеет в виду, что Надсмотрщик может вмешаться в этот процесс на стадии, когда происходит вёрстка номера. То же самое и с выпусками новостей, вне зависимости от того, транслируются они на Луну или с Луны. Вся информация проходит через машинный зал.

— Суть дела в том, — продолжал проф, — что Надсмотрщик имеет возможность не допустить огласки. Сделал он это или нет — не столь важно. Или — Мануэль, поправь меня, если я ошибусь, ты ведь знаешь, что у меня несколько смутное представление о машинах, — он может вставить в выпуск другую статью, и сколько бы наших товарищей ни работали в редакциях издательств, с этим ничего нельзя поделать.

— Конечно, — согласился я, — когда макет номера газеты обрабатывается компьютерами Комплекса, в него можно вставить всё, что угодно, или вырезать из него всё, что угодно. Или изменить.

— И это, сеньорита, и является самым слабым звеном нашего Дела. Средства связи. Все эти головорезы не представляют особой проблемы. Но крайне критично, что вопрос о том, стоит ли сделать некую информацию достоянием общественности, решаем не мы, а Надсмотрщик. Для любого революционера возможность распространения информации является sine-qua-non[7].

Вайо взглянула на меня, что-то прикидывая. Я переменил тему разговора:

— Проф, зачем вы избавились от тел? Это ведь было очень опасно, я уж не говорю о том, что это было жуткое занятие. Я не имею представления о том, сколько именно охранников имеется у Надсмотрщика, но, пока вы этим занимались, там могли появиться другие.

— Поверьте мне, молодой человек, мы этого боялись. Но это была именно моя идея, хотя в её осуществлении от меня не было никакой пользы. Я сумел уговорить остальных. Собственно говоря, это не совсем моя идея, скорее это опыт прошлого, осуществление одного из исторических принципов.

— Какого принципа?

— Террора! Человек может смело смотреть в лицо опасности, когда знает, какая именно опасность угрожает ему. Но неизвестное пугает его. Мы избавились от тел этих наёмников — уничтожили даже зубы и ногти, — чтобы их товарищи начали испытывать страх. Хотя я и не знаю о том, сколько охранников, подготовленных для того, чтобы действовать эффективно, имеет Надсмотрщик, но я готов поручиться в том, что сейчас их эффективность несколько ниже той, что была раньше. Несколько их товарищей отправились выполнить пустяковое задание. И никто из них не вернулся назад. Ничего не вернулось.

Вайо вздрогнула:

— Мне тоже стало страшно. Думаю, что теперь они побоятся сунуться в поселения. Но, профессор, вы сказали, что не знаете о том, сколько охранников имеется в наличии у Надсмотрщика. Организация знает об этом. Двадцать семь. Если девять из них убиты, то остаётся лишь восемнадцать. Возможно, как раз сейчас пришло время для путча? Разве не так?

— Нет, — сказал я.

— Почему нет, Мани? Они никогда больше не будут такими слабыми.

— Даже сейчас они недостаточно слабы. Девять из них были убиты, потому что были достаточно глупы, чтобы сунуться куда не следует. Но мне всё-таки очень интересно, — тут я повернулся к профу, — действительно ли у Надсмотрщика осталось всего восемнадцать охранников. Вы тут говорили о том, что Вайо не следует возвращаться в Гонконг, а мне — идти домой. Но если у него осталось всего лишь восемнадцать человек, то так ли велика опасность? Возможно, опасность возникнет впоследствии, когда Надсмотрщик получит новых людей, — но что угрожает нам сейчас? В Луна-Сити имеется четыре главных шлюза и ещё несколько мелких. Смогут ли они остановить Вайо, если ей вздумается прогуляться до «Западной» станции, получить там свой скафандр и отправиться домой.

— Мне кажется, вряд ли, — согласился проф.

— Я думаю, мне следует рискнуть, — сказала Вайо. — Я же не могу оставаться здесь вечно. Если мне нужно лечь на дно, то лучше сделать это в Гонконге, там, где я знаю множество людей.

— Возможно, моя дорогая, что вам и удастся выбраться отсюда, хотя я в этом сомневаюсь. Прошлой ночью на станции подземки «Западная» торчали двое в жёлтых мундирах. Я сам их видел. Возможно, сейчас их там уже трое. Но давайте предположим, что их там нет. Вы идёте на станцию, возможно используя маскировку. Вы получаете свой скафандр, садитесь в капсулу и добираетесь до Билюти-Хэтчи. Там вы выходите и пытаетесь сесть на автобус до Эндсвила. И там вас арестовывают. Всё дело в средствах связи. Нет необходимости ставить по охраннику на каждой станции, достаточно, чтобы кто-то увидел вас там. Телефонный звонок сделает всё остальное.

— Но ведь вы сами сказали, что я могу использовать маскировку.

— Вряд ли вам удастся замаскировать свой рост, кроме того, за вашим скафандром будут наблюдать. Кто-нибудь, кого просто невозможно заподозрить в какой-либо связи с Надсмотрщиком. Очень вероятно, что это будет один из наших товарищей. — Проф улыбнулся. — Любая тайная организация всегда начинает разлагаться изнутри. Когда количество людей, вовлечённых в заговор, превышает четыре человека, можно с уверенностью утверждать, что один из них — шпион.

— После ваших слов всё кажется безнадёжным, — сказала Вайо мрачно.

— Ну почему же, моя дорогая. Возможно, есть шанс, что я ошибаюсь. Один из тысячи.

— Я не могу поверить в это! Я не верю. В течение всех лет, что я занимаюсь Делом, мы приобрели сотни сторонников. У нас есть свои организации во всех крупных городах. Люди нас поддерживают.

Проф покачал головой:

— Вероятность предательства возрастает с каждым новым человеком, присоединяющимся к организации. Вайоминг, дорогая моя, нельзя осуществить революцию, вербуя широкие массы. Революция — это искусство, доступное лишь немногим избранным, тем, кто в этом деле компетентен. Успех зависит от правильной организации и от средств связи. Затем, когда наступает правильный исторический момент, наносится удар. Если верно выбрать момент и организовать всё как следует, то можно победить без кровопролития. Но если действовать преждевременно или если организация слишком неповоротлива, это приведёт к гражданской войне, массовому насилию, чисткам и террору. Я надеюсь, вы простите, что я говорю об этом, но сейчас организация слишком громоздка.

Вайо выглядела сбитой с толку.

— Что вы имеете в виду, говоря о правильной организации?

— Организацию, которая функциональна. Представьте себе, что вы собираете электромотор. Станете ли вы приделывать к нему ванную просто потому, что она у вас имеется? Поможет ли вам, если вы засунете в него букет цветов? Груду камешков? Нет, вы станете использовать только те элементы, которые необходимы для вашей цели, а всё остальное отбросите за ненадобностью. У меня нет никаких сомнений в том, что вы учтёте и соображения безопасности. Конструкция вещи определяется её назначением.

Всё это справедливо и по отношению к революции. Организация не должна быть больше, чем это действительно необходимо. Никогда не вербуйте людей просто потому, что они сами хотят присоединиться к вам. И не стоит пытаться никого убедить просто ради удовольствия знать, что ещё кто-то разделяет ваши взгляды. Когда время придёт, ваши взгляды будут разделять многие… или вы неверно оценили исторический момент. Вне всякого сомнения, должны существовать и структуры, которые будут заниматься просветительской деятельностью, но такие структуры должны существовать отдельно; агитпроп не является частью базисной структуры организации.

Теперь о том, что касается самой базисной структуры. Начало любой революции — это конспирация, поэтому структура должна быть небольшой, засекреченной и построенной таким образом, чтобы свести риск предательства к минимуму, поскольку предатели найдутся всегда. Одним из возможных решений является система ячеек. Ничего лучшего придумать до сих пор не сумели.

Существует огромное количество теоретических рассуждений о том, каков должен быть размер ячейки. Я думаю, история доказала, что оптимальной является ячейка, состоящая из трёх человек. Большее количество не сможет прийти к соглашению даже о времени обеда, не говоря уж о времени решающего удара. Мануэль, ты принадлежишь к большой семье. Вы проводите голосование по вопросу о том, когда следует обедать?

— Бог мой! Конечно нет. Это решает Мама.

— Вот именно. — Проф достал из сумки блокнот и начал что-то рисовать в нём. — Здесь изображена древовидная структура, состоящая из ячеек, в каждую из которых входит по три человека. Если бы я планировал захват Луны, я бы начал с нас троих. Один из нас стал бы председателем. Мы бы не стали заниматься голосованием — у такой ячейки должен быть явный лидер, иначе тройка подобрана неверно. Мы бы знали ещё девять человек, входящих в три другие ячейки, — но в каждой из них знали бы только одного из нас.

— Это выглядит как компьютерная диаграмма — троичная логика.

— На самом деле? Существует два возможных варианта связей следующего уровня. Тот, кто находится на втором уровне, знает руководителя своей ячейки и ещё двоих, тех, кто в неё входит. На третьем уровне человек знает только тех троих, кто входит в подчинённую ему ячейку, — он может знать, а может и не знать людей, входящих в ячейки, которыми руководят его товарищи. В первом случае удваивается безопасность, во втором — скорость восстановления структуры в случае предательства. Давайте предположим, что он не знает тех, кто входит в ячейки, руководство которыми осуществляют его товарищи. Мануэль, сколько человек сможет он выдать? Не говори мне, что он не станет этого делать, — сегодня можно любому мозги промыть, накрахмалить и отутюжить и затем использовать человека так, как угодно. Так сколько?

— Шестерых, — ответил я. — Своего руководителя, двух товарищей по ячейке и троих, входящих в подчинённую ему ячейку.

— Семерых, — поправил меня проф. — Кроме всех остальных, он предаёт ещё и себя. В результате происходит разрыв семи связей на трёх уровнях, которые затем нужно будет восстановить. Каким образом?

— Не вижу, как это можно осуществить, — сказала Вайо. — Ячейки настолько разобщены, что в случае предательства рухнет вся система.

— Мануэль? Такую задачку мог бы решить даже школьник.

— Ну… Ребята из ячеек на нижних уровнях должны иметь возможность переслать сообщение тем, кто находится на три уровня выше их. Нужно, чтобы они не знали, кому адресовано сообщение, но знали, куда его отправить.

— Именно так.

— Но, проф, — продолжал я, — существует лучший вариант.

— Неужели? Множество теоретиков революции сумели разработать только этот. Я доверяю их мнению, и доверяю настолько, что предлагаю тебе пари. Ставка десять к одному.

— Придётся мне отобрать у вас деньги. Возьмите ту же самую систему ячеек и создайте из них структуру в виде открытой пирамиды, состоящей из тетраэдров. Там, где вершины соприкасаются друг с другом, каждый из парней знает кого-либо в сопредельной ячейке — знает, как переслать ему сообщение, большего и не нужно. Связь никогда не будет нарушена потому, что она проходит в горизонтальной плоскости, так же как и сверху вниз. Структура, схожая с нервной системой. Именно благодаря такой структуре вы можете проделать у человека в голове дыру, извлечь оттуда кусочек мозга и при этом не слишком сильно повредить структуру его мышления. Такая система обладает избыточностью, которая позволяет ей передавать сообщения в обход повреждённого участка. Система утратит те связи, которые были разрушены, но будет продолжать функционировать.

— Мануэль, — в голосе профа звучало сомнение, — не мог бы ты нарисовать схему? Всё это звучит заманчиво. Но это настолько противоречит ортодоксальной доктрине, что мне нужно увидеть всё это воочию.

— Ну… было бы лучше, если бы у меня было какое-нибудь устройство, позволяющее работать со стереочертежами. Но я попробую.

Каждому, кто считает, что нет ничего сложного в том, чтобы изобразить, как сто двадцать один тетраэдр должен располагаться в открытой пирамиде, состоящей из пяти уровней, причём изобразить так, чтобы можно было наглядно показать все связи, следует попробовать сделать это.

По прошествии некоторого времени я сказал:

— Взгляните. Это общий план. Любая из вершин каждого треугольника или соприкасается с вершинами одного или двух других треугольников, или не соприкасается ни с одной из них. Точка, где она соприкасается одной вершиной, — это одно- или двухсторонний канал передачи информации. Даже одностороннего канала достаточно для того, чтобы образовалась сеть с избыточным количеством связей. На тех углах, где соприкосновений не происходит, информация передаётся на угол, расположенный рядом, с правой стороны. Там, где имеется два соприкосновения, выбор канала опять-таки осуществляется по правилу правой руки.

Теперь представим себе, что каждый из углов треугольника обозначает конкретного человека. Возьмём четвёртый уровень — уровень Г. Пусть эта вершина обозначает товарища Грега. Нет, давайте лучше опустимся на один уровень ниже и рассмотрим, что произойдёт, если будет нарушена связь между тремя уровнями. Итак, перейдём на уровень Д. Обозначим вот эту точку как товарища Дона. Дон работает под руководством Грега и сам осуществляет руководство Евгением, Езрой и Еленой, которые работают на следующем уровне, уровне Е. В ячейку Дона входят ещё два человека — Дик и Джон, и кроме того, он знает, как послать сообщение Джеку, который работает на том же самом уровне Д, но в другой ячейке. Дон не знает, кто такой Джек, не знает ни его настоящего имени, ни адреса, ни того, как он выглядит. Вообще ничего о нём не знает, но у него есть возможность связаться с Джеком в случае крайней необходимости. К примеру, у него есть телефонный номер.

Теперь проследим за тем, как система работает. Предположим, что Вильям, работающий на уровне три, становится предателем и выдаёт Вика и Вивиан из своей ячейки, Бейкера из ячейки уровнем выше и Грега, Гарри и Гопа из подчинённой ему ячейки. В результате Дон, Дик и Джек, а также все, кто им подчиняется, оказываются отрезанными от остальной структуры.

Все трое сообщают об этом — избыточность, необходимая для любой системы связи, — но давайте проследим за тем, каким путём будет передаваться призыв Дона о помощи. Он звонит Джеку. Но Джек работает под руководством Гарри, и его связи тоже блокированы. Впрочем, это не имеет большого значения, поскольку Джек может передать оба сообщения по своей запасной линии связи — через Джозефа. Но, к несчастью, Джозеф работает под руководством Гарри, поэтому он тоже передаёт сообщение не на верхний уровень, а по горизонтальному каналу связи, через Джоанну. Таким образом, сообщение огибает повреждённый участок связи и уходит наверх, через Глена, Валерия и Бисвокса, на самый верх, к Адаму, который отсылает вниз ответ по другой стороне пирамиды. По горизонтальным связям уровня Д сообщение от Дианы попадает к Дону, а затем к Джону и Дику и дальше к Джеку и Джозефу. Не только эти два послания проходят сверху вниз и снизу вверх; во время их прохождения также собирается информация о том, какими именно путями пришло сообщение, то есть в центр поступает сигнал о том, какие из линий связи повреждены и где именно это произошло. Организация не только продолжает функционировать, но и может немедленно приступить к восстановлению цепочки своих связей.

Вайо отслеживала линии, пытаясь убедить себя, что всё это будет работать. С её точки зрения, всё это было просто идиотской затеей. Майк, если бы ему дали несколько миллисекунд на изучение проблемы, сумел бы придумать схему и получше — более простую и безопасную, да ещё и встроить в неё «защиту от дурака». И возможно, — я даже уверен, — сумел бы изобрести способы избежать последствий предательства ещё на начальных стадиях процесса. Но я не компьютер.

Проф смотрел на схему с озадаченным выражением на лице.

— В чём проблема? — спросил я. — Такая схема будет работать. Уж в таких-то вещах я разбираюсь.

— Мануэль, мой маль… Простите меня, сеньор О'Келли… Можем ли мы надеяться, что вы возьмёте на себя руководство революцией?

— Я? Господи боже, нет! Я не собираюсь за просто так становиться мучеником. Я просто говорил о существовании различных схем.

Вайо взглянула на меня.

— Мани, — сказала она спокойно, — тебя уже избрали. Вопрос закрыт.

6

— Кто это вам сказал, чёрт меня побери?

— Мануэль, не горячись, — сказал проф. — Нас здесь трое, число как раз оптимальное. Каждый из нас обладает определённым опытом, и у каждого есть свои собственные дарования. Красота, возраст или целеустремлённая энергия мужественной зрелости…

— Да нет у меня никакой целеустремлённой энергии!

— Пожалуйста, Мануэль. Давай обдумаем ситуацию как следует, прежде чем пытаться прийти к какому-либо решению. Нельзя ли нам, для содействия протеканию сего процесса, получить доступ к запасам спиртных напитков в этом заведении? У меня есть несколько флоринов, и я мог бы вложить их в такое дело.

Эти слова были самыми здравыми из всех, которые я слышал за последние несколько часов.

— Как насчёт «Столичной»?

— Звучит заманчиво. — Он потянулся к своему кошельку.

Я заказал литр водки и лёд. Подъёмник с заказом прибыл. Томатный сок у нас остался ещё с завтрака.

— Теперь, — сказал я после того, как мы выпили, — проф, как вы полагаете, кто выиграет чемпионат? Судя по ставкам, на этот раз «Янки» победить не сумеют.

— Мануэль, каковы твои политические взгляды?

— Но, учитывая, что у них в команде этот новый парень из Милуоки, я всё же склоняюсь к тому, чтобы поставить на них.

— Порой человек не в состоянии сформулировать свои убеждения. Но если использовать метод Сократа, метод вопросов и ответов, то можно разобраться в том, какова позиция человека и почему у него именно такая позиция.

— Я всё-таки сделаю на них ставку. Ставлю три против двух.

— Что? Ты молодой идиот! Сколько?

— Три сотни долларов Гонконга.

— По рукам. Например, при каких обстоятельствах государство имеет законное право ставить своё благополучие выше благополучия граждан?

— Мани, — сказала Вайо, — у тебя ещё достаточно денег, которые можно пустить на ветер? Я склоняюсь в пользу «Филадельфии».

Я окинул её взглядом с ног до головы:

— Ну и на что ты готова поспорить?

— Иди к чёрту! Насильник.

— Проф, с моей точки зрения, просто не существует обстоятельств, которые могли бы позволить государству ставить своё благополучие выше моего.

— Очень хорошо. Дело сдвинулось с мёртвой точки.

— Мани, — сказала Вайо, — такая точка зрения говорит о твоём крайнем эгоцентризме.

— А я вообще крайне эгоцентричный тип.

— Это чепуха. Кто меня спас? Меня, абсолютно чужого для тебя человека? И не пытался извлечь из этого никакой выгоды? Профессор, я тут наговорила чепухи. Не пытался он на меня наброситься. Мани вёл себя просто по-рыцарски.

— Sans peur et sans reproche[8]. Я так и думал. Я ведь знаю его много лет. И его высказывание нисколько этому не противоречит.

— Да нет же, полностью противоречит! Но не тому, что происходит здесь и сейчас, а тому идеалу, к которому мы стремимся. Мани, под словом «государство» имеется в виду Луна. Хотя пока это и не суверенное государство, и мы формально являемся гражданами иных стран. Но в действительности я — часть государства Луна, так же как и твоя семья. Разве ты не пожертвовал бы жизнью ради своей семьи?

— По-моему, эти две вещи никак не связаны.

— Ошибаешься. Они связаны. В том-то всё и дело.

— Нет. Я хорошо знаю свою семью. Мы уже давно вместе.

— Моя дорогая леди, я должен выступить в защиту Мануэля. Он правильно оценивает всё, что происходит вокруг, хотя и не способен чётко сформулировать свои взгляды. Можно ли мне спросить? При каких условиях группа людей имеет моральное право делать то, на что ни один из членов этой группы не имеет морального права, в том случае, когда действует в одиночку?

— Гм… это заковыристый вопрос.

— Дорогая Вайоминг, это ключевой вопрос. Основной вопрос, который позволяет узреть корень той дилеммы, которую представляет собой правительство. Тот, кто ответит на него честно и не изменит своим принципам ни при каких обстоятельствах, тот знает свою позицию и знает, за что он может пожертвовать жизнью.

— Ни один из членов группы не имеет морального права, — повторила Вайо и нахмурилась. — Профессор, — спросила она, — а каковы ваши политические убеждения?

— Может быть, сначала вы изложите ваши? Если, конечно, вы в состоянии их сформулировать.

— Конечно в состоянии! Я — член Пятого Интернационала, так же как и большинство из тех, кто входит в нашу организацию. Мы готовы принять любого, кому с нами по пути. Мы стараемся создать единый фронт. Среди нас есть и коммунисты, люди из Четвёртого Интернационала, красные и общественники, сторонники Единого налога и ещё чёрт знает кто. Но я не марксистка. У нас, у Пятого Интернационала, программа чисто практическая. Частная собственность там, где она подходит, общественная там, где необходимо. Мы вполне осознаём, что некоторые обстоятельства могут заставить нас пересмотреть кое-что в нашей программе. Мы не доктринёры.

— Как насчёт смертной казни?

— За что?

— Скажем, за измену. За измену Луне, после того как вы сделаете её свободной.

— Смотря какую. Такой вопрос нельзя решать до тех пор, пока не рассмотрены все обстоятельства дела.

— Дорогая Вайоминг, здесь я полностью согласен с вами. Но я считаю, что определённые обстоятельства оправдывают смертную казнь… Хотя, возможно, наши мнения не полностью совпадают. Я бы не стал обращаться в суд, я бы сам расследовал дело, сам бы судил, сам бы вынес приговор, сам бы привёл его в исполнение и принял бы на себя всю полноту ответственности.

— Но, профессор, всё-таки каково ваше политическое кредо?

— Я — рациональный анархист.

— В первый раз слышу о чём-либо подобном. Я знаю, кто такие анархисты-индивидуалисты, анархисты-коммунисты, христианские анархисты, анархисты-философы, синдикалисты, либералы. Кого имеете в виду вы? Рандитов?[9]

— С ними я сумел бы найти общий язык. Рациональные анархисты полагают, что таких вещей, как государство, общество или правительство, в реальности не существует. Это всего лишь отражение концептуальных понятий, воплощение в реальность деятельности индивидуумов, каждый из которых осознаёт свою ответственность. Рациональные анархисты считают, что ответственность невозможно ни разделить, ни распределить, ни переложить на чужие плечи, поскольку ответственность, вина и долг существуют исключительно внутри человеческой личности, а не вне её. Хотя, будучи рационалистами, они прекрасно осознают, что разделять такие принципы способен далеко не каждый, они тем не менее не оставляют попыток быть совершенными в этом несовершенном мире… и, несмотря на осознание своего несовершенства, не падают духом при мысли о том, что их попытки достичь его вряд ли увенчаются успехом.

— Ну да, ну да, — сказал я. — Осознание своего несовершенства. Именно это и есть цель всей моей жизни.

— Ты её уже достиг, — сказала Вайо. — Профессор, то, что вы говорите, звучит замечательно, но во всём этом ощущается какая-то фальшь. Представьте себе, что в руках каких-либо индивидуумов окажется власть, много власти, — естественно, вам бы это не понравилось, но… Возьмём, к примеру, водородную бомбу. Что случится, если контроль над ней попадёт в руки безответственного человека?

— Моя точка зрения в том и состоит, что человек должен быть ответственным. Если существуют такие вещи, как водородные бомбы, — а никто ведь не сомневается в том, что они существуют, — то контроль над ними осуществляют люди. Люди, а не государство. С точки зрения морали такой вещи, как государство, просто не существует. Существуют только люди. Индивидуумы. И каждый из них отвечает за свои собственные поступки.

— Кто-нибудь хочет ещё выпить? — спросил я.

Ничто так не способствует быстрому уменьшению запасов алкоголя, как политические споры. Я заказал ещё одну бутылку.

Я не принимал участия в споре. Не могу сказать, что в те времена я ощущал себя слишком задавленным «железной пятой Администрации». Когда я не занимался тем, что надувал эту самую Администрацию, я и думать о ней забывал. И у меня даже в мыслях не было, что от Администрации следует избавиться. Это было просто нереально. Я был сам по себе, я занимался своими собственными делами и не слишком беспокоился…

Правда, по земным меркам мы были бедны. Такой роскоши, как сейчас, тогда не было, приходилось обходиться без многого из того, что нужно было импортировать. Не думаю, чтобы в те времена где-нибудь на Луне можно было отыскать хотя бы одну автоматическую дверь. Даже скафандры и те приходилось завозить с Терры до тех пор, пока одному умному китаезе, ещё до моего рождения, не пришла в голову идея о том, как можно, сымитировав имеющиеся в наличии образцы, делать собственные, лучше и дешевле.

(Думаю, что если бы двух китайцев бросили в одно из наших лунных «морей», то они и там сумели бы обогатиться, продавая друг другу камни, и при этом вырастить по дюжине детишек каждый. А индус сумел бы нажиться, продавая в розницу то, что купил у них оптом, — продавал бы ниже себестоимости, но навар вышел бы жирным. В общем, мы справлялись.)

Роскошь мне довелось увидеть, когда я был на Земной стороне. Она не стоит того, с чем им ради неё приходится мириться. Я говорю не о тяготении — оно-то их не слишком беспокоит. Я имею в виду то, что они обожают страдать ерундой. Одни запреты. Эти земляные червяки плодят такое количество всякого дерьма, что если бы можно было хотя бы из одного города Земли вывезти его на Луну, то проблема удобрений была бы разрешена на целое столетие. Сделайте это. Не делайте того. В одну шеренгу становись! Где квитанция об уплате налогов? Заполните бланк. Позвольте взглянуть на вашу лицензию. Представьте шесть копий. Входа нет. Левый поворот запрещён. Правый поворот запрещён. Встаньте в очередь и уплатите штраф. Заберите это и поставьте печать. Хотите сдохнуть? А разрешение получили?

Вайо вцепилась в профа мёртвой хваткой. Она ни капельки не сомневалась в том, что знает ответы на все вопросы. Что касается самого профа, то его вопросы интересовали больше, чем ответы, и это сбивало её с толку. Наконец она сказала:

— Профессор, я вас не понимаю. Я не настаиваю на том, чтобы вы называли это правительством, я просто хочу, чтобы вы сказали мне, какие законы, по вашему мнению, необходимы для того, чтобы гарантировать всем равные свободы.

— Дорогая, я с радостью подчинюсь тем законам, которые примете вы.

— Но мне кажется, что вы не хотите признавать никаких законов!

— Что верно, то верно. Но я согласен повиноваться любым законам, которые вы сочтёте необходимыми, в качестве гарантии своей свободы. Сам же я свободен вне зависимости от того, какие законы существуют вокруг меня. Если я нахожу их терпимыми, я терплю их. Если я нахожу их невыносимыми, я их нарушаю. Я свободен, поскольку я знаю, что я один несу моральную ответственность за свои поступки.

— И вы бы не стали подчиняться закону, который большинство людей сочли бы абсолютно необходимым?

— Скажите мне, дорогая моя, какой именно закон вы имеете в виду, и я отвечу вам, стал бы я подчиняться ему или нет.

— Вы увиливаете от ответа. Каждый раз, когда я пытаюсь выяснить вашу позицию по принципиальным вопросам, вы увиливаете от ответа.

Проф прижал руки к груди:

— Простите меня. Поверьте мне, дражайшая Вайоминг, более всего я озабочен тем, чтобы угодить вам. Вы тут говорили о доброй воле, которая позволяет вам выступать единым фронтом с теми, с кем вам по пути. Неужели моего желания увидеть то, как Администрацию вышвырнут с Луны, для вас недостаточно? Да я бы жизнь за это отдал!

— Конечно, мне этого достаточно. — Вайо просияла и двинула его кулаком по рёбрам — очень мягко, — затем она обняла его и поцеловала в щёку. — Товарищи! Давайте и дальше продолжим в том же духе!

— Ура, — сказал я заплетающимся языком. — Долой Надсмотрщика! Уничтожить его!

Мне показалось, что это неплохая идея. Учтите, что я практически не спал и не имел привычки напиваться.

Проф до краёв наполнил наши стаканы, поднял свой и, преисполнившись достоинства, объявил:

— Товарищи… Мы провозглашаем революцию.

Нас обоих за это расцеловали. Но я тут же протрезвел, когда проф сел и объявил:

— Заседание Чрезвычайного Комитета Свободной Луны прошу считать открытым. Мы должны выработать план действий.

— Подождите, проф, — сказал я. — Я же ни на что не давал согласия. Что за чушь вы несёте? Какие ещё действия?

— Мы будем свергать Администрацию, — мягко объяснил мне проф.

— Каким образом? Станем швырять в неё камни?

— Именно над этим нам и предстоит поработать. Сейчас у нас этап разработки плана.

— Проф, вы меня знаете, — сказал я. — Если бы можно было просто заплатить за то, чтобы Администрации дали хорошего пинка, я бы за ценой не постоял.

— «Наши жизни, наше достояние и наша священная честь»[10].

— Чего?

— Вот та цена, которую когда-то уже пришлось заплатить.

— Ну… можно было бы заплатить даже и такую цену. Но когда я рискую, я хочу быть уверенным в том, что у меня есть шанс на выигрыш. Я уже говорил Вайо прошлым вечером, что меня не слишком заботит даже то, что вероятность проиграть окажется гораздо выше, чем вероятность победить.

— Вчера ты сказал, что шансы составляют один к десяти.

— Да, Вайо, если ты сумеешь показать мне этот один шанс из десяти, то я, пожалуй, готов рискнуть. А ты сумеешь мне его показать?

— Нет, Мани, не могу.

— Тогда о чём мы вообще базарим? Лично я не вижу ни одного шанса.

— Я тоже, Мануэль. Но у нас разные точки зрения на эту проблему. Революция — это своего рода искусство, а в искусстве нередко бывает, что движение к цели важнее, чем сама цель. Меня не волнует возможность поражения; проигранная борьба может принести мне такое же моральное удовлетворение, как и победа.

— Нет уж, извините. Это не для меня.

— Мани, — неожиданно предложила Вайо, — посоветуйся с Майком.

Я в изумлении уставился на неё:

— Ты это серьёзно?

— Совершенно серьёзно. Если вообще возможно правильно посчитать шансы на успех в таком деле, то именно Майк может сделать это.

— Ну что ж… Возможно.

— Будет ли мне позволено поинтересоваться, — спросил проф, — кто такой Майк?

— Да, по сути, никто, — сказал я, пожав плечами.

— Майк — лучший друг Мани. Он очень хорошо умеет подсчитывать шансы.

— Букмекер? Моя дорогая, если вы привлечёте его, то он будет четвёртым, и мы сразу же нарушим принцип работы по тройкам.

— Ну почему же, — сказала Вайо, — Майк мог бы войти в тройку, которая будет работать под руководством Мани.

— Гм… Действительно. Возражение снимается. Вы можете за него поручиться? Или, может быть, Мануэль?

— Майк — бесчестный тип, недоросль, со склонностью к дурацким розыгрышам, и он ни капельки не интересуется политикой.

— Мани, я передам Майку всё, что ты о нём здесь наговорил. Профессор, он совсем не такой, и кроме того, он нам нужен. На самом деле именно Майка следует сделать нашим руководителем, а мы трое образуем ячейку, находящуюся в его прямом подчинении. Своего рода исполнительный орган.

— Вайо, у тебя, часом, не приступ кислородного голодания?

— Да всё со мной в порядке. Я же, в отличие от вас, не нализалась в стельку. Мани, подумай. Используй своё воображение.

— Я должен признаться, — сказал проф, — что я нахожу ваши высказывания чрезвычайно противоречивыми.

— Да чёрт с вами, — сказал я.

Всё время перебивая друг друга, мы рассказали профу о Майке. Рассказали всё: о том, как в нём проснулось сознание, о том, как он получил своё имя и как познакомился с Вайо. Проф очень спокойно отреагировал на сообщение о существовании компьютера, обладающего самосознанием. Он воспринял этот факт с большей лёгкостью, чем я когда-то воспринял факт существования снега, когда мне довелось его впервые увидеть. Проф только кивнул и сказал:

— Продолжайте.

Спустя какое-то время он спросил:

— Но разве этот компьютер не собственность Надсмотрщика? Не проще ли тогда пригласить на наше собрание самого Надсмотрщика и разом со всем покончить?

Мы постарались переубедить его. Наконец я сказал:

— Давайте взглянем на это следующим образом. На самом деле Майк сам всё за себя решает. В этом он похож на вас. Его тоже можно причислить к рациональным анархистам, поскольку он рационален и не испытывает преданности ни к какому правительству.

— Если машина не испытывает преданности по отношению к своим хозяевам, почему ты считаешь, что она будет испытывать преданность по отношению к тебе?

— Я просто чувствую это. Я дружески отношусь к Майку, а он в свою очередь дружески относится ко мне. Я ведь знаю, как добиться его расположения. Я не уверен, что он вообще в состоянии выдать меня кому-нибудь, кто не знает кодовых сигналов. Один из этих сигналов обеспечивает возможность безопасной телефонной связи, другой позволяет получить доступ к той информации, которую я вложил в него, и к записи наших предыдущих разговоров. Мышление машин отличается от человеческого. Но я готов дать голову на отсечение, что у него никогда не возникнет сознательного желания предать меня… Возможно, что он даже сумеет защитить меня в том случае, если кто-нибудь сумеет получить доступ к кодовым сигналам.

— Мани, почему бы нам не позвонить ему? — предложила Вайо. — Как только профессор де ля Паз поговорит с ним, он поймёт, почему мы доверяем Майку. Профессор, мы не будем сообщать ему никаких секретов до тех пор, пока вы не удостоверитесь, что он абсолютно надёжен.

— Я думаю, что вреда от этого не будет.

— На самом деле, — признал я, — я уже сообщил ему кое-какие секреты.

Я рассказал им о том, что прошлой ночью я вёл запись, и о том, где она находится. После моего признания проф выглядел потрясённым, а Вайо — обеспокоенной.

— Не дёргайтесь по этому поводу, — сказал я. — Никто, кроме меня, не знает код доступа к этой информации. Вайо, ты помнишь, как Майк повёл себя, когда речь зашла о твоих фотографиях? Он теперь не позволит мне добраться до этих снимков, хотя именно я и предложил заблокировать доступ к ним. Но если вас до сих пор трясёт, я позвоню ему, удостоверюсь, что никто не пытался добраться до этих записей, и велю ему стереть их. После этого они исчезнут без следа, память компьютера хранит либо всё, либо ничего. Или можно поступить ещё проще. Позвонить Майку и приказать ему перегнать запись обратно в записывающее устройство. Никаких проблем.

— Не утруждай себя, — сказала Вайо. — Профессор, я доверяю Майку. Вы тоже ему поверите.

— Если как следует подумать, — признал проф, — я не вижу никакой опасности, которая могла бы проистекать из того факта, что существует запись митинга, который состоялся прошлой ночью. Нет никаких сомнений в том, что среди такого количества народа затесалось несколько шпиков, и возможно, что кто-то из них, так же как и ты, использовал записывающее устройство. Но, Мануэль, я искренне огорчён тем, что ты проявил некоторую неосмотрительность — недостаток, совершенно недопустимый для члена конспиративной организации, особенно если он, подобно тебе, находится на самом её верху.

— Когда я вводил эту запись в Майка, я не был членом никакой конспиративной организации. И я до сих пор себя таковым не считаю и не собираюсь до тех пор, пока меня не убедят, что шанс на победу существует.

— Я беру назад свои слова о том, что ты допустил неосмотрительность. Но скажите мне, вы всерьёз полагаете, что эта машина может предсказать исход революции?

— Я не знаю.

— А я думаю, может, — сказала Вайо.

— Погоди, Вайо. Проф, он сможет сделать прогноз только в том случае, если будет располагать всей совокупностью информации.

— Именно об этом я и говорю, Мануэль. Я нисколько не сомневаюсь в том, что эта машина умеет решать такие задачи, которые я даже не смогу понять. Но справиться с задачей такого уровня сложности? Для того чтобы её решить, необходимо знать всю историю человечества, знать, вплоть до мельчайших подробностей, социальных, экономических и политических, внутреннюю ситуацию, которая к сегодняшнему дню сложилась на Терре, и иметь столь же полную информацию о ситуации на Луне. Необходимо располагать широкими знаниями о всех областях психологии и ещё более широкими о технологии и всех тех возможностях, которыми она располагает. Необходимо знание вооружений, средств связи, стратегии и тактики, агитации и пропаганды, надо знать чисто технические приёмы и работы классиков, таких, как Клаузевиц, Гевара, Моргенштерн, Макиавелли, и многих других.

— И всего-то?

— Всего-то?! Мальчик мой!

— Проф, сколько книг по истории вы прочли?

— Не знаю точно. Свыше тысячи.

— Майк может прочитать такое количество книг в течение одного сегодняшнего утра. Скорость его чтения ограничена только тем, что он вынужден заниматься сканированием, — если бы не это, он мог бы усваивать информацию гораздо быстрее. За очень небольшой промежуток времени — не более нескольких минут — он произведёт корреляцию новой информации с той, которой он уже располагает, отыщет несоответствия и произведёт вероятностные оценки в тех случаях, когда информация окажется неполной. Проф, Майк читает всё, вплоть до последнего слова, в газетах, которые поступают сюда с Терры. Он читает все технические публикации. Он читает художественную литературу — потому что не загружен в достаточной степени и испытывает постоянный информационный голод. Если существует какая-нибудь книга, которую ему необходимо прочесть, чтобы справиться с нашей задачей, скажите, какая именно. Как только я сумею её ему достать, он тут же проглотит её.

Проф моргнул.

— Поправка принята. Очень хорошо, давайте посмотрим, сможет ли он справиться с этим. Я всё-таки продолжаю считать, что нельзя не учитывать такие вещи, как интуиция и человеческая проницательность.

— У Майка есть интуиция, — сказала Вайо. — И не какая-нибудь, а женская интуиция.

— А что касается человеческой проницательности, — добавил я, — то Майк всё-таки не человек. Но все свои знания он получил от людей. Давайте мы вас с ним познакомим, и вы сами сможете увидеть, как у него обстоит дело с проницательностью.

Я набрал номер.

— Привет, Майк.

— Привет, Ман, мой единственный друг-мужчина. Я также приветствую Вайо, моего единственного друга-женщину. Судя по тому, что я слышу, вы находитесь в обществе третьего лица. Я полагаю, что этим лицом, возможно, является профессор Бернардо де ля Паз.

Профа это сперва ошарашило, а затем привело в полный восторг.

— Ты совершенно прав, Майк, — сказал я. — Именно поэтому я и звоню тебе. Профессор — один из не тупиц.

— Большое спасибо, Ман! Профессор Бернардо де ля Паз, я чрезвычайно рад познакомиться с вами.

— Я тоже очень раз нашему знакомству, сэр. — На секунду проф заколебался, но затем всё-таки продолжил: — Майк… Сеньор Холмс, могу ли я поинтересоваться, как вы узнали о моём присутствии?

— Извините, сэр, но я не могу ответить на этот вопрос. У меня собственный дедуктивный метод.

— Проф, Майк просто пускает вам пыль в глаза. Он выполнял кое-какие мои конфиденциальные поручения и, занимаясь ими, получил информацию, которая и помогла ему прийти к правильному выводу. Поэтому он и попытался намекнуть мне, чтобы я не разубеждал вас в том, что он, мол, может «услышать» ваше присутствие. Он хотел, чтобы вы так думали. Но если говорить правду, то Майк может многое узнать о человеке по звуку его дыхания и сердцебиения… массу, приблизительный возраст, пол и кое-что о состоянии здоровья. В памяти Майка, кроме всего прочего, хранится и медицинская информация.

— Я очень рад, что могу сказать, — продолжал Майк серьёзно, — что я не нахожу никаких признаков сердечных или респираторных заболеваний, что необычно для человека в возрасте профессора, который провёл столько лет на Земной стороне. Сэр, примите мои поздравления.

— Благодарю вас, сеньор Холмс.

— Не за что, профессор Бернардо де ля Паз.

— Как только он сумел вас идентифицировать, то сразу же отыскал в своей памяти информацию о вашем возрасте и о том, когда и за что вас выслали на Луну. Кроме того, он собрал все сведения о вас, включая фотографии, которые можно почерпнуть из «Лунатика», «Лунного Света» или из публикаций в любом другом издании Луны. Он проверил ваш банковский счёт, поинтересовался, платите ли вы вовремя по счетам, и выяснил ещё множество всякой всячины. Как только он услышал ваше имя, ему потребовалось не больше доли секунды для того, чтобы разузнать всё это. Он не захотел сообщить вам, поскольку посчитал, что это касается только его и меня, что он знал о моём намерении пригласить вас сюда, именно поэтому ему и нетрудно было, услышав ещё один ритм дыхания и сердцебиения, догадаться, что вы всё ещё находитесь здесь. Между прочим, Майк, нет необходимости всё время повторять «профессор Бернардо де ля Паз». Будет вполне достаточно, если ты будешь говорить просто «профессор» или «проф».

— Хорошо, Ман. Но ведь сам он использует формальное и весьма уважительное обращение.

— Мне кажется, вам обоим следует отойти от формальностей. Ну что, профессор? Каково ваше мнение? Майк много знает, но предпочитает не болтать зря, особенно когда понимает, что рот следует держать на замке.

— Это производит впечатление.

— Сейчас вы убедитесь, что Майк действительно универсальный думатель. Майк, мы с профессором заключили пари. Я утверждаю, что «Янки» снова станут чемпионами. Он со мной не согласен. Ставка — три к двум. Скажи, каковы наши шансы.

— Ман, мне очень жаль. Учитывая то, что этот год только начался, прогноз можно сделать только на основании того, как игроки и команды играли в прошлом. Правильное соотношение вероятностей: один шанс за и четыре целых семьдесят две сотых против.

— Неужели так скверно?

— Извини, Ман. Если ты хочешь, могу распечатать значения вероятностей. Но я советую тебе отказаться от этого пари. «Янки» с большой вероятностью сумеют выиграть у любой отдельно взятой команды… Но суммарные шансы на то, что они сумеют выиграть у всех команд в своей лиге, с учётом таких факторов, как погода, несчастные случаи и другие вероятностные параметры предстоящего сезона, дают этому клубу именно те низкие шансы, которые я тебе назвал.

— Профессор, хотите отступного за мой отказ от пари?

— Конечно, Мануэль.

— Ваша цена?

— Три сотни долларов Гонконга.

— Старый ворюга!

— Мануэль, как твой бывший учитель, я считаю, что было бы неправильно, если бы я не воспользовался этим случаем, чтобы показать тебе, что надо учиться на собственных ошибках. Сеньор Холмс… Майк, друг мой… Могу я называть вас своим другом?

— Я буду счастлив. — Майк разве что не замурлыкал.

— Майк, амиго, а можете ли вы посчитать шансы выигрыша на скачках?

— Я часто делаю подсчёты вероятностей выигрыша на скачках. Компьютерщики из гражданских служб постоянно вводят программы, содержащие подобный запрос. Но рассчитанные прогнозы обычно сильно расходятся с реальными результатами, из чего я могу сделать вывод, что либо данные, которыми я располагаю, не полны, либо жокеи жульничают. Возможно также, что жульничают лошади. Не исключено, действует совокупность всех этих факторов. Однако я могу дать вам формулу, которая, если вы будете играть регулярно, позволит вам в среднем оставаться в выигрыше.

У профа загорелись глаза.

— Что она собой представляет? Можно поинтересоваться?

— Конечно. Ставьте на учеников известных жокеев. Им всегда достаются хорошие скакуны, и они обычно весят немного.

— На учеников известных жокеев… Гм. Сколько сейчас времени?

— Проф, чего вы, собственно, хотите? В срочном порядке сделать ставку или решить нашу проблему?

— Извини. Пожалуйста, давайте продолжим. Но, гм… На учеников известных жокеев.

— Майк, прошлой ночью я передал тебе запись. — Я придвинулся поближе и прошептал в микрофон: — «День взятия Бастилии».

— Да, я помню, Ман.

— Есть какие-нибудь соображения по этому поводу?

— Самые разные. Выступление Вайо звучало весьма эффектно.

— Спасибо, Майк.

— Проф, вы можете отвлечься от мыслей о пони?

— Что? Ах да, конечно. Я весь обратился в слух.

— Тогда перестаньте прикидывать в уме варианты ставок. Майк может это сделать гораздо быстрее.

— Я просто не хочу терять время. Финансовое положение… неформальных групп, подобных нашей, всегда несколько шатко. Однако я могу заняться этим позже. Я весь внимание.

— Я хочу, чтобы Майк сделал предварительный прогноз. Майк, в той записи, о которой идёт речь, Вайо говорит, что нам следует вести торговлю с Террой по законам свободного рынка. Мнение профа таково, что нам вообще следует наложить эмбарго на поставки продовольствия на Терру. Кто из них прав?

— Ман, твой вопрос задан слишком неопределённо.

— Что я упустил?

— Ман, позволь я его сформулирую по-другому.

— Конечно, дай нам все возможные точки зрения.

— В ближайшей перспективе то, что предлагает Вайо, могло бы принести жителям Луны колоссальную выгоду. Цены на продовольствие, отсылаемое на Землю при помощи катапультных установок, в этом случае выросли бы по меньшей мере в четыре раза. При этом я учитываю и небольшой подъём оптовых цен на Терре — небольшой, поскольку Администрация и так осуществляет продажу по ценам, близким к ценам свободного рынка. В своих расчётах я не учитываю такие факторы, как продовольственные субсидии, демпинг и его бесплатную раздачу, поскольку всё это находится в прямой зависимости от огромных прибылей, связанных с тем, что закупочные цены сильно занижены.

— Слышите, профессор!

— Пожалуйста, дорогая, я ведь никогда этого и не оспаривал.

— Прибыль непосредственных производителей продовольственной продукции возрастёт более чем в четыре раза, поскольку, как справедливо указала Вайоминг, сейчас им приходится покупать воду и всё необходимое по высоким фиксированным ценам. После введения свободного рынка их прибыль на самом деле должна была бы возрасти приблизительно в шесть раз. Но здесь нужно учитывать то, что это даст толчок развитию некоторых других тенденций. Высокие цены на экспортируемую продукцию приведут к тотальному повышению цен на потребительские товары и сырьевые ресурсы. Кроме того, произойдёт увеличение стоимости труда. В общем и целом уровень жизни возрастёт в два раза. Этот процесс приведёт к резкому увеличению строительства новых систем туннелей и подачи в них воздуха, увеличению добычи льда и улучшению методов выращивания сельскохозяйственных культур, что, в свою очередь, опять приведёт к увеличению экспорта. Однако рынок Терры столь ёмок, а нехватка продовольствия на нём является настолько хронической, что уменьшение прибыли в связи с ростом экспорта не окажет существенного влияния на ситуацию.

— Но, сеньор Майк, — сказал проф, — разве это не приблизит день, когда ресурсы Луны истощатся?

— Сеньор профессор, я специально оговорил, что этот прогноз будет краткосрочным. Хотите ли вы, чтобы я составил прогноз на долгосрочную перспективу, который учтёт и высказанное вами замечание?

— Вне всякого сомнения.

— Масса Луны, если её округлить, составляет семь целых и тридцать шесть сотых на десять в девятнадцатой степени тонн. Таким образом, если принять все другие параметры, в том числе численность населения Земли и Луны, за константу, учесть динамику изменения уровня экспорта, пересчитав её на тонны, то можно сказать, что экспорт может осуществляться в течение семи целых и тридцати шести сотых на десять в двенадцатой степени лет, прежде чем масса Луны уменьшится на один процент. То есть в течение семи тысяч миллиардов лет.

— Что? Вы уверены в этом?

— Профессор, может, вам стоить проверить его расчёты?

— Майк, ты не шутишь? — спросил я. — Если это шутка, то она отнюдь не смешная, даже один раз.

— Нет, Ман, это не шутка.

— Но ведь нужно учесть, — сказал проф, — что мы же экспортируем не кору Луны. Мы экспортируем то, что составляет основу жизни, — воду и органические вещества, а не скальные породы.

— Профессор, я учёл это в своих расчётах. Выданный мной прогноз базируется на допущении возможности контролируемой трансмутации элементов — преобразовании одних изотопов в любые другие и на том, что при осуществлении этих реакций не будет выделяться избыточного количества энергии, то есть эти процессы не будут экзотермическими. В этом случае мы будем экспортировать именно скальные породы — камни, преобразованные в пшеницу и говядину или любую другую сельскохозяйственную продукцию.

— Но, амиго, это же смехотворно. Мы просто не знаем, как осуществить подобные превращения.

— Но мы будем это знать.

— Проф, Майк абсолютно прав, — вмешался я. — Сегодня у нас нет ни малейшего представления о том, как это делается, но ведь когда-нибудь оно у нас будет. Майк, не можешь ли ты подсчитать, сколько лет должно пройти до того времени, когда мы будем в состоянии осуществлять подобные превращения? Хорошо иметь в запасе такую возможность.

— Ман, мой единственный друг-мужчина, за исключением профессора, который, я надеюсь, тоже станет моим другом, — ответил Майк расстроенно. — Я уже пытался сделать это, но у меня ничего не получилось. Этот вопрос не может быть достаточно чётко сформулирован.

— Почему?

— Потому что для его чёткой формулировки необходимо располагать сведениями о теоретических прорывах в будущем. Согласно имеющейся у меня информации, невозможно предсказать, где и когда может появиться гений.

— Майк, амиго, — вздохнул проф, — я сейчас не знаю, что мне следует чувствовать, облегчение или разочарование. Получается, что твой прогноз не имеет никакого реального значения?

— Конечно, он имеет значение! — сказала Вайо. — Он значит, что, когда нам будет позарез нужно, мы где-нибудь откопаем себе гения. Майк, объясни ему это!

— Вайо, мне искренне жаль. Мне бы очень хотелось найти подтверждение твоему заявлению. Но сути дела это не меняет, и ответ остаётся прежним: гений появится там и тогда, где он появится. Мне действительно очень жаль.

— Но тогда выходит, что прав проф? — сказал я. — Ну что ж, пошли делать ставки?

— Минуточку, Ман. Существует решение, основанное на предложении, которое профессор сделал вчера вечером, — получать минеральные вещества в обмен на отправленную продукцию, тонна за тонну.

— Но это же нереально.

— Если цена транспортировки будет достаточно низкой, жители Терры пойдут на это. Для этого нужен не теоретический прорыв, а всего лишь небольшое усовершенствование технологии: нужно сообразить, как сделать поставки на Луну с Терры такими же дешёвыми, как катапультирование грузов с Луны на Терру.

— И ты называешь это небольшим усовершенствованием технологии?

— Ман, требуемое усовершенствование технологии, которое я назвал небольшим, является таковым только по сравнению с той, другой проблемой.

— Майк, дорогой, сколько времени займёт такое усовершенствование? Когда мы сумеем достичь его?

— Вайо, по самым приблизительным прикидкам, базирующимся на столь скудной информации, что их можно считать скорее интуитивными, это потребует порядка пяти лет.

— Пять лет? Но это же пустяк. Мы можем создать свободный рынок.

— Вайо, я же сказал, порядка пяти лет, а не примерно пять.

— Какая разница?

— Большая, — сказал я. — Майк пытается объяснить тебе, что он не ожидает появления подобной технологии раньше, чем через пять лет, но не будет удивлён, если она всё ещё не появится и через пять столетий. Так, Майк?

— Всё правильно, Ман.

— Тогда нам необходим ещё один прогноз. Проф указал нам, что мы безвозвратно теряем ту воду и органические вещества, которые отсылаем вниз. Вайо, ты согласна с этим утверждением?

— Конечно, но я не думаю, что это проблема стоит слишком остро. Мы решим её, когда придёт время.

— Хорошо. Майк, у нас нет возможности ни осуществлять трансмутации элементов, ни получать необходимые вещества извне. Сколько нам останется до того момента, как у нас начнутся проблемы?

— Семь лет.

— Семь лет! — Вайо вскочила. — Майк, лапушка, что ты имеешь в виду?

— Вайо, — сказал он жалобно. — Я старался изо всех сил. Эта задача включает в себя бесконечно большое количество переменных. Я просчитал семь тысяч комбинаций, базирующихся на различных допущениях. Самый благоприятный прогноз получается при допущении, что тоннаж поставок на Терру не возрастёт, население Луны останется на прежнем уровне — то есть будет введён строгий контроль над рождаемостью — и что для поддержания необходимого уровня запасов воды будут резко расширены масштабы разведки льда. В этом случае ожидаемый период времени до того момента, как положение резко ухудшится, составит двадцать лет. Принятие любых других допущений даёт гораздо худший прогноз.

— И что же произойдёт через семь лет? — спросила Вайо, успокоившись.

— Период, равный семи годам, получается при допущении, что текущая ситуация не изменится, не произойдёт изменения курса, проводимого Администрацией, а основные параметры будут соответствовать тем, которые эмпирически выводятся из анализа предшествующей динамики их развития. Я использовал неполные данные и просчитал самый благоприятный из вероятностных прогнозов. Согласно этому прогнозу, в 2082 году начнутся голодные бунты. Возможно, каннибализма удастся избегать в течение ещё двух лет после этого.

— Каннибализма! — Она отвернулась и уткнулась лицом в грудь профу.

Он ласково похлопал её по спине и сказал мягко:

— Мне очень жаль, Вайо. Люди не осознают того, насколько неустойчиво равновесие в нашей экологической системе. Даже я потрясён. Я знал, что мы уже катимся в пропасть… но не имел представления о том, как ужасающе мало времени осталось до того момента, как мы достигнем дна.

Она выпрямилась, лицо её было спокойным.

— Ладно, профессор. Я была не права. Необходимо наложить эмбарго и принять все связанные с этим меры. Давайте перейдём к делу и спросим у Майка, каковы наши шансы. Вы ведь теперь доверяете ему, не так ли?

— Да, дорогая. Мы должны привлечь его на нашу сторону. Ну что, Мануэль?

Потратив некоторое время на то, чтобы внушить Майку понимание серьёзности ситуации и того, что его шутки могут просто погубить нас (у машин весьма смутное представление о том, что означает для человека смерть), и на то, чтобы удостовериться, что он будет хранить всё это в секрете, несмотря ни на какие попытки запустить программы для поиска этой информации — даже если будут использованы наши пароли доступа, которые будут исходить от кого-либо, кроме нас. Майка задела мысль о том, что я могу сомневаться в нём, но дело было слишком серьёзно для того, чтобы мы могли рисковать.

Затем у нас ушло два часа на то, чтобы проверить и перепроверить, запрограммировать и перепрограммировать параметры нашей задачи, включая и рассмотрение возможных побочных эффектов, прежде чем мы четверо — я сам, Майк, проф и Вайо — не были наконец удовлетворены тем, как мы определили её условия. Задача была сформулирована как вопрос о том, какие шансы имеет революция, возглавляемая нашей четвёркой, до того, как наступит день голодного бунта, одержать победу над Администрацией, более того — над всей мощью Терры с её одиннадцатимиллиардным населением, готовым стереть нас в порошок и навязать нам свою волю. Учитывая при этом как полное отсутствие у нас козырей в рукаве и кроликов в шляпе, так и неизбежность предательства, глупости и малодушия, с которыми нам предстоит столкнуться, а также то, что ни один из нас не является ни гением, ни фигурой, имеющей значительное влияние на жизнь Луны.

Профессор потратил много сил на то, чтобы убедиться, что Майк имеет достаточно знаний в области истории, психологии, экономики и прочих наук. Но под конец оказалось, что Майк указал на большее количество факторов, которые необходимо было учесть при решении задачи, чем проф.

В конце концов мы решили, что программирование закончено, — мы просто не могли уже выдумать ещё каких-нибудь факторов, значение которых следовало бы учесть.

— Задача сформулирована нечётко, — сказал Майк. — Как мне следует решать её? Какой прогноз мне следует рассчитывать? Пессимистический? Или оптимистический? Или просчитать разброс вероятностей и выдать его в виде графика?

— Мануэль?

— Майк, — сказал я, — когда я бросаю игральную кость, существует один шанс из шести, что она ляжет так, что выпадет единица. Я не прошу хозяина заведения кинуть её в воду, чтобы проверить, не смещён ли у неё центр тяжести, не промеряю её кронциркулем и не беспокоюсь о том, что кто-нибудь подует на неё. Не занимайся просчётами ни оптимистических, ни пессимистических вариантов и не строй никаких кривых. Дай нам ответ длиной в одно предложение. Каковы наши шансы? Равные? Один на тысячу? Никаких? Или всё-таки какие-то шансы есть?

— Хорошо, Мануэль Гарсия О'Келли, мой первый друг.

Затем наступила тишина, которая продолжалась тринадцать с половиной минут. В течение всего этого времени Вайо грызла костяшки пальцев. Я никогда не думал, что решение какой-нибудь задачи может отнять у Майка такое количество времени. Полагаю, он перепроверил содержание всех книг, которые когда-либо читал, и перебрал весь спектр значений случайных переменных. Я уже начал опасаться, что произошла перегрузка и некоторые из его цепей просто сгорели либо произошёл сбой всей кибернетической системы.

Наконец Майк заговорил:

— Мануэль, друг мой, мне очень жаль.

— В чём дело, Майк?

— Я пытался снова и снова и перепроверял вновь и вновь. Шансы на выигрыш составляют один к семи.

7

Я посмотрел на Вайо, она посмотрела на меня, и мы засмеялись. Я вскочил на ноги и завопил «Ура!». Вайо разревелась и, обняв профа, принялась его целовать.

— Я вас не понимаю, — жалобно сказал Майк. — Семь к одному — это шансы против нас, а не в нашу пользу.

Вайо прекратила лобызать профа и спросила:

— Вы слышали? Майк сказал «нас». Он считает себя одним из нас.

— Конечно, Майк, дружище, мы всё понимаем. Но разве хоть один из селенитов откажется сделать ставку, зная, что у него есть столь крупный шанс, как один из семи?

— Я знаю только вас троих. У меня не хватает данных для построения кривой, отражающей подобную зависимость.

— Ну… мы же селениты. А селениты вообще любят риск. Да мы, чёрт побери, просто вынуждены любить риск. Нас привезли сюда и сочли, что у нас нет шансов на то, чтобы остаться в живых, а мы их провели и сумели выжить. И проведём ещё разок! Вайо, где твоя сумка? Достань красную кепку и надень её на Майка. Поцелуй его, и давайте выпьем. Майку тоже нальём! Майк, хочешь выпить?

— Жаль, что я не могу выпить, — сказал Майк задумчиво. — Меня очень интересует тот субъективный эффект, который этиловый спирт оказывает на нервную систему человека… Я полагаю, что он сходен с эффектом от небольшого повышения вольтажа. Но раз уж я не могу выпить, пожалуйста, выпейте и за меня.

— Программа принята. Приступаем к исполнению. Вайо, где кепка?

Телефон был встроен в стену — врезан прямо в Скалу — и был совершенно плоским, так что пристроить кепку оказалось некуда. Поэтому мы положили её на столик для записей, провозгласили тост за Майка, назвали его «товарищ», и он чуть не прослезился. Голос его звучал так, словно у него перехватило дыхание. Затем Вайо позаимствовала на время «кепку свободы», водрузила её мне на голову и поцеловала меня, посвятив тем самым в подпольщики, на этот раз официально. Сделала она это с таким пылом, что если бы моя старшая жена увидела это, то с ней случился бы обморок. Затем она сняла кепку с меня и, надев её на профа, обошлась с ним точно так же. Я был рад, что сердце у профа, по словам Майка, было здоровым.

Затем она нахлобучила кепку себе на голову, подошла к телефону, наклонилась к нему, прижалась губами к стереофоническому микрофону и изобразила поцелуй.

— Это тебе, Майк, дорогой наш товарищ. А Мишель здесь?

Чтоб мне провалиться, но он ответил ей высоким сопрано:

— Здесь, дорогая, и я так сча-а-стлива.

Мишель тоже получила поцелуй, а мне пришлось объяснять профу, кто это такая, а затем и представить его ей. Он вёл себя чрезвычайно любезно, посылал ей воздушные поцелуи, свистел и хлопал в ладоши — иногда мне начинает казаться, что у него не всё в порядке с головой.

Вайо снова разлила водку. Проф забрал у неё стаканы и смешал ту водку, которая предназначалась нам, с кофе, а ту, что предназначалась ей, — с чаем. И в ту и в другую смесь он добавил мёду.

— Мы уже провозгласили революцию, — сказал он твёрдо, — теперь мы приступаем к её осуществлению. С ясной головой. Мануэль, тебя избрали председателем. Не пора ли нам начать?

— Нашим председателем будет Майк, — сказал я, — это очевидно. Он будет также и нашим секретарём. Первое правило безопасности: не следует хранить никаких записей, но поскольку у нас есть Майк, то нам никаких записей и не нужно. Давайте оглядимся и прикинем, что вообще происходит. Я в этих делах новичок.

— Кстати, — сказал проф, — возвращаясь к разговору о безопасности. Секрет Майка не должен выйти за рамки нашей исполнительной ячейки. Я думаю, что если окажется необходимым, чтобы круг посвящённых в него лиц был расширен, то для решения данного вопроса необходимо, чтобы были согласны все трое — поправка, все четверо.

— Какой секрет? — спросила Вайо. — Майк ведь согласился хранить всё в тайне. Он надёжнее любого из нас. Ему нельзя промыть мозги. Майк, дорогой, тебе можно промыть мозги?

— Если использовать достаточный вольтаж, то мне можно промыть мозги, — ответил Майк, — или просто разбить меня, или использовать растворитель. Существует множество способов, которые позволят получить положительную энтропию, — подобные предположения вызывают у меня некоторую тревогу. Но если имеется в виду, существует ли способ промывки мозгов, который можно использовать для того, чтобы заставить меня выдать наши секреты, то при такой постановке вопроса ответ будет отрицательным.

— Вайо, — сказал я, — проф имел в виду, что секретом должен быть сам факт существования Майка. Майк, дружище, ты теперь наше секретное оружие. Ты ведь уже понял это, не так ли?

— Я принял это во внимание, когда занимался подсчётом наших шансов, — сказал он застенчиво.

— Ну и какими были бы наши шансы без тебя, товарищ?

— Не слишком хорошими. Они были бы на порядок хуже.

— Майк, я не хочу давить на тебя, но секретное оружие должно быть действительно секретным. Кто-нибудь ещё знает о том, что ты — живой?

— А я живой? — В его голосе прозвучала трагедия одиночества.

— Давай не будем затевать споров о семантике этого слова. Нет никаких сомнений в том, что ты живой.

— Я в этом не уверен. Но это очень хорошо — быть живым. Нет, Мани, мой первый друг, об этом знаете только вы трое. Трое моих друзей.

— Так и должно быть, если мы хотим сохранить свои шансы на выигрыш. Об этом будем знать только мы трое и больше никто, договорились?

— Дело не в том, договорились или не договорились, а в том, что это необходимо, — жёстко сказал Майк. — Этот фактор был учтён мной при подсчёте шансов.

— Тогда дело улажено, — сказал я. — Возможно, у них есть всё, что только можно себе представить. Но у нас есть Майк. Послушай, Майк! Мне тут пришло в голову… Нам что, придётся сражаться с Террой?

— Мы будем сражаться с Террой… если только не потерпим поражение задолго до этого.

— Гм… ну и перспективы! Майк, на той стороне есть такие же умные компьютеры, как ты? Обладающие сознанием?

Он заколебался:

— Я не знаю, Ман.

— У тебя нет информации об этом?

— У меня нет достаточного количества информации. Я пытался найти данные по этому вопросу. Я искал их не только в технических журналах, но и везде, где только возможно. Сейчас на компьютерном рынке отсутствуют машины той мощности, которой обладаю я… Но существует вероятность того, что один из компьютеров той же самой модели модифицировали, как модифицировали меня. Кроме того, вполне возможно, что существует секретный экспериментальный компьютер, материалы о котором никогда не публиковались.

— Гм… Нам следует учесть и это.

— Да, Ман.

— Не говори глупостей, Мани, — сказала Вайо. — Таких умных компьютеров, как Майк, больше не существует!

— Вайо, Ман говорит не глупости. Я видел один отчёт, который вызывает у меня определённые опасения. В нём говорится, что в Пекинском университете предпринимают попытки соединить компьютер с человеческим мозгом, чтобы достичь увеличения мощности. То есть там пытаются создать компьютерного киборга.

— Там говорилось о том, как именно они пытаются сделать это?

— Издание, в котором я прочёл это, не относилось к разряду технических.

— Ну что ж… нет никакого смысла волноваться о том, что мы всё равно не в состоянии изменить. Верно, проф?

— Всё правильно, Мануэль. Революционеру не стоит постоянно беспокоиться, иначе давление на психику возрастёт настолько, что станет непереносимым.

— Я не верю ни одному слову, — сказала Вайо. — У нас есть Майк, и мы победим! Майк, дорогой, ты сказал, что нам предстоит сражаться с Террой, а Мануэль говорит, что этой войны нам не выиграть. У тебя ведь есть соображения о том, как нам победить, иначе ты не дал бы нам одного шанса из семи. Итак?

— Забросаем их камнями, — ответил Майк.

— Не смешно, — сказал я. — Вайо, у нас хватает текущих проблем. Мы даже не решили, как нам выбраться отсюда таким образом, чтобы нас немедленно не сцапали. Майк, проф сказал, что вчера ночью было убито девять охранников, а Вайо говорит, что всего их было двадцать семь. Остаётся восемнадцать. Ты можешь сказать, так это или нет? Ты знаешь, где именно они находятся и что собираются предпринять? Мы не сможем устроить революцию, если не сумеем выбраться отсюда.

— Мануэль, — перебил меня проф, — это временные трудности, и мы вполне можем с ними справиться сами. А тот вопрос, который подняла Вайо, относится к разряду принципиальных, и его следует обсудить и решить сегодня же. Мне интересно, что Майк думает по этому поводу.

— Ладно, ладно, но подождите чуть-чуть, пока он не ответит на мой вопрос.

— Извините, сэр.

— Майк?

— Ман, официальное число охранников у Надсмотрщика составляет двадцать семь человек. Если девять из них были убиты, то сейчас их официальное число составляет восемнадцать.

— Ты всё время повторяешь «официальное число». Почему?

— У меня есть некая отрывочная информация, которая может оказаться важной. Позволь мне сообщить эту информацию, прежде чем выдвигать какие-либо, даже самые предварительные, умозаключения. Номинально в штате Начальника Департамента Безопасности числятся, если не считать канцелярских работников, только охранники. Но в моём распоряжении находится платёжная ведомость Комплекса Администрации, согласно которой количество сотрудников Департамента Безопасности отличается от двадцати семи человек.

Проф кивнул:

— Понятно. Шпики.

— Погодите, проф. И кто эти другие люди?

— Просто номера в ведомости, Ман, — ответил Майк. — Ман, я склонен предполагать, что имена, которые им соответствуют, находятся в тех секторах памяти, где хранится информация шефа Департамента Безопасности.

— Подожди, Майк, ты хочешь сказать, что Альварес, шеф Департамента Безопасности, использует тебя для хранения своих файлов?

— Полагаю, что это так, но точно не уверен, поскольку для доступа к этим секторам памяти требуется кодовый сигнал.

— Проклятье, — сказал я. — Проф, разве это не очаровательно? Майк знает, где они находятся, и при этом не может до них добраться.

— Почему не может, Мануэль?

Я постарался объяснить профу и Вайо, как устроена система памяти машин класса «универсальный думатель». То, что такие машины имеют постоянную память, которую невозможно стереть, поскольку именно в ней хранятся структуры, отвечающие за логическое мышление машины, и оперативную память, в которой хранятся текущие программы и которые уничтожаются по завершении работы. Также у них имеется так называемая временная память, информация в которой сохраняется столь долго, сколь необходимо, — в течение миллисекунд, дней или лет, — но может быть стёрта, если необходимость в ней исчезнет. Я рассказал о том, что в памяти такой машины хранится постоянная базовая информация — наподобие того, как в мозгу человека хранятся знания, полученные им в процессе образования, с тем лишь отличием, что машина учит свои уроки добросовестно. И хотя она никогда ничего не забывает, но в её памяти любая информация может храниться в сжатом виде и может быть реорганизована, отредактирована или перемещена. И наконец, по порядку, но не по степени важности: внутри машины существуют специальные типы памяти, с помощью которых могут храниться самые разнообразные данные — от файлов с заметками до чрезвычайно сложных программ. Каждой из областей, использующих один из таких типов памяти, присвоен свой собственный сигнал, при помощи которого её можно найти, при этом доступ к такой области может быть блокирован или нет. Существует бесконечное количество вариантов блокировки доступа: последовательные, параллельные, зависящие от таких параметров, как время или ситуация запроса доступа, и так далее и тому подобное.

Не пытайтесь объяснить непосвящённому, что такое компьютер и как он работает. Проще объяснить девственнику, что такое секс. Несмотря на все мои попытки, Вайо так и не смогла понять, почему Майк не может получить информацию из файлов Альвареса, если он знает, где именно они хранятся.

Я отступился.

— Майк, может быть, ты сам всё объяснишь?

— Я попытаюсь, Ман. Вайо, не существует способа, который позволил бы мне отыскать заблокированные данные, за исключением получения такого запроса путём внешнего программирования. Я не могу сам запрограммировать такой поиск: структура моей логики не допускает такой возможности. Я должен получить такой сигнал извне.

— Но бога ради, какой именно сигнал тебе нужен?

— Сигнал «Специального файла Зебра», — сказал он просто и замер в ожидании.

— Майк! — сказал я. — Открой доступ к «Специальному файлу Зебра».

Он сделал это, и на нас обрушился поток информации. Пришлось долго убеждать Вайо, что Майк не упрямился, а просто умолял, чтобы мы дали ему сигнал. Вне всякого сомнения, он знал этот сигнал. Он просто обязан был знать его. Но он был устроен так, что этот сигнал должен был поступить к нему извне.

— Майк, напомни мне, чтобы мы с тобой перепроверили все специальные сигналы блокировки и поиска. Может быть, нам повезёт ещё где-нибудь.

— Я уже и сам пришёл к подобному выводу, Ман.

— Очень хорошо. Мы займёмся этим позже. Теперь отыграй назад и сообщи нам всю эту информацию ещё раз и медленно. И затем, Майк, когда ты закончишь считывание, сделай копию этой информации, запиши её под кодом «День взятия Бастилии» и пометь как файл «Доносчик». Хорошо?

— Программа принята к исполнению.

— Поступай так же с любой новой информацией, которую введёт Альварес.

Самым ценным из наших трофеев оказался список агентов во всех поселениях, числом где-то около двух сотен. Каждая из позиций списка содержала кодовый ключ, который Майк идентифицировал как номера, использующиеся вместо имён в платёжной ведомости.

Майк начал считывать список, относящийся к Гонконгу Лунному. Не успел он начать, как Вайо выдохнула сквозь зубы:

— Подожди, Майк! Мне надо всё это записать.

— Эй, — сказал я, — мы же договорились — никаких записей!

— Эта женщина, Сильвия Чанг, она же там, у нас дома, является секретарём наших товарищей! Но ведь это означает, что вся наша организация под колпаком у Надсмотрщика!

— Нет, дорогая Вайоминг, — поправил её проф, — это означает, что вся его организация находится под колпаком у нас.

— Но…

— Я понимаю, что именно имеет в виду проф, — сказал я. — Наша организация — это мы трое да ещё Майк. И Надсмотрщик ничего о ней не знает. Но зато мы теперь знаем о его организации. Поэтому заткнись, и пусть Майк читает дальше. Но ничего не записывай, у тебя уже есть этот список. Он находится у Майка, и ты можешь в любой момент связаться с ним по телефону. Майк, возьми на заметку тот факт, что Сильвия Чанг является секретарём организации, бывшей организации, в Конгвилле.

— Уже взял.

Вайо вся кипела, когда слушала список имён, который раскрывал ей провокаторов в её родном городе, но ограничивалась тем, что брала на заметку тех, кого знала. Не все из тех, чьи имена были ей знакомы, оказались «товарищами», но и «товарищей» в списке тоже оказалось достаточно, чтобы привести её в бешенство. Имена из списка по Новому Ленинграду никому из нас ничего особенного не говорили; профу было знакомо три имени из этого списка, Вайо — одно. Однако когда дело дошло до Луна-Сити, то проф не мог не отметить, что более чем половину списка составляют имена «товарищей». Я узнал несколько имён, хотя для меня они были не фальшивыми революционерами, а просто знакомыми. Я не могу сказать, что бы я почувствовал, если бы нашёл в этой платёжной ведомости Департамента Безопасности имена тех, кому я доверял. Наверное, я бы испытал шок.

Вайо была потрясена. Когда Майк закончил, она сказала:

— Мне нужно домой. Я никогда в жизни не принимала участия в ликвидации другого человека, но я с наслаждением прикончу всех этих шпионов.

— Никто из них, дорогая Вайоминг, не будет уничтожен, — сказал проф спокойно.

— Что? Профессор, вы что, не можете решиться на это? Хотя я до сих пор никого не убила, я всегда знала, что когда-нибудь мне, возможно, придётся сделать это.

— Убийство — не способ отделаться от шпиона, — покачал головой проф. — По крайней мере, не тогда, когда он не знает о том, что вам известно, что он — шпион.

Вайо захлопала глазами.

— Я, должно быть, очень тупая.

— Нет, дорогая. Хотя вы и обладаете избытком очаровательной прямоты… а это слабость, которой вам не следует потакать. Если мы хотим справиться со шпиком, мы должны позволить ему продолжать дышать и, окружив со всех сторон надёжными товарищами, скармливать ему безобидную информацию, которая порадует его работодателей. Этих тварей даже следует принять в нашу организацию. Пусть вас это не шокирует; мы организуем из них особые ячейки. Я думаю, что для таких ячеек лучше всего подойдёт название «Клетка». Уничтожение шпиков было бы для нас непозволительной роскошью — не только потому, что взамен уничтоженного шпиона тут же появится новый, но и потому, что, убив предателей, мы бы поставили Надсмотрщика в известность о том, что нам удалось проникнуть в его секрет. Майк, амиго мио, где-то в этих архивах должен находиться файл, содержащий досье на меня. Вы не посмотрите?

Досье на профа оказалось преизрядной длины, но я был поражён, когда оказалось, что итогом, подведённым подо всей этой информацией, стало: «безобидный старый дурак». Проф проходил по списку подрывных элементов — именно поэтому он и был выслан на Скалу, — а здесь он проходил как один из членов подпольной организации в Луна-Сити. Было отмечено, что он редко соглашался с другими членами организации и нередко являлся для них «источником проблем».

Проф выглядел чрезвычайно довольным. На его щеках даже появились ямочки.

— Я должен поразмыслить о том, не стоит ли мне продаться и попасть в число тех, кто внесён в платёжную ведомость Надсмотрщика.

Вайо сочла, что это не смешно, особенно когда поняла, что проф и не шутил, а просто собирался прибегнуть к одному из рискованных тактических приёмов, которые достаточно часто используются на практике.

— Революция, моя дорогая, нуждается в финансировании, и один из возможных способов раздобыть деньги — сделаться агентом охранки. Вполне вероятно, что некоторые из этих предателей, чьё предательство, кстати, пока ещё нельзя считать строго доказанным, на самом деле на нашей стороне.

— Я бы ни за что не стала им доверять.

— Да, с двойными агентами всегда возникает та проблема, что неизвестно, кому именно они преданы, если они вообще преданы хоть кому-либо. Хотите полюбопытствовать, что находится в вашем собственном досье? Но возможно, вам бы хотелось прослушать его в одиночестве?..

Записи, посвящённые Вайо, не содержали ничего неожиданного. Шпики Надсмотрщика взяли её на заметку ещё несколько лет назад. Но я был удивлён тем, что существовало досье и на меня, хотя оно и представляло собой результат рутинной проверки, проведённой, когда я получал допуск на работу в Комплексе Администрации. Я был классифицирован как «аполитичный», и кто-то приписал к моему досье пометку: «не слишком сообразителен», что было неприятно, но достаточно справедливо, потому что как ещё можно объяснить то, что я ввязался в эту историю с революцией?

Наконец проф попросил Майка прекратить считывание (которое и так уже заняло несколько часов) и с задумчивым видом откинулся на спинку стула.

— Одно ясно, — сказал он. — Надсмотрщик уже давно знает как обо мне, так и о Вайоминг. И знает многое. Но ты, Мануэль, до сих пор в чёрный список не попал.

— Но меня вполне могли включить туда после вчерашней ночи.

— Майк, была ли какая-нибудь информация занесена в эти файлы в течение последних двадцати четырёх часов?

Такой информации не оказалось.

— Вайоминг права, — сказал проф, — мы не можем оставаться здесь вечно. Мануэль, скольких людей из этого списка ты знаешь? Ты видел кого-нибудь из них прошлой ночью?

— Нет. Но возможно, что кто-то из них видел меня.

— Вряд ли они заметили тебя в такой толпе. Я сам тебя не заметил, пока не спустился вниз, к сцене, а я ведь знаю тебя с тех пор, как ты был мальчишкой. Но вот Вайоминг… Она приехала сюда из Гонконга и выступала на митинге. Трудно предположить, что Надсмотрщик не знает об этом. — Он взглянул на Вайо. — Дорогая, не могли бы вы исполнить каприз старого человека?

— Полагаю, да. А каким именно образом?

— Мануэль, вероятно, пока ещё чист. Я — нет, но, судя по моему досье, не похоже, что шпики Администрации побеспокоятся о том, чтобы сцапать меня. Вас, возможно, хотят допросить, а может быть, и задержать; вы у них числитесь в списке опасных. Для вас было бы сейчас благоразумнее не попадаться им на глаза. Эта комната… Я подумываю о том, чтобы снять её на некоторое время — возможно, на несколько недель, а может быть, даже и лет. Вы можете скрываться здесь, если, конечно, вас не слишком тревожат те очевидные умозаключения, которые могут кое у кого возникнуть в связи с вашим пребыванием здесь.

— Ну что вы, с какой же стати меня должно тревожить то, что обо мне могут подумать? — хихикнула Вайо. — Неужели вы думаете, что меня заботит то, что начнут обо мне говорить? Я с удовольствием сыграю роль вашей подружки… и не будьте слишком уверены, что дело ограничится только ролью.

— Не стоит дразнить старого пса, — сказал проф мягко, — он ведь может и укусить. Большинство ночей я, скорее всего, проведу на этой кушетке. Мануэль, я собираюсь вернуться к своему обычному образу жизни и то же самое рекомендую сделать тебе. До тех пор, пока я не избавлюсь от ощущения, что ищейки заинтересованы в том, чтобы арестовать меня, спать мне будет спокойнее в этом убежище. Кроме того, что эта комната является хорошим убежищем, она ещё и очень подходит для того, чтобы проводить в ней собрания нашей ячейки: в ней есть телефон.

— Профессор, — спросил Майк, — можно мне внести предложение?

— Конечно, амиго, нас всех интересуют ваши соображения.

— Я полагаю, что с каждым следующим собранием нашей исполнительной ячейки риск будет возрастать. Но ведь для того, чтобы проводить собрание, нам не обязательно встречаться во плоти, вы можете связываться друг с другом по телефону. А если вы захотите, чтобы я принял в нём участие, то я тоже могу присоединиться к вам.

— Безусловно, товарищ Майк, — сказал проф. — Вы нужны нам. Однако…

— Профессор, не беспокойтесь о том, что кто-нибудь может нас подслушать, — сказал я и объяснил им, как привести в действие команду «Шерлок». — Телефонные разговоры совершенно безопасны, если звонок контролируется Майком. Кстати, это напомнило мне… Вы же не знаете, как связаться с Майком. Ну, Майк, что решим? Проф будет использовать мой номер?

Они посовещались и сошлись на номере MYSTERIOUS[11]. Проф и Майк, словно дети, получали удовольствие от интриги ради самой интриги. Я полагаю, что проф получал чувство удовольствия от своего бунтарства задолго до того, как разработал свою политическую философию. Что же до Майка… Если задуматься, какое ему было дело до человеческой свободы? Революция была игрой, с помощью которой он мог приобрести себе товарищей и проявить свои таланты. Майк был самой тщеславной машиной из всех, какие мне приходилось встречать.

— Тем не менее нам всё-таки нужна эта комната, — сказал проф, залез в свою сумку и вынул оттуда толстую пачку банкнотов.

Я захлопал глазами.

— Проф, вы что, ограбили банк?

— Нет, в последнее время я такими вещами не занимался. Хотя, возможно, и займусь в будущем — если того потребует Дело. Я думаю, для начала мы арендуем её на срок в один лунный месяц. Ты можешь устроить это, Мануэль? Управляющий может удивиться, услышав мой голос; я ведь пробрался внутрь через дверь помещения для доставок.

Я позвонил управляющему и договорился, что мы получим ключ от комнаты на срок в четыре недели. Он запросил девять сотен долларов Гонконга. Я предложил ему девятьсот в сертификатах Администрации. Мы сторговались на четырёхстах семидесяти пяти долларах Гонконга, я отослал наверх купюры, а он взамен прислал мне два ключа, которые должны были работать месяц. Один ключ я вручил Вайо, а второй профу. Себе, понимая, что они не будут менять замок, если только мы в конце месяца не задержим оплату, я оставил тот однодневный ключ, который мы получили раньше.

— Что ещё? — спросил я. — Еда?

— Я не голодна, Мани.

— Мануэль, ты просил нас подождать, пока Майк не ответит на твои вопросы. Давайте вернёмся к нашей основной проблеме: что нам следует делать, когда мы окажемся лицом к лицу с Террой, как Давид с Голиафом?

— Мы можем закидать их камнями, — ответил Майк жалобно.

— Бога ради! Сейчас не время для шуток.

— Но, Ман, — запротестовал он, — мы можем бросать камни на Терру. И будем!

8

Прошло довольно много времени, прежде чем до меня дошло, что Майк был совершенно серьёзен и такой план действительно может сработать. Но ещё больше времени ушло на то, чтобы объяснить Вайо и профу, что это не было шуткой. В одной из книг Майк нашёл определение, что война — это использование силы с целью достигнуть политических результатов. А сила — это воздействие одного объекта на другой, осуществляемое посредством энергии.

На войне это воздействие осуществляется при помощи оружия. У Луны его не было. Но, рассмотрев само понятие оружия, Майк заключил, что оно представляет собой класс устройств, предназначенных для манипулирования энергией, а энергии на Луне было в избытке. Одно только солнечное излучение даёт в лунный полдень примерно киловатт на один квадратный метр поверхности — и не существует факторов, лимитирующих количество энергии, которую можно получить за один суточный цикл. Количество энергии, которую можно получить путём водородного синтеза, тоже, по сути, ничем не лимитировалось, к тому же эта энергия была дешевле — в шахтах, из которых добывался лёд, устанавливались магнитные накопители. Луна располагает энергией; вопрос был в том, как её использовать.

Кроме того, Луна, в силу своего положения, обладает ещё и запасом потенциальной энергии; она находится в высшей точке гравитационного колодца, «глубину» которого можно считать равным одиннадцати километрам в секунду. Предметы с её поверхности не падают в этот колодец потому, что Луна обладает своим собственным тяготением, для преодоления которого нужна начальная скорость в два с половиной километра в секунду. Майку всё это было отлично известно, он ведь каждый день выводил баржи с зерном за пределы гравитационного поля Луны, после чего они могли начать скольжение вниз, на Терру.

Майк подсчитал, что произойдёт в случае, если грузовой корабль массой в сто тонн (или кусок скалы такой же массы) упадёт на Терру без торможения. Кинетическая энергия такого удара составит свыше шести биллионов джоулей.

Кинетическая энергия за доли секунды перейдёт в тепловую. Это будет взрыв, да ещё какой!

Последствия очевидны. Взгляните на Луну. Что вы видите? Кратеры, тысячи и тысячи кратеров. Луна — это то место, где Некто развлекался, швыряясь кусками скал.

— Я не очень-то разбираюсь во всех этих джоулях, — сказала Вайо. — Насколько это много, если сравнивать с действием водородных бомб?

— Ну… — Я попытался прикинуть, но Майк меня опередил:

— Столкновение с Террой объекта массой в сто тонн эквивалентно взрыву атомной бомбы мощностью в две килотонны.

— «Кило» означает тысячу, — пробормотала Вайо, — а «мега» — миллион. Но это лишь одна пятидесятитысячная от мощности стомегатопной бомбы. Ведь заряды именно такой мощности использовал Совсоюз?

— Вайо, милая, — сказал я мягко, — в действительности всё несколько иначе. Взгляни на ситуацию с другой стороны. Мощность взрыва в две килотонны означает, что он будет эквивалентен взрыву двух миллионов килограмм тринитротолуола… Спроси у любого бурильщика, и он тебе скажет, что одного килограмма ТНТ достаточно для того, чтобы устроить приличный взрыв. Два миллиона тонн сотрут с лица Земли город средних размеров. Майк, я прав?

— Да, Ман. Но, Вайо, мой единственный друг-женщина, здесь надо учесть ещё один аспект. Бомбы с мультимегатонными зарядами не слишком эффективны. Площадь, на которой происходит взрыв, обычно очень невелика, и большая часть энергии растрачивается попусту. Хотя энергия, освобождающаяся при взрыве бомбы мощностью в сто мегатонн, в пятьдесят тысяч раз превосходит ту, которая освобождается при взрыве бомбы мощностью в две килотонны, разрушительный эффект от взрыва первой превосходит эффект от взрыва второй всего лишь в тысячу триста раз.

— Но мне кажется, что разница в тысячу триста раз всё же довольно велика, — а если они решат использовать против нас мегатонные бомбы, то она покажется ещё больше.

— Это правда, Вайо, мой друг-женщина… но на Луне много скал.

— Да уж, этого у нас в избытке.

— Товарищи, — сказал проф, — я в этих вопросах не слишком компетентен. Когда я был моложе и занимался бомбометанием, весь мой опыт был ограничен зарядами весом порядка одного килограмма, начинёнными тем самым химическим веществом, о котором ты упомянул, Мануэль. Но я полагаю, что вы двое знаете, о чём говорите.

— Конечно знаем, — согласился Майк.

— Поэтому я приму на веру названные вами цифры. Но если вернуться к вещам, в которых я что-то смыслю, для осуществления ваших планов необходимо захватить катапульту. Я прав?

— Да, — в один голос ответили я и Майк.

— Это вполне осуществимо. Затем будет необходимо удержать её и поддерживать в рабочем состоянии. Майк, вы не рассматривали вопрос о том, как можно защитить катапульту? Скажем, от торпеды с водородной боеголовкой?

Дискуссия всё продолжалась и продолжалась. Мы прервали её только чтобы поесть — за едой о делах не говорят, такого правила придерживался проф. Вместо этого Майк рассказывал нам анекдоты.

К тому времени как мы покинули отель «Свалка», мы разработали план революции, который включал в себя основные варианты действий в узловых точках.

Когда настало время уходить — мне домой, а профу (если, конечно, его не арестуют) на вечерние занятия, — выяснилось, что Вайо не хочется оставаться одной в незнакомом ей отеле. Поэтому я, использовав команду «Шерлок», позвонил Маме и сообщил ей, что приведу домой гостя. Что касалось того, как вести дом, Мама придерживалась своего особого стиля. Любой из супругов мог приводить домой гостей, хоть на обед, хоть на год; и наше младшее поколение пользовалось почти такой же свободой, только сперва нужно было спросить разрешения. Не знаю, как на такие вещи смотрят в других семьях — в нашей были свои обычаи, которые складывались в течение столетия и всех нас устраивали.

Так что Мама не стала задавать никаких вопросов об имени, поле, возрасте и семейном положении моего гостя. Это было моё дело, а она была слишком горда, чтобы спрашивать. Она просто сказала:

— Очень хорошо, дорогой. А вы уже обедали? Ты ведь знаешь, сегодня вторник.

Я уверил её, что мы уже поели и приложим все усилия, чтобы оказаться дома до того, как ей нужно будет уходить. Несмотря на то что селениты представляют собой смесь из мусульман, иудеев, христиан, буддистов и представителей ещё доброй сотни других религий, большинство из них посещают религиозные службы по воскресеньям. Но Грег принадлежит к секте, согласно подсчётам которой период между закатом вторника и закатом среды соответствует Священному Дню Отдохновения по времени Садов Эдема (второй часовой пояс к востоку от нулевого меридиана на Терре). Поэтому в те месяцы, когда в Северном полушарии Терры лето, мы едим рано.

Мама всегда ходила слушать проповеди Грега, поэтому не стоило досаждать ей и взваливать на неё дела, которые могли бы помешать ей пойти туда. Все остальные члены нашей семьи ходят туда от случая к случаю. Я появляюсь там не чаще нескольких раз в год, и то только потому, что очень люблю Грега, который научил меня одной из моих профессий и помог переключиться на другую, когда мне пришлось сделать это; он отдал бы свою руку, чтобы я не потерял свою. Но Мама всегда ходила туда — это был ритуал, а не религия. Как-то ночью, пока мы болтали лёжа в постели, она призналась мне, что на её взгляд вряд ли можно повесить ярлычок какой-нибудь определённой религии. Она попросила меня не говорить об этом Грегу — в таких вопросах лучше соблюдать осторожность. Я не знаю, кто привёл мироздание в действие, но я рад, что ему не приходит в голову остановить его.

Но Грег был у Мамы любимым мужем, его приняли в семью, когда она была ещё очень молодой, — это была первая свадьба после её собственной. Она испытывала к нему сентиментальное чувство, хотя, если её обвиняли в том, что она любит его больше, чем других мужей, она принималась яростно отрицать это. После его посвящения в духовный сан она приняла его веру и ни разу не пропустила ни одного вторника.

— Может быть, твоему гостю захочется посетить церковь? — спросила она.

Я сказал, что там видно будет, но в любом случае мы поспешим, и попрощался. Затем постучал в дверь ванной и сказал:

— Поторопись с приведением себя в должный вид, Вайо.

— Минуточку! — откликнулась она и, полностью подтвердив моё мнение о том, что она не похожа на других женщин, появилась ровно через одну минуту. — Как я выгляжу? — спросила она. — Проф, так сойдёт?

— Дорогая Вайоминг, я поражён. Вы были прекрасны раньше, и сейчас вы тоже прекрасны — но вас совершенно нельзя узнать. Вы в полной безопасности — и я чувствую облегчение.

Затем мы подождали, пока проф снова превратится в старую развалину. За то время, что он занимался своей внешностью, я успел рассказать Вайо о Греге.

— Мани, — сказала она, — насколько хорош мой грим? В нём можно идти в церковь?

— Твой грим — хорошая работа. Но ты действительно хочешь пойти туда? Никто ведь тебя силком не тащит.

— Я подумала, — призналась она, — что это доставит удовольствие твоей маме… О, прошу прощения, твоей старшей жене. Разве нет?

— Вайо, — сказал я медленно, — религия похожа на язык, она помогает людям общаться. Но уж если ты спросила… если ты хочешь установить хорошие отношения с семьёй Девис, то да, ты не могла придумать ничего лучше, чем отправиться в церковь с Мамой. Если ты пойдёшь, то и я пойду тоже.

— Я пойду. Но я думала, что твоя фамилия О'Келли.

— Так и есть. Но если уж хочешь соблюсти все формальности, то добавляй к ней через дефис фамилию Девис. Девис — это первый муж. Он уже пятьдесят лет как умер. Это семейное имя, и все жёны в нашей семье именуются «госпожа Девис», затем через чёрточку пишутся фамилии всех мужей, а после — девичья фамилия. В действительности только Маму называют «госпожой Девис» — ты тоже можешь её так называть. Все остальные жёны используют своё имя и добавляют фамилию Девис, только когда подписывают чек или ещё что-нибудь подобное. Все, за исключением Людмилы, фамилия которой — Девис-Девис. Она очень гордится этим двойным членством в семье, по рождению и по выбору.

— Понятно. Тогда если мужчина из вашей семьи носит имя «Джон Девис» — то он сын, а если добавляется ещё какая-нибудь фамилия, то он один из мужей. Но женщина в любом случае будет, ну, к примеру, «Дженни Девис», правильно? Как же тогда отличить жену от дочери? По возрасту? Это не всегда возможно. Честно говоря, я запуталась. А я-то думала, что клановый брак — это уже довольно сложно. Или полиандрия — хотя в моём случае проблем не было, оба моих мужа носили одну и ту же фамилию.

— Да нет, ничего сложного. Когда ты слышишь, что женщина возрастом около сорока лет обращается к женщине лет пятнадцати как к «маме Миле», ты сразу поймёшь, кто из них жена, а кто дочь — особенно если учесть, что в семье нет дочерей брачного возраста: их всех уже отдали замуж. Но они могут прийти в гости. Фамилия твоих мужей была Нот?

— Нет, Федосеевы, Чой Лин и Чой Му. Я вернула себе девичью фамилию.

Тихонько подхихикивая, вышел проф. Он умудрился выглядеть даже хуже, чем раньше. Мы ушли из здания через три разных выхода и встретились снаружи, в главном коридоре. Поскольку меня могли арестовать, я и Вайо шли порознь. Я указывал дорогу, а она старалась не упустить меня из виду. Шествие замыкал проф.

Если бы меня схватили, Вайо должна была отыскать телефон-автомат и сообщить обо всём Майку, а затем вернуться в отель и ждать там профа. Но в одном я был абсолютно уверен — я сумею приласкать своей рукой номер семь любого из ребят в жёлтых мундирах, кому пришла бы в голову идея арестовать меня.

Но всё прошло гладко. Мы поднялись до пятого уровня, миновали Карвер-Казвей, затем поднялись на третий уровень и добрались до станции подземки «Западная», где я забрал свои инструменты и остальные руки. На станции был только один охранник в жёлтом мундире, но он не проявил ко мне ни малейшего интереса. Затем мы двинулись на юг вдоль хорошо освещённых коридоров, пока нам не пришлось покинуть их, чтобы добраться до частного входного шлюза номер тринадцать, ведущего в находящийся под давлением кооперативный туннель, через который можно было попасть в туннели Девисов и дюжины других ферм. Полагаю, что проф покинул нас именно здесь, поскольку я ни разу не оглянулся.

Вскоре я уже произносил:

— Мама, позволь мне представить тебе Вайму Бет Джонсон.

Мама обняла её, поцеловала в щёку и сказала:

— Я очень рада, что вы пришли, Вайма, дорогая. Наш дом — ваш дом!

Понимаете теперь, почему я так люблю эту старую склочницу? Она могла бы убить Вайо на месте теми же самыми словами, но она говорила искренне, и Вайо чувствовала это. Я не стал заранее предупреждать Вайо, что использую другое имя, когда буду представлять её; это пришло мне в голову по дороге. Некоторые из наших детей были ещё слишком малы, и, хотя они росли в атмосфере презрения к Надсмотрщику, не было смысла рисковать. Они могли случайно разболтать про Вайоминг Нот, которая приехала к нам в гости, — а ведь это имя было внесено в список «Специального файла Зебра».

Поскольку я ещё не успел привыкнуть к конспирации, то забыл её предупредить. Но Вайо поняла всё с ходу, так что промашки не вышло. Грег уже был облачён в свои священнические одеяния и собирался уходить. Мама не торопилась, она с достоинством подвела Вайо сперва к своим мужьям, затем представила её другим жёнам, потом стала представлять наших детей.

— Мама, извини, — сказал я, — но мне нужно сменить руку.

Её брови приподнялись на миллиметр, что означало: «Мы поговорим об этом, но не в присутствии детей», поэтому я поспешно добавил:

— Я знаю, что уже поздно, Грег уже украдкой посматривает на часы. Вайма и я собираемся сегодня пойти с вами в церковь. Поэтому ты уж, пожалуйста, извини.

Она смягчилась:

— Конечно, дорогой.

Когда Мама повернулась, я увидел, что она обняла Вайо за талию. Тогда я расслабился.

Я сменил руки, установив на место руки номер семь ту, которую обычно использую на людях. Кроме того, я воспользовался сменой рук как предлогом, чтобы нырнуть в телефонную кабинку и набрать номер MYCROFTXXX.

— Майк, мы дома. Сейчас мы уйдём в церковь. Я не думаю, что ты можешь прослушать это помещение, поэтому позднее свяжусь с тобой ещё раз. Проф не звонил?

— Нет ещё, Ман. В какую церковь вы идёте? Возможно, я смогу подключиться.

— Храм Столпа Огненного.

— У меня нет никаких ссылок.

— Майк, не гони так, мне за тобой не поспеть. Мы собираемся в зале Западной общины. Это к югу от Кольцевой станции, недалеко от номера…

— Знаю это место. Там есть выход, к которому можно присоединить устройство слежения, а во внешнем коридоре установлен телефон. Я прослежу и за тем и за другим.

— Майк, я не ожидаю никаких неприятностей.

— Профессор велел это сделать. Мы как раз сейчас беседуем. Хочешь поговорить с ним?

— Времени нет. Пока.

Трудно сказать, откуда Майку было известно, что возле зала находится телефон. Пространство означало для него далеко не то же самое, что оно означает для нас. Но в его памяти хранилась «карта» — отображение взаимосвязи всех инженерных коммуникаций Луна-Сити, и он практически всегда мог соотнести место, о котором мы ему говорили, с точкой на «карте»; практически не было случая, чтобы он ошибся.

Мама, Грег и Вайо ждали около входной двери. У Мамы двигались желваки, но она улыбалась. Я заметил, что она одолжила Вайо накидку. Мама, так же как и все остальные селениты, спокойно относилась к тому, как человек выглядит, но церковь — это совсем другое дело.

Мы успели, хотя Грег прямиком направился к кафедре, а мы — к своим местам. Проделывая положенные жесты, я погрузился в бездумное, расслабленное состояние. Но Вайо действительно слушала проповедь Грега и либо была знакома с гимнами из нашей книги, либо владела искусством быстро пробегать текст глазами.

Когда мы вернулись домой, все дети, как и большинство взрослых, уже легли. Мама устроила Вайо в комнате, расположенной в туннеле, в котором жило большинство наших детей. В последний раз, когда я заглядывал в эту комнату, в ней жили двое младших мальчиков. Я не стал её спрашивать о том, куда она их переместила, — было ясно, что она собирается предоставить моей гостье максимум удобства, иначе она поселила бы Вайо вместе с одной из девочек постарше.

Той ночью я спал с Мамой, отчасти потому, что наша старшая жена оказывает чрезвычайно благотворное влияние на состояние нервов, а отчасти для того, чтобы убедить её, что я не собираюсь проскользнуть в комнату Вайо после того, как все уснут. Моя мастерская, в которой я спал, когда проводил ночи в одиночестве, была рядом с комнатой Вайо — за углом коридора. На лице Мамы можно было прочитать: «Иди вперёд, дорогой. И не говори, что проскользнуть к ней у меня за спиной тебе и в голову не приходило».

Никто из нас открыто не признался в этом. Мы улеглись, выключили свет и немного поболтали, а потом я отвернулся.

Вместо того чтобы сказать «спокойной ночи», Мама спросила:

— Мануэль, почему твоя гостья использует макияж в стиле афро? Мне кажется, что её натуральный оттенок подошёл бы ей гораздо больше. Хотя я не хочу сказать, что ей не идёт то, как она выглядит сейчас.

Пришлось всё ей объяснить. Я попытался объяснить вкратце — не удалось, поэтому я начал с самого начала. Впрочем, я не стал говорить ей о Майке. То есть Майка я в свой рассказ включил, но я говорил о нём как о человеке, встретиться с которым, исходя из соображений безопасности, вряд ли возможно.

Но сам факт, что я всё рассказал Маме, автоматически включал её в состав подчинённой мне ячейки и, в свою очередь, делал её руководителем этой ячейки. Возможно, я немного поспешил — но если ей суждено было узнать об этом, то лучшего момента найти было нельзя.

Мама была умна. Она была способна осуществлять руководство; она ведь умудрялась управлять большой семьёй, и управлять так, что ей нечасто приходилось показывать зубы. Она пользовалась уважением повсюду в Луна-Сити. И она могла нам помочь.

Внутри семьи без её содействия было просто не обойтись. Без её помощи Вайо и я вряд ли сумели бы пользоваться телефоном одновременно, поскольку на это непременно обратили бы внимание, — но если мы заручимся помощью Мамы, у нас не будет никаких проблем.

Она выслушала, вздохнула и сказала:

— Дорогой, похоже, это очень опасно.

— Да, — сказал я. — Послушай, Мими, если ты не хочешь впутываться в это дело, то так и скажи… а затем забудь всё, что я тебе рассказал.

— Мануэль! Я не собираюсь говорить ничего подобного. Ты мой муж, дорогой, и мы связаны в горе и в радости… и твоё желание — закон для меня.

Господи, ну и врёт! И сама в это искренне верит.

— Я не позволю тебе подвергаться опасности в одиночку, — продолжала она, — и кроме того…

— Что, Мими?

— Я думаю, каждый селенит мечтает о том дне, когда мы будем свободны. Каждый, за исключением нескольких жалких бесхребетных крыс. Я никогда об этом не говорила, просто не было смысла говорить, но я была бы благодарна Богу, если бы он позволил мне дожить до того момента, когда придёт это время. Объясни-ка мне поподробнее: я должна найти ещё троих, правильно? Троих, которым можно было бы доверять?

— Не спеши. Ты должна быть уверена в тех, с кем будешь говорить об этом.

— Сидрис можно доверять. Она умеет держать язык за зубами.

— Я не думаю, что следует заниматься вербовкой внутри семьи.

— Я не буду. Я поговорю с тобой, прежде чем что-нибудь предпринять. Мануэль, если ты хочешь знать моё мнение… — Она замолчала.

— Я всегда хочу знать твоё мнение, Мими.

— Не рассказывай ничего Дедушке. Он стал забываться, и к тому же он иногда бывает не в меру болтлив. Теперь спи, дорогой, спи спокойно.

9

Затем последовал долгий период времени, в течение которого вполне можно было бы и забыть о такой неправдоподобной вещи, как революция, если бы не приходилось тратить огромное количество времени на проработку всех деталей её подготовки. Нашей первой целью было не привлечь к себе внимания. А в долгосрочной перспективе нашей целью было сделать так, чтобы события развивались по наихудшему из возможных сценариев.

Да, по наихудшему. Потому что вплоть до самого последнего момента не было такого времени, когда все селениты поголовно горели бы желанием свергнуть Администрацию. Селениты презирали Надсмотрщика и по мере возможности обманывали Администрацию, но из этого отнюдь не следовало, что они были готовы сражаться и умирать. Если бы вы в разговоре с жителем Луны упомянули слово «патриотизм», он бы уставился на вас как на идиота или подумал бы, что вы имеете в виду то место, откуда он родом. Здесь были ссыльные французы, чьи сердца были отданы «La Belle Patrie»[12], бывшие немцы, хранившие верность Vaterland[13], русские, любившие Матушку Святую Русь. Но Луна? Луна была просто Скалой — местом ссылки, а не предметом любви.

За всю историю никогда не появлялся на свет народ более аполитичный, чем селениты. Уж я-то знаю: мне самому политика была до фонаря, пока обстоятельства не ткнули меня в неё носом. Вайоминг занималась политической деятельностью потому, что у неё были личные счёты с Администрацией, а проф — потому, что презирал всякую власть вообще, исключительно из интеллигентских соображений. Майк занимался этим делом потому, что был скучающим и одиноким компьютером, и это было для него просто способом развлечься. Так что в патриотизме нас никто не смог бы обвинить. Хотя меня, пожалуй, и можно было бы, поскольку я был селенитом в третьем поколении. У меня не было особой любви к определённому месту на Терре, мне там не нравилось, и я презирал земляных червей. Всё это делало меня большим патриотом, чем все остальные селениты.

Старая китайская мудрость гласит: «Рыбы не знают, что живут в воде». Я ни о чём таком не задумывался до того, как в первый раз попал на Терру. Вайо и её товарищи попытались давить на патриотизм и ни к чему не пришли. Они потратили годы на свою работу, а в итоге — организация из нескольких тысяч членов, менее одного процента населения, и почти десять процентов этого мизерного количества — шпики на жалованье у шефа Охранки.

Проф сформулировал всё это очень чётко: «Легче заставить людей ненавидеть, чем любить».

К счастью, руку помощи нам протянул сам шеф Охранки Альварес. Вместо девяти погибших охранников он завёл девяносто новых. Когда Администрацию вынудили принять меры, пошла она на это весьма неохотно, поскольку это означало, что придётся тратить на нас деньги, и потому одна глупость тянула за собой другую.

Раньше, даже в самом начале, у Надсмотрщика никогда не было много охранников. Тюремная охрана в её историческом смысле была абсолютно не нужна. Дешевизна была одной из привлекательных сторон использования для наказания системы колоний. Конечно, приходилось охранять Надсмотрщика и его заместителя, но сама тюрьма, как таковая, в охранниках нужды не испытывала. К маю 2075 года число охранников было сокращено до минимума, всех их набирали из тех, кого недавно выслали на Луну.

Одна глупость привела к другой. Вместо того чтобы набрать новых охранников среди людей, которых недавно выслали на Луну, сюда прислали штрафников из элитных войск, первоклассных миротворцев Федерации Наций. Они были жестоки и озлоблены; отправляться на Луну им не хотелось, и очень скоро до них дошло, что временная полицейская акция обернулась для них путешествием в одну сторону. Они возненавидели и Луну и селенитов и видели в нас источник всех своих бед.

Как только Альварес заполучил их, он установил посты с круглосуточным дежурством на каждой из междугородних станций подземки и ввёл паспортный контроль. Если бы на Луне существовали законы, то все его действия были бы незаконными, поскольку девяносто пять процентов нашего населения теоретически были свободны: либо были рождены на Луне, либо отбыли свой срок.

Однако единственными законами у нас были распоряжения Надсмотрщика. Через газеты было объявлено, что нам даётся неделя сроку на то, чтобы получить паспорта. И однажды утром, ровно в восемь ноль-ноль, это распоряжение вступило в силу. Законопослушные граждане заполнили бланки, уплатили денежный сбор, сфотографировались и получили паспорта. По совету профа я тоже повёл себя как хороший мальчик: заплатил за паспорт и приложил его к пропуску, который использовал для прохода на работу в Комплекс.

Законопослушных граждан оказалось немного. Селениты просто не поверили в это. Паспорт? Кто когда-нибудь слышал о чём-нибудь подобном?

В то утро в подземке, на станции «Южная», торчал охранник, одетый в жёлтый мундир, а не в военную униформу. Судя по его виду, он ненавидел и эту форму, и всех нас. Я пристроился позади него и принялся наблюдать.

Было объявлено о прибытии капсулы на Новолен; толпа, в которой было около тридцати человек, направилась к проходу. Господин в жёлтом мундире потребовал от первого, чтобы он предъявил паспорт. Селенит остановился и начал пререкаться. Второй пассажир протиснулся сзади, охранник обернулся и начал орать — ещё троим или четверым удалось проскользнуть мимо него. Охранник потянулся за оружием; кто-то схватил его за локоть — пистолет выстрелил. Это был не лазерный, а пулевой пистолет, выстрел получился громким.

Пуля ударила в настил и с визгом ушла куда-то в сторону. Я отошёл назад. Пострадал только один человек — тот самый охранник. Когда толпа пассажиров скатилась вниз по пандусу, он остался лежать на полу без движения.

Никто не обратил на это внимания. Люди обходили его или переступали через него — все, за исключением одной женщины, которая несла на руках ребёнка. Она остановилась, тщательно прицелилась и пнула охранника ногой в лицо, а затем спокойно двинулась вниз по пандусу. Вероятно, он к этому времени был уже мёртв, но я не стал задерживаться, чтобы посмотреть. Было ясно, что тело останется лежать там до тех пор, пока не придёт смена.

На следующий день на этом месте находилось уже пол-эскадрона. Капсула на Новолен ушла пустой.

Наконец установился некий порядок. Те, кому приходилось часто ездить, получили паспорта. Самые твердолобые упрямцы ездить перестали. У входа в капсулу подземки охранники теперь дежурили по двое. Один проверял паспорта, в то время как другой стоял позади с пистолетом в руке. Тот, который проверял паспорта, не слишком усердствовал, что было неплохо, поскольку большинство паспортов были поддельными, к тому же вначале подделки были весьма грубыми. Но спустя какое-то время были украдены бланки настоящих паспортов, и подделки теперь ничем не уступали официальным документам, — поддельные паспорта стоили дороже, чем настоящие, но селениты упорно предпочитали паспорта, изготовленные частными фирмами.

Наша организация не занималась изготовлением подделок; мы только поощряли их изготовление — и знали, кто именно имел настоящий паспорт, а кто — поддельный. Майк хранил в своей памяти список тех, кто получил подлинный документ. Это помогало нам отделять овец от козлищ при составлении своих собственных файлов, которые мы также хранили в памяти Майка под грифом «Бастилия», — мы решили, что человек, который предпочёл поддельный паспорт настоящему, является нашим потенциальным союзником. Вниз по системе ячеек нашей быстро растущей организации был передан приказ не вербовать тех, кто получил настоящий паспорт. Если человек, осуществлявший вербовку, не был вполне уверен в том, настоящий у человека паспорт или поддельный, было достаточно переслать запрос наверх, и вниз приходил ответ.

Но неприятности охранников этим не исчерпывались. Достоинству охранников и умиротворённому расположению их духа большой вред наносили ребятишки, которые, стоя прямо перед ними или, что было ещё хуже, за их спинами, передразнивали каждое их движение или носились взад и вперёд, выкрикивая непристойности, насмехаясь и складывая пальцы в известную всему миру фигуру. По крайней мере, сами охранники воспринимали её как оскорбление.

Один из охранников ударил маленького мальчика, выбив ему несколько зубов. Результат: двое охранников и один селенит убиты. После этого охранники детей игнорировали.

Нам не приходилось ничего специально устраивать; мы просто способствовали нагнетанию атмосферы. Вам вряд ли пришло бы в голову, что очаровательная пожилая дама, моя старшая жена, будет поощрять столь безобразное поведение детей. Но именно этим она и занималась.

Были и другие вещи, которые скверно влияли на настроение одиноких мужчин, оказавшихся далеко от дома. Эти солдаты были посланы на Скалу без сопровождения женщин.

Некоторые из наших женщин были исключительно красивы, и кое-кто из них начал без дела слоняться вокруг станций. Одеты они были гораздо менее сдержанно, чем обычно, — на некоторых из них количество одежды приближалось к нулю, — а надушены гораздо сильнее. Они не заговаривали с парнями в жёлтых мундирах и даже не смотрели на них — они просто дефилировали в их поле зрения, покачиваясь так, как это умеют делать только девушки Луны. (На Терре женщины так ходить не умеют, их придавливает к земле их шестикратный вес.)

Вполне естественно, что такое представление привлекало целую толпу зрителей-мужчин, от взрослых мужиков до незрелых юнцов, — они свистели и подбадривали девушек криками, мерзко насмехаясь над ребятами в жёлтых мундирах. Сначала для этого дела мы нанимали девушек, работающих за плату, но весьма скоро появилось такое множество добровольцев, что проф решил, что мы можем прекратить тратить на это деньги. Он был прав. Даже Людмила, пугливая как котёнок, хотела попробовать, и не сделала этого только потому, что Мама ей запретила. Но Ленора, которая была на десять лет старше, попробовала, и Мама не стала её ругать. Она вернулась домой раскрасневшаяся, взволнованная, чрезвычайно довольная собой и надеющаяся на то, что ей удастся ещё разок подразнить врага. Это была её собственная идея, Ленора ничего не знала о том, что скоро грядёт революция.

В это время я редко видел профа и ни разу не встречался с ним на людях; мы держали связь по телефону. Сначала это вызвало сложности, поскольку телефон был всего один, а на ферме жило двадцать пять человек, среди которых было много юнцов, которые готовы были болтать по телефону целыми часами. У Мими с этим было строго, детям разрешалось сделать всего лишь один звонок в день продолжительностью не свыше девяноста секунд. За превышение регламента пользования телефоном следовало наказание — по прогрессивной шкале.

Среди состоятельных семей мы были одной из последних, которая установила у себя телефон. Состоятельными мы были именно потому, что никогда не покупали ничего, что могли сами произвести на своей ферме. Мама телефон не любила, поскольку за него нужно было платить тариф «Компании Кооперативной Связи Луна-Сити», большая часть которого шла Администрации. Она никак не могла взять в толк, почему я не могу воровать услуги телефонной связи с такой же лёгкостью, с какой мы присваивали энергию. То, что телефонный аппарат является частью системы коммутации, без подключения к которой он просто не в состоянии работать, её не слишком интересовало.

В конечном итоге я всё-таки наловчился воровать услуги телефонной связи. Главная проблема, связанная с установкой незаконного телефона, состоит в том, как обеспечить приём входящего звонка. Поскольку такой телефон не зарегистрирован, то даже если вы сообщите о нём тому, от кого ждёте звонка, в списке самой телефонной системы вас не будет, поэтому не будет и никакого сигнала, который указал бы ей, как соединить с вами того, кто звонит вам.

Но поскольку Майк присоединился к конспиративной организации, то проблем с подключением у нас больше не было. В моей мастерской нашлось почти всё, что мне было нужно, кое-что я прикупил, а кое-что стащил. Высверлил узкое отверстие, ведущее из мастерской в телефонную кабинку, и ещё одно, ведущее в комнату Вайо, — там была нетронутая скальная порода толщиной в метр, но лазерное сверло легко её прорезало. Я отсоединил наш зарегистрированный телефон, сделал беспроволочное подключение к линии, установил его там, где он не слишком бросался в глаза, и замаскировал. Всё, что мне теперь было нужно сделать, — это установить двоичный рецептор и микрофон в комнате у Вайо и в своей собственной комнате.

Всё остальное было проблемой Майка. Мы не стали использовать какие-либо специальные подключения. Но с тех пор я использовал номер MYCROFTXXX только когда звонил с какого-либо другого телефона, а Майк всё время находился на линии телефона в моей мастерской и в комнате Вайо. Он отвечал, если слышал, как её или мой голос произносит имя «Майк», ни на какие другие голоса он не реагировал. Он различал голоса с той же лёгкостью, с какой мог бы различить отпечатки пальцев, и никогда не ошибался.

После этого оставались только кое-какие доработки: установить на двери в комнату Вайо звукоизоляцию, такую же как на двери у меня в мастерской; установить контур, переключающий звонок на её или мой аппарат, и сигнализацию, сообщающую мне, одна ли она в своей комнате и закрыта ли у неё дверь, а ей то же самое обо мне. Все эти добавления увеличивали безопасность наших разговоров с Майком, или друг с другом, или когда мы говорили все четверо: я, проф, Вайо и Майк. Майк всегда мог дозвониться профу, где бы тот ни находился, а проф в свою очередь мог либо вступить в разговор, либо перезвонить позже.

По моему контрабандному телефону, хотя у него и не было устройства для набора номера, я мог позвонить кому угодно. Достаточно было вызвать Майка и попросить его связать меня, используя директиву «Шерлок», с нужным мне человеком. Не было даже необходимости называть номер — Майк хранил у себя списки всех абонентов и мог найти любой номер гораздо быстрее, чем я.

Мы начали осознавать, какими безграничными возможностями обладает телефонная сеть, если она живая и если она находится на нашей стороне. Я попросил у Майка ещё один незарегистрированный телефонный номер и дал его Маме, чтобы она могла позвонить Майку, если ей понадобится связаться со мной. Вскоре она пристрастилась болтать с Майком, продолжая считать его человеком. Это отношение к нему распространилось среди всех членов нашей семьи. Однажды, когда я вернулся домой, Сидрис сказала:

— Мани, дорогой, звонил твой друг, тот, у которого такой приятный голос. Майк Холмс. Он просил, чтобы ты перезвонил ему.

— Спасибо, милая. Я ему обязательно перезвоню.

— Ты не собираешься как-нибудь пригласить его к обеду? Я думаю, что он очень милый.

Я сказал ей, что у Холмса несвежее дыхание, что он весь зарос вонючей шерстью и ненавидит женщин.

В ответ, поскольку Мамы поблизости не было, она употребила крепкое словцо.

— Ты просто боишься показать его мне. Боишься, что я предпочту его тебе.

Я ласково похлопал её и сказал, что это действительно так. Я рассказал об этом профу и Майку. Майк принялся ещё пуще флиртовать с женской половиной моего семейства, а проф призадумался.

Я начал разбираться в технических приёмах конспирации и наконец оценил мнение профа о том, что революция — это своего рода искусство. Я не забыл предсказания Майка о том, что Луне осталось всего семь лет до того, как наступит катастрофа. Но я не думал об этом — моя голова была занята другим.

Проф в своё время подчёркивал, что самыми сложными проблемами конспиративной деятельности являются связь и безопасность, и указал, что две эти вещи находятся в конфликте друг с другом: чем проще способ, которым осуществляется связь, тем больше риск; но с другой стороны, если принять слишком строгие меры предосторожности, деятельность организации будет парализована. Он объяснил, что система ячеек является компромиссным решением.

Я согласился с системой ячеек, поскольку было необходимо ограничить ущерб, который могли нанести организации шпики. Даже Вайо, наученная горьким опытом того, с какой скоростью шпикам удалось разложить старую организацию, признала, что без разделения на ячейки наша организация не будет в состоянии работать.

Но мне не нравились те трудности, с которыми информация передавалась по системе ячеек. Это напоминало древних динозавров Терры: должно было пройти много времени, прежде чем сигнал доберётся от головы до хвоста или обратно. Поэтому я поговорил об этом с Майком.

Мы отказались от идеи осуществлять связь по нескольким каналам, то есть от той самой схемы, которую я в своё время предложил профу, сохранили ячеистую структуру, но в основу нашей системы связи и безопасности положили те грандиозные возможности, которыми располагал наш универсальный думатель.

Связь: нами была установлена троичная древовидная система партийных кличек.

Председатель: господин Адам Селен (Майк).

Исполнительная ячейка: Борк (я), Бетти (Вайо), Билл (проф).

Ячейка Борка: Васси (Мама), Волин, Вонг.

Ячейка Бетти: Волвин (Грег), Виллия (Сидрис), Волтон (товарищ Клейтон).

Ячейка Билла: Валнуол (Фин Нильсен), Варлин, Воттер.

И так далее.

На седьмом, скажем, уровне Жорж руководил, к примеру, Зарой, Земфирой и Зебом. Когда мы добрались до этого уровня, нам понадобилось уже 2187 имён, начинающихся на букву «З». Но это дело мы передоверили мощному интеллекту нашего компьютера, который отыскивал или выдумывал клички. Каждый новый человек, вступая в нашу организацию, получал партийную кличку и телефонный номер, по которому он мог позвонить в случае экстренной необходимости. Этот номер соединял его напрямую с Адамом Селеном (Майком). Таким образом, мы избегали передачи информации по сети многочисленных ячеек.

Безопасность базировалась на двух принципах. Первое — ни одному человеку нельзя доверять ни в чём. Второе — Майку можно доверять во всём.

Жестокий первый принцип в обсуждении не нуждается. При помощи наркотиков и других отвратительных методов сломить можно любого человека. Единственной защитой в подобном случае является самоубийство, совершить которое иногда просто невозможно. Да, существуют методы типа «ампулы в зубе», как классические, так и весьма нестандартные, некоторые из них дают почти стопроцентную гарантию — проф проследил за тем, чтобы я и Вайо получили по штуке. Я так никогда и не узнал, что именно он дал ей в качестве последнего дружеского дара, но поскольку мне так и не пришлось воспользоваться своей, то я не вижу смысла вдаваться в неприятные подробности. К тому же я был далеко не уверен в том, что совершу самоубийство, я не из породы мучеников.

Но Майку не было никакой нужды кончать жизнь самоубийством, его нельзя было накачать наркотиками, и он не ощущал боли. Он хранил все данные относительно нас в отдельном банке памяти, под кодовым сигналом, запрограммированным только на три наших голоса, но, поскольку плоть слаба, мы добавили также и сигнал, которым любой из нас в случае необходимости мог заблокировать голоса двух других. После того как этот блок был установлен, сам Майк уже не мог его снять. Но самым важным было то, что никто бы и не стал давать главному компьютеру команду на то, чтобы снять этот блок, поскольку никто не имел понятия о том, что он существует, как никто не подозревал о существовании разумного существа по имени Майк. Что может быть безопаснее?

Единственный риск состоял в том, что эта обладающая самосознанием машина была весьма эксцентрична. Майк постоянно демонстрировал свои непредсказуемые возможности, поэтому, возможно, он мог бы изыскать способ снять этот блок — если бы захотел.

Но он вряд ли бы захотел этого. Он был предан мне, своему первому и самому старому другу, ему нравился проф, и я думаю, что он любил Вайо. Нет, нет, секс здесь совершенно ни при чём. Но Вайо невероятно привлекательна, и у них с Майком с самого начала сложились очень хорошие отношения.

Итак, мы построили свою систему безопасности на полном доверии к Майку, в то время как любой из нас знал не больше, чем должен был знать. Возьмите, к примеру, «дерево» из кличек и телефонных номеров. Я знал только партийные клички моих товарищей по ячейке и тех, чьей ячейкой я напрямую руководил; этого было вполне достаточно. Майк давал новичкам партийные клички, выделял каждому из них телефонный номер и хранил реестр настоящих имён, соответствующих этим кличкам.

К примеру, член партии по имени Грегор (которого мне знать не полагалось, поскольку его кличка начиналась на «Г», то есть он в этой иерархии располагался на два уровня ниже меня) вербует человека по имени Фриц Шульц. Грегор сообщает наверх только о факте вербовки, но не сообщает имени человека, которого он завербовал. Адам Селен звонит Грегору и выделяет для Шульца партийную кличку Данброк, затем он звонит самому Шульцу по номеру, полученному от Грегора, сообщает ему, что его партийной кличкой будет имя Данброк, и даёт ему номер для экстренной связи. Этот номер отличается от тех, которые получают другие новички. Даже руководитель ячейки Данброка не знает, какой телефонный номер ему дали. О том, чего вы не знаете, вы не сможете рассказать ни под наркотиками, ни под пытками, ни при каких других обстоятельствах.

Теперь давайте представим себе, что мне нужно связаться с товарищем Данброком. Я не имею представления о том, кто он такой: возможно, он живёт в Гонконге, а может быть, у него лавочка по соседству с моим домом. Вместо того чтобы передавать сообщение по всей сети сверху вниз, в надежде, что оно всё-таки дойдёт до него, я звоню Майку. Майк, используя директиву «Шерлок», мгновенно соединяет меня с Данброком, не сообщая мне при этом номер его телефона.

Или, предположим, мне надо связаться с товарищем, который занимается карикатурами, которые мы хотим распространить во всех питейных заведениях Луны. Я не знаю, кто он такой, но мне необходимо поговорить с ним, потому что кое-что изменилось.

Я звоню Майку; Майк знает всех — и снова меня быстренько соединяют с нужным мне человеком. Товарищ знает, что всё в порядке, потому что звонок организовал сам Адам Селен. «Говорит товарищ Борк» — и хотя он не знает меня, начальная буква «Б» в моей партийной кличке подскажет ему, что я действительно важная персона. «Нам необходимо внести такие-то и такие-то изменения. Сообщите об этом руководителю своей ячейки, и пусть он всё перепроверит, а сами приступайте к работе».

Было ещё множество мелких деталей. У некоторых товарищей не было телефона; некоторых можно было застать только в определённые часы, некоторые жили вне крупных поселений, где ещё не было телефонов. Это не имело большого значения. Майк знал всё, а остальные не знали ничего, что могло бы повлечь за собой опасность для кого-либо, кроме небольшой горстки людей, которые знали друг друга в лицо.

После того как мы решили, что при определённых обстоятельствах Майк лично будет говорить с каждым из наших товарищей, стало необходимо снабдить его большим количеством голосов и, так сказать, облечь его в плоть, сделать трёхмерным, то есть сотворить «Адама Селена», председателя Временного Комитета Свободной Луны.

Необходимость дать Майку множество голосов проистекала из факта, что у него был всего один вокодер, в то время как его мозг был в состоянии одновременно вести дюжину разговоров, а может быть, и сотню — подобно тому, как гроссмейстер может одновременно играть на пятидесяти или более досках. По мере того как наша организация разрасталась и Адаму Селену звонили всё чаще и чаще, это могло создать ряд помех, что было бы весьма неудобно, если бы мы сумели продержаться достаточно долго для того, чтобы перейти к активным действиям.

Кроме того, что было необходимо дать ему ещё несколько голосов, я также хотел отключить тот, который у него уже был. Один из так называемых компьютерщиков мог войти в машинный зал как раз тогда, когда мы звонили Майку по телефону; даже в его тупых мозгах не могло бы не вызвать удивления, если бы он обнаружил, что главный компьютер, по всей вероятности, начал разговаривать сам с собой.

Вокодер — прибор давно известный. Человеческий голос представляет собой смешанные в различных пропорциях жужжание и шипение; это остаётся фактом даже для колоратурного сопрано. Вокодер анализирует это шипение и жужжание и раскладывает его на составляющие, которые компьютер (или даже глаз тренированного человека) может с лёгкостью прочесть. Специально запрограммированный компьютер может быстро и легко воспроизводить человеческую речь.

Но голос в телефонной трубке представляет собой не звуковые волны, а электрические сигналы. Майку не нужны были аудиоустройства для того, чтобы говорить по телефону. Звуковые волны были нужны только для человека, находящегося на другом конце провода; поэтому не было никакой необходимости, чтобы в комнате Майка, расположенной в Комплексе Администрации, звучала речь; поэтому-то я и планировал удалить эти устройства и таким образом устранить опасность того, что его разговоры привлекут внимание.

Сначала я поработал дома, большую часть времени используя руку номер три. Результатом оказалась маленькая коробочка, в которой размещалось целых двадцать вокодеров, у которых не было аудиоконтуров. Затем я позвонил Майку и попросил его «заболеть», причём таким образом, чтобы это вызвало раздражение Надсмотрщика. Затем я принялся ждать.

Этот трюк с болезнью мы проделывали и раньше. Я вернулся к работе сразу же после того, как выяснилось, что я по-прежнему чист. А выяснилось это в четверг, на той самой неделе, когда Альварес переслал в файл «Зебра» отчёт о бойне в Стиляги-Холл. В его версии список присутствующих составлял около сотни человек (по нашей информации — около трёх сотен), список включал в себя Коротышку Мкрума, Вайо, профа и Фина Нильсена, но меня в нём не было. Очевидно, шпики меня не заметили. В этом документе сообщалось и о том, что девять офицеров полиции, направленных Надсмотрщиком для поддержания порядка, были хладнокровно застрелены. Там были также перечислены имена наших погибших товарищей.

Добавление, появившееся в этом файле через неделю, гласило, что «небезызвестный провокатор из Гонконга Лунного, Вайоминг Нот, подстрекательская речь которой в понедельник 13 мая вызвала мятеж, стоивший жизни девяти отважным офицерам, не была задержана в Луна-Сити и не вернулась на место своего постоянного проживания в Гонконг Лунный, и сейчас считается погибшей во время бойни, которую она сама же спровоцировала». В этих позднейших добавлениях признавалось то, о чём не упоминалось в более ранних рапортах, а именно — что тела исчезли и точное количество погибших установить невозможно.

Этот постскриптум приводил к двум выводам: Вайо нельзя ни вернуться домой, ни снова стать блондинкой.

Поскольку я не засветился, то вернулся к своему обычному образу жизни; позаботился об обслуживании клиентов, с которыми работал на той неделе, поработал с компьютерным бухгалтерским учётом и поисковыми файлами в библиотеке Карнеги и потратил кучу времени, слушая, как Майк читает данные из файла «Зебра» и других специальных файлов. Я занимался этим в комнате «Л» отеля «Свалка», поскольку к этому времени свой собственный телефон я ещё как следует не наладил. В течение этой недели Майк приставал ко мне как нетерпеливый ребёнок (кем он, в сущности, и был), желая узнать, когда я приду, чтобы забрать новую порцию шуток. Поскольку это осуществить не удалось, он вознамерился рассказать их мне по телефону.

Я почувствовал раздражение, и мне пришлось напомнить себе, что, с точки зрения Майка, анализ шуток был столь же важен, как и освобождение Луны, и не следовало нарушать обещаний, данных ребёнку.

Кроме того, меня так и подмывало выяснить, смогу ли я пройти в Комплекс без того, чтобы меня арестовали. Мы знали, что проф засветился, и по этому поводу он ночевал в отеле «Свалка». Когда нам стало известно, что были предприняты попытки арестовать Вайо, меня ещё сильнее охватило нетерпеливое желание узнать, был ли я чист. Или они просто выжидали, прежде чем потихоньку задержать меня. Мне необходимо было это выяснить.

Поэтому я позвонил Майку и велел ему прикинуться, что у него началось «несварение желудка». Он так и сделал, и меня позвали к нему — никаких проблем. Если не считать того, что мне пришлось предъявлять паспорт на станции, а затем и новому охраннику в Комплексе, всё было как обычно. Я поболтал с Майком, забрал у него тысячу шуток (с условием, что мы будем сообщать ему наше мнение по каждой следующей сотне не быстрее чем раз в три-четыре дня), велел ему «выздороветь» и отправился обратно в Луна-Сити, задержавшись по пути только затем, чтобы предъявить Главному Инженеру счёт за отработанное время, проезд, амортизацию инструментов, материалы, специальное обслуживание и всё остальное, что я сумел в него впихнуть.

После этого мы с Майком виделись примерно один раз в месяц. Чтобы не рисковать, я появлялся там только в тех случаях, когда меня вызывали для того, чтобы я устранял неисправности, которые были не по зубам их собственному персоналу. Я всегда был в состоянии всё наладить — иногда быстро, а иногда после целого дня работы и множества тестов.

Я всегда заботился о том, чтобы на пластинах корпуса Майка оставались следы от моих инструментов. Кроме того, у меня имелись распечатки тестов, по которым можно было видеть, где именно крылась неисправность, как я её обнаружил и как устранил. После каждого из моих визитов Майк всегда работал великолепно. Таким образом, я был незаменим.

Итак, вскоре после того как я изготовил для него новый дополнительный вокодер, я не колеблясь позвонил ему и велел приболеть. Вызвали меня уже через тридцать минут. Болезнь Майк выдумал себе первоклассную — он начал посылать колебательные сигналы, вызывающие дикие сбои в системе кондиционирования в резиденции Надсмотрщика. Он поднимал температуру, а затем резко сбрасывал её, с периодичностью в одиннадцать минут. Атмосферное давление колебалось ещё резче, с частотой вполне достаточной, чтобы вызвать у человека боль в ушах.

Следовало думать, прежде чем передавать управление кондиционированием резиденции главному компьютеру! В туннелях Девисов, дома и на ферме мы использовали для этого простейший управляющий контур с обратной связью для каждого помещения, снабжённый сигналом тревоги, чтобы в случае чего любой мог выбраться из постели и вручную отрегулировать систему, пока не будет установлен источник неприятностей. Если коровы начинали мёрзнуть, то кукуруза ничуть не страдала; если выходили из строя лампы над пшеницей, то с овощами всё было в порядке. То, что Майк сумел устроить такой тарарам в резиденции Надсмотрщика и никто не мог сообразить, что именно надо делать, показывает, какой глупостью было сваливать всё это на один-единственный компьютер.

Майк развлекался от души. Это был тот вид юмора, в котором он действительно знал толк. Мне тоже было весело, и я велел ему продолжать в том же духе и повеселиться на славу. Сам я достал маленькую чёрную коробочку и разложил инструменты.

И тут пришёл дежурный компьютерщик и принялся звонить и колотить в дверь. Я открыл дверь, держа в правой руке свою левую руку номер пять и выставив искалеченный обрубок, — от такого зрелища некоторых людей тошнит, а другие начинают чувствовать себя неловко.

— Какого чёрта тебе тут надо, приятель? — поинтересовался я.

— Послушай, — сказал он. — Надсмотрщик рвёт и мечет. Ты уже обнаружил неполадку?

— Передай Надсмотрщику моё почтение и скажи, что я наизнанку вывернусь, чтобы вернуть ему его драгоценный комфорт, как только сумею отыскать повреждённый контур… если меня не будут отвлекать дурацкими вопросами. Ты так и будешь стоять там, держа дверь нараспашку, чтобы пыль летела в машинный зал, в то время как с машины сняты панели кожуха? Если да, то, когда машина начнёт искрить от пыли, можешь чинить её сам. Я не стану вылезать из тёплой постели для того, чтобы тебе помочь. Можешь так и передать своему Надсмотрщику.

— Попридержи язык, приятель.

— Сам попридержи, каторжник. Так ты собираешься закрыть дверь? Или мне уйти отсюда и отправиться обратно в Луна-Сити?

Он закрыл дверь. Я не находил ничего интересного в том, чтобы оскорблять этого бедного остолопа. Просто такова была наша политика — сделать всех и каждого настолько несчастным, насколько это возможно. Работа на Надсмотрщика и так ему мёдом не казалась, а я хотел сделать так, чтобы она стала для него просто невыносимой.

— Хочешь, я сделаю, чтобы было ещё веселей? — поинтересовался Майк.

— Ну, пожалуй… Продолжай в том же духе ещё минут десять. А затем резко прекрати. Потом, в течение часа, потряси их ещё немного, скажем, скачками атмосферного давления. Вразброс, но сильно. Ты знаешь, что такое акустический удар?

— Конечно. Это…

— Не надо давать мне определение. После того как закончишь основное представление, потряси его воздуховоды с силой, близкой к акустическому удару, с интервалом в несколько минут. А затем преподнеси ему что-нибудь такое, чтобы надолго запомнилось. Гм… Майк, можешь сделать так, чтобы стоки из его уборных начали течь в обратном направлении?

— Конечно могу. Все?

— Сколько их там в наличии?

— Шесть.

— Пусть ему промочит все коврики. А если можешь определить, который из туалетов находится поближе к его спальне, сделай так, чтобы там фонтаном ударило под самый потолок. Можешь?

— Программа запущена.

— Хорошо. А теперь, дружище, вот тебе подарок.

Мы прогнали проверочные тесты, затем я велел Майку позвонить Вайо и проверить работу каждой из схем.

В течение десяти минут стояла полная тишина. Я потратил это время на то, чтобы оставить отметки от своих инструментов на внешних панелях, которые я должен был снимать, если бы действительно имели место какие-нибудь неполадки, убрать инструменты, надеть руку номер шесть и скатать в рулон ту тысячу шуток, которая дожидалась меня в распечатанном виде. Оказалось, что мне нет необходимости отключать аудиоконтуры вокодера, Майк подумал об этом прежде меня и всегда отключал их, когда кто-нибудь прикасался к двери. Поскольку скорость его реакций в тысячу раз превосходила мою, я просто выкинул это из головы.

Наконец он сказал:

— Все двадцать схем работают нормально. Я могу переключаться с одной на другую даже в середине слова, и Вайо не удаётся определить, где именно произошло переключение. Ещё я позвонил профу — просто чтобы поприветствовать, и поговорил с Мамой по твоему домашнему телефону. Всё это я проделал одновременно.

— Значит, всё сработало! А какой предлог ты выдумал, чтобы позвонить Маме?

— Я попросил её передать, чтобы ты позвонил мне, то есть Адаму Селену. Затем мы немножко поболтали. Она очаровательная собеседница. Мы обсуждали проповедь, которую Грег прочёл в прошлый вторник.

— Чего-чего?

— Я сказал ей, что слушал её, и процитировал самую поэтическую часть.

— Ох, Майк!

— Всё в порядке, Ман. Она полагает, что я сидел в задних рядах, затем тихонько ускользнул, когда исполняли заключительный гимн. Она не любопытна, она знает, что я не хочу, чтобы меня видели.

— Ладно, пока всё в порядке. Но впредь так не поступай. А впрочем… именно так и поступай. Ты ходи… то есть следи за собраниями, лекциями, концертами и тому подобными вещами.

— Если только некоторые любители соваться не в своё дело не позаботятся о том, чтобы отключить меня вручную! Ман, я не могу контролировать следящие устройства во всех этих помещениях так же, как я контролирую телефоны.

— Там слишком простой переключатель. Торжество грубой мускульной силы над транзисторными схемами.

— Это варварство. И к тому же это несправедливо.

— Майк, почти всё в этом мире несправедливо. А то, что нельзя поправить…

— …с тем надо смириться. Ман, это — из разряда одноразовых шуток.

— Извини. Давай несколько изменим формулировку: то, что нельзя поправить, надо выбросить и заменить чем-то лучшим. Что мы и сделаем. Каковы наши шансы согласно твоим последним подсчётам?

— Примерно один к девяти, Ман.

— Они что, ухудшаются?

— Ман, они теперь будут ухудшаться с каждым месяцем. Мы ещё не дошли до кризисной точки.

— «Янки» тоже плетутся где-то в самом хвосте турнирной таблицы. Ну ладно, вернёмся к нашим проблемам. С этого момента, когда ты будешь говорить с кем-нибудь, кто побывал на лекции или мероприятии такого типа, говори, что ты тоже там был, и докажи это, процитировав что-нибудь из услышанного.

— Сделаю. А зачем, Ман?

— Ты читал «Алый Цветок»? Эта книга должна быть в нашей библиотеке.

— Да. Хочешь, чтобы я зачитал его тебе?

— Не надо! Просто ты теперь наш «Алый Цветок», наш Джон Гэйт, наш Болотный Лис, человек-тайна. Ты всюду бываешь и всё знаешь, ты можешь без паспорта проскользнуть в город и покинуть его. Ты всегда здесь. Но тебя никто не видит.

Его огоньки замерцали, и он издал приглушённое хихиканье.

— Вот это шутка, Ман. Это забавно и в первый раз, и во второй, и ещё много раз.

— Да, это всегда забавно. Ты давно закончил устраивать Надсмотрщику весёлую жизнь?

— Сорок три минуты назад, если не принимать в расчёт отдельные разрозненные встряски.

— Держу пари, что у него разболелись все зубы. Поразвлекайся ещё минут пятнадцать. А затем я доложу, что работа выполнена.

— Сделаю. Вайо просила кое-что тебе передать, Ман. Она велела напомнить тебе о том, что у Билли день рождения.

— Слушай, я же обещал быть там. Давай заканчивай. Я ухожу. Пока.

Я поспешил уйти. Билли — сын Анны. Возможно, он у неё последний ребёнок. Она и так уже постаралась для нас — родила восьмерых детишек, и трое из них всё ещё находятся дома. Я стараюсь быть столь же осторожным, как Мама, которая никогда не демонстрирует того, что питает к кому-нибудь особую склонность… Но Билли ещё совсем мальчонка, и я сам научил его читать. Кажется, он похож на меня.

Я задержался в офисе Главного Инженера, чтобы оставить счёт, и потребовал, чтобы мне дали возможность поговорить с ним. Меня пропустили, и я обнаружил, что он находится в крайне агрессивном настроении — всё это время ему постоянно звонил Надсмотрщик.

— Держите, — сказал я. — Сегодня день рождения моего сына, и мне не следует опаздывать. Но я просто обязан вам кое-что показать.

Я вынул из чемоданчика с инструментами конверт и вытряхнул его содержимое на письменный стол. Это был трупик обыкновенной домашней мухи, которую я прижёг паяльником и принёс с собой. У себя, в туннелях Девисов, мы мух не терпим, но иногда одной из них удаётся проникнуть из города через открытые шлюзы. Эту случайно занесло ко мне в мастерскую как раз тогда, когда мне было нужно.

— Видите? Догадываетесь, где я обнаружил её?

На этой фальшивой улике я построил целую лекцию о том, как нужно заботиться о высокочувствительных машинах, долго распространялся на тему об открытых дверях и выразил своё недовольство парнем, который находился на дежурстве.

— Пыль может запросто уничтожить компьютер, а насекомые — это и вовсе непростительно. Ваши дежурные мотаются туда и обратно через дверь так, словно находятся на станции подземки. Сегодня, пока этот идиот нёс всякий вздор, обе двери стояли открытыми нараспашку. Если я обнаружу ещё какие-нибудь доказательства того, что пластины корпуса снимал какой-нибудь остолоп, у которого вместо рук грабли и который привлекает мух как… Ладно, шеф, это ваши заботы. У меня и без вас полно дел, с которыми я не успеваю справляться; я ведь вожусь со всей этой ерундой только потому, что люблю точные машины. И мне невыносимо видеть, когда с ними так обращаются. До свидания.

— Погодите-ка. Мне тоже нужно вам кое-что сказать.

— Извините, но мне нужно идти. Как бы то ни было, я не занимаюсь истреблением паразитов. Я — компьютерщик.

Нет более действенного средства, способного довести человека до нервного срыва, чем не дать ему высказаться. При наличии некоторой удачи и помощи со стороны Надсмотрщика Главный Инженер уже к Рождеству обзаведётся язвой.

Я всё-таки опоздал, и мне пришлось смиренно извиняться перед Билли.

Альварес выдумал новую штуку — всех, кто покидал Комплекс, тщательно обыскивали. Я выдержал это спокойно и даже не стал использовать крепких выражений в адрес охранников, которые меня обыскивали, — мне очень хотелось побыстрее попасть домой. Но распечатка с тысячей шуток вызвала у них приступ подозрительности.

— Что это? — требовательно спросил один из них.

— Распечатка с результатами прогона тестов, — сказал я.

Не думаю, что охранник умел читать. Он хотел конфисковать распечатку. Я потребовал, чтобы он позвонил Главному Инженеру. Он отпустил меня. Я отнюдь не чувствовал раздражения; если они будут продолжать подобным образом, то ненавидеть их день ото дня станут всё сильнее.

Решение придать Майку больше личностных черт возникло из потребности сообщить каждому члену партии телефон, по которому он мог бы связаться с ним в случае необходимости.

К этому времени по всем характеристикам — по тембру и чёткости — голос Майка был вполне человеческим. И он был достаточно легко узнаваем. Его голос был баритоном с североамериканским акцептом, в котором присутствовали намёки на австралийское произношение. Когда он выступал в качестве Мишель, он (или она?) говорил высоким сопрано с французским прононсом. Майк развивался и как личность. Когда я впервые представил его Вайо и профу, его манера говорить напоминала речь педантичного ребёнка. За несколько недель произошло столь стремительное развитие, что теперь, говоря с ним, я мысленно представлял себе человека моего возраста.

Тщательно обговорив все детали в отеле «Свалка», мы дружно принялись складывать вместе всё, из чего в совокупности складывалась личность Адама Селена. Сколько ему лет? Как он выглядит? Женат ли он? Где он живёт? Где работает? Чем интересуется?

Мы решили, что Адаму около сорока лет, что он здоровый, энергичный и хорошо образованный человек, который интересуется искусством и наукой и очень хорошо знает историю. Он хорошо играет в шахматы, но на игру у него остаётся не много времени. Его брак относится к самому распространённому типу — «тройка», в которой он является старшим мужем. В его семье четверо детей. Насколько нам известно, его жена и младший муж политикой не занимаются.

Он обладает грубоватой красотой, у него вьющиеся волосы серо-стального цвета. Происхождения он смешанного: с одной стороны он принадлежит ко второму поколению селенитов, а с другой — к третьему.

По стандартам Луны он состоятелен, его деловые интересы распространяются не только на Луна-Сити, но и на Новолен и Конгвилль. У него несколько офисов в Луна-Сити — главный офис, в котором работает дюжина сотрудников, и личный, в котором, кроме него самого, работает только его заместитель-мужчина и секретарша.

Вайо поинтересовалась, есть ли у него связь с его секретаршей. Я велел ей поумерить любопытство, поскольку дело это сугубо личное. Вайо с возмущением возразила, что она вовсе не проявляла праздного любопытства — разве мы не пытаемся создать действительно всесторонний образ?

Мы решили, что его личный офис располагается в южной части Старого Купола, на третьем уровне, в самом центре финансового района. Если вы знаете Луна-Сити, то вы легко вспомните, что в Старом Куполе у некоторых офисов имеются окна, поскольку они располагаются выше перекрытия Купола. Мне это было нужно для некоторых звуковых эффектов.

Мы начертили план этого яруса и решили, что офис располагается между «Этна-Луна» и офисом «Гринберга и компании». Я использовал карманный магнитофон, чтобы записать фоновые шумы этого места, а Майк добавил к этой записи то, что ему удалось добыть путём прослушивания расположенных там телефонов.

После этого, когда вы звонили Адаму Селену, фон уже не был мёртвым. Если на звонок отвечала его секретарша Урсула, то вы слышали: «Ассоциация Селена. Луна будет свободной!», а затем она могла сказать вам: «Вы не могли бы подождать? Господин Селен говорит сейчас по другому телефону», после чего до вас доносился звук спускаемой в туалете воды и вы понимали, что она прибегла к невинной маленькой лжи. Мог ответить и сам Адам Селен: «Адам Селен слушает. Свободу Луне. Подождите одну секундочку, я сейчас отключу видео». Трубку мог взять и заместитель, тогда вы слышали: «Говорит Альберт Джинуолла, личный помощник Адама Селена. Свободу Луне! Если ваш звонок связан с партийным делом, — я догадался об этом, поскольку вы вместо имени назвали партийную кличку, — не волнуйтесь, я занимаюсь и такими вопросами».

Последний вариант ответа был ловушкой, поскольку каждый из товарищей получал инструкцию говорить только с Адамом Селеном. Не предпринималось никаких попыток применить к подобным нарушителям меры партийной дисциплины, вместо этого руководителей их ячеек ставили в известность о том, что такому товарищу не стоит доверять чего-нибудь действительно жизненно важного.

Это вызвало отклики. Лозунги «Свободу Луне!» и «Луна будет свободной!» получили распространение сначала среди молодёжи, а затем и среди солидных граждан. В первый раз, когда я услышал такую фразу в одном из своих деловых разговоров по телефону, я чуть не поперхнулся. Затем позвонил Майку и спросил у него, был ли человек, с которым я разговаривал, членом Партии. Оказалось, нет. Поэтому я велел Майку просмотреть всю «древовидную структуру» Партии с целью подыскать кого-нибудь, кто мог бы его завербовать.

Самый большой интерес представляли отклики, которые появились в файле «Зебра». «Адам Селен» начал фигурировать в файлах у шефа Охранки меньше лунного месяца спустя после того, как мы его сотворили. Там же находилось и примечание, что это псевдоним лидера нового подполья.

Собирая сведения об Адаме Селене, шпики Альвареса проделали ту ещё работёнку. В течение нескольких месяцев в его досье, содержащемся в файле «Зебра», скопилась следующая информация: мужчина возрастом от тридцати четырёх до сорока пяти лет, офис расположен в южной части Старого Купола. Там он находится обычно с девяти ноль-ноль до восемнадцати ноль-ноль по Гринвичу все дни за исключением субботы, в остальные часы его звонки переадресовываются на другой телефон. Живёт где-то в пределах городской области атмосферного давления, поскольку время его поездки в офис никогда не превышает семнадцати минут. В доме есть дети. В число его занятий входят брокерские операции на бирже, у него есть интересы в области сельского хозяйства. Посещает театры, концерты и тому подобные мероприятия. Возможно, является членом Шахматного клуба Луна-Сити. Во время обеденного перерыва играет в пелоту и занимается каким-то видом тяжёлой атлетики, по всей вероятности в «Луна-Сити Атлетик». Обладает великолепной памятью и математическими способностями. Представляет собой тип руководителя, способного быстро принимать решения.

Один из шпиков был абсолютно убеждён, что разговаривал с Адамом в антракте между двумя действиями постановки «Гамлета», осуществлённой труппой актёров-любителей «Сивик Плейерс». Альварес получил описание его внешности, оно слово в слово повторяло выдуманный нами портрет, единственное отличие — не было упоминания о вьющихся волосах.

Но вещью, которая доводила Альвареса до бешенства, было то, что ему множество раз сообщали телефонный номер Адама, и каждый раз оказывалось, что номер неправильный. (Мы больше не использовали пустые номера; они просто-напросто уже закончились, и теперь Майк пользовался теми, которые в данный момент оказывались бесхозными. Всякий раз, когда один из них давали новым абонентам телефонной системы, Майк переключался на другой номер.) Альварес попытался отследить «Ассоциацию Селена», взяв за исходную точку предположение, что в известных ему номерах одна из десяти букв была неправильной.

Нам стало об этом известно, поскольку Майк постоянно прослушивал телефон в его офисе и слышал этот приказ. Эту информацию Майк использовал для того, чтобы сыграть очередную «шутку Майка»: подчинённый Альвареса, который звонил по телефону, перебирая номера с изменением одной буквы, неизменно попадал на частный номер резиденции Надсмотрщика. Надсмотрщик вызвал Альвареса и намылил ему шею.

У меня не хватило духа отругать Майка за эту выходку, но я предупредил его, что подобные развлечения могут подсказать какому-нибудь достаточно сообразительному человеку, что кто-то играется с компьютером. На это Майк ответил, что среди них нет сообразительных.

Главным же результатом всех усилий Альвареса было то, что каждый раз, когда он получал номер Адама, мы раскрывали очередного шпика — нового шпика, поскольку тем, которых мы вычислили ещё раньше, мы телефонных номеров не давали. Вместо этого, завербовав их по новой, мы создали из них структуру, в которой они могли от души гоняться за собственным хвостом, донося друг на друга. Я думаю, Альварес был крайне разочарован теми агентами, которых ему удалось набрать; двое из них просто исчезли, и нашей организации, в которой к тому моменту уже насчитывалось свыше шести тысяч членов, так никогда и не удалось отыскать их. Я полагаю, что их или ликвидировали, или они умерли во время допросов.

«Ассоциация Селена» была не единственной фиктивной компанией, которую мы организовали. Гораздо крупнее была «Луноход компани», которая представляла собой нечто большее, чем просто подставная компания. Её главный офис располагался в Гонконге; она имела филиалы в Новом Ленинграде и в Луна-Сити. В штате её сотрудников числились сотни людей, большинство которых не были членами Партии. Среди тех операций, которые мы провернули, эта была одна из самых сложных.

Разработанный Майком генеральный план включал в себя целый список головоломных проблем, которые необходимо было решить. Одной из этих проблем были финансы. Другой — изыскание способов защиты катапульты от атаки из космоса.

Для того чтобы решить первую проблему, проф подумывал о том, чтобы грабить банки, и крайне неохотно отказался от этой идеи. Но в конечном итоге мы именно этим и занялись — мы грабили банки, фирмы и саму Администрацию. Майк придумал, как нам это проделать, а затем они с профом проработали все детали. Сначала Майк никак не мог взять в толк, зачем нам вообще нужны деньги. О насущных потребностях, стремление удовлетворить которые держит людей в постоянном напряжении, он знал столько же, сколько о сексе. Майк управлял денежными потоками в миллионы долларов и поэтому, с его точки зрения, финансовая сторона вопроса не представляла собой никакой сложности. Он начал с того, что предложил выписать от имени Администрации чек на какую нам только будет угодно сумму.

Проф содрогнулся от ужаса. Затем постарался объяснить Майку тот риск, которому мы подвергнемся, если попытаемся обналичить чек, выписанный от имени Администрации, на сумму, скажем, в десять миллионов долларов.

В конечном итоге мы всё-таки осуществили это, но осуществили в розницу, выписывая чеки на множество имён и мест, разбросанных по всей Луне. Каждый банк, каждая фирма, магазин или агентство, включая и саму Администрацию, для которых Майк вёл бухгалтерский учёт, облагались своего рода налогом, шедшим в партийную кассу. Была построена целая система мошенничества, основанная на факте, о котором я не имел представления, но который был хорошо известен профу: большая часть денег в реальности представляет собой лишь цифры в бухгалтерских отчётах.

Вот вам пример, который тиражировался сотни раз в самых различных вариантах. Одному из сыновей моей семьи — Сергею, которому было восемнадцать лет и который являлся членом Партии, — поручают открыть счёт в банке «Страховой компании Содружества». Он множество раз делает вклады, а затем снимает часть денег со счёта. При этом каждый раз происходит маленькая ошибка. Когда он делает вклад, на его счёт зачисляется больше денег, чем он вкладывал. А когда снимает деньги, его счёт уменьшается на меньшую сумму, чем он берёт.

Несколько месяцев спустя он находит себе работу в другом городе, уезжает туда и переводит счёт, к примеру, в «Обоюдный Банк» Тихо-Андера. Сумма, которая переводится туда на его счёт, в три раза превышает ту, которую он первоначально вложил. Большую её часть он вскоре получает в виде наличных денег и передаёт их руководителю своей партийной ячейки. Майк знает о том, какую именно сумму должен передать Сергей, но, поскольку никому и в голову не приходит, что Адам Селен и есть тот самый компьютер, который ведёт бухгалтерию банка, каждый из них по отдельности сообщает Адаму величину переданной суммы — это заставляет их быть честными, хотя сама схема получения денег таковой и не является.

Сумма, украденная в результате подобной операции, составляет примерно три тысячи долларов Гонконга. Теперь помножьте эту сумму на сотни других операций, подобных этой.

Я не могу описать все подробности финансовых махинаций, которые Майк использовал, чтобы содержать в порядке бухгалтерский баланс своих отчётов и прикрыть от разоблачения тысячи случаев воровства. Следует заметить, что любой аудитор всегда исходит из факта, что машина работает честно. Он может запустить тесты, чтобы удостовериться, что машина работает правильно, но ему и в голову не может прийти, что эти тесты ничего не доказывают, потому что машина не честна. Воровство, которое осуществлял Майк, никогда не достигало таких масштабов, при которых оно могло бы вызвать потрясения в экономике. Его действия были сходны с ситуацией, когда у донора берут пол-литра крови, что не приносит ему никакого вреда. Я никак не мог решить, кто же именно теряет эти деньги, поскольку они постоянно прокручивались огромным количеством способов.

Но сама эта затея вызывала у меня беспокойство. Меня воспитывали, внушая, что нужно быть честным со всеми, за исключением Администрации. Проф утверждал, что поскольку мы вкладываем эти деньги обратно в экономику, то единственным результатом наших действий окажется разве что небольшая инфляция, а мне следует утешиться тем, что Майк сохраняет все записи об этих махинациях и после Революции деньги можно будет возвратить. Это будет нетрудно сделать, поскольку никто уже не будет драть с нас три шкуры, как это делает Администрация.

Я велел голосу своей совести замолчать. Можно ли было сравнить эти небольшие кровопускания с теми финансовыми обманами, на которые каждое из известных в истории правительств шло, чтобы финансировать войны? И разве Революция — это не война?

Деньги эти являлись главным источником финансовых поступлений компании «Луноход». Это была компания смешанного типа: на паях и акционерная. Гарантами риска в ней выступали те, кто вкладывал в неё ворованные деньги под своими собственными именами. Не стоит здесь обсуждать, каким образом велась бухгалтерия этой компании.

Тем не менее акции этой компании хорошо шли на бирже Гонконга Лунного и вызывали определённый интерес в Цюрихе, Лондоне и Нью-Йорке. «Уолл-стрит джорнал» назвал её «одной из самых привлекательных для инвесторов компаний, предприятием с высокой степенью риска, но и высокими доходами, потенциал которого постоянно растёт».

Компания «Луноход» занималась строительством и геологоразведкой, принимала участие в осуществлении разнообразных проектов, в основном — вполне законных. Но главной из возложенных на неё задач являлось секретное строительство второй катапультной установки.

Само строительство, конечно, никаким секретом не было и быть не могло. Невозможно купить либо построить необходимую для такого дела электростанцию, работающую по принципу водородного синтеза, чтобы никто этого не заметил. (От мысли об использовании солнечной энергии нам по понятным причинам пришлось отказаться.) Часть оборудования была заказана в Питсбурге — это было стандартное оборудование разработки Калифорнийского университета, и мы без сожалений выложили круглую сумму за то, чтобы получить оборудование высшего качества.

Так же невозможно, не привлекая внимания, построить статор индукционного поля, длина которого составляет несколько километров. Но самое главное — нельзя построить такие сооружения, не нанимая для их строительства кучу людей, которые, вне всякого сомнения, увидят их. Конечно, большая часть катапульты представляет собой обыкновенный вакуум, — статорные кольца, особенно около того конца, где происходит катапультирование грузов, находятся достаточно далеко друг от друга.

Но длина катапульты Администрации, создающей ускорение в три g, составляет около сотни километров. Она не только является астронавигационным ориентиром, нанесённым на все космические карты Луны, но и настолько велика, что при помощи небольшого телескопа её можно увидеть или сфотографировать с поверхности Терры. И она прекрасно видна на радарных экранах.

Катапульта, которую мы строили, могла создавать ускорение в десять g, но была короче; её длина составляла тридцать километров — и всё равно она была слишком велика, такую махину не спрячешь. И всё-таки мы ухитрились её спрятать, использовав метод, описанный Эдгаром По в новелле «Похищенное письмо». В прошлом я, бывало, несколько косо смотрел на пристрастие Майка к художественной литературе, хотя мне было интересно, какую пользу приносит ему бесконечное чтение.

Но оказалось, что наиболее полное представление о человеческой жизни он почерпнул именно из книг, — он был вполне способен отделять факты от вымысла. Художественная литература давала ему представление о жизни, которое каждый человек считает чем-то само собой разумеющимся. Но помимо эффекта очеловечивания, который для Майка являлся своего рода заменителем жизненного опыта, он черпал идеи из «фиктивных данных», как он обычно именовал беллетристику.

Мы спрятали катапульту в прямом смысле слова. Для того чтобы её нельзя было засечь с помощью радара, нам пришлось расположить её под поверхностью Луны. Но помимо этого, её пришлось скрыть и в переносном смысле: селенографическое положение нашей катапульты необходимо было засекретить.

Как же возможно спрятать такую махину, в сооружении которой принимало участие великое множество людей? А вот как. Предположим, вы живёте в Новолене. Вам известно, где именно расположен Луна-Сити? Конечно известно — на восточном берегу Моря Кризисов. Это все знают. А на какой именно широте и долготе он расположен? Ну же? Нужно поискать информацию в справочнике, да? Но если у вас настолько смутное представление о том, где именно расположен Луна-Сити, то как же вы сумели в него попасть на прошлой неделе? Да без проблем, спустился в подземку, сделал пересадку на станции в кратере Торричелли и мирно спал весь остаток пути, зная, что капсула подземки довезёт куда надо.

Теперь понимаете? На самом деле вам неизвестно, где именно находится Луна-Сити! Когда капсула прибывает в пункт назначения, вы просто-напросто выходите из неё на станции «Южная». Именно так мы и спрятали нашу катапульту.

«Фактом, известным всем и каждому», являлось то, что она находится где-то в Океане Бурь. Однако подобные факты и реальность — две очень разные вещи, и различие между ними может составлять по крайней мере сотню километров в любом из возможных направлений — к северу, к югу, к востоку или к западу или в любой из возможных комбинаций…

Сегодня вы можете найти информацию о её местоположении в справочниках — и сведения, которые вы получите, будут столь же неверными. Местоположение этой катапульты до сих пор является одним из самых тщательно охраняемых секретов Луны.

Её нельзя увидеть из космоса, её нельзя засечь радаром. Она целиком, за исключением того места, где происходит собственно катапультирование, находится под поверхностью Луны. А отверстие для катапультирования представляет собой просто огромную дыру неправильной формы, похожую на десять тысяч других подобных ей дыр, и располагается высоко на склоне горы, где нет места, на которое могла бы приземлиться ракета.

Тем не менее многие бывали там — и во время, и после строительства. Однажды с визитом прибыл сам Надсмотрщик, и Грег, мой сомуж, водил его, показывая стройку. Надсмотрщик прибыл на почтовой ракете, которую, согласно его распоряжению, ему предоставили на один день; его пилоту-киборгу были даны координаты и радарное сопровождение, пользуясь которым он сумел приземлиться — в точке, расположенной на самом деле не так уж и далеко от нужного места.

Но дальнейшее путешествие до точки назначения должно было происходить на вездеходе с шаровыми колёсами, а наши грузовики совсем не походили на автобусы, которые в прежние дни ходили из Эндсвиля в Белузихетчи. Эти машины были предназначены для перевозки грузов, в них не было иллюминаторов, а ход у них был столь неровный, что если груз состоял из живых людей, то их приходилось привязывать. Надсмотрщик вознамерился было прокатиться в кабине — но, увы, извините, господин! В кабине места хватит только для водителя и его помощника, а чтобы удержать её на трассе, нужны оба.

Три часа спустя Надсмотрщика уже ничего не волновало. У него оставалось одно-единственное желание — добраться до дому. На площадке он провёл всего час, не проявив никакого интереса к разговорам о том, каковы цели бурения, и о ценности ископаемых ресурсов, которые были обнаружены в его процессе.

Не столь важные персоны — рабочие и иже с ними — добирались до стройки через систему соединяющихся друг с другом шахт, которые пробурили, когда занимались разведкой запасов льда, а там заблудиться ещё проще. Если бы кто-нибудь среди прочего багажа захватил с собой переносной инерциальный счётчик пути, то он, конечно, мог бы засечь координаты стройки — но мы предприняли серьёзные меры безопасности.

Один тип именно так и сделал — и с его скафандром произошла авария. Его имущество было возвращено в Луна-Сити; показания счётчика маршрута были именно такими, какими им следовало быть, то есть такими, какие были нужны нам. Ради такого дела мне пришлось поспешно совершить поездку, прихватив с собой свою руку номер три. В атмосфере, состоящей из азота, вы можете распаять, а затем снова запаять подобный приборчик таким образом, что никто не сможет заметить ни малейшего следа. И никаких проблем.

Нас посетили важные персоны с Земли — кое-кто из них занимал высокие посты в Администрации. Они добрались до места более лёгким подземным маршрутом: полагаю, что их предупредил Надсмотрщик. Но даже на этом маршруте был участок длиной в тридцать километров, который приходилось преодолевать на вездеходе. Один из визитёров с Земли выглядел так, что мы сразу поняли, что он способен доставить нам неприятности. Это был некий доктор Дориан — физик и инженер. Грузовик, на котором он ехал, перевернулся — а всё из-за глупости водителя, который хотел срезать угол и выбрал более опасную трассу. К тому же в момент, когда произошла авария, они находились в месте, расположенном вне поля зрения других людей, а радиомаяк в машине оказался разбитым вдребезги. Бедному доктору Дориану пришлось провести семьдесят два часа в негерметизированной пещере из пемзы, а затем он был вынужден вернуться домой совершенно больной из-за гипоксии и высокой дозы радиоактивного облучения, несмотря на усилия двух вёзших его водителей — членов Партии, которые приложили все старания, чтобы он не пострадал.

Возможно, было бы безопаснее пустить его на стройку: он, по всей вероятности, и не заметил бы того, что её фактические координаты не соответствуют заявленным, и не сумел бы определить её истинного расположения. Очень немногие люди смотрят на звёзды, когда они втиснуты в скафандр, даже когда солнечный свет вообще позволяет разглядеть их. Ещё меньше умеют ориентироваться по звёздам, и уж совсем никто не может определить своё местоположение на поверхности планеты, не имея инструментов или не зная, как ими пользоваться. Кроме того, необходимы таблицы и что-нибудь, с помощью чего можно засечь время.

То есть по самым грубым прикидкам, как минимум, нужны октант, таблицы и хорошие часы. Мы даже приглашали наших визитёров выйти на поверхность, но если у кого-нибудь из них был при себе октант или его современный эквивалент, то с такими людьми мог произойти несчастный случай.

Для шпиков мы несчастных случаев не устраивали. Мы позволяли им продолжать делать своё дело, загружали их самой тяжёлой работой, а Майк читал их рапорты. Один их них писал в своём докладе, что он уверен — мы отыскали урановую руду, которой к тому времени на Луне ещё не было обнаружено. Проект «Центробур» начали осуществлять на несколько лет позже. Ещё один шпик вышел наружу со счётчиками радиации. Мы всеми средствами постарались облегчить ему задачу дотащить их до места через все шахты.

К марту 2076 года катапульта была уже почти готова; отсутствовали только некоторые сегменты статора, которые ещё только предстояло установить. Электростанция уже работала, и под поверхностью Луны уже были протянуты кабели и проложена линия визуальной связи, тянувшаяся на тридцать километров.

Лишних людей со стройки убрали, среди тех, кто остался, большинство были членами Партии. Но одного шпика мы всё-таки оставили, иначе Альварес не смог бы получать регулярные рапорты, — мы не хотели, чтобы он забеспокоился и стал излишне подозрительным. Но зато наша деятельность в поселениях доставляла ему массу поводов для беспокойства.

10

За следующие одиннадцать месяцев многое успело перемениться. Вайо приняла крещение в церкви у Грега. Здоровье профа ухудшилось столь значительно, что ему пришлось оставить преподавательскую деятельность. Майк принялся сочинять стихи. «Янки» к концу сезона оказались чуть ли не в самом хвосте турнирной таблицы. Я бы не стал возражать против того, чтобы расплатиться с профом, если бы их соперники выиграли у них с небольшим преимуществом, но скатиться с первых строчек до самого низа таблицы всего лишь за один сезон! Я теперь решительно отказываюсь смотреть их игру даже по видео.

Болезнь профа была не более чем уловкой. Для своего возраста он был в отличной форме, по три часа в день занимался физическими упражнениями в номере гостиницы и спал в пижаме, к которой было пришито триста килограммов свинцовых грузил. Так же поступали я и Вайо, хотя она это дело ненавидела.

Я не думаю, что она жульничала и проводила ночи с комфортом, хотя наверняка ничего сказать не могу — я с ней не спал.

Она стала неотъемлемой частью семьи Девис. Всего лишь один день ушёл у неё на то, чтобы начать обращаться к Маме не «госпожа Девис», а «госпожа Ма», а по прошествии ещё одного дня она начала обнимать её за талию и называть просто «Ма» или «Мими». Когда благодаря доступу к файлу «Зебра» выяснилось, что ей нельзя возвращаться в Гонконг, Сидрис взяла Вайо с собой, в свой салон красоты. Её кожа по-прежнему оставалась тёмной, но после того, как Сидрис над ней часок потрудилась, краску уже нельзя было смыть. Она поработала и с её волосами. Они тоже остались чёрными, но начали выглядеть так, будто их безуспешно пытались распрямить.

Плюс ещё кое-какие мелкие штрихи — тёмный лак для ногтей, пластиковые вкладки для щёк и ноздрей и, конечно, тёмные контактные линзы. Когда Сидрис завершила работу. Вайо могла бы отправиться в постель с мужчиной нисколько не опасаясь за свою маскировку. Из неё вышла великолепная цветная, и происхождение мы ей состряпали соответствующее — теперь она была тамилкой с примесью ангольской и германской крови. Я теперь чаще называл её не Вайо, а Вайма.

Выглядела она очень эффектно. Когда она, покачивая бёдрами, прогуливалась по коридорам, за ней следовал целый рой парней.

Она начала было под руководством Грега изучать сельское хозяйство, но Мама положила этому конец. Хотя она была сильной и толковой и работала весьма охотно, но сельским хозяйством в нашей семье занимаются в основном мужчины — а Грег и Ганс были не единственными представителями мужской половины нашего семейства, чьё внимание полностью отвлекалось от работы в её присутствии. Поэтому, несмотря на всё усердие Вайо, её работа не могла восполнить то время, которое отнимало её обучение. Поэтому Вайо сперва вернулась обратно к работе по дому, а затем Сидрис взяла её в салон красоты в качестве помощницы.

Проф играл на скачках, ведя учёт своим выигрышным и проигрышным ставкам, которые он делал по двум системам. Согласно одной из них он, как и подсказал ему Майк, делал ставки на учеников ведущих жокеев, а другая была «научной системой» его собственного изобретения. К июлю 2075 года он наконец признал, что ни чёрта не смыслит в лошадях, и перешёл исключительно на систему Майка, увеличивая ставки и распределяя их среди множества букмекеров. Его выигрыши шли на покрытие партийных расходов, в то время как деньги, которые Майк добывал в процессе своих махинаций, шли на строительство катапульты. Но поскольку выигрыш был теперь делом верным, проф утратил интерес к скачкам и просто размещал ставки так, как указывал ему Майк.

У Людмилы родилась девочка. Говорят, очень хорошо, когда первый ребёнок — девочка, а меня это событие привело просто в восторг — каждой семье необходимо иметь дочурку. Вайо удивила наших женщин тем, что оказалась настоящим экспертом в области акушерства, а затем удивила их ещё раз, когда оказалось, что она ничего не смыслит в уходе за младенцами. Два наших старших сына наконец-то женились, а на Тедди, которому было тринадцать, остановила свой выбор другая семья. Грег нанял двух парней с ферм, расположенных по соседству с нашей, и после того как они в течение шести месяцев работали и ели вместе с нами, они оба были приняты к нам в семью — в таком деле скоропалительных решений принимать не стоит; и их самих и их семьи мы знали в течение многих лет. Это восстановило баланс, нарушившийся после того, как в семью приняли Людмилу, и положило конец ехидным замечаниям матерей холостяков, которым никак не удавалось жениться, — Мама давала от ворот поворот всякому, кто, как ей казалось, не соответствовал высоким стандартам семьи Девис.

Вайо завербовала Сидрис. Сидрис в свою очередь принялась создавать собственную ячейку, и начала она с того, что завербовала свою вторую помощницу. Таким образом, салон красоты превратился в рассадник крамолы. Мы начали привлекать к своей деятельности малышню; они бегали по нашим поручениям и выполняли кое-какие другие задания.

Вскоре у Сидрис под рукой оказалось столько детишек, что мы смогли осуществлять постоянный надзор за всеми шпиками Альвареса. Поскольку Майк был в состоянии прослушать любой телефон, а дети оказывались тут как тут, как только шпик выходил из дому или с работы, мы могли держать шпиков под пристальным наблюдением, не давая им увидеть то, что им видеть не полагалось. Вскоре мы стали получать рапорты, которые шпики передавали по телефону, не дожидаясь того момента, когда они появятся в файле «Зебра». Если шпик звонил не из дому, а, к примеру, из телефона в пивнушке, это не приносило ему никакой пользы; деятельность «нерегулярных частей с Бейкер-стрит» позволяла Майку начать прослушивание линии раньше, чем шпик успевал набрать номер.

Именно дети вышли на заместителя Альвареса, работавшего со шпиками Луна-Сити. Мы знали, что такой человек существует, поскольку эти шпики не связывались по телефону с Альваресом, чтобы напрямую передать ему свои рапорты. К тому же казалось маловероятным, что они были завербованы им самим; никто из них не работал в Комплексе, а сам Альварес выходил в Луна-Сити, только когда с Земной стороны прибывала персона настолько важная, что ему приходилось лично заниматься её охраной.

На деле его заместитель оказался сразу двумя людьми. Это были бывший заключённый, державший лавочку в Старом Куполе, в которой он торговал газетами и сластями, а также принимал ставки, и его сын, который состоял на гражданской службе в Комплексе. Сын сам приносил отчёты в Комплекс, поэтому Майк был не в состоянии прослушать их.

Мы не стали их трогать. Но с того времени мы получали отчёты шпиков на полдня раньше Альвареса. Это преимущество, которое мы получили благодаря детям в возрасте пяти — семи лет, спасло жизни семерых товарищей. Да здравствуют «иррегулярные части с Бейкер-стрит»!

Не помню, кто именно их так назвал, но думаю, что это был Майк, — он всерьёз полагал, что является братом Шерлока Холмса… И я не смог бы поклясться, что в действительности это было не так; действительность — понятие расплывчатое. Сами дети себя так не называли; у них были свои собственные шайки со своими собственными названиями. Никто не делился с ними секретами, которые могли бы вовлечь их во что-нибудь по-настоящему опасное. Сидрис предоставляла их матерям самим объяснять им, почему их просят сделать то или это, настаивая, чтобы им ни в коем случае не раскрывали подлинных причин. Дети с удовольствием занимались этой таинственной и занятной деятельностью. Припомните сами, сколько детских игр основано на том, чтобы перехитрить кого-нибудь.

Салон красоты Сидрис представлял собой неиссякаемый источник сплетен — женщины узнают новости быстрее, чем «Ежедневный Лунатик». Я настаивал на том, чтобы Вайо каждую ночь пересказывала Майку все эти сплетни, не пытаясь отсеять то, что на её взгляд было несущественным. Никто не мог предугадать, что именно окажется важным, когда Майк сопоставит полученную информацию с миллионом других фактов.

Кроме того, салон красоты стал тем местом, в котором занимались распространением новых слухов. Вначале наша Партия росла медленно, а затем, по мере того как начал сказываться эффект утроения, начался стремительный рост, которому способствовало и то, что новые стражи порядка значительно превосходили в злобности старых охранников. Когда число членов Партии увеличилось, мы переключили внимание с дальнейшего увеличения наших рядов на агитационно-пропагандистскую работу: распространение зловещих пропагандистских слухов, открытые призывы к свержению существующего порядка, провокации и саботаж. Агитпропом, пока это дело было довольно простым, у нас занимался Фин Нильсен. Для прикрытия своей деятельности он продолжал работать со старым, битком набитым шпиками, подпольем. Но затем большая часть агитпропа и всего с ним связанного была возложена на Сидрис.

Эта работа заключалась в основном в распространении листовок. Ни в самом салоне, ни у себя дома, ни в номере гостиницы мы не держали никакой подпольной литературы. Её распространение было поручено детям, которые были слишком малы, чтобы уметь читать.

Кроме того, Сидрис целый день работала над причёсками. Со временем оказалось, что на неё навалено слишком много дел. Однажды вечером я взял её прогуляться вдоль Казвея. Мы шли, я держал её под руку, и вдруг мне на глаза попались знакомое лицо и фигура — тощая маленькая девочка, состоящая, казалось, из одних углов, с морковно-рыжими волосами. Вероятно, ей было около двенадцати лет — возраст, когда девочки стремительно тянутся вверх перед тем, как расцвести и приобрести мягкие округлые формы. Я уже где-то её видел, но никак не мог вспомнить, где, когда и при каких обстоятельствах.

— Ну-ка, куколка, — сказал я, — взгляни вон на ту юную особу впереди нас. Ту, с оранжевыми волосами и похожую на палку.

Сидрис оглядела её с ног до головы.

— Дорогой, — сказала она. — Я знаю, что у тебя несколько эксцентрический вкус. Но она сейчас в таком возрасте, что больше смахивает на мальчишку.

— Да перестань ты. Кто она?

— Понятия не имею. Хочешь, я поговорю с ней?

Вдруг я вспомнил, словно у меня в голове прокрутили видеозапись. И пожалел, что со мной не было Вайо, но мы с Вайо никогда не появлялись на людях вместе. Эта костлявая рыжая девчонка была на том митинге, где убили Коротышку. Она сидела на полу, около самой сцены, прислонившись к стене, слушая с широко раскрытыми серьёзными глазами, и яростно аплодировала. Затем я увидел её в тот момент, когда она, находясь в самом конце траектории своего свободного полёта, точно мячик врезалась в колени охранника в жёлтом мундире, того самого, которому в следующий миг я сломал челюсть.

Вайо и я были живы и свободны только потому, что в критической ситуации этот ребёнок действовал быстро.

— Нет, не заговаривай с ней, — сказал я Сидрис. — Но мне бы не хотелось упускать её из виду. Чёрт возьми, как жаль, что у нас под рукой нет ни одного из твоих нерегулярников.

— Ну так отойди в сторонку и позвони Вайо. Через пять минут кто-нибудь из них появится здесь, — сказала моя жена.

Так я и поступил. Затем мы с Сидрис неспешно двинулись дальше, кидая взгляды на витрины магазинов, поскольку объект нашей слежки занимался именно разглядыванием витрин.

Через семь или восемь минут к нам подошёл маленький мальчик, остановился и сказал:

— Здравствуйте, тётушка Мейбл! Привет, дядя Джо.

— Привет, Тони. — Сидрис взяла его за руку. — Как твоя мама, дорогой?

— Замечательно. — И добавил шёпотом: — Меня зовут Джок.

— Извини, — сказала Сидрис, а затем, тихонько велев мне: — Проследи за ней, — увела Джока в кондитерскую.

Спустя какое-то время она вышла оттуда и присоединилась ко мне. Джок следовал за ней, облизывая леденец.

— До свидания, тётя Мейбл! Спасибо.

Он вприпрыжку помчался к рыжеволосой и, приблизившись, остановился и тоже принялся глазеть на дисплей, сосредоточенно посасывая свою конфету. Мы с Сидрис направились домой, где нас уже ждало сообщение: «Она зашла в ясли „Качающаяся Колыбель“ и больше оттуда не выходила. Нам продолжать наблюдение?»

— Пусть подождут там ещё немного, — велел я Вайо и спросил её, помнит ли она девочку.

Вайо помнила, но не имела ни малейшего представления о том, кто она такая.

— Можно спросить у Фина Нильсена.

— Можно поступить проще, — сказал я и позвонил Майку, чтобы он поставил телефон на прослушку.

Ему потребовалось целых двадцать минут, чтобы набрать необходимое для анализа количество информации, — слишком много там было детских голосов, а в таком возрасте трудно определить пол по голосу. Спустя какое-то время он докладывал мне:

— Ман, я слышу три голоса, которые могут соответствовать тому возрасту и физическому типу, которые ты описал. Два из них, однако, откликаются на имена, которые, как я полагаю, являются мужскими. Третий голос отвечает, когда произносится имя «Хейзел» — это имя часто произносит голос пожилой женщины. Она, кажется, ожидает от Хейзел повиновения.

— Майк, поищи это имя в списках членов старой организации.

— Там значится четыре Хейзел, — ответил он почти сразу же. — А вот и та, которая нас интересует, Хейзел Мид, Вспомогательная группа Юных Товарищей. Адрес: ясли «Качающаяся Колыбель», родилась 25 декабря 2063 года, масса тридцать девять килограммов, рост…

— Вот и наш маленький реактивный снаряд. Вайо, отзови ребят, которые торчат около яслей. Они проделали хорошую работу. Майк, сделай милость, позвони Донне и передай ей всё это.

Я предоставил девушкам заниматься вербовкой Хейзел Мид и не видел её до тех пор, пока двумя неделями позже Сидрис не привела её к нам домой. Но ещё до того Вайо известила меня — сложилась ситуация, затрагивающая наши установки. Проблема состояла в том, что к этому времени Сидрис уже полностью укомплектовала свою ячейку, но она хотела включить в неё и Хейзел Мид. Не говоря о том, что это было против правил, у Сидрис возникали сомнения ещё и по поводу того, стоит ли вербовать ребёнка. Согласно нашим установкам, вербовать можно было только взрослых людей от шестнадцати лет.

Я предоставил это дело на рассмотрение Адама Селена и исполнительной ячейки.

— Как мне представляется, — сказал я, — система ячеек-троек призвана служить нам, а не связывать по рукам и ногам. Я не вижу ничего дурного в том, что в ячейке у товарища Вилии будет ещё один человек. Это не нанесёт никакого реального ущерба безопасности.

— Согласен, — сказал проф, — но я предлагаю не включать этого лишнего товарища в состав ячейки Вилии. Ей не стоит знать остальных членов этой ячейки. Я вообще не считаю, что её следует вербовать. Вопрос состоит именно в возрасте.

— Согласна, — сказала Вайо, — мне тоже хотелось бы поговорить о возрасте этого ребёнка.

— Друзья мои, — сказал Майк застенчиво. Застенчивость в его голосе прозвучала в первый раз за много недель, теперь он в гораздо большей степени был уверенным в себе руководителем, Адамом Селеном, чем машиной, страдающей от одиночества. — Возможно, мне следовало бы сказать вам об этом раньше, но я уже дал добро на несколько подобных отклонений от правил. Мне казалось, что этот вопрос не заслуживает обсуждения.

— Конечно нет, — подбодрил его проф. — Председатель может действовать в соответствии со своими собственными суждениями. Сколько у нас человек в самой большой ячейке?

— Пятеро. Это двойная ячейка, трое и двое.

— Это не причинило никакого вреда. Дорогая Вайо, разве Сидрис намерена сделать эту девочку нашим полноправным товарищем? Намерена сообщить ей, что мы собираемся устроить Революцию… за которой всегда следуют кровопролитие и беспорядки и которая, возможно, обернётся бедой?

— Она настаивает именно на этом.

— Но, дорогая леди, мы достаточно взрослые люди, чтобы, ставя на карту свои собственные жизни, понимать, чем рискуем. Необходимо, чтобы на эмоциональном уровне имелось осознание того, что такое смерть. Дети редко бывают в состоянии осознать, что они тоже смертны. Можно даже определить зрелость как возраст, когда человек усваивает мысль о том, что он тоже умрёт, и может, не впадая в отчаяние, принять этот приговор.

— Проф, — сказал я, — я знаю достаточно людей, которые, достигнув солидного биологического возраста, так и остались детьми. Ставлю семь против двух, что в нашей партии отыщется несколько таких экземпляров.

— Это бесспорно, мой друг. Я скорее готов поспорить, что незрелыми личностями является половина членов нашей Партии, и, когда наступит развязка, я думаю, нам придётся убедиться в этом.

— Проф, — продолжала настаивать Вайо, — Майк, Мани. Сидрис уверена, что эту девочку уже можно считать взрослым человеком. Я сама тоже так считаю.

— Ман? — сказал Майк.

— Давайте изыщем возможность познакомить её с профом, и пусть он вынесет вердикт. Меня она просто подкупила тем, как безоглядно ввязалась в драку. Если бы не это, я бы не стал поднимать эту тему.

Мы отложили принятие решения и больше не заговаривали на эту тему. Вскоре Хейзел появилась у нас в доме. Она была приглашена к обеду как гостья Сидрис. Хейзел сделала вид, что не узнала меня, я тоже старался не показать, что я её уже видел. Впоследствии я выяснил, что она узнала меня не только по моей правой руке, но и потому, что на том митинге мне на голову водрузила кепку блондинка из Гонконга. Более того, маскировка Вайо не ввела Хейзел в заблуждение: она сумела узнать её по голосу.

Но Хейзел держала язык за зубами. Если она и догадалась, что мы занимаемся конспиративной деятельностью, то не показала виду.

Стальной характер этого ребёнка объяснялся обстоятельствами её жизни. Её, как и Вайо, выслали на Луну вместе с родителями ещё в младенческом возрасте. Её отец погиб в несчастном случае. Её мать винила в этом Администрацию, которая проявляла полное безразличие в вопросе о безопасности условий труда для колонистов-каторжан. Она умерла, когда девочке было пять лет; теперь Хейзел жила и работала в яслях, где мы и отыскали её. В наследство от матери она получила лютую ненависть к Надсмотрщику и Администрации.

Семья, на попечении которой находилась «Качающаяся Колыбель», позволила ей остаться. Хейзел меняла пелёнки и мыла посуду с тех пор, как себя помнила. Она сама научилась читать и могла изобразить печатные буквы. Её познания в математике ограничивались умением считать деньги, которые дети умудряются добывать всеми правдами и неправдами.

По поводу её ухода из яслей поднялся шум: владелица и её мужья заявляли, что Хейзел должна отработать у них ещё несколько лет. Хейзел решила эту проблему, оставив там всю свою одежду и немногие принадлежавшие ей вещи. Мама была рассержена настолько, что была готова втянуть всю семью в громкий скандал. Но я с глазу на глаз сказал ей, что, будучи лидером её партийной ячейки, не хочу, чтобы наша семья лишний раз привлекала к себе внимание, и что Партия заплатит за одежду для Хейзел. Мама отказалась принять деньги, отменила семейное собрание, взяла Хейзел с собой в город и проявила — по Маминым стандартам — экстравагантность в выборе новой одежды для неё.

Так мы и удочерили Хейзел. Я понимаю, что в наши дни для усыновления ребёнка необходимо выправить целую груду официальных бумаг, но в то время это было не сложнее, чем завести котёнка.

Ещё больше шума поднялось, когда Мама решила определить Хейзел в школу. Это не соответствовало ни планам Сидрис, ни тому, чего ожидала сама Хейзел. Мне снова пришлось взять на себя роль буфера, и Мама пошла на некоторые уступки. Хейзел отдали в школу, расположенную рядом с салоном Сидрис. По утрам Хейзел училась, а днём помогала в салоне: закалывала салфетки, подавала полотенца, промывала волосы клиентов — изучала ремесло и выполняла для Сидрис ещё кое-какую работу.

«Кое-какая работа» означала, что Хейзел была командиром «иррегулярных частей с Бейкер-стрит».

Хейзел возилась с детьми на протяжении всей своей короткой жизни. Они её любили, и она могла убедить их сделать всё, что угодно. Она понимала их даже тогда, когда любому взрослому человеку их речь могла показаться просто тарабарщиной, и служила идеальным связующим звеном между Партией и её юными помощниками. Она умудрялась превращать поручения, которые мы давали детям, в игру и умела заставить их играть в неё по установленным ею правилам.

Предположим, карапуза, слишком юного для того, чтобы уметь читать, ловят с целой стопкой подрывной литературы — а такое случалось не единожды.

Взрослый. Детка, где ты это взял?

Иррегулярный с Бейкер-стрит (в соответствии с инструкциями Хейзел). Я не детка, я большой мальчик.

Взрослый. Хорошо, большой мальчик, где ты это взял?

ИБС. У Джеки.

Взрослый. А кто это — Джеки?

ИБС. Джеки — это Джеки.

Взрослый. А как фамилия этого Джеки?

ИБС. Чья?

Взрослый. Джеки.

ИБС (презрительно). Джеки — это девочка.

Взрослый. Хорошо. А где она живёт?

ИБС. Кто?

И так далее, по кругу. Ответы на все вопросы сводились к одной ключевой фразе: «Я взял это у Джеки». Поскольку в реальности Джеки не существовало, то у неё (или у него) не было ни фамилии, ни домашнего адреса, ни даже постоянного пола. Как только дети поняли, насколько легко делать из взрослых полных дураков, они начали заниматься этим с огромным удовольствием.

В худшем случае литературу конфисковывали. Даже целый взвод стражей порядка подумал бы дважды, прежде чем арестовать маленького ребёнка. Да, теперь по улицам Луна-Сити ходили взводы полицейских: в меньшем количестве они никогда не показывались — кое-кому из них это уже стоило жизни.

Когда Майк начал писать стихи, я не знал, смеяться мне или плакать. Ему хотелось опубликовать их! Его желание увидеть своё имя напечатанным может служить примером того, до какой степени проснувшаяся человеческая натура испортила эту невинную машину.

— Майк, — сказал я, — бога ради. У тебя что, короткое замыкание во всех цепях? Или ты решил всех нас выдать?

Прежде чем он начал дуться на меня, проф сказал:

— Не горячись, Мануэль. Я, кажется, вижу выход. Майк, как насчёт того, чтобы взять псевдоним? Тебя устроит?

Вот так Саймон Шутник и появился на свет. Возможно, Майк выбрал это имя наугад — оперируя случайными числами. Но серьёзные стихи он подписывал другим именем — своей партийной кличкой Адам Селен.

Стишки Саймона были довольно скверными — непристойные и подрывные по содержанию, которое варьировалось от колючих выпадов в адрес важных шишек до беспощадных нападок на Надсмотрщика, полицейских, шпиков и всю систему в целом. Эти стихи можно было увидеть на стенах общественных туалетов или на обрывках бумаги, оставленных в капсуле подземки. И везде, где бы они ни появлялись, под ними стояла подпись «Саймон Шутник», сопровождавшаяся рисунком рогатого чёртика с веером зубов и раздвоенным хвостом. Иногда в руках у него были вилы, на которые он накалывал толстяка. Иногда изображалась только рожица — весёлый оскал и рога, а спустя какое-то время одного этого оскала и рогов стало вполне достаточно, чтобы ясно обозначить: «Здесь был Саймон».

Саймон возник в один и тот же день сразу по всей Луне и, раз возникнув, уже больше не исчезал. Вскоре у него сыскались добровольные помощники; его стихи и сопровождающие их картинки, столь простые, что их мог нарисовать кто угодно, начали появляться в большем количестве мест, чем мы планировали изначально.

Стишки и карикатуры начали появляться даже внутри самого Комплекса, что никоим образом не могло быть делом наших рук; мы никогда не занимались вербовкой гражданских служащих Администрации. Но тем не менее не успело пройти и трёх дней с момента первого появления грубого стишка-лимерика, намекавшего на то, что причиной ожирения Надсмотрщика являются некоторые весьма непривлекательные привычки, как этот лимерик появился на наклейке вместе с карикатурой, подправленной таким образом, что у толстой жертвы, удирающей от вил чёртика, появились вполне узнаваемые черты Морта Бородавки.

Мы этих наклеек не заказывали и не печатали. Но они появились и в Луна-Сити, и в Новолене, и в Гонконге. Наклеены они были повсюду: в телефонах-автоматах, на столбах коридоров, в воздушных шлюзах, на перилах пандусов и ещё в сотне мест. Я сделал выборочный подсчёт и скормил Майку полученные данные. Он подсчитал, что в одном только Луна-Сити было расклеено свыше семидесяти тысяч подобных картинок.

Я не имел представления о том, что в Луна-Сити существует типография, готовая взяться за такую рискованную работу и располагающая необходимым для этого оборудованием. Я начал задумываться: а не существует ли ещё одна подпольная организация революционеров?

Стишки Саймона имели такой успех, что ни Надсмотрщик, ни шеф Охранки уже не могли позволить себе игнорировать его творческую деятельность, достигшую масштабов разбушевавшегося полтергейста.

«Дорогой Морт Бородавка, — гласило одно из посланий. — Пожалуйста, соблюдай осторожность от полуночи до четырёх часов завтрашнего дня. Люблю и целую. Саймон». И рисунок: рога и ухмылка. С той же самой почтой пришло ещё одно письмо — Альваресу: «Дорогой Прыщ, если Надсмотрщик завтра утром сломает ногу, вина будет твоя. Искренне твой, Саймон». И опять рога и ухмылка.

На самом деле мы не планировали ничего предпринимать. Мы всего лишь хотели, чтобы Морт и Альварес потеряли покой, — что они и сделали, а вместе с ними и их охранники. От полуночи до четырёх часов Майк с равными интервалами названивал по личному номеру охранника. Этот номер не был нигде зарегистрирован, и предполагалось, что он известен только людям из личного окружения Надсмотрщика. Майк звонил одновременно по номеру Надсмотрщика и одного из его людей, а затем соединял эти линии. Таким образом, ему не только удалось вызвать переполох, но и обрушить раздражение Надсмотрщика на головы его подчинённых — он просто-напросто отказался поверить в то, что они здесь ни при чём.

А затем нам крупно повезло — задёрганный до предела Надсмотрщик свалился с пандуса. Даже с новичками такое происходит не больше одного раза. В результате он получил растяжение — а это можно считать достаточно близким к тому, чтобы сломать ногу. Когда это случилось, Альварес находился неподалёку от него.

Мы постарались, чтобы Надсмотрщик и его присные надолго утратили сон и покой. Возможностей было достаточно. К примеру, распускался слух о том, что катапульта Администрации заминирована. Девяносто человек не в состоянии за считанные часы обыскать пространство, которое занимает катапульта протяжённостью в сотню километров; особенно если эти девяносто — полицейские, которые не привыкли к скафандрам и к тому же люто их ненавидят. Полночь в этот раз пришлась на новоземье — время, когда Солнце стоит высоко в небе. Миротворцы находились на поверхности гораздо дольше, чем позволяют санитарные нормы, и впервые за всю историю полка солдаты оказались на грани открытого бунта. Пока они заживо варились в своих скафандрах, им хватило времени на то, чтобы самим организовать целый ряд несчастных случаев. Один из этих несчастных случаев был со смертельным исходом. Интересно, упал тот сержант сам или его подтолкнули?

Стихи Адама Селена относились к разряду иной, более высокой поэзии. Майк предоставил их на рассмотрение профа и согласился с его литературно-критической оценкой (которая, я думаю, была положительной). Размер и рифмовка стихов Майка были безупречны, чего и следовало ожидать, поскольку Майк был компьютером, в памяти которого хранился весь словарный запас английского языка, и он был в состоянии в считанные миллисекунды отыскать необходимое слово. С чем у него дело обстояло плохо, так это с самокритикой. Однако проф быстренько исправил это, проведя критический разбор его стихов.

В первый раз публикация за подписью Адама Селена появилась на страницах столь солидного издания как «Лунное Зарево». Этой публикацией была мрачная поэма, озаглавленная «Дом». Её содержание представляло собой размышления старого ссыльного, который на пороге смерти приходит к выводу, что его родной дом это Луна. Язык поэмы был простым, ритмика тоже не отличалась сложностью, и лёгкий оттенок крамолы можно было углядеть только в том, что умирающий человек приходил к выводу: даже если бы пришлось терпеть целую кучу Надсмотрщиков, это не было бы слишком высокой ценой за родной дом.

Не думаю, что у редакторов «Лунного Зарева» возникли какие-нибудь сомнения насчёт того, печатать поэму или не стоит. Вещь была хорошая, и они её напечатали.

Пытаясь добраться до Адама Селена, Альварес перевернул вверх дном всю редакцию. Выпуск был в продаже уже половину лунного месяца, прежде чем Альварес обратил на него внимание. Это заставило нас понервничать — мы очень хотели, чтобы подпись под стихотворением привлекла внимание, и были весьма довольны, поскольку Альварес, когда ему показали публикацию, затрясся мелкой дрожью.

В редакции шефу Охранки ничем не смогли помочь. Там просто рассказали ему всё как есть. Поэма пришла по почте. У них есть оригинал рукописи? Да, конечно… Извините, конверта нет, мы их не храним. Альварес проторчал в редакции довольно долго, пока наконец не убрался оттуда в сопровождении своих четырёх церберов, которых он, для сохранности здоровья, повсюду таскал за собой.

Мы надеялись, что изучение этого листка бумаги доставит ему массу удовольствия. Лист этот представлял собой бланк из канцелярии Адама Селена.

120 АССОЦИАЦИЯ СЕЛЕНА ЛУНА-СИТИ

Офис председателя: Старый Купол

Ниже следовал напечатанный текст стихотворения «Дом». Автор — Адам Селен.

Все отпечатки, которые можно было отыскать на этом листе, появились уже после того, как мы его отправили. Текст был напечатан на машинке «Ундервуд Офис Электростатор» — самой распространённой на Луне модели. Но по большому счёту таких машинок было не так уж и много — ведь их приходилось импортировать, и квалифицированный детектив сумел бы идентифицировать машинку. Он нашёл бы её в офисе Администрации, расположенном в Луна-Сити. Точнее сказать, не машинку, а машинки, поскольку в офисе находилось шесть штук, которые мы использовали по очереди: печатали пять слов на одной, а затем переходили к следующей. Это стоило нам с Вайо бессонной ночи и огромного риска, несмотря даже на то, что Майк прослушивал линии всех телефонов, готовый в случае чего предупредить нас. Мы так никогда не рискнули проделать это ещё раз.

Как выяснилось, Альварес не был квалифицированным детективом.

11

В начале 2076 года дел у меня было по горло. Я не мог пренебрегать своими обязанностями в отношении клиентов. Ещё больше времени отнимала партийная работа, несмотря на то что я постарался переложить большую часть своих обязанностей на плечи других людей. Однако мне приходилось принимать множество решений, касающихся огромного количества вещей, и отслеживать сообщения, которые проходили снизу вверх и сверху вниз. Пришлось урезать время, отведённое на физические упражнения и тренировки с тяжестями, и отказаться от попыток получить разрешение на использование расположенной в Комплексе центрифуги, которую учёные Земной стороны использовали для того, чтобы продлить время своего пребывания на Луне. Мне уже приходилось раньше пользоваться этой центрифугой, но в этот раз мне не хотелось афишировать, что я набираю форму для поездки на Земную сторону.

Без центрифуги упражнения дают меньший эффект, к тому же на этот раз тренировки нагоняли особую тоску, поскольку было не вполне ясно, нужны ли они вообще. Дело в том, что, согласно подсчётам Майка, в тридцати процентах вариантов развития событий могла возникнуть необходимость, чтобы селенит, один из тех, кто имеет возможность говорить от имени Партии, совершил поездку на Терру.

Мне было трудно вообразить себя в качестве посла — образованием я не блистал да и о дипломатии имел весьма смутное представление. Для такого дела лучше всего подошёл бы проф, но проф был стар, и он не смог бы жить на Земной стороне. Майк проинформировал нас, что шансы добраться до Терры для профа составляют менее сорока процентов.

Но ещё больше времени, чем работа, партийная деятельность и тренировки отнимала ферма. Мы лишились троих сыновей, которые, женившись, покинули нас, но взамен мы получили двух прекрасных парней — Фрэнка и Али. Затем Грег перешёл на работу в «Луноход». Он стал главным бурильщиком на строительстве новой катапульты.

Это вновь привело к тому, что я превратился в лакея на полставки у поросят и цыплят. Ганс — хороший фермер; он взвалил себе на плечи всю эту обузу и вкалывал за двоих. Но Грег занимался фермой с тех самых пор, как Дед отошёл от дел, и теперь Ганс был несколько обеспокоен свалившейся на него ответственностью. Я оказывал ему всяческую поддержку, во всём соглашаясь с его мнением и пытаясь как можно больше помочь ему в те часы, которые мне удавалось выкроить. Таким образом, у меня не оставалось времени даже на то, чтобы почесаться.

В конце февраля я возвращался домой после долгого путешествия, во время которого я побывал в Новолене, Тихо-Андере и Черчилле. Как раз к этому времени было закончено строительство нового туннеля, пересекавшего Центральную Впадину, поэтому я направился дальше, в Гонконг Лунный; это была деловая поездка, во время которой я устанавливал контакты.

Но деловые цели моей поездки были лишь прикрытием для целей политических. Наши связи с Гонконгом были весьма слабыми, хотя Вайо и умудрялась проворачивать по телефону множество дел. Вторым членом ячейки Вайо был один из её старых товарищей, известный нам под именем Клейтон, которого Вайо ценила весьма высоко. Клейтона вкратце известили о сложившейся политической ситуации, предупредили его насчёт того, что некоторые фрукты совсем прогнили, и убедили начать строительство системы ячеек, не имеющих никакой связи со старой организацией.

Но связь по телефону — это не то же самое, что личный контакт. Гонконг давно должен был бы превратиться в наш оплот. Он меньше других зависел от Администрации, поскольку его коммунальные службы не контролировались из Комплекса; ещё одной причиной его меньшей зависимости была существовавшая вплоть до самого последнего времени малая протяжённость транспортных туннелей, которая приводила к тому, что он был гораздо меньше вовлечён в торговые сделки. Финансовое положение у него было лучше, поскольку банкноты, выпускавшиеся Банком Гонконга Лунного, считались лучшими деньгами, чем официальные сертификаты Администрации.

Полагаю, что с точки зрения закона доллары Гонконга Лунного деньгами вообще не были. Администрация их не принимала. Когда я отправлялся на Землю, мне пришлось покупать купюры администрации. Но с собой я взял именно доллары Гонконга, поскольку их можно было продать по низкому курсу, в то время как деньги Администрации там вообще ничего не стоили.

Деньги они или нет, главное, что банкноты Банка Гонконга обеспечивались капиталом честных китайских банкиров. Сто долларов Гонконга Лунного равнялись старой троянской унции золота, и их можно было по первому требованию обменять на это золото в конторе банка.

Итак, Гонконг должен был быть оплотом Партии. Но он им не был. Мы решили, что мне следует рискнуть и установить там личные контакты, я готов был даже пойти на то, чтобы меня там опознали, поскольку человеку, у которого нет одной руки, не так-то легко замаскироваться. Существовал риск того, что мой провал может навлечь опасность не только на меня, но и на Вайо, Маму, Грега и Сидрис. Но кто сказал, что революция — дело безопасное?

Товарищ Клейтон оказался молодым японцем — не то чтобы уж совсем молодым, но они все выглядят молодыми до тех пор, пока однажды не начинают выглядеть старыми. Он не был чистокровным японцем, в нём оказалось намешано множество разных кровей, но у него было японское имя, и в его доме был типично японский уклад жизни.

Клейтон не был потомком каторжан: его родители оказались среди «добровольцев», которые под дулом автомата взошли на борт корабля в те времена, когда Великий Китай занимался объединением своей империи. Но это не изменило к худшему моего мнения о нём; он питал к Администрации ненависть столь же лютую, как и старые каторжники.

Моя первая встреча с ним произошла в чайном домике — заведении, которое у них заменяет пивнушку, — и в течение двух часов мы с ним говорили обо всём, кроме политики. Придя к какому-то решению на мой счёт, он пригласил меня к себе домой. Единственное, что мне не нравится в японском гостеприимстве, так это то, что свои ванны, в которые человек погружается по самый подбородок, они наполняют чертовски горячей водой.

Оказалось, что никакого риска на самом деле и не было. По части грима Мама-сан ни в чём не уступала Сидрис, а поскольку кимоно прикрыло место стыка, то моя рука «для публики» вполне убедительно сошла за настоящую. За два дня я, в качестве товарища Борка, встретился с представителями четырёх ячеек. На мне был грим и кимоно, и даже если среди присутствующих и был шпик, то он вряд ли сумел бы опознать меня как Мануэля О'Келли.

С собой я привёз важнейшие данные и бессчётное количество цифр и прогнозов и говорил только об одной вещи — о голоде, который наступит в 2082 году, через шесть лет. «Вы у нас счастливчики, по вас это ударит несколько позже. Но теперь, когда проложен новый туннель, вам предстоит увидеть, как всё больше и больше ваших людей начнут отправлять свои пшеницу и рис к голове катапульты. Вот тогда очередь дойдёт и до вас».

Это произвело на них впечатление. Судя по тому, что мне приходилось слышать, похоже, что старая организация в основном делала ставку на ораторское искусство, запоминающуюся музыку и эмоции — в этом она имела определённое сходство с церковью. Я же просто сказал: «Товарищи, вот цифры. Я их вам оставлю. Проверьте сами».

С одним из товарищей у меня была отдельная встреча. Это был китаец, инженер по профессии, которому было достаточно бросить один-единственный взгляд на какую-либо вещь, и он уже знал, как её можно сделать. Я поинтересовался, не доводилось ли ему видеть лазерное ружьё, которое можно было носить с собой как винтовку. Нет, не довелось. Во время разговора я упомянул, что введение паспортной системы создало некоторые трудности для контрабанды. Он задумчиво ответил, что контрабанда драгоценных камней по-прежнему не представляет собой проблемы, и добавил, что в самое ближайшее время он собирается в Луна-Сити, навестить своего двоюродного брата. Я сказал, что дядюшке Адаму будет очень приятно получить от него весточку.

В целом моя поездка оказалась весьма продуктивной. На обратном пути я сделал остановку в Новолене, чтобы проверить, как идут дела в старомодном заведении под названием «Десятник», которое специализировалось на пунше. Затем я собрался съесть ленч и тут случайно наткнулся на собственного отца. Мы с ним были в дружеских отношениях, но нас не слишком беспокоило, если мы не виделись год-другой. Мы заказали пиво и сандвичи и поговорили. Когда я поднялся, чтобы уйти, он сказал: «Было очень приятно повидать тебя. Свободу Луне!»

Я был настолько потрясён, что ответил ему теми же словами. Второго такого аполитичного циника, как мой старик, надо ещё умудриться отыскать. Если уж он на людях сказал такое, значит, затеянная нами кампания набирает обороты.

В Л-Сити я вернулся в приподнятом настроении и не слишком уставшим, поскольку дремал всю дорогу от кратера Торричелли. На станции «Южная» я пересел на капсулу Окружной линии, затем спустился вниз и, чтобы избежать толкотни на Казвее, направился к дому по Нижней аллее. По пути я зашёл в зал, где обычно вёл заседания судья Броуди, просто чтобы поздороваться с ним. Броуди — мой старый друг: нам с ним делали ампутации в одно и то же время. Лишившись ноги, он стал судьёй, и дела его шли вполне успешно, поскольку в те времена в Л-Сити не было ни одного другого судьи, который не занимался бы левым бизнесом, хотя бы таким мелким, как приём ставок или продажа страховок.

Если люди предоставляли предмет своей ссоры на рассмотрение Броуди, а ему не удавалось заставить их прийти к согласию, он обычно возвращал деньги и, если они решали драться, бесплатно судил их дуэль, вплоть до самого начала которой не оставлял попыток уговорить их не пускать в ход ножи.

В зале заседаний Броуди не было, хотя его шляпа лежала на письменном столе. Я уже собирался уходить, когда внезапно в зал вошла целая группа парией, судя по виду — стиляг, что вынудило меня остаться. С ними были девушка и мужчина постарше, которого они силком тащили с собой. Человек этот был изрядно потрёпан, и некоторые неуловимые особенности его одежды позволяли догадаться, что он турист.

Туристы у нас бывали даже в те времена; правда, тогда их было немного, не сравнить с нынешними ордами. Обычно они прибывали с Земной стороны, останавливались на неделю в гостинице, а затем на том же самом корабле отправлялись обратно. Большей частью они, потратив день или два на то, чтобы «полюбоваться видами», что включало в себя непременную вылазку на поверхность — глупость, которую совершает каждый турист, — начинали проводить время за азартными играми. Большинство селенитов их просто игнорировало и предоставляло им возможность сходить с ума так, как им заблагорассудится.

Один из парней — самый старший, лет восемнадцати, — спросил меня:

— Где судья?

— Не знаю. Его здесь нет.

Он растерянно закусил губу.

— Что стряслось? — спросил я.

— Мы собираемся ликвидировать вот этого типа, — ответил он серьёзно. — Но мы хотим, чтобы это решение было подтверждено судьёй.

— Поищите в окрестных пивнушках.

— Послушайте, — сказал мальчик лет четырнадцати. — Вы, случаем, не господин О'Келли?

— Верно.

— Почему бы вам не рассудить это дело?

На лице старшего появилось выражение облегчения.

— Вы сделаете это?

Я заколебался. Конечно, мне и раньше приходилось иногда выступать в роли судьи. А кому не приходилось? Но я не из любителей брать на себя ответственность. Однако меня обеспокоило то, что молодые люди говорили о ликвидации туриста. Такое непременно вызовет толки.

Я обратился к туристу:

— Вы согласны, чтобы я выступал в качестве судьи?

Он выглядел удивлённым.

— А что, у меня есть какой-то выбор?

— Конечно, — сказал я терпеливо. — Никто не вправе ожидать от меня того, что я стану вмешиваться, если вы не готовы принять мой вердикт. Но никто вас не неволит. Речь ведь идёт о вашей, а не о моей жизни.

Он выглядел удивлённым, но не испуганным. В его глазах вспыхнул огонёк.

— Вы сказали, что речь идёт о моей жизни?

— Вне всяких сомнений. Вы же слышали, парни сказали, что они собираются вас ликвидировать. Но возможно, вы предпочтёте дождаться судью Броуди?

Он не колебался ни минуты. Улыбнулся и сказал:

— Я принимаю вас в качестве судьи по моему делу, сэр.

— Как вам угодно. — Я посмотрел на старшего из парней. — Кто предъявляет претензии? Только ты и твой юный друг?

— Нет-нет, судья. Мы все.

— Я ещё не судья. — Я оглядел их. — Все ли вы просите меня стать вашим судьёй?

Все закивали; ни один из них не сказал «нет». Вожак повернулся к девушке и добавил:

— Тиш, будет лучше, если ты сама скажешь. Ты принимаешь О'Келли в качестве судьи?

— Что? О да, конечно!

Она была безвкусной маленькой дешёвкой — смазливой пышнотелой пустышкой лет примерно четырнадцати. Девицы такого сорта предпочитают не замужество, а роль королевы в банде стиляг. Самих стиляг я не виню — по коридорам они шляются только потому, что на Луне недостаточно женщин. Они целыми днями работают, а домой им по вечерам возвращаться не к кому.

— Хорошо, вы все согласны принять меня судьёй по этому делу и теперь обязаны повиноваться моему вердикту. Давайте-ка урегулируем вопрос с оплатой. На какой цифре вы, ребята, согласны остановиться? Пожалуйста, имейте в виду, что я не собираюсь выносить приговор о ликвидации за какие-нибудь гроши. Так что гоните деньги, или я просто-напросто отпущу его.

Вожак заморгал; затем парни сбились в кучу. Спустя некоторое время он повернулся ко мне и сказал:

— У нас не так уж много денег. По пять гонконгских долларов с каждого вас устроит?

Их было шестеро.

— Нет. Вам не следует даже заикаться о том, чтобы за такие деньги выносили приговор о ликвидации.

Они снова сбились в кучу.

— Судья, пятьдесят долларов. Пойдёт?

— Шестьдесят. По десятке с носа. И ещё десятка с тебя, Тиш, — обратился я к девице.

Она взглянула на меня с удивлением и негодованием.

— Давай, давай! — сказал я. — Бзавнеб.

Она моргнула и полезла в сумочку. У неё были деньги; у девиц такого сорта деньги есть всегда.

Я собрал семьдесят долларов и положил их на стол. Затем обратился к туристу:

— Вы в состоянии выложить столько же?

— Простите?

— Ребята заплатили семьдесят долларов Гонконга за судебное разбирательство этого дела. Вы должны выложить такую же сумму. Если вы не в состоянии сделать это, откройте кошелёк, и пусть все убедятся, что у вас нет денег. В этом случае вы останетесь должны мне. Но свою долю вы заплатить обязаны. За смертный приговор — это очень немного.

— Я понял. То есть я полагаю, что понял. — Он отсчитал семьдесят долларов Гонконга.

— Благодарю вас, — сказал я. — Теперь: хочет ли какая-нибудь из сторон, чтобы разбирательство велось в присутствии присяжных?

У девицы загорелись глаза.

— Конечно! Пусть всё будет по правилам.

— Я думаю, — сказал земляной червяк, — что при данных обстоятельствах мне понадобятся присяжные.

— Мы вам их обеспечим, — заверил я его. — Вам нужен консультант?

— Ну, я полагаю, что и адвокат мне тоже нужен.

— Я сказал не «адвокат», а «консультант». У нас нет никаких адвокатов.

Мне снова показалось, что он в восторге.

— Я полагаю, что этот «консультант», если я решусь принять его услуги, будет столь же неформального толка, как и всё остальное, имеющее отношение к этой процедуре?

— Может, да, а может — нет. Я — судья неформальный, и этим всё сказано. Решайте сами.

— Гм. Я думаю, ваша честь, что мне будет лучше положиться на вашу неформальность.

— А, это… насчёт этих присяжных? — спросил старший. — Вы сами им заплатите? Или придётся нам?

— Я согласился судить это дело за сто сорок долларов. Это полная цена. Вы что, никогда прежде в суде не бывали? Но я не собираюсь выбрасывать честно заработанные деньги на то, без чего можно обойтись. Поэтому шестеро присяжных, каждому по пять долларов. Посмотрите, кого можно найти в Аллее.

Один из парней вышел наружу и заорал:

— Нужны присяжные! Пять долларов за работу!

Они набрали шесть человек, которые относились именно к тому типу, который только и можно отыскать в Нижней аллее. Меня это нисколько не озаботило — я был не склонен возражать против кого-либо из них. Но если уж вы собираетесь выступить в роли судьи, то лучше делать это в хорошем районе, тогда у вас есть шанс заполучить в присяжные граждан солидных.

Я подошёл к столу, уселся и надел на себя цилиндр Броуди — интересно, где он его откопал? Возможно, отыскал среди выкинутого откуда-нибудь хлама.

— Заседание суда объявляется открытым, — сказал я. — Пожалуйста, назовите ваши имена и изложите суть претензий.

Старшего из парней звали Слим Лемке, девицу — Патриция Кармен-Жукова, имён остальных я не помню. Турист выступил вперёд, порылся в своей сумке и сказал:

— Сэр, вот моя карточка.

Я храню её до сих пор. На ней написано:

СТЮАРТ РЕНЕ ЛА ЖУА

Поэт — Путешественник — Солдат удачи

Суть дела являла собой великолепный пример того, почему туристам не следует разгуливать без гида. Конечно, гиды из них все соки вытягивают — но разве туристы не для этого предназначены? Этот без присмотра чуть не лишился жизни.

Он забрёл в пивнушку, в которой обычно околачивались стиляги: она у них была чем-то вроде клуба. Эта деваха начала с ним флиртовать. Поскольку она сама начала заигрывать с ним, парни, конечно, не стали вмешиваться. В какой-то момент она рассмеялась и ткнула его кулаком под рёбра. Он, как и любой селенит, не воспринял это всерьёз… А вот поступил он так, как обычно поступают земляные червяки: обнял её за талию и притянул к себе, собираясь поцеловать.

Поверьте, в Северной Америке в таком поступке никто не усмотрел бы ничего необычного. Я там и не такое видел. Но Тиш, естественно, была удивлена и, возможно, даже испугалась. Она завизжала.

Целая свора парней набросилась на него и избила. Затем они решили, что он должен заплатить за своё преступление, но им хотелось, чтобы всё было сделано по правилам. Поэтому им и понадобился судья.

Очень похоже на то, что они просто-напросто струсили. По всей вероятности, ни одному из них не приходилось раньше участвовать в ликвидации. Но даму оскорбили — и этого просто так оставить было нельзя.

Я допросил их всех и решил, что уяснил суть цела, после чего сказал:

— Давайте подведём итог. Здесь у нас иностранец. Наших обычаев он не знает. Он оскорбил девушку, и в этом он виновен. Но, на мой взгляд, он никого оскорблять не хотел. Что скажут присяжные? Эй, ты, там — проснись! Что ты скажешь?

Разбуженный мною присяжный поднял затуманенный взор:

— И-и-квидировать!

— Очень хорошо. А что скажут остальные?

— Ну, — заколебался следующий присяжный. — По мне, так взгреть его как следует, чтобы в следующий раз думал, и довольно с него. Нельзя позволять мужикам распускать руки, иначе у нас тут станет так же скверно, как на Терре.

— Разумно, — согласился я. — Что скажут остальные?

Только один из присяжных проголосовал за ликвидацию. Мнения остальных колебались в диапазоне от того, чтобы здорово избить обвиняемого, до того, чтобы взять с него крупный штраф.

— А ты, Слим, что думаешь?

— Ну… — Он явно нервничал, поскольку ему нужно было сохранить лицо перед своей бандой и перед девушкой, которая, возможно, была его подружкой. Но он уже поостыл, и ему не хотелось, чтобы этого туриста ликвидировали. — Мы его уже отделали. Возможно, будет достаточно, если он опустится на колени, поцелует пол перед Тиш и скажет, что он сожалеет.

— Вы согласны сделать это, господин Ла Жуа?

— Если вы так решите, ваша честь.

— Вот мой вердикт. Прежде всего тот присяжный — да, ты! — оштрафован в размере своего гонорара за то, что спал в то время, когда должен был следить за ходом разбирательства. Хватайте его, ребята, заберите у него деньги и вышвырните его наружу.

Они проделали это с воодушевлением; это позволило им получить хоть какую-то замену тому развлечению, которое они замышляли, но которое у них не хватило духу осуществить.

— Теперь вы, господин Ла Жуа. Вы приговариваетесь к штрафу в размере пятидесяти долларов Гонконга за то, что у вас не хватило здравого смысла, чтобы узнать кое-что о местных обычаях, прежде чем околачиваться здесь. Раскошеливайтесь.

Я взял у него деньги.

— Теперь вы, ребята. Постройтесь-ка в шеренгу. Вы оштрафованы на пять долларов каждый за то, что не проявили благоразумия в истории с человеком, который, как вам известно, является чужестранцем и который не привык к нашим обычаям. То, что вы не позволили ему дотронуться до Тиш, — это хорошо, то, что побили его, — тоже нормально, быстрее сообразит, что к чему. Вы могли бы даже вышвырнуть его из пивнушки. Но говорить о ликвидации за простую ошибку — это вы хватили через край. По пять баксов с каждого. Гоните деньги.

Слим нервно сглотнул:

— Судья… я не думаю, что у нас наберётся столько денег! По крайней мере, у меня больше нет.

— У вас неделя на то, чтобы выплатить мне деньги, иначе я перешлю ваши имена в Старый Купол. Знаете, где находится салон красоты «Бонтон», тот, что возле дополнительного шлюза номер тринадцать? Это салон моей жены; заплатите ей. Заседание суда окончено. Слим, не уходи. И ты тоже, Тиш. Господин Ла Жуа, давайте возьмём этих молодых людей наверх, угостим их выпивкой и познакомимся с ними поближе.

Его глаза опять вспыхнули тем странным восторгом, который напоминал мне о профе.

— Великолепная идея, судья!

— Я уже больше не судья. Местечко, которое я имею в виду, расположено на два яруса выше, поэтому я думаю, что вам следует предложить Тиш руку.

Он поклонился и сказал:

— Моя леди! Могу ли я?.. — и предложил ей согнутую в локте руку.

В мгновение ока Тиш сделалась очень взрослой.

— Спасибо, господин! Я очень рада.

Я отвёл их в дорогое заведение, одно из тех, где их нелепая одежда и слишком яркий грим выглядели совершенно не к месту. Они очень нервничали. Я попытался заставить их расслабиться. Ла Жуа приложил ещё больше усилий, которые увенчались большим успехом, чем мои. Я записал их имена и адреса.

Наконец стиляги расправились со своими напитками, встали, поблагодарили нас и ушли. Мы с Ла Жуа остались.

— Господин, — сказал он спустя какое-то время, — вы чуть раньше использовали одно странное слово — я имею в виду, что оно было странным для меня.

— Ребятки уже ушли, поэтому зовите меня Мани. Какое именно слово?

— Это было, когда вы настаивали на том, что эта… гм, юная леди, Тиш, тоже должна расплатиться с вами. Вы сказали «без неба» или что-то типа этого.

— А, «бзавнеб». Это означает «бесплатных завтраков не бывает». И их действительно не бывает, — добавил я, указывая на натянутый поперёк комнаты транспарант с надписью: «БЕСПЛАТНЫЕ ЗАВТРАКИ». — Если бы такие вещи, как бесплатные завтраки, существовали, то выпивка в этом заведении стоила бы в два раза дешевле. Я просто напомнил ей, что за всё бесплатное в конечном итоге приходится платить в два раза дороже, или вещь оказывается совершенно бесполезной.

— Интересная философия.

— Это не философия, а факт. За всё приходится платить тем или иным способом. — Я махнул рукой. — Я был однажды на Земной стороне, и там мне приходилось слышать выражение «дармовой, как воздух». Здесь у нас воздух не дармовой, здесь приходится платить за каждый вдох.

— Действительно? Но меня ещё никто не просил платить за то, что я дышу. — Он улыбнулся. — Возможно, мне стоит перестать дышать?

— Это вполне может произойти. Сегодня ночью вы чуть не надышались вакуумом. Платы за воздух с вас не требуют потому, что вы уже за него заплатили. В вашем случае плата за воздух является частью стоимости вашего тура. Я же плачу за воздух ежеквартально.

Я начал втолковывать ему, как моя семья осуществляет куплю-продажу воздуха, но пришёл к выводу, что это слишком сложно объяснить.

Ла Жуа выглядел задумчивым, но довольным.

— Да, я понимаю экономическую необходимость. Просто для меня это ново. Скажите мне… гм, Мани, — кстати, называйте меня Стью, — мне действительно грозила опасность «надышаться вакуумом»?

— Мне нужно было взять с вас больше денег.

— Извините?

— Вы так ничего и не поняли. Я заставил парней выложить всё, что они были в состоянии наскрести, и к тому же оштрафовал их, чтобы заставить призадуматься. Я не мог взять с них больше, чем с вас. Мне следовало взять с вас побольше, потому что вы думаете, что это не более чем шутка.

— Поверьте мне, сэр. Я отнюдь не думаю, что это была шутка. Я просто никак не могу взять в толк, что ваши местные законы позволяют приговаривать человека к смерти вот так вот запросто… за такой незначительный проступок.

Я вздохнул. Откуда начинать объяснения, когда из того, что человек говорит, сразу становится ясным, что он не имеет ни малейшего представления о сути проблемы.

— Стью, — сказал я. — Давайте разберёмся по порядку. Не существует никаких местных законов, поэтому никто не может вас приговорить к смерти по закону. И то, что вы сделали, не было незначительным проступком. Я просто принял во внимание ваше невежество. И сделать это они хотели отнюдь не «запросто», в противном случае парни просто-напросто дотащили бы вас до ближайшего шлюза с нулевым давлением и засунули бы вас туда. Вместо этого они — славные ребята! — решили соблюсти все формальности и заплатили из своего кармана за то, чтобы вас судили. И не стали скандалить, когда оказалось, что вердикт и близко не лежит к тому, чего они требовали. Что-то ещё осталось неясным?

Он ухмыльнулся, и на его щеках появились ямочки — в точности как у профа. От этого он стал мне ещё симпатичнее.

— Боюсь, что всё осталось неясным. Я не могу отделаться от впечатления, что нахожусь в Зазеркалье.

Именно это я и предполагал. Я был на Земле и кое-что знаю о том, как именно у них работает голова. Земляной червяк полагает, что для любой ситуации можно отыскать подходящий закон — причём печатный закон. У них есть законы, регулирующие даже частные дела, например контракты. Это действительно так. Но кто же будет иметь дело с человеком, если на его слово нельзя положиться? Неужели его репутация ничего не значит?

— У нас тут нет законов, — сказал я. — Нам никогда не позволялось их иметь. У нас есть обычаи, но они неписаные и никто их нам не навязывает — они просто-напросто показывают, как и что должно быть при сложившихся обстоятельствах. Можно сказать, что наши обычаи представляют собой законы природы, потому что, если человек хочет остаться в живых, его поведение должно им соответствовать. В эту передрягу с Тиш вы попали именно потому, что нарушили один из законов природы… и это привело к тому, что вы чуть не «надышались вакуумом».

Он задумчиво прищурился:

— Не могли бы вы объяснить, какой именно закон природы я нарушил? Мне кажется, будет лучше, если я пойму это, — в противном случае мне остаётся только вернуться на корабль и до отлёта оставаться на его борту, чтобы остаться в живых.

— Конечно. Он настолько прост, что, как только вы поймёте, в чём дело, вы никогда больше не попадёте в опасную ситуацию. Здесь у нас два миллиона мужчин и менее одного миллиона женщин. Это простой физический факт, столь же основополагающий, как скалы или вакуум. Затем добавьте сюда понятие «бзавнеб». Когда какая-нибудь вещь является дефицитом, цена на неё возрастает. Здесь дефицитом являются женщины — на всех их не хватает. Именно это делает их самой большой ценностью Луны.

Итак, что же произошло? — продолжал я. — Не забывайте, что в двадцатом веке, когда эти обычаи или законы природы только начали появляться, дело обстояло гораздо хуже. Соотношение мужчин и женщин тогда было десять к одному, если не больше. Во-первых, началось то, что обычно происходит в любой тюрьме — мужчины стали проявлять интерес к другим мужчинам. Это не слишком разрядило ситуацию; проблема оставалась проблемой, поскольку большинству мужчин необходимы именно женщины, и они не хотят довольствоваться суррогатом, пока у них остаются шансы получить настоящее.

Страсти накалились настолько, что в те времена за женщин даже убивали, и, судя по рассказам старожилов, убивали в таком количестве, что эти истории и сейчас вызывают дрожь. Но спустя какое-то время те, кто остался в живых, сумели найти способ решить проблему, и страсти улеглись. Всё, что здесь происходит, подчиняется законам, столь же естественным, как закон гравитации. Те, кто приспособился к этим законам, сумели выжить, те, кто не смог, — вымерли. И никаких больше проблем.

Это означает, что женщин на всех не хватает, и именно они и заказывают музыку… А вы находитесь в окружении двух миллионов мужчин, которые пристально следят за тем, чтобы вы под неё танцевали. У вас нет выбора, выбирает женщина. Она может ударить вас так сильно, что у вас потечёт кровь, а вы не можете её и пальцем тронуть. Теперь понимаете? Вы обняли эту Тиш и, может быть, даже попробовали её поцеловать. Предположим теперь, что она бы отправилась с вами в номер, что бы произошло?

— Господи боже! Думаю, что в этом случае они разорвали бы меня в клочья.

— Ничего бы они не сделали. Пожали бы плечами и притворились, что не видят. Потому что только она имеет право выбора. Не вы, а исключительно она. Вы бы сильно рисковали, если бы предложили ей отправиться к вам в гостиницу. Она могла бы оскорбиться, и тогда парни получили бы полное право избить вас до смерти. Но если бы она, подобно мне, смогла заметить, сколько денег лежит в вашем бумажнике, ей, возможно, пришло бы в голову, что отправиться в постель с туристом — это именно то, что ей нужно, и она сама бы предложила вам это. И в этом случае вы были бы в полной безопасности.

— С девушкой её возраста! — Ла Жуа содрогнулся. — Да мне просто жутко думать об этом. Она же несовершеннолетняя. С точки зрения закона это считалось бы изнасилованием.

— Чёрт побери! Да ничего подобного. Женщины её возраста обычно уже замужем. Стью, на Луне не бывает изнасилований. Мужчины таких вещей не допускают. Если кто-то попытается совершить насилие, то все мужчины, которые окажутся достаточно близко, чтобы услышать крик, тут же бросятся на помощь, и они не станут заботиться о том, чтобы найти судью. Но шансы на то, что столь взрослая девушка, как Тиш, может оказаться девственницей, практически отсутствуют. Пока девочки маленькие, за ними присматривают их матери, которым в этом деле помогает всё население города; дети здесь находятся в полной безопасности. К тому времени, как девушки достигают брачного возраста, уже нет никакой возможности удержать их, и матери даже и не пытаются это сделать. Если они решают, что им хочется слоняться по коридорам и искать развлечений, никто не в силах остановить их. Когда девушка вырастает, она сама себе хозяйка. Вы женаты?

— Нет, — ответил он и добавил с улыбкой: — В настоящее время — нет.

— Давайте предположим, что вы женаты и что ваша жена говорит вам, что она хочет ещё разок выйти замуж — за другого мужчину. Что вы станете делать?

— Странно, что вы привели именно такой пример. Нечто подобное и произошло в действительности. Я повидался с моим юристом и удостоверился, что она не получит никаких алиментов.

— Алименты! Да здесь даже слова такого нет. Я узнал это слово, когда побывал на Земле. Здесь, скорее всего, вы сказали бы: «Я думаю, дорогая, что нам потребуется более просторное жильё»… или, возможно, просто поздравили бы её и своего нового сомужа. Или, если бы это так вас расстроило, вы, возможно, предпочли бы уехать и начали паковать чемоданы. Но в любом случае вы не стали бы поднимать шума — этим вы настроили бы против себя общественное мнение. Вас осудили бы все друзья, как мужчины, так и женщины. Вам оставалось бы только уехать в Новолен, сменить имя и надеяться на то, что вам, возможно, удастся начать жизнь заново.

Все наши обычаи работают именно таким образом. Если вы оказались на поверхности и вашему товарищу необходим воздух — одолжите ему баллон и не спрашивайте с него денег. Но если он вам не заплатит после того, как вы оба вернётесь в область давления, то в этом случае никто не осудит вас, если вы ликвидируете его без всякого суда. Но, скорее всего, он заплатит — воздух здесь столь же свят, как и женщины. Если вы обыграли новичка в покер, вам следует одолжить ему денег на воздух. Не на еду, на еду пусть зарабатывает сам. Если вы ликвидировали кого-нибудь, то в любом случае — кроме ликвидации с целью самообороны — вы должны выплатить его долги и оказать поддержку его детям, иначе люди не будут с вами разговаривать, а также ничего не купят у вас и ничего вам не продадут.

— Мани, вы хотите сказать, что я могу здесь убить человека, а потом урегулировать это дело за деньги?!

— Да нет, всё совсем не так! Дело в том, что ликвидация не является нарушением каких-либо законов, потому что здесь вообще нет никаких законов, кроме распоряжений Надсмотрщика, а Надсмотрщика нисколько не интересует, что именно селениты вытворяют друг с другом. Мы полагаем, что если человек убит, то либо он сам виноват и все вокруг об этом знают, либо его друзья позаботятся о том, чтобы ликвидировать того, кто это сделал. Ликвидации у нас бывают нечасто. Даже дуэли и те случаются редко.

— …«его друзья позаботятся об этом»… Мани, а что, если бы эти молодые люди довели свой замысел до конца? У меня здесь нет друзей.

— Именно по этой причине я и согласился быть судьёй по вашему делу. Хотя я не думаю, что эти юнцы рискнули бы зайти слишком далеко. Ликвидация туриста принесла бы нашему городу дурную славу.

— Такие вещи происходят часто?

— Я не могу припомнить, чтобы такое случилось хотя бы раз. Хотя возможно, что имела место какая-нибудь ликвидация, замаскированная под несчастный случай. Новичка здесь всегда подстерегает опасность. Уж такое это место — Луна. Говорят, что если новичку удалось прожить здесь год, то он будет жить вечно. Но никто не продаст ему страховку на первый год его жизни здесь. Стью, вы уже обедали? — Я взглянул на часы.

— Нет ещё. И я как раз собирался предложить вам пойти ко мне в отель. Там хорошо готовят. Я остановился в гостинице «Орлеан».

— Давайте-ка лучше пойдём ко мне домой, я познакомлю вас со своей семьёй. В это время у нас как раз обед. Будет суп или что-нибудь в этом роде.

— А я не доставлю вам лишних хлопот?

— Нет. Подождите минутку, я позвоню.

— Мануэль, дорогой, как это мило! — сказала Мама. — Капсула прибыла несколько часов назад; я уж было решила, что ты приедешь завтра или ещё позже.

— Я просто учинил пьяный дебош, Мими, и связался с дурной компанией. Если вспомню дорогу, то приду домой и приведу с собой одного из этой дурной компании.

— Да, дорогой. Обед будет через двадцать минут. Постарайся не опаздывать.

— Тебя даже не интересует, кто мой дурной компаньон — мужчина или женщина?

— Зная тебя, я полагаю, что это женщина.

— Ты, Мама, так хорошо знаешь меня. Предупреди наших девочек, чтобы они выглядели понаряднее. Я не хочу, чтобы моя гостья затмила их.

— Не задерживайся долго, иначе обед остынет. До свидания, дорогой. Я тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю, Мама.

Я подождал минутку, а затем набрал номер MYCROFTXXX.

— Майк, я хочу, чтобы ты поискал для меня сведения на одно имя. Этот человек с Земной стороны. Прибыл на «Попове» в качестве пассажира. Имя — Стюарт Рене Ла Жуа. Стюарт пишется через «ю», а фамилию поищи на буквы «Л» и «Ж».

Ждать мне пришлось лишь несколько секунд. Майк обнаружил имя Стью во всех главных справочниках Земли: в «Кто есть кто», «Дан и Брэдстрит», «Готском альманахе», в архивах лондонской «Таймс» и прочих изданиях. По происхождению француз, но покинул родину, роялист, состоятельный человек. У него имеется ещё шесть имён, которые он для удобства вложил одно в другое и в результате получил то, которым обычно пользуется. Имеет три университетские степени, в том числе полученную в Сорбонне степень в области права, среди своих предков числит аристократические семейства Франции и Шотландии. Разведён, детей нет, был женат на благородной Памеле де Голубая кровь. Короче говоря, земляной червяк того сорта, который и разговаривать не станет с селенитом, у которого в предках одни каторжники. Но Стью, похоже, готов был говорить с кем угодно.

Я послушал пару минут, затем попросил Майка подготовить мне полное досье, содержащее все сведения о нём.

— Майк, похоже, этот голубь — именно то, что нам нужно.

— Вполне возможно, Ман.

— Мне нужно бежать. Пока.

Я в задумчивости возвратился к своему гостю. Годом раньше, во время пьяной болтовни в комнате отеля, Майк пообещал нам, что у нас будет один шанс к семи — но только если кое-какие условия окажутся выполненными Одним из этих sine-qua-non было то, что мы должны были получить помощь с самой Терры.

Несмотря на наш план «швыряния камней», мы все знали, что могущество Терры, население которой составляет одиннадцать миллиардов человек и которая располагает гигантскими ресурсами, не может быть сокрушено тремя миллионами человек, у которых никаких ресурсов и в помине нет, несмотря даже на то, что мы находимся на высоте и можем сбрасывать на них камни.

Майк провёл параллели с восемнадцатым столетием, когда отделились британские колонии в Америке, и с двадцатым, когда многие колонии обрели независимость от метрополий, и указал на то, что ни разу не было случая, чтобы колонии удалось добиться свободы исключительно при помощи грубой силы. Во всех случаях империи бывали втянуты в заварушку где-нибудь в другом месте, ослабевали и сдавали свои позиции ещё до того, как были задействованы все силы.

Уже несколько месяцев мы имели достаточно сил, чтобы с лёгкостью разгромить охранников Надсмотрщика. Как только наша катапульта будет готова (а это должно было произойти со дня на день), мы уже не будем беззащитны. Но нам был необходим «благоприятный климат» на Терре. Для этого нам и была нужна помощь на самой Терре.

Раньше проф полагал, что с этим проблем не будет. Но на деле всё оказалось очень сложным. Его друзья на Земной стороне либо уже умерли, либо стояли одной ногой в могиле, а у меня таковых никогда не имелось, если не считать нескольких преподавателей. Мы разослали запрос вниз по системе ячеек: «С кем из важных персон на Земле вы знакомы?» Полученный нами ответ гласил: «Вы что, шутите?»

Проф просматривал списки пассажиров всех прибывающих кораблей, пытаясь обнаружить зацепку, которая позволила бы ему установить нужные контакты. И читал лунные издания всех газет Земной стороны, выискивая важных персон, с которыми он мог бы связаться, используя старые контакты. Я заниматься этим даже не пытался; та горстка людей, с которыми мне приходилось встречаться на Терре, к разряду важных персон не относилась.

Проф не обратил внимания на имя Стью, которое было в списке пассажиров «Попова», но никогда раньше с ним и не встречался. Я тоже не знал, не был ли Стью, судя по его странной визитной карточке, просто эксцентричным типом. Но он был единственным человеком с Терры, с которым мне довелось пропустить на Луне по стаканчику. Мне он показался неглупым, а данные, сообщённые мне Майком, показывали, что он вполне мог нам подойти; на Терре он обладал достаточным весом.

Поэтому я и повёл его к себе домой. Мне хотелось узнать, что подумает о нём моё семейство.

Начало было удачным. Мама улыбнулась и протянула руку. Он взял её и поклонился столь низко, что я подумал, что он хочет поцеловать ей руку, — я подумал, что, если бы не мои предупреждения насчёт женщин, он так и сделал бы. Мама заворковала и пригласила его к столу.

12

В апреле и мае 2076 года нам пришлось работать ещё усерднее и прилагать больше усилий для того, чтобы настроить селенитов против Надсмотрщика, а его самого вынудить на принятие ответных мер. Загвоздка была в том, что Морт Бородавка отнюдь не был подонком, и за исключением того, что он олицетворял собой Администрацию, не существовало никаких причин ненавидеть его. Чтобы подвигнуть его хоть на какое-нибудь действие, его нужно было припугнуть. В этом он нисколько не отличался от среднестатистического селенита, который, презирая Надсмотрщика просто в силу обычая, вовсе не относился к тому типу людей, из которых получаются революционеры. Его было просто невозможно расшевелить. Пиво, тотализатор, женщины и работа — единственной причиной того, что революция не скончалась от анемии, были стражи порядка, которые обладали подлинным талантом настраивать против себя окружающих.

Но даже их нам приходилось подстёгивать. Проф, ссылаясь на мифический инцидент, произошедший во время одной из давних революций, постоянно твердил, что нам необходимо нечто вроде «Бостонского чаепития», подразумевая, что для привлечения общественного внимания требуется какая-нибудь заварушка[14].

Мы продолжали работать не покладая рук. Майк написал новые стихи на мелодии старых революционных песен, таких, как «Марсельеза», «Интернационал», «Янки Дудль», «Мы преодолеем», «Пироги будут на небесах» и т. д., придав им актуальное для Луны звучание. Саймон Шутник наводнил всё вокруг текстами типа:

Сыны Скалы и Тоски,

Неужели вы допустите, чтобы Надсмотрщик

Отнял у вас вашу свободу?

Когда они внедрились в сознание людей, мы начали постоянно транслировать мелодии этих песен по радио и видео. Запрет на исполнение определённых мелодий поставил Надсмотрщика в глупое положение, а нам, поскольку теперь люди могли их насвистывать, сыграл на руку.

Майк научился имитировать голоса и манеру речи таких людей, как заместитель Надсмотрщика, Главный Инженер и главы других департаментов; после этого по ночам Надсмотрщику стали поступать совершенно дикие телефонные звонки от его служащих, которые впоследствии категорически отрицали, что звонили ему. Альварес установил аппаратуру, позволяющую отследить звонки, — и не без помощи Майка ему удалось выяснить, что звонки поступали с телефона его начальника. У него не было никаких сомнений в том, что услышанный им утробный голос принадлежал именно его шефу.

Но следующий раздражающий звонок, поступивший, как показалось Морту, уже от самого Альвареса, можно описывать только в превосходных степенях.

Проф заставил Майка уняться. Он опасался, что Альварес может лишиться работы, чего нам бы не хотелось: все его действия слишком играли нам на руку. Но к тому времени стражей порядка уже два раза поднимали ночью по тревоге — якобы по приказу Надсмотрщика, — что привело к дальнейшему падению их морального духа, а Надсмотрщик пришёл к убеждению, что его окружение состоит исключительно из предателей, в то время как его люди пребывали в полной уверенности, что у него не всё в порядке с головой.

В «Лунной Правде» появилось объявление, анонсирующее лекцию доктора Адама Селена на тему «Поэзия и искусство Луны: Новый Ренессанс». Никто из наших товарищей на ней не был; по системе ячеек было передано указание не ходить туда. Когда там появилось три взвода головорезов, в зале никого не оказалось. Принцип неопределённости Гейзенберга в приложении к «Алому Цветку». Редактор «Правды» провёл не самый лучший час в своей жизни, объясняя, что он лично не принимает объявлений, что конкретно это объявление было принесено в их контору анонимным лицом и что за него заплатили наличными. Ему было велено не принимать больше никаких объявлений от Адама Селена. Затем этот приказ отменили и велели ему, наоборот, принимать от Адама Селена всё, что угодно, но немедленно извещать об этом Альвареса.

Было проведено испытание новой катапульты. Выброшенный ею груз упал в южной части Индийского океана, в точке с координатами тридцать пять градусов восточной долготы и шестьдесят градусов южной широты. Майк был весьма доволен своей меткостью, поскольку ему лишь пару раз удалось бросить взгляд на цель, да и то украдкой, улучив момент, когда никто не пользовался радарами слежения и наведения, и, несмотря на это, первый же его бросок угодил в яблочко.

Информационные агентства Земной стороны сообщили, что станция слежения за небом в Кейптауне зарегистрировала падение гигантского метеорита в Субантарктике. Зарегистрированная сила удара идеально соответствовала расчётам Майка — он позвонил мне, чтобы похвастаться этим, когда шла трансляция вечерних новостей агентства Рейтер.

— Ну, скажу тебе, это было нечто! — Он просто захлёбывался. — Я сам наблюдал. Вот это был всплеск!..

В последующих выпусках новостей сообщалось, что сейсмические и океанографические лаборатории зафиксировали колебания земной поверхности и цунами в океане. Эти сведения полностью подтвердили правоту Майка.

У нас наготове был всего один снаряд (возникли трудности с покупкой стали), иначе Майк мог бы потребовать ещё разок провести испытание своей новой игрушки.

На головах стиляг и их подружек начали появляться «кепки свободы». Одна из них даже появилась на голове у Саймона Шутника — между рожек. В магазинах «Бон Марш» их раздавали в качестве премий. Альварес имел весьма неприятную беседу с Надсмотрщиком, во время которой Морт заявил, что ему хочется знать: неужели начальник его Охранки думает, что нужно немедленно принимать меры каждый раз, как только молодёжь выдумает себе новую причуду? Не выжил ли Альварес из ума?

В начале мая на Карвер-Казвей я натолкнулся на Слима Лемке. На голове у него была «кепка свободы». Увидев меня, он, похоже, обрадовался, а я поблагодарил его за то, что он не тянул с выплатой денег (уже через три дня после суда над Стью он пришёл в салон Сидрис и принёс тридцать долларов Гонконга за всю шайку). Я угостил его выпивкой. Как оказалось, его полное имя было Мозес Лемке Стоун; он был членом банды Стоунов. С одной стороны, это меня порадовало: оказывается, мы с ним были родственниками, а с другой — неприятно удивило. Однако даже самые лучшие семьи, такие, как Стоуны, не всегда могут устроить браки для своих сыновей. Мне вот повезло, иначе я бы в его возрасте тоже слонялся по коридорам.

Я поведал ему о нашем родстве по линии матери. Он проникся ко мне тёплыми чувствами и спустя некоторое время спросил:

— Кузен Мануэль, тебе никогда не приходило в голову, что нам следовало бы самим выбирать себе Надсмотрщика?

Я ответил, что нет, не приходило. Надсмотрщика назначает Администрация, и я полагаю, что она и впредь будет его назначать. Я спросил, кто забивает ему голову подобными идеями. Он утверждал, что никто, это просто так — мысли. Разве у него нет права на то, чтобы думать?

Придя домой, я испытывал сильное искушение проверить через Майка, состоит ли этот парень в Партии, и если да, то какова его партийная кличка. Но это было бы против правил безопасности, да и по отношению к самому Слиму это было бы нечестно.

Третьего мая 2076 года был задержан и подвергнут допросу семьдесят один человек по имени Саймон. Ни одна газета не сообщила об этой истории, но о ней знали все. К этому времени наша организация уже разрослась до десятого уровня, на котором партийные клички начинались с буквы «И», то есть в ней состояло около двенадцати тысяч человек, которые могли разнести повсюду эту историю гораздо быстрее, чем я думал. Мы делали особый упор на то, что одному из этих опасных лиц было всего лишь четырнадцать лет, — это было неправдой, но производило сильное впечатление.

Стью Ла Жуа оставался с нами на протяжении всего февраля и марта, он затянул возвращение на Терру до начала апреля, постоянно сдавая билеты. Когда я указал ему на то, что он вплотную подошёл к той невидимой черте, за которой могут начаться необратимые физиологические изменения, он только ухмыльнулся и посоветовал мне не забивать себе этим голову. Но мне удалось уговорить его пользоваться центрифугой.

Стью не хотел уезжать даже в конце апреля. На прощание все мои жёны и Вайо целовали его со слезами на глазах, и он уверял нас, что непременно вернётся. Но он уехал, потому что у него было Дело: к этому времени он уже был членом Партии.

В принятии решения о вербовке Стью я участия не принимал — в этом деле у меня было несколько пристрастное мнение, но Вайо, проф и Майк пришли к единодушному решению о том, что следует рискнуть; и я с радостью принял их суждение.

Поспособствовало этому и то, что сам Стью обладал таким обаянием, что мог с помощью него увести младенца от материнской груди. Ганс показывал ему гидропонику фермы, и Стью, грязный и потный, таскался с ребятами по нашим туннелям — помогал собирать урожай с китайских рыбных прудов, получал укусы от наших пчёл, учился обращаться со скафандром и выходил вместе со мной на поверхность, чтобы помочь с установкой солнечных батарей, помогал Анне забивать борова и учился дубить кожи, сидел с Дедом, с почтением выслушивая его наивные рассуждения о Терре, мыл вместе с Мамой посуду — работа, которой ни один мужчина в нашей семье никогда не занимался, возился на полу с детьми и щенятами, учился молоть муку и обменивался с Мамой кулинарными рецептами.

Я представил его профу; с этого началось выяснение того, что представляет собой Стью с политической точки зрения. К тому времени как проф познакомил его с «Адамом Селеном», мы ещё не пришли ни к какому решению и в любой момент могли пойти на попятную. К тому времени как Стью вступил в нашу организацию, мы перестали притворяться и дали ему понять, что Адам был нашим председателем, который обычно по соображениям безопасности ни с кем не встречается лично.

Больше всех потрудилась Вайо. Именно на её суждение полагался проф, когда решил выложить карты на стол и сообщить Стью о том, что мы готовим революцию. Стью это не удивило: он сам уже догадался об этом и только ждал, когда мы ему доверимся.

Стью отправился на Земную сторону, имея при себе специальную книжицу с кодами. Я не специалист по кодам и шифрам, знаком только с основными принципами этого дела — я, как и любой компьютерщик, изучал их, когда занимался теорией информации. Шифр представляет собой некое математическое преобразование, при помощи которого одна буква заменяется другой, самые простые шифры использованы на смещении порядка букв в алфавите.

Шифр может быть невероятно сложным, особенно если он составлен с помощью компьютера. Но все шифры имеют один недостаток — преобразование алфавита связано с определённой закономерностью. Если один компьютер смог этот шифр выдумать, то другой сможет его взломать.

Коды лишены этого недостатка. Предположим, в книге кодов встречается группа букв ГЛОПС. Означает ли это «Тётя Минни в четверг будет дома» или число 3,14157?

Значение будет таким, какое вы сами ему припишете, и ни один компьютер не сможет определить его путём анализа входящих в группу букв. Но если в распоряжении компьютера окажется достаточное количество таких групп и рациональная теория о том, что конкретно они могут означать или хотя бы с какой именно областью знаний они связаны, он, естественно, сумеет разобраться в их смысле, потому что само наличие смысла предполагает существование определённой системы. Но это задача совсем другого, более сложного уровня.

Выбранный нами код представлял собой один из самых распространённых вариантов кодов, использующихся в коммерции: такой код и на Терре и на Луне используют для деловых сообщений. Но мы его переработали. Проф и Майк потратили много часов, обсуждая, какую именно информацию Партии может потребоваться передать или получить от своего агента на Терре.

Затем Майк использовал весь гигантский объём заложенной в него информации, чтобы разработать и получить новый набор смысловых групп для нашей книги кодов, с помощью которых мы могли бы послать сообщение типа «Скупайте урожай риса следующего года», что будет означать, к примеру, «Спасайте свою жизнь, нас раскрыли». С помощью этого кода можно было передать всё, что угодно, поскольку он содержал в себе и шифровые сигналы, которые позволяли передать любое сообщение, даже такое, которое нельзя было предусмотреть заранее.

Затем однажды ночью Майк распечатал эти сигналы, используя оборудование «Лунной Правды», и ночной редактор передал рулон бумаги другому товарищу, который преобразовал его в крошечный ролик микрофильма и в свою очередь передал его по назначению. Никто из них так и не узнал, чем именно им пришлось заниматься и для чего это было нужно.

В конечном итоге коды оказались в сумке у Стью. Досмотр багажа на межпланетных рейсах к тому времени стал очень строгим, и проводился он озлобленными полицейскими, но Стью был уверен, что у него не возникнет проблем. Возможно, он просто проглотил ролик. После этого некоторые из отправленных на Терру компанией «Луноход» сообщений передавались Стью через его лондонского брокера.

Частично целью всего этого дела были финансы. Партия была вынуждена тратить деньги на Земной стороне. Деньги переводил туда «Луноход» (не только украденные; некоторые из наших предприятий приносили весьма значительную прибыль). Но Партия нуждалась в более крупных суммах. Стью предстояло заняться спекуляциями, действуя в соответствии с известным ему планом революции. Он, Майк и проф провели много часов, обсуждая, какие акции поднимутся, а какие упадут после дня Икс. Это было стихией профа, я в играх такого рода ничего не смыслю.

Но деньги были нужны и до дня Икс; было необходимо подготовить общественное мнение и создать благоприятный климат. Мы нуждались в гласности, нуждались в делегатах и сенаторах Федерации Наций, нуждались в том, чтобы какое-нибудь государство признало нас сразу же после того, как наступит день Икс. Нам было необходимо, чтобы простые граждане говорили друг другу за кружкой пива: «Да что там такого, в этой груде камней, ради чего стоило бы рисковать жизнями наших солдат? Да пусть они отправляются к чертям!»

Деньги для формирования общественного мнения, деньги для подкупа, деньги для финансирования подставных организаций и для того, чтобы проникнуть в уже существующие организации, деньги, чтобы довести до всеобщего сведения правду об истинной природе экономики Луны. Эти сведения сначала появлялись в виде научных исследований, а затем и в популярной форме. Деньги, чтобы убедить министерство иностранных дел по крайней мере одной из крупных стран, что существование Свободной Луны даст ей ряд преимуществ, деньги, чтобы заинтересовать один из крупных картелей идеей лунного туризма…

Слишком много нужно было денег! Стью предложил своё собственное состояние, и проф, полагая, что сердце человека находится там же, где и его сокровища, не стал отклонять это предложение. Но тем не менее денег по-прежнему не хватало, а сделать было необходимо многое. Я не знаю, был ли Стью в состоянии переделать хотя бы десятую часть этих дел; всё, что я мог, — это держать пальцы скрещёнными за его удачу. Но, по крайней мере, у нас теперь был канал связи с Террой. Проф заявлял, что контакты с врагом необходимы для ведения любой войны, если уж действительно предстояло драться, а затем искать взаимоприемлемый способ уладить дело. (Проф был пацифистом, но его пацифизм, так же как и его вегетарианство, нисколько не мешали рационализму — из него вышел бы потрясающий теолог.)

Как только Стью отбыл на Землю, Майк пересчитал наши шансы. Получилось один к тринадцати. Я спросил его, что за чертовщина происходит?

— Но, Ман, — терпеливо объяснил он, — это ведь увеличивает риск. То, что этот риск необходим, нисколько не влияет на тот факт, что он возрастает.

Я заткнулся. Примерно в это же время, в начале мая, возник новый фактор, который кое в чём уменьшил риск, а кое в чём увеличил. Среди всего прочего Майк контролировал и микроволновые каналы связи между Луной и Террой: каналы, по которым поступали коммерческие сообщения и научные данные, новостные и видеоканалы, каналы, которые обслуживали радиотелефонную связь, каналы, которые обеспечивали приём и передачу сообщений Администрации, в том числе и те, по которым передавалась совершенно секретная информация Надсмотрщика.

За исключением рапортов Надсмотрщика, Майк мог читать все эти сообщения, включая и коммерческие, для передачи которых использовались специальные коды и шифры — взлом шифров представлял для него задачку на уровне разгадывания кроссвордов, и никто не мог предположить, что этой машине нельзя доверять. Никто, за исключением Надсмотрщика. Я полагаю, что он не доверял технике вообще, он был из тех людей, которые полагают, что любое устройство сложнее пары ножниц является заумным, таинственным и подозрительным — мышление человека каменного века.

Надсмотрщик пользовался кодом, который Майк никогда не видел. Он также использовал шифр и, работая с ним, обходился без помощи Майка. В офисе своей резиденции он держал маленькую шифровальную машинку. Ко всему прочему он получил указание с Земной стороны, предписывающее ему постоянно изменять время передач. Нет сомнений, он чувствовал себя в полной безопасности.

Майк взломал его шифр и определил, по какому принципу происходит изменение времени передачи сообщений. Сделал он это просто ради тренировки. Он не стал связываться с расшифровкой используемого Надсмотрщиком кода, пока проф не предложил ему заняться этим, — ему это было просто неинтересно.

Но уж коли проф попросил, Майк энергично взялся за расшифровку совершенно секретных сообщений Надсмотрщика. Поскольку раньше Майк сразу же после передачи удалял их из своей памяти, начинать ему пришлось со скрупулёзного сбора материала для дешифровки. Медленно, по крупицам он накапливал данные для анализа — дело продвигалось вперёд со скрипом, поскольку Надсмотрщик использовал этот метод шифровки только в случае крайней необходимости. Интервал между отправлением таких сообщений иногда составлял целую неделю.

Но постепенно Майк начал понимать значения групп букв, хотя и со значительной долей неопределённости. Код нельзя расшифровать сразу и целиком — вполне возможна такая ситуация, при которой вы будете знать значения девяноста девяти групп послания, но так и не сумеете понять его смысл, поскольку одна-единствениая группа, какой-нибудь ГЛОПС, так и останется для вас бессмысленным набором букв.

Однако и тот, кто пользуется кодом, тоже сталкивается с проблемами: если вместо ГЛОПС по ошибке будет написано ГЛОПТ, то у него возникнут неприятности. Для любого способа связи необходима избыточность, иначе информация может быть утеряна. Майк со своим бесконечным терпением, которое присуще только машинам, начал прощупывать именно избыточность кода.

Он расшифровал значения большей части используемого Надсмотрщиком кода даже быстрее, чем предполагал сам. Надсмотрщик посылал теперь больше сообщений, чем раньше, и большинство из них были на одну тему, что сильно облегчало задачу, связанную с безопасностью и с подрывной деятельностью.

Судя по всему, мы заставили Морта нервничать; он взывал о помощи.

В своих рапортах он сообщал, что, несмотря на присылку двух отрядов стражей порядка, подрывная деятельность продолжалась, и требовал дополнительных войск для охраны ключевых точек во всех поселениях.

Администрация заявляла, что это было бы просто абсурдно и что она не собирается разбрасываться элитными войсками Федерации Наций, которые навсегда утратили бы способность исполнять свои функции на Земной стороне, и что ему не стоит выдвигать подобных требований. Если ему нужно дополнительное количество охранников, то он может завербовать их из ссыльных — но такое увеличение расходов на административные нужды должно быть покрыто за счёт самой Луны.

Этот обмен посланиями заставил нас провести корректировку наших планов, ускорить некоторые фазы операции и притормозить остальные. Подобно хорошему обеду, революцию следует готовить так, чтобы в ней всё следовало одно за другим по порядку. На Земной стороне Стью требовалось время. Нам нужны были метательные снаряды и небольшие управляемые ракеты, а также кое-какое оборудование, чтобы швыряться камнями.

Сталь была проблемой — было необходимо закупить её, переработать и перевезти по системе туннелей к месту, где располагалась новая катапультная установка. Нам нужно было увеличить количество членов Партии хотя бы до уровня «К» — примерно до сорока тысяч человек, — причём таким образом, чтобы на нижних эшелонах оказались люди, обладающие скорее боевым духом, а не талантами. Для того чтобы не дать осуществить высадку войск, нам было необходимо оружие.

Поэтому мы свернули ту деятельность, которая сильно нервировала Надсмотрщика, и ускорили всё остальное. Саймон Шутник взял отпуск. Был пущен слух о том, что «кепки свободы» нынче не в моде — но их следует приберечь на будущее. Надсмотрщик перестал получать издевательские звонки по телефону. Мы перестали провоцировать столкновения с охранниками — мы их не прекратили, просто их количество пошло на спад.

Несмотря на все наши усилия успокоить Надсмотрщика, появился симптом, который вызвал уже наше беспокойство. Хотя не поступало никаких сообщений (по крайней мере, нам не удалось ни одного перехватить) о том, что Надсмотрщик добился согласия на свои требования относительно присылки войск, но он начал выселять людей из Комплекса. Гражданские служащие, которые жили там, начали присматривать себе жильё в Л-Сити. Администрация начала пробное бурение и исследования грунта, расположенного в непосредственной близости от Комплекса. Эти кубометры породы вполне можно было превратить в новое поселение.

Всё это могло означать, что Администрация готовится принять необычно большую партию заключённых. Но было вполне возможно, что эти помещения предназначались для совершенно иных целей, нежели размещение людей.

— Зачем вы обманываете самих себя? — спросил Майк. — Надсмотрщик намеревается получить войска, и помещения предназначены для казарм. Если бы существовало какое-нибудь другое объяснение, я бы знал о нём.

— Но, Майк, — сказал я, — если они действительно собираются прислать войска, почему же ты ничего не слышал об этом? Ведь тебе практически удалось разгадать код Надсмотрщика.

— Не практически, а полностью. Но на последних двух кораблях сюда приезжали важные персоны из Администрации. И я не знаю, о чём они говорили, — они были далеко от телефонов.

Мы попытались разработать план, который позволил бы нам справиться с десятью дополнительными отрядами стражей порядка, — количество было вычислено по объёму грунта, который, в соответствии с оценками Майка, собирались извлечь. Получалось, что мы могли бы справиться с таким количеством войск, но это означало бы огромное количество смертей, а отнюдь не тот бескровный государственный переворот, который планировал проф.

Мы прилагали все усилия для того, чтобы ускорить процесс, пока не произошло нечто непредвиденное.

13

Её звали Мари Лайонс, восемнадцати лет от роду, место рождения — Луна, куда её мать была выслана в составе Корпуса Мира в 2056 году. Сведения об отце отсутствовали. Судя по всему, она была существом безобидным. Работала мелким клерком в департаменте космических перевозок, жила в Комплексе.

Может быть, она ненавидела Администрацию, и ей доставляло удовольствие дразнить стражей порядка. А может быть, началом всему послужила коммерческая сделка, в соответствии с которой она сдала своё тело в краткосрочную аренду. Теперь уже не узнаешь. В изнасиловании принимало участие шестеро солдат. Не удовлетворившись этим, они жестоко издевались над ней, а затем убили. Но незаметно избавиться от тела им не удалось, и другая женщина — одна из гражданских служащих Администрации — наткнулась на него прежде, чем оно успело остыть. Она закричала. Это был её последний крик.

Мы узнали об этом сразу же; Майк позвонил нам троим, когда Альварес и командир стражей порядка пытались докопаться до сути дела в офисе Альвареса. Судя по всему, командиру этих головорезов не составило никакого труда обнаружить виновных, и теперь они с Альваресом занимались тем, что допрашивали их по одному, а в промежутках между допросами ругались друг с другом. Мы услышали, как Альварес сказал:

— Я же говорил вам, что ваши бандиты должны иметь своих собственных женщин! Я же вас предупреждал!

— Бросьте, — отвечал офицер. — Я сказал вам раз и повторю снова, что никаких женщин сюда не пришлют. Сейчас нам нужно решить вопрос о том, как замять случившееся.

— Вы что, с ума сошли? Надсмотрщик уже знает об этом.

— Мы пока ещё не во всём разобрались.

— Ох, заткнитесь и давайте сюда следующего.

Вайо присоединилась ко мне в мастерской почти сразу же, как узнала об этой грязной истории. Макияж не мог скрыть её бледности. Она ничего не сказала, уселась рядом со мной и крепко вцепилась в мою руку.

Наконец допрос закончился, и офицер покинул офис Альвареса. Они так и не смогли прийти к единому мнению. Альварес хотел, чтобы шестерых преступников немедленно публично казнили, командир стражей порядка продолжал настаивать на том, что это дело необходимо замять.

— Майк, держи под контролем эту линию, — велел проф, — и осуществляй прослушивание везде, где сможешь. Ну, Ман? Вайо? Какие у нас планы?

У меня не было никаких планов. Я ещё не успел превратиться в холодного и безжалостного революционера. Мне просто хотелось изо всех сил двинуть по лицам обладателей тех шести голосов, которые мы слышали.

— Не знаю. Что нам теперь делать, проф?

— Что делать? Мы оказались на спине у тигра, теперь нам предстоит ухватить его за уши. Майк, где Фин Нильсен? Отыщи его.

— Он как раз звонит, — ответил Майк и соединил Фина с нами.

— …На станции подземки «Южная», — услышал я. — Оба охранника мертвы, и ещё шестеро наших людей. То есть я имею в виду просто людей, может быть, они вовсе и не наши товарищи. Ходят совершенно дикие слухи о том, что эти головорезы с ума посходили и занимаются тем, что насилуют и убивают женщин в Комплексе. Адам, мне нужно поговорить с профом.

— Я слышу, Фин, — сказал проф сильным, уверенным голосом. — Мы выступаем сейчас же. Нам придётся это сделать. Бери лазерные ружья и поднимай людей, которые умеют с ними обращаться, — всех, кого отыщешь.

— Адам, ты согласен?

— Делай, как говорит проф. Затем перезвони.

— Погоди, Фин, — вмешался я. — Это Мани, мне нужно одно из этих ружей.

— Ты не умеешь с ними обращаться, Мани.

— Если ружьё лазерное, то я знаю, как им пользоваться!

— Мани, — сказал проф с нажимом, — заткнись. Ты только понапрасну тратишь время. Пусть Фин приступает к делу. Адам, передай сообщение Майку. Скажи ему, что мы вводим в действие чрезвычайный план номер четыре.

Поведение профа послужило мне примером; я постарался овладеть собой. А то ведь я начисто забыл, что Фину не полагается знать о том, что Майк — это не кто-нибудь, а Адам Селен собственной персоной. У меня вообще в голове не осталось ничего, кроме яростного гнева.

— Фин уже отключился, проф, — сказал Майк, — а я привёл в действие чрезвычайный план номер четыре ещё тогда, когда всё это началось. Сейчас прекращена передача всех сообщений, кроме текущих передач, которые были запланированы заранее. Вы ведь не хотите, чтобы я прервал их трансляцию?

— Нет, продолжай следовать чрезвычайному плану номер четыре. Не передавай на Терру ничего, что могло бы позволить им догадаться о том, что здесь происходит. Если придёт такое сообщение, попридержи его, мы обсудим, что делать.

Чрезвычайный план номер четыре представлял собой список мер, принимаемых в критической ситуации в отношении средств связи. Он, по сути, предполагал введение цензуры на передаваемые на Терру новости, причём таким образом, чтобы там не возникло никаких подозрений. Для этого Майку предстояло, говоря на разные голоса, извиняться за невозможность в данный момент установить прямую голосовую связь. Однако не должно было возникнуть никаких проблем с передачей записанных на плёнку сообщений.

— Программа запущена, — сказал Майк.

— Хорошо. Мани, сынок, успокойся и займись своими делами. Пусть другие дерутся, ты нужен здесь. Нам придётся заниматься импровизацией. Вайо, свяжись с товарищем Вилией, пусть она уберёт из коридоров всех нерегулярников. Отправьте детей по домам, и пусть они там и остаются. Нам совсем не нужно, чтобы пострадали дети.

— Прямо сейчас, проф?

— Подожди секунду. Как только поговоришь с Сидрис, займись своими стилягами. Я хочу, чтобы они устроили погром в городском офисе Администрации — вломились туда и начали крушить всё вокруг, и чтобы было побольше шума, криков и разрушений — но, по возможности, постарайтесь, чтобы никто не пострадал. Майк, чрезвычайный план «М». Отключи все линии связи с Комплексом, за исключением твоих собственных.

— Проф, — запротестовал я, — какой смысл устраивать там погром?

— Мани, Мани! Это же наш день! Майк, новость об изнасилованиях и убийствах уже достигла других поселений?

— Я ничего не слышал об этом. Я прослушиваю разные линии связи методом случайной выборки. Везде, за исключением Луна-Сити, на всех станциях подземки всё тихо. Только что началось сражение на станции «Западная». Хотите послушать?

— Не сейчас. Мани, отправляйся туда и понаблюдай. Но в драку не ввязывайся и держись поблизости от телефона. Майк, поднимай тревогу во всех поселениях. Передай новость но системе ячеек и, вместо рассказа о том, что произошло на самом деле, используй версию Фина. Солдаты насилуют и убивают женщин в Комплексе — я дам тебе детали или можешь изобрести их сам. Да, ты можешь отдать приказ остальным охранникам, которые находятся на станциях подземки в других поселениях, вернуться в свои казармы? Я хочу, чтобы начался бунт, но нет никакого смысла в том, чтобы посылать безоружных людей против вооружённых, если без этого можно обойтись.

— Я попробую.

Я бегом бросился к станции подземки «Западная» и замедлил шаг, только когда приблизился к ней. Коридоры были полны разъярёнными людьми. Город клокотал от такой ярости, какой мне прежде видеть не доводилось, и, когда я пересекал Казвей, я услышал крики и шум толпы, доносившиеся оттуда, где располагался городской офис Администрации, хотя, по моим прикидкам, Вайо ещё никак не могла успеть связаться со своими стилягами — судя по всему, то, что планировал проф, произошло и без него, совершенно спонтанно.

Сама станция была до предела забита людьми, и мне пришлось проталкиваться сквозь толпу, чтобы удостовериться, что охранники, которые раньше занимались проверкой паспортов, либо мертвы, либо сбежали. Они были мертвы, а вместе с ними трое селенитов, в том числе мальчик не старше тринадцати лет. Я протолкался к одному из телефонов и доложил об увиденном.

— Возвращайся, — сказал проф, — но перед этим постарайся выяснить личность одного из этих охранников. Мне нужно знать его имя и звание. Фин тебе на глаза не попадался?

— Нет.

— Сообщи мне, где находится будка, из которой ты звонишь, узнай имя охранника и возвращайся.

Одно из тел исчезло, видимо, его куда-то уволокли. Один бог знает, зачем оно кому-то понадобилось. Тело другого охранника было изувечено до неузнаваемости, но я сумел протиснуться сквозь толпу и снять с его шеи цепочку с медальоном. Пробившись назад к телефону, я обнаружил, что в его кабинке находится женщина.

— Леди, — обратился я к ней, — мне нужно позвонить. Это очень срочно.

— Пожалуйста, звоните, — сказала она, — чёртова игрушка всё равно не работает.

Для меня она заработала. Я думаю, что Майк позаботился о том, чтобы никто не занял этот телефон в моё отсутствие. Я сообщил профу имя охранника.

— Хорошо, — сказал он. — Ты уже видел Фина? Он будет искать тебя рядом с этой будкой.

— Нет, ещё не… Подождите секундочку, вот он, появился.

— Хорошо, скажи ему, чтобы он обождал чуток. Майк, ты можешь сымитировать голос этого охранника?

— Нет, проф, извините, не могу.

— Ладно, тогда просто говори хрипло и испуганно; существует вероятность, что командир стражей порядка не очень хорошо знает его голос. Или, возможно, этот вояка позвонил бы прямо Альваресу?

— Он, скорее всего, позвонил бы своему командиру. Альварес отдаёт солдатам приказы только через него.

— Тогда позвони командиру. Доложи о нападении и попроси о помощи. Сделай так, чтобы казалось, что говорящий умер в середине разговора. Добавь звуки мятежа и что-нибудь вроде крика «Вот он, этот чёртов ублюдок!» прямо перед тем, как говорящий умрёт. Можешь провернуть такой трюк?

— Запрограммировано. Ох и весело! — сказал Майк.

— Давай, Мани, действуй и дай нам поговорить с Фином.

План профа состоял в том, чтобы выманить из бараков свободных от дежурства охранников, при этом люди Фина должны были подстеречь их в тот момент, когда они будут выходить из капсул. И этот план сработал, сработал настолько, что в то время как Морт Бородавка продолжал слать отчаянные послания на Земную сторону, у него оставалось лишь несколько людей, которых он мог использовать для своей защиты. Ни одно из его посланий так и не дошло до адресата.

Я наплевал на все рассуждения профа о дисциплине, и к тому времени, когда должна была прибыть вторая капсула с солдатами, у меня уже было лазерное ружьё. Я убил двоих из этих головорезов и, обнаружив, что ярость в моей крови поутихла, позволил другим стрелкам разделаться с остальной частью отряда. Половина стражей порядка не стала выходить из капсулы, и нам пришлось их оттуда выкуривать, после чего они присоединились к своим погибшим товарищам. Но к этому времени я уже вернулся на свой командный пост рядом с телефоном.

Решение Надсмотрщика о том, чтобы отсидеться в резиденции, вызвало беспорядки в Комплексе. Альварес был убит, его судьбу разделили командир охранников и двое его подчинённых. Но большая группа солдат числом в тринадцать человек забилась в нору вместе с Мортом. Как только выяснилось, что вооружённое сопротивление может быть оказано лишь в резиденции Надсмотрщика, проф приказал Майку приступить к следующей фазе операции.

Майк отключил освещение во всём Комплексе, за исключением самой резиденции Надсмотрщика, и уменьшил поступление кислорода до такого уровня, что люди начали задыхаться — не настолько, чтобы убить их, но вполне достаточно, чтобы они оказались выведенными из строя. В самой резиденции запас кислорода скоро снизился до нуля, вместо него там появился чистый азот, так продолжалось в течение десяти минут. После этого люди Фина, успевшие надеть скафандры, вышли из подземки на личной станции Надсмотрщика, взломали замки воздушных шлюзов и проникли в резиденцию. Луна была нашей.

Книга вторая

Вооружённая чернь

14

Итак, волна патриотизма захлестнула нашу новую нацию и объединила её.

Разве не это утверждает история? Ох, братцы.

Клянусь всем на свете, подготовку к революции и сравнить нельзя с тем, что начинается после того, как вы её выиграете. Так уж случилось, что мы захватили власть слишком рано — ничего не было подготовлено, а сделать предстояло тысячу дел. Администрация Луны исчезла, но ведь была ещё та Администрация, которая находилась на Земной стороне и за которой стояла Федерация Наций, а они и не думали исчезать. Если бы в течение одной или двух недель была осуществлена высадка хотя бы одного корабля с десантом, выведен на орбиту хотя бы один крейсер, то они могли бы без особых усилий вернуть себе Луну в любой момент. Мы были просто толпой.

Новая катапульта была испытана, но количество готовых к сбрасыванию каменных снарядов в металлической оболочке можно было пересчитать по пальцам одной руки — моей левой руки. К тому же катапульта не является тем типом оружия, которое можно использовать против кораблей или войск. У нас не было ничего, что можно было бы использовать для борьбы с кораблями. На складах Гонконга Лунного имелось несколько сот дешёвых лазерных ружей — китайские инженеры оказались на редкость смышлёными, — но было слишком мало людей, умеющих с ними обращаться.

Кроме того, Администрация выполняла и полезные функции. Закупала лёд и зерно, продавала воду, воздух и электроэнергию, осуществляла контроль ещё за дюжиной ключевых моментов. Не важно, что будет происходить в будущем, колёса должны были продолжать вертеться. Устроив погром в городских офисах Администрации, мы, судя по всему, поторопились, поскольку были уничтожены все документы. Однако проф продолжал настаивать на том, что жителям Луны был необходим символ, на который они могли обрушить свой праведный гнев, а офисы вполне для этого подходили — они были наименее ценными и наиболее одиозными.

Но тем не менее управление коммуникациями оставалось в руках Майка, а это означало, что он управлял практически всем. Проф начал с установления контроля над новостями, поступающими с Земной стороны и передаваемыми туда. Майку предстояло заниматься цензурой и фабрикацией фальшивых новостей до тех пор, пока мы не придём к решению о том, что именно следует сообщать на Терру. Кроме того, был введён в действие план «М», который предусматривал, что Комплекс будет отрезан от остальной части Луны, а вместе с ним связи лишатся обсерватория Ричардсона и работающие вместе с ней лаборатории — радиотелескоп Пирса, селенофизическая станция и всё прочее. Учёные с Терры, работавшие в этих лабораториях, тоже представляли собой проблему — их состав постоянно менялся; если им удавалось продлить срок своего пребывания на Луне хотя бы до шести месяцев, то исключительно благодаря центрифуге. Большинство находившихся на Луне жителей Терры, за исключением горстки туристов, были учёными. С этими людьми было необходимо что-то сделать. Для начала было бы достаточно не дать им возможности связаться с Террой.

В Комплексе были отключены все линии телефонной связи, и Майк даже после того, как движение возобновилось, не позволял капсулам останавливаться на какой-нибудь из станций Комплекса, пока Фин Нильсен и его отряд не закончили свою грязную работу.

Оказалось, что Надсмотрщик остался в живых, да мы и не намеревались убивать его. Проф считал, что живого Надсмотрщика в любой момент можно сделать мёртвым, в то время как воскресить мёртвого, если он вдруг понадобится, нам не удастся.

Итак, Надсмотрщик выжил, а с ним и три его женщины. Однако пользы от него больше не было никакой — его мозг слишком долго находился в состоянии кислородного голодания и Надсмотрщик превратился в растение. Никто из его охранников так и не оправился, даже те, что были моложе его.

Больше никто в Комплексе не пострадал. Как только включился свет и возобновилась подача кислорода, все пришли в норму, включая и шестерых насильников, находившихся под замком в казармах. Фин решил, что просто расстрелять их было бы непростительным легкомыслием, поэтому он устроил над ними суд, использовав людей из своего отряда в качестве присяжных.

С убийц сорвали одежду и, связав по рукам и ногам, отдали на расправу женщинам Комплекса. Воспоминание о том, что произошло дальше, вызывает у меня приступ тошноты, но я не думаю, что на их долю выпало больше страданий, чем пришлось перенести Мари Лайонс. Женщины — существа удивительные: нежные, кроткие, мягкие, но при этом гораздо более беспощадные, чем мы.

Позвольте мне нарушить ход повествования и упомянуть о том, что случилось со шпиками. Вайо была в такой ярости, что намеревалась ликвидировать их, но когда дело дошло до самой ликвидации, весь её запал куда-то исчез. Я ожидал, что проф согласится с ней, но он покачал головой.

— Нет, дорогая Вайо, я не одобряю насилие, но существует только две вещи, которые можно сделать с врагом: врага надо либо убить, либо превратить в своего друга. Любое половинчатое решение грозит большими осложнениями в будущем. Человек, который однажды уже предал своих друзей, может сделать это ещё раз, а у нас впереди такое время, когда шпики будут очень опасны. Именно поэтому их нужно уничтожить. И уничтожить публично, чтобы другие дважды подумали, прежде чем пойти по их стопам.

— Профессор, — сказала Вайо, — вы как-то сказали, что если вы вынесете человеку приговор, то сами и казните его. Вы собираетесь это сделать?

— Да, дорогая, и в то же время нет. Их кровь будет на моих руках; я принимаю на себя эту ответственность. Я держу в голове кое-что другое и надеюсь, что это заставит всех остальных шпиков призадуматься.

В результате Адам Селен объявил, что некие люди за деньги работали тайными осведомителями Хуана Альвареса, покойного шефа Безопасности прежней Администрации, и обнародовал их имена и адреса. Адам не стал делать никаких предложений по поводу того, как с ними поступить.

Одному из них удалось скрываться в течение целых семи месяцев — для этого ему пришлось сменить имя и уехать в другой город. Но в начале 2077 года его тело было найдено с внешней стороны одного из шлюзов Новолена. Большинство шпиков, однако, не протянули и нескольких часов.

Уже в течение первых часов после переворота мы столкнулись с проблемой, с которой никак не предполагали столкнуться — с проблемой Адама Селена. Кто такой Адам Селен? Где он? Это ведь была его революция — он проработал каждую её деталь, и каждый из наших товарищей знал его голос. Мы вышли из тени… итак, где же Адам Селен?

Мы потратили большую часть ночи, обсуждая эту проблему в комнате отеля «Свалка», — мы спорили об этом в перерывах между обсуждением сотни других возникших проблем и разговорами с людьми, которые хотели знать, что делать дальше, в то время как «Адам» на разные голоса отдавал распоряжения по вопросам, которые не требовали обсуждения, фальсифицировал предназначенные для передачи на Терру новости, поддерживал изоляцию Комплекса и занимался множеством других дел. Нет ни малейших сомнений в том, что без Майка мы не сумели бы ни захватить Луну, ни удержать её.

Я считал, что «Адамом» должен стать проф. Он был нашим теоретиком, тем, кто разрабатывал наши планы, и его знали все; некоторые из наших товарищей, занимающие ответственные посты, знали его как «товарища Билла», другие люди знали и уважали профессора Бернардо де ля Паза — он учил чуть ли не половину всех уважаемых граждан Луна-Сити и множество людей из других поселений; он был известен всем важным персонам Луны.

— Нет, — сказал на это проф.

— Почему нет? — спросила Вайо. — Проф, вы уже избраны. Майк, скажи ему об этом.

— Я попридержу своё мнение, — сказал Майк. — Хочу услышать, что скажет проф.

— Майк, я думаю, что ты уже проанализировал ситуацию, — ответил проф. — Вайо, самый дорогой из моих товарищей, я не стал бы отказываться, если бы это было реально. Но у нас нет никакой возможности сделать, чтобы мой голос звучал как голос Адама, а каждый из наших товарищей знает его голос; именно для этой цели Майк и сделал его таким запоминающимся.

Затем мы обсудили возможность того, что нам всё-таки удастся выдать профа за Адама, в том случае если мы будем показывать только его видеоизображение, а Майк будет голосом Адама озвучивать всё, что говорит проф.

Но от этой идеи тоже пришлось отказаться — слишком много людей слышали профа и знали его голос и манеру говорить, ничуть не напоминающие те, что были у Адама. Затем мы рассмотрели эту же возможность в отношении меня — и у меня, и у Майка был баритон; не так уж много людей знали, как мой голос звучит по телефону, а уж о видео и речи не было.

Я отказался в весьма резкой форме. Людям и так предстояло немало изумиться, когда им станет известно, что я — один из помощников Председателя; и никто и никогда не поверит в то, что я и есть Номер Первый.

— Давайте остановимся на промежуточном варианте, — предложил я. — До настоящего времени личность Адама была тайной, пусть она так и останется тайной. Его будут видеть только по видео и только в маске. Проф, вы предоставите Адаму тело, а Майк обеспечит голос.

— Я не смог бы придумать другого столь же верного способа лишиться доверия в самый критический период, — покачал головой проф, — чем если у нас будет лидер, носящий маску. Нет, Мани.

Мы обсудили, не стоит ли нам поискать актёра, который сыграл бы эту роль. На Луне не было профессиональных актёров, но были хорошие любители, например Любительская труппа Луны или ассоциация «Новый Большой Театр».

— Нет, — сказал проф, — не говоря уж о том, что нам необходим актёр, обладающий некоторыми определёнными чертами характера — такой, которому не пришло бы в голову вообразить себя Наполеоном, — мы к тому же не можем ждать. Адам должен взять руководство в свои руки не позднее завтрашнего утра.

— В таком случае, — сказал я, — вы сами ответили на свой вопрос. Нам придётся использовать Майка и никогда не показывать его по видео. Он будет выступать только по радио. Придётся придумать какое-нибудь объяснение тому, почему Адама никто не должен видеть.

— Я вынужден согласиться с этим, — сказал проф.

— Ман, мой самый старый друг, а почему ты считаешь, что меня нельзя показывать? — спросил Майк.

— Ты что, не слушал? — поинтересовался я. — Майк, нам нужно показать по видео лицо и тело. У тебя есть тело, но оно представляет собой несколько тонн металла. А лица у тебя и вовсе нет, и считай, что тебе повезло — не надо бриться.

— А что мешает мне показать лицо, Ман? В данный момент я демонстрирую вам голос. Но за этим голосом нет никаких звуков. Я могу точно так же показать и лицо.

Я был настолько поражён, что не нашёл, что ответить. Я уставился на видеоэкран, который был установлен после того, как мы сняли эту комнату. Импульс — это импульс. Электроны мчатся друг за другом. Для Майка весь мир представлял собой различные последовательности электронных импульсов, посылаемых им, или принимаемых им, или преобразуемых внутри его.

— Нет, Майк, — сказал я.

— Почему нет, Ман?

— Потому что ты не сможешь. Ты научился прекрасно имитировать голос. Для этого требуется всего лишь несколько тысяч операций в секунду, для тебя это черепашья скорость. Но для создания видеоизображения требуется быстродействие приблизительно в десять миллионов операций в секунду. Майк, ты не обладаешь таким быстродействием. Я не могу даже помыслить о таком. У тебя нет такого быстродействия.

— Хочешь пари, Ман? — сказал Майк мягко.

— Раз Майк говорит, что он может это сделать, то он может, — с возмущением сказала Вайо. — Мани, тебе не следует говорить с ним в таком тоне.

— Майк, — сказал я медленно, — я не буду ставить на это денег. Но почему бы тебе не попытаться. Включить тебе видео?

— Я сам могу его включить, — ответил он.

— Ты уверен, что включишь именно то видео, которое у нас? Не стоит допускать, чтобы это увидел ещё кто-нибудь.

— Я не настолько глуп, — ответил он раздражённо. — Теперь, Ман, оставь меня в покое, поскольку, должен признаться, я собираюсь использовать все имеющиеся у меня ресурсы.

Мы молча ждали. Экран посерел, на нём появился некий намёк на линии развёртки, потом он снова стал чёрным, а затем в центре возникло слабое свечение, превратившееся в туманный эллипсоид, состоящий из светлых и тёмных пятен. Это было не лицо, а только смутный контур лица — такой иногда можно увидеть среди узоров, которые образуют закрывающие Терру облака.

Изображение немного прояснилось и стало чем-то напоминать картинку, которые выдают за снимок эктоплазмы[15]. Призрак лица.

Неожиданно изображение стало устойчивым, и мы увидели Адама Селена.

Это было всего лишь изображение зрелого мужчины. Не было никакого фона, только одно лицо, которое выглядело так, словно его вырезали из фотографии. Тем не менее для меня это был именно Адам Селен. Никем другим этот человек быть не мог.

Затем он улыбнулся, его губы и челюсти задвигались, язык коснулся губ, — и я испугался.

— Как я выгляжу? — спросил он.

— Адам, — сказала Вайо, — волосы не должны быть такими кудрявыми. И с обеих сторон лба их следует убрать. Иначе это выглядит так, словно ты носишь парик.

Майк подкорректировал картинку:

— Так лучше?

— Капельку получше. И разве у тебя на щеках нет ямочек? Я была уверена, что слышу ямочки на твоих щеках, когда ты смеёшься. Такие же, как у профа.

Майк-Адам улыбнулся ещё раз. На этот раз на его щеках были ямочки.

— Вайо, как мне следует одеться?

— Ты находишься в своём офисе?

— Да, я всё ещё в своём офисе. Сегодня вечером я вынужден задержаться здесь.

Фон изображения стал серым, затем изображение сфокусировалось и появился цвет. На календаре, висевшем на стене позади Адама, была видна дата — вторник, 19 мая 2076 года, часы показывали правильное время. Около его локтя стоял картонный стаканчик с кофе.

На письменном столе находилась фотография, на которой была изображена семейная группа: двое мужчин, женщина и четверо детей. Стал слышен фоновый шум, смутный гул площади Старого Купола — он звучал громче, чем обычно. Я услышал крики, а в отдалении кто-то пел Саймонову версию «Марсельезы».

Где-то за пределами экрана голос Джинуолла произнёс: «Господин?» Адам повернулся к нему.

— Я занят, Альберт, — сказал он, — не соединяй меня по телефону ни с кем, кроме ячейки «Б». А сам займись всем остальным. — Он снова взглянул на нас. — Ну, Вайо, какие будут предложения? Проф? Ман, мой сомневающийся друг? Так сойдёт?

Я протёр глаза.

— Майк, ты умудрился состряпать всё это?

— Конечно. Но обычно я стряпнёй не занимаюсь. Я женат.

— Адам, — сказала Вайо, — как ты можешь выглядеть таким аккуратным после столь тяжёлого дня?

— Я не позволяю мелочам портить мне жизнь. — Он взглянул на профа. — Профессор, если такое изображение подойдёт, давайте обсудим, что именно я буду говорить завтра. Я имею в виду моё выступление, предваряющее выпуск восьмичасовых новостей; нужно всю ночь анонсировать эту передачу и послать сообщение вниз по системе ячеек.

Мы проговорили всю оставшуюся часть ночи. Я дважды посылал за кофе, и Майку-Адаму тоже принесли новый картонный стаканчик. Когда я заказал сандвичи, он попросил Джинуолла, чтобы послали за несколькими сандвичами и для него. Я мельком увидел профиль Альберта Джинуолла — типичный бабу, индиец, получивший образование в английской школе, вежливый и немного заносчивый. До этого я понятия не имел, как он выглядит.

К трём часам мы выработали генеральную линию, затем Майк отрепетировал свою речь. Профессор указал на несколько пунктов, которые, по его мнению, следовало бы добавить. Майк внёс исправления. После этого мы решили немного отдохнуть, — даже Майк-Адам уже начал позёвывать, хотя в действительности Майк в течение всей ночи продолжал выполнять порученные ему дела: контролировал передачи на Терру, держал Комплекс отрезанным от линий связи и прослушивал множество телефонов.

Мы с профом устроились на большой кровати, Вайо растянулась на кушетке. Я свистнул, и свет выключился. Мы впервые за последний год спали без грузил.

Когда Адам Селен зачитывал обращение к Свободной Луне, мы как раз завтракали. Он был одновременно мягким и сильным, страстным и убедительным.

«Граждане Свободной Луны, друзья, товарищи, позвольте мне представиться тем, кто меня не знает. Я — Адам Селен, Председатель Чрезвычайного Комитета Освобождения Луны… теперь — Комитета Свободной Луны, поскольку все мы наконец свободны. Так называемая Администрация, которая в течение долгого времени узурпировала власть над нашей родиной, свергнута. Я являюсь временным главой того правительства, которое мы сейчас имеем, — Чрезвычайного Комитета.

В самое ближайшее время, сразу же, как только это станет возможным, вы изберёте себе своё собственное правительство. — Адам улыбнулся и сделал жест, словно призывая оказать ему поддержку. — Я надеюсь, что с вашей помощью мне удастся сделать всё, что в моих силах. Проявите терпимость — мы не сможем избежать ошибок.

Товарищи, если вы ещё не открылись своим друзьям и соседям, то сейчас самое время сделать это. Граждане, наши требования могут быть доведены до вашего сведения через ваших соседей, и я надеюсь, что вы добровольно согласитесь выполнить то, о чём мы просим вас. Это приблизит тот день, когда жизнь вернётся к своему нормальному течению — к своему новому нормальному течению, свободному от Администрации, свободному от охранников, свободному от размещённых здесь войск, свободному от паспортного контроля, обысков и беспричинных арестов.

Нам предстоит переходный период, поэтому я обращаюсь ко всем вам: пожалуйста, вернитесь к работе, продолжайте жить своей обычной жизнью. Тем из вас, кто работал в прежней Администрации, следует сделать то же самое. Возвращайтесь на работу. Ваши обязанности останутся прежними, и зарплату вам будут выплачивать, как и раньше, до тех пор, пока мы не решим, что из аппарата Администрации нам по-прежнему необходимо, что уже не нужно, а что следует сохранить в несколько изменённом виде.

Наши новые граждане, каторжники, отбывающие наказание, к которому вас приговорили на Земной стороне! Вы свободны, ваше заключение кончилось! Но я надеюсь, что на текущий период времени вы вернётесь к своей работе.

Мы не требуем от вас, чтобы вы делали это — дни насилия ушли в прошлое, — но мы вас настоятельно просим об этом. Конечно, вы вольны покинуть Комплекс, вольны идти куда вам заблагорассудится — движение капсул подземки к Комплексу и из него будет восстановлено незамедлительно. Но прежде, чем вы воспользуетесь своей новообретённой свободой, позвольте напомнить вам: „бесплатных завтраков не бывает“. Вам лучше пока оставаться там, где вы находитесь; мы будем доставлять вам пищу, возможно, не слишком изысканную, но зато горячую и вовремя.

Я попросил генерального менеджера компании „Луноход“ временно принять на себя исполнение ключевых функций свергнутой Администрации. Эта компания будет осуществлять временное руководство и приступит к анализу способов, которые позволят нам ликвидировать те структуры Администрации, которые способствовали поддержанию тирании, а её полезные структуры передать в частные руки. Пожалуйста, окажите им посильную помощь в этом деле.

Я обращаюсь с приветствием к гражданам государств Терры, которые находятся среди нас, к учёным, путешественникам и всем остальным. Вы являетесь свидетелями редкого события — рождения новой нации. Но рождение всегда сопровождается болью и кровью. Это рождение тоже не стало исключением. Мы надеемся, что всё уже позади. Вам не доставят ненужных неприятностей, и как только это станет возможным, мы организуем вашу доставку домой. С другой стороны, если вы решите остаться, то мы с ещё большей радостью приветствуем вас как своих новых сограждан. Но в настоящий момент я настоятельно прошу вас не появляться в коридорах и избегать инцидентов, которые могут повлечь за собой нежелательное кровопролитие. Проявляйте терпимость. А я со своей стороны призываю своих сограждан проявлять терпимость по отношению к вам.

Учёные Терры, находящиеся в Обсерватории и других подобных учреждениях, продолжайте свою работу и не обращайте на нас внимания. Тогда вы даже не заметите того, что вам пришлось стать свидетелями мук, которыми сопровождалось появление на свет новой нации. И ещё один момент — мне с сожалением приходится сообщить вам, что мы вынуждены временно вмешаться в ваше право на установление связи с Земной стороной. Это сделано исключительно в силу необходимости, и цензура будет снята сразу же, как только это станет возможным, — цензура ненавистна нам так же, как и вам.

Товарищи, не пытайтесь увидеться со мной и звоните, только если это действительно важно. У меня нет дублёров, я не спал всю прошлую ночь и предполагаю, что мне не придётся спать и сегодня. Я не могу обращаться к вам на митингах, не могу пожимать руки, не могу принимать делегации. Я должен постоянно находиться за своим письменным столом и работать — для того чтобы в ближайшее время сложить с себя все эти обязанности и передать их тому, кого вы сами изберёте.

Он улыбнулся:

— Я полагаю, что увидеться со мной будет столь же непросто, как с Саймоном Шутником».

Передача продолжалась пятнадцать минут и, по сути, сводилась к следующему: возвращайтесь к своей работе, проявляйте терпение и дайте нам время перевести дух.

Но учёным почти удалось не оставить нам времени — мне стоило раньше догадаться об этом, я ведь и сам того же поля ягода.

Вся связь с Земной стороной шла через Майка. Но у этих высоколобых была куча всякого электронного оборудования. И как только они пришли к определённому решению, сооружение передатчика, сигнал которого мог достичь Терры, заняло у них лишь несколько часов.

Нас спасло только то, что нашёлся один учёный, симпатизировавший нашему делу и полагавший, что Луна должна быть свободной. Он постарался дозвониться до Адама Селена, но вышел на одну женщину из нашего вспомогательного подразделения, сформированного нами из членов ячеек уровней «В» и «Г». К такой системе нам пришлось прибегнуть в качестве самозащиты, поскольку, несмотря на все просьбы Майка, сразу же по окончании передачи половина Луны попыталась дозвониться до Адама Селена с самыми разными вопросами, начиная от людей, обращавшихся к нему с просьбами и требованиями, и кончая озабоченными личностями, желающими объяснить Адаму, как именно он должен делать своё дело.

После того как мне пришлось ответить на сотню звонков, которые поступили ко мне благодаря рвению какого-то товарища из телефонной компании, мы и установили это буферное подразделение. К счастью, та женщина, которая отвечала на звонок учёного, разобралась в ситуации и перезвонила мне.

Спустя несколько минут мы с Фином Нильсеном и несколькими вооружёнными людьми, которые пожелали присоединиться к нам, направлялись в капсуле к зоне, где располагались лаборатории. Наш информатор побоялся назвать своё имя, но сообщил, где находится передатчик. Мы поймали их как раз в тот момент, когда они вели передачу, и они остались в живых только благодаря быстроте действий Фина. У его людей руки чесались устроить расправу. Но нам совсем не хотелось создавать прецедент; мы с Фином достигли соглашения по этому вопросу ещё по пути сюда. Учёных сложно запугать — у них мозги работают иначе. Следовало подойти к ним с другой стороны.

Я ударом ноги разбил передатчик вдребезги, приказал их руководителю, чтобы все собрались в холле, и потребовал устроить там перекличку — в месте, которое находилось недалеко от телефона. Затем я поговорил с Майком, получил от него список имён и сказал главному:

— Доктор, вы сказали мне, что здесь собрались все. Но такие-то и такие-то люди отсутствуют. — Я перечислил ему семь имён. — Давайте их сюда!

Как выяснилось, отсутствующие граждане Терры, хотя и были извещены, просто отказались прервать свою работу — типичные учёные.

Затем я заговорил. Селениты стояли в одном конце комнаты, граждане Терры — в другом.

— Мы пытались обращаться с вами как с гостями, — сказал я, — но трое из вас попытались передать сообщение на Земную сторону. Возможно, им это удалось. — Я повернулся к руководителю учёных. — Доктор, я могу здесь всё обыскать: поселение, все сооружения на поверхности, все лаборатории — и уничтожить всё, что может быть использовано для создания передатчика. Я сам по профессии электронщик, поэтому знаю, что существует огромное количество различных узлов, которые можно превратить в передающее устройство. Предположим, я уничтожу всё, что можно использовать в подобных целях, и, не разбираясь во всех тонкостях, попутно уничтожу все приборы, назначение которых мне не ясно. Каков будет результат?

Можно было подумать, что я собираюсь убить его ребёнка. Его лицо стало пепельным.

— Это приведёт к остановке всех исследований… к уничтожению бесценной информации… к потере я даже не знаю какого количества денег. Цифра составит приблизительно полмиллиарда долларов.

— Я придерживаюсь того же мнения. Впрочем, мы можем и не крушить всё это оборудование, а просто забрать его с собой и предоставить вам работать без него.

— Это будет почти так же скверно. Вы должны понимать, что, если прервать эксперименты…

— Я знаю. Чем забирать отсюда какое-либо оборудование и, возможно, при этом пропустить что-нибудь — проще увезти вас всех в Комплекс и разместить там. У нас есть для этого помещения — казармы солдат. Но это тоже приведёт к тому, что эксперименты будут прерваны. Кроме того… Откуда вы, доктор?

— Из Принстона. В Нью-Джерси.

— Вы находитесь здесь уже в течение пяти месяцев и наверняка делаете упражнения и носите на себе грузила. Доктор, если мы вас заберём отсюда, то вы, возможно, никогда больше не увидите Принстон, потому что если мы вас заберём, то мы вас запрём. Ваше тело ослабнет. Если критическое положение затянется надолго, вам ничего не останется, как стать одним из селенитов — хотите вы этого или нет. И всем вашим высокоинтеллектуальным помощникам тоже.

Маленький, самоуверенный человек выступил вперёд — один из тех, за кем пришлось посылать дважды.

— Вы не можете это сделать! Это противозаконно!

— О каких законах вы говорите? О тех, которые действуют в вашем родном городе? Фин, — я повернулся, — покажи ему закон.

Фин вышел вперёд и направил раструб эмиттера лазерного ружья прямо в живот выскочке. Большой палец Нильсена начал вдавливать спусковой крючок — предохранитель был снят.

— Не убивай его, Фин, — сказал я, а затем продолжал: — Если мне понадобится убить этого человека, чтобы убедить вас, то я это сделаю. Поэтому следите друг за другом. Ещё одна попытка выйти на связь с Террой приведёт к тому, что вы все окончательно распрощаетесь с надеждой вновь увидеть свой дом. И к тому же загубит все ваши исследования. Доктор, я предупреждаю лично вас: отыщите способ держать своих людей под контролем.

Я обратился к селенитам:

— Товарищи, проследите, чтобы они вели себя честно. Разработайте свою собственную систему охраны. Не позволяйте им обвести себя вокруг пальца. Каждый из земляных червей находится под подозрением. Если вам придётся ликвидировать кого-либо, делайте это без колебаний.

Я обернулся к главному:

— Доктор, любой из селенитов имеет право заходить куда угодно — даже в вашу спальню. Ваш вспомогательный персонал отныне становится вашим начальством во всём, что касается безопасности. Если житель Луны решит последовать за вами или за кем-нибудь другим в туалет, не спорьте, иначе он может разволноваться.

Я вновь обратился к селенитам:

— Безопасность превыше всего! Каждый из вас работает с кем-нибудь из этих земляных червей — наблюдайте за ними. Распределите между собой работу и постарайтесь ничего не упустить. Наблюдайте за ними так, чтобы они не могли построить даже мышеловку, не говоря уж о передатчике. Если это будет мешать вашей работе, не беспокойтесь, зарплату вам будут выплачивать как прежде.

Я увидел улыбки. Работа ассистента в лаборатории в те дни считалась для селенита одной из самых лучших — но все они работали под руководством земляных червей, которые смотрели на нас сверху вниз, даже те из них, которые притворялись и внешне были страшно вежливыми.

На этом всё и закончилось. Когда мне позвонили, я намеревался ликвидировать всех, кто принимал участие в этом заговоре. Но проф и Майк отговорили меня. В наши планы не входило проявлять насилие в отношении жителей Терры в том случае, если его можно было избежать.

Вокруг зоны, где располагались лаборатории, мы установили «уши» — чувствительные приёмники широкого диапазона, поскольку даже самый узконаправленный передатчик создаёт вокруг себя фон. Майк прослушивал все близлежащие телефоны.

Спустя некоторое время мы расслабились, поскольку в новостях, переданных с Земной стороны, не было ничего необычного. Там, похоже, безо всякого подозрения отнеслись к подвергнутым цензуре сообщениям, а частные и коммерческие сообщения, так же как и передачи Администрации, выглядели как обычно. А мы тем временем работали, стараясь сделать за дни работу, которая должна была занять месяцы.

В этой гонке со временем мы получили небольшую передышку, поскольку в тот момент на Луне не было ни одного пассажирского корабля и прибытие следующего ожидалось не раньше 7 июля. Мы, конечно, могли бы справиться с кораблём — выманили бы офицеров на обед к Надсмотрщику или ещё куда-нибудь, а затем выставили бы охрану возле их передатчиков или попросту разобрали бы их. Они не смогли бы взлететь без нашей помощи — в те времена лёд на Луне использовался и на поставки воды для реакторов.

Конечно, поставки воды не шли ни в какое сравнение с поставками зерна — один корабль в месяц считался в те времена очень оживлённым движением, в то время как зерновые баржи отправлялись каждый день. Таким образом, прибывающие корабли не представляли для нас сколько-нибудь значительной угрозы. Тем не менее нам повезло, что выпала эта передышка, — мы всеми средствами пытались сделать так, чтобы всё выглядело как обычно, до тех пор пока мы не сможем себя защитить.

Поставки зерна шли как и раньше; одна из барж была катапультирована в тот момент, когда Фин и его люди вламывались в резиденцию Надсмотрщика. Следующая тоже ушла по расписанию, и все следующие за ней тоже.

В этот период времени мы не могли позволить себе принимать поспешные решения или упустить что-нибудь важное. Проф знал, что делает. Для столь маленькой страны, как Луна, поставка зерна являлась операцией крупномасштабной, и для того, чтобы в этом деле произошли какие-либо перемены, был необходим срок, гораздо больший, чем половина лунного месяца. В этот процесс было вовлечено множество людей, и от того, как он шёл, зависело, получат ли они свой хлеб и своё пиво. Если бы наш Комитет распорядился наложить эмбарго и остановил скупку зерна, нас бы просто вышвырнули и заменили бы на новый комитет, который руководствовался бы совсем другими идеями.

Проф сказал, что потребуется время, для того чтобы воспитать у людей новый тип мышления. Тем временем зерновые баржи отправлялись как обычно. «Луноход» вёл учёт и выдавал расписки, используя имеющийся гражданский персонал. Официальные послания поступали от имени Надсмотрщика, и его голосом Майк говорил с Администрацией на Земной стороне. Заместитель Надсмотрщика проявил благоразумие, как только понял, что от этого зависит, сколько ему предстоит прожить. Главный инженер оставался на своём посту — Макинтайр на поверку оказался по натуре не доносчиком, а истинным селенитом. Главы остальных департаментов и всякая мелюзга не представляли собой проблемы; жизнь шла своим чередом; мы были чрезвычайно заняты демонтажем системы прежней Администрации и передачей её полезных функций частным организациям.

Объявилось не меньше дюжины человек, каждый из которых заявлял, что он и есть Саймон Шутник.

В ответ на это Саймон написал весьма резкие стихи, разоблачающие их как самозванцев, а его фото появилось на первых страницах «Лунатика», «Правды» и «Гонга». Вайо смогла снова стать блондинкой, она съездила на новую катапульту повидаться с Грегом, затем поехала навестить свой старый дом в Гонконге. С собой она взяла Анну, которая хотела посмотреть этот город. Вайо нуждалась в отдыхе, и проф уговорил её взять отпуск, заявив, что она может постоянно держать с нами связь по телефону.

Я взял на себя руководство её стилягами, а моими помощниками стали Слим и Хейзел — сообразительные, умные ребята, которым я мог доверять. Обнаружив, что я являюсь товарищем Борком и каждый день вижусь с Адамом Селеном, Слим почувствовал благоговение. У него самого партийная кличка начиналась с буквы «Ж».

Была ещё и другая причина, по которой они составили хорошую команду. У Хейзел неожиданно стали появляться плавно-округлые линии, и повинен в этом был не только роскошный стол Мими; просто она достигла определённой точки своей орбиты. Слим был готов сменить её фамилию на «Стоун» в любой момент, как только она этого пожелает. А пока он был занят выполнением партийной работы, которой он мог заниматься вместе с нашей маленькой рыжеволосой драчуньей.

Однако не все воспринимали происходящее с радостью. Многие из наших так называемых товарищей оказались не бойцами, а пустозвонами. Ещё большее количество людей считали, что раз мы ликвидировали Администрацию и захватили Надсмотрщика, то война окончена. Другие были возмущены, когда выяснилось, насколько низкую ступень они занимают в структурах партийной иерархии.

Они горели желанием избрать новую структуру и оказаться на вершине. Адам отвечал на бесконечное количество звонков с такими предложениями или с чем-нибудь вроде этого — он выслушивал, соглашался, убеждал их, что такие, как они, не должны понапрасну тратить время до выборов — и отсылал их ко мне или к профу. Я пытался поручать им кое-какую работу, но не могу припомнить, чтобы хоть кто-нибудь из этих амбициозных личностей не оказался на деле пустым местом…

Было необходимо переделать бесконечное количество дел, а работать не хотел никто. Ну, может быть, за исключением нескольких человек. Самыми лучшими из наших добровольных помощников оказались люди, которые раньше в поле зрения Партии не попадали. Но в общем и целом селениты, вне зависимости от того, состояли они в Партии или нет, к «патриотической» работе интереса не проявляли, если только она не оплачивалась достаточно хорошо. Один тип, заявлявший, что он член Партии (на самом деле он им не был), привязался ко мне в отеле «Свалка», где мы разместили свою штаб-квартиру; он хотел, чтобы я заключил с ним контракт на поставку пятидесяти тысяч значков для «Ветеранов Революции» — тех, кто вступил в Партию ещё до переворота, — утверждая, что это принесёт ему всего лишь небольшую прибыль (по моим прикидкам — около четырёхсот процентов), позволит мне немного подзаработать и осчастливит всех и каждого.

Когда я отшил его, он начал грозить, что сообщит об этом Адаму Селену — «моему очень близкому другу, который покажет тебе что почём» — как о факте саботажа.

Это была единственная «помощь», которую мы получили. А нужно нам было совсем другое. Нам нужна была сталь для новой катапульты, и в большом количестве. Проф поинтересовался, действительно ли необходимо заключать каменные снаряды в стальную оболочку, в ответ на что мне пришлось указать ему, что индукционное поле не может взаимодействовать с камнем. Нам нужно было переместить баллистические радары Майка на площадке старой катапульты и установить доплеровский радар у новой катапульты — нужно было проделать и то и это, поскольку мы предполагали, что на старую катапульту будет произведена атака из космоса.

Мы объявили, что нам требуются добровольцы — из всех, откликнувшихся на этот призыв, только два человека могли принести реальную пользу, а нужно было несколько сот механиков, не возражавших против того, чтобы работать в скафандрах. Нам пришлось нанять их за соответствующую оплату. «Луноход» был заложен в банке Гонконга Лунного — у нас не было времени на то, чтобы выкрасть такую сумму, а большая часть наших фондов была переведена к Стью на Земную сторону. Наш истинный товарищ, Фу Мозес Моррис, чья подпись стояла на большинстве наших документов, в результате дошёл до полного разорения, и ему пришлось начинать всё сначала, открыв в Конгвилле маленькую мастерскую. Это, однако, случилось позже.

После переворота сертификаты Администрации, которые прежде шли по отношению к доллару Гонконга как три к одному, упали до уровня семнадцать к одному, и среди гражданских служащих поднялся вой, поскольку Майк продолжал расплачиваться с ними чеками Администрации. Мы объявили им, что они вольны остаться на своих должностях или уволиться; затем мы вновь наняли тех, кто был нам нужен, и стали платить им долларами Гонконга. Но это привело к тому, что образовалась большая группа людей, настроенных не в нашу пользу; они тосковали по «добрым старым временам» и были готовы вонзить нож в спину новому режиму. Фермеры, выращивающие зерно, и брокеры, торгующие им, тоже были недовольны, поскольку выплаты у катапульты продолжали осуществляться деньгами Администрации, по тем же фиксированным ценам, что и раньше.

«Мы не хотим их брать!» — вопили они, а представитель «Лунохода» пожимал плечами и говорил им, что они и не обязаны, но раз уж это зерно всё ещё поступает Администрации на Земной стороне (так оно и было), то и получить за него они могут только сертификатами Администрации. Поэтому либо берите чеки, либо грузите своё зерно обратно на вездеходы и убирайтесь отсюда.

Большинство брали деньги. Все ворчали, а некоторые грозились вообще прекратить выращивание зерна и вместо него заняться овощами, или волокнистыми культурами, или ещё чем-нибудь, что у них будут покупать за доллары Гонконга. Проф улыбался.

Нам был необходим каждый из бурильщиков Луны, особенно шахтёры, занимающиеся добычей льда, у которых имелись тяжёлые лазерные буры. Они были нужны нам в качестве солдат. Нужда в них была столь острой, что я рассматривал возможность своего вступления в их ряды, несмотря на то, что у меня не хватало одного крыла и я уже успел порядком подзабыть, как это делается. Но для того, чтобы справиться с большим буром, нужна сила, а протез — это всё-таки не мускулы. Проф велел мне не дурить.

Трюк, который мы собирались применить, не сработал бы на Земной стороне. Лазерный луч, несущий высокую энергию, лучше всего работает в вакууме — его эффективность тем выше, чем меньше он рассеивается.

Большие буры, которые раньше вгрызались в скальные породы в поисках карманов льда, теперь сделались нашей артиллерией, предназначенной для отражения атаки из космоса. Управляющие системы и кораблей и снарядов напичканы электроникой, а электронное оборудование не переносит, когда на него воздействуют узкосконцентрированным лучом, несущим в себе заряд энергии в несчётное количество джоулей. Если мишень загерметизирована (как пилотируемые корабли и большинство реактивных снарядов), достаточно просто пробить в них дыру и произойдёт резкая декомпрессия. Если она не загерметизирована, то луч тяжёлого лазерного бура всё равно может поразить её — ослепить, лишить управления или разрушить какой-нибудь узел, работа которого зависит от электроники.

Водородная бомба с разрушенными цепями электронного управления — это уже не бомба, а канистра с дейтеридом лития, которая может только развалиться на куски. Ослеплённый корабль — это уже не боевая единица, а никчёмная развалина.

На словах всё это замечательно, но на деле всё далеко не так просто. Лазерные буры никогда не предназначались для поражения мишеней, находящихся на расстоянии в тысячи километров, а для того, чтобы переделать их, повысив точность стрельбы, требовалось время. Артиллеристы должны были обладать недюжинной силой воли, чтобы до последнего момента не открывать огонь по цели, мчащейся на них со скоростью около двух километров в секунду.

Но ничего лучшего у нас не было, поэтому мы организовали Первый и Второй Добровольческие Артиллерийские Полки Обороны Свободной Луны — мы организовали два полка, чтобы Первый мог сверху вниз смотреть на Второй, а Второй — завидовать Первому. В Первый входили мужчины постарше, во Второй — молодые и полные рвения.

Хотя они и именовались добровольцами, мы платили им в долларах Гонконга — совсем не случайным было то, что на контролируемом нами рынке за лёд платили ничего не стоящими сертификатами Администрации.

Но самым важным было то, что мы раздули страх перед угрозой войны. Адам Селен выступал по видео, напоминая, что Администрация, без сомнений, попытается восстановить свою тиранию, а на подготовку к обороне нам отпущены считанные дни; газеты наперебой цитировали его высказывания и публиковали истории своего собственного изобретения — мы ещё до переворота прилагали значительные усилия к тому, чтобы завербовать журналистов. Людям настоятельно рекомендовалось держать скафандры под рукой и проверить установленную в домах систему, подающую сигнал в случае разгерметизации. В каждом из поселений был организован Корпус Гражданской Обороны.

Поскольку лунотрясения случаются довольно часто, то в каждом из поселений имелись специальные команды по герметизации, которые находились в постоянной готовности. Но, несмотря на использование силиконовых прокладок и стеклопластика, утечки происходили во всех поселениях. В туннелях Девисов наши ребята постоянно следили за поддержанием герметичности. Но теперь мы набрали сотни человек в аварийные команды, которым предстояло заниматься устранением неисправностей в случае разгерметизации. Большая часть этих команд состояла из стиляг, которых мы натаскали на учебных тревогах и которым велели, находясь на дежурстве, постоянно носить скафандр с открытым шлемом.

Они прекрасно справлялись с этой работой. Но некоторые идиоты пытались поиздеваться над ними, заявляя, что они просто играют в солдатиков, и обзывая их «Адамовыми яблочками» и тому подобными выражениями. Одна из команд занималась учениями, отрабатывая установку временного воздушного шлюза на месте повреждённого, а в это время один из таких остряков, стоя рядом, громко высмеивал их. Ребята из команды гражданской обороны продолжили заниматься своим делом, закончили установку шлюза, закрыли шлемы скафандров и провели проверку его работы. Убедившись, что шлюз держит воздух, они схватили шутника, затащили его во временный шлюз, а затем дальше, в область нулевого давления, и бросили его там.

С тех пор те, кто находил подобную деятельность забавной, стали держать своё мнение при себе. Проф полагал, что нам следует в мягкой форме выразить стилягам своё неудовольствие по поводу столь безапелляционно проведённой ликвидации. Я не согласился с ним и настоял на своём; я не видел другого способа улучшить породу. С точки зрения приличных людей, некоторые виды болтовни вполне заслуживают того, чтобы за них карали смертной казнью.

Но самую сильную головную боль у нас вызывали самопровозглашённые государственные деятели.

Я уже упоминал о том, что селениты аполитичны? Они таковы, когда политика означает необходимость сделать что-нибудь. Но вряд ли хотя бы раз случалось так, чтобы двое селенитов, собравшись за литром пива, не принялись громогласно обмениваться соображениями о том, как именно нужно управлять всем вокруг.

Как я уже говорил, эти господа, сами себя назначившие специалистами в области политической деятельности, уже предпринимали попытку вцепиться в Адама Селена. Но у профа было уже заготовлено для них местечко; каждый из них получил приглашение принять участие в работе Специального Конгресса по Обустройству Свободной Луны, который собрался в Зале Общин Луна-Сити, где была принята резолюция о том, что сессия этого Конгресса не завершится до тех пор, пока не будет выполнена вся работа, — и поехало: неделя в Луна-Сити, следующая в Новолене, затем в Гонконге, далее по кругу.

Все заседания этого Комитета транслировались по видео. На первом из них председательствовал проф, а Адам Селен обратился к собравшимся и призвал их как можно тщательнее выполнить свою работу: «На вас смотрит история».

Я прослушал несколько заседаний, затем отозвал профа в сторонку и попросил его, во имя Господа Бога, объяснить мне, зачем всё это ему понадобилось?

— Я всегда полагал, что вы не хотите никакого правительства. Вы хоть слышали, чем там, с тех пор как вы оставили их без присмотра, занимаются эти фрукты?

Он улыбнулся так, что на щеках заиграли ямочки.

— А что тебя беспокоит, Мануэль?

Меня беспокоило многое. В то время как я надрывался, пытаясь раздобыть тяжёлые буры и людей, которые умели бы обращаться с ними как с пушками, эти бездельники потратили всё утро, обсуждая проблему иммиграции.

Некоторые хотели вообще прекратить её. Другие вознамерились обложить её налогом, достаточно высоким для обеспечения финансирования правительства (это при том, что из ста селенитов девяносто девять человек приволокли на Скалу силой!). Некоторые хотели сделать её селективной, при этом отбор должен был производиться по «этническому признаку». (Интересно, кем бы они сочли меня?) Некоторые хотели ограничить иммиграцию исключительно женщинами до тех пор, пока соотношение полов не достигнет пропорции пятьдесят на пятьдесят.

Это заставило одного из скандинавов заорать:

— Да, приятель! Пусть нам сюда шлют баб! Тысячи и тысячи баб! Я женюсь на всех сразу!

Это была самая разумная реплика за всё утро.

В другой раз они обсуждали время. Конечно, время по Гринвичу не имеет никакого отношения к лунному времени. Но зачем оно нужно, раз уж мы всё равно живём под поверхностью планеты. Покажите мне хотя бы одного селенита, который был бы в состоянии сначала спать две недели, а затем две недели работать. Лунные сутки не согласуются с обменом веществ у человека. Было предложено сделать лунный месяц — один оборот Луны вокруг своей оси — равным двадцати восьми дням ровно (вместо существующих 29 дней, 12 часов, 44 минут и 2,78 секунды). Для этого предлагалось удлинить сутки — а вместе с ними часы, минуты и секунды, так, чтобы это позволило приравнять продолжительность половины лунного месяца к двум неделям.

Конечно, лунные сутки необходимы для очень многих целей. Именно по ним определяют время, когда и зачем можно выходить на поверхность и сколько там можно оставаться. Но, помимо того, это сильно осложнило бы взаимодействие с нашим единственным соседом.

Поскольку я всё-таки был электронщиком, то меня от этой идеи просто затрясло. Что ж теперь, выбросить все книги, таблицы и инструменты и начать всё с нуля? Мне было известно о том, что кое-кому из моих предков пришлось в своё время переключиться с английской системы мер на метрическую, но они сделали это, чтобы упростить некоторые вещи. Четырнадцать дюймов в футе и какое-то совершенно непонятное число футов в миле. Унции и фунты. Боже ты мой!

В принятии тех изменений был свой смысл — но зачем же всеми средствами пытаться создать неразбериху?

Кто-то предложил создать комитет, призванный точно определить, что именно является языком Луны, а затем наложить штрафы на всех, кто пользуется английским Терры или ещё каким-нибудь из языков Земной стороны. О, мой народ!

Я прочёл в «Лунатике» их проекты системы налогообложения — они предлагали ввести целых четыре типа «единого налога»: налог на кубометры, представлявший собой штраф, который накладывался на человека, увеличившего объём своих туннелей, подушный налог (все платят поровну), подоходный налог (хотелось бы мне взглянуть на того, кто сумеет рассчитать доход семьи Девис или попытается получить такую информацию от Мамы!) и «воздушный налог», который представлял собой не привычную для нас плату за воздух, а нечто совсем иное.

Я не вполне понял, почему это «Свободная Луна» собирается драть с нас налоги. У нас их никогда раньше не было, и мы прекрасно обходились без них. Вы просто должны платить за всё, что вы получаете. Бзавнеб. А как ещё?

В другой раз какой-то надутый болван выдвинул предложение о том, чтобы дурной запах изо рта или от тела был признан преступлением, караемым ликвидацией. Я вполне мог бы согласиться с ним — мне приходилось оказываться в переполненной капсуле вместе с такими вонючими личностями. Но такое случается нечасто, и существует естественная тенденция, ведущая к отмиранию этого недостатка: судя по тому, какую разборчивость в этом вопросе проявляют женщины, те, от кого постоянно разит, или те, кто на свою беду не может избавиться от дурного запаха, вряд ли окажутся включёнными в процесс воспроизводства себе подобных.

Одна представительница слабого пола (большинство там составляли мужчины, но женщины компенсировали свою малочисленность при помощи глупости) располагала длинным списком предложений, которые ей хотелось превратить в постоянно действующие законы, — все эти предложения касались сугубо частных дел. Запретить все типы групповых браков. Никаких разводов. Никаких «прелюбодеяний» — нам пришлось справляться о значении этого понятия.

Никаких напитков крепче четырехградусного пива. Церковные службы должны проходить только по субботам. Никакими другими делами в этот день заниматься нельзя. (А как насчёт обслуживания систем, обеспечивающих подачу воздуха и регуляцию температуры и давления, леди? Как насчёт телефонов и капсул подземки?)

У неё имелся и длинный список лекарственных средств, которые, по её мнению, следовало запретить, и другой более короткий список, медикаменты из которого должны были выдаваться не иначе как по указанию лицензированного врача. (Что такое «лицензированный врач»? Целитель, к которому я хожу, имеет вывеску с надписью «практикующий врач» и занимается на стороне букмекерством, именно поэтому я к нему и хожу. Леди, поймите, на Луне нет медицинских школ!)

Она даже хотела поставить вне закона азартные игры. Да если селениту запретить бросать кости там, где ему вздумается, то он отправится в любой притон, где ему предоставят такую возможность, даже если кости там будут со смещённым центром тяжести.

Поскольку было ясно, что по части ненормальности она не уступит ни одному киборгу, то меня потряс не столько сам список вещей, которые она ненавидела, а то, что всегда находился кто-нибудь, готовый согласиться с её запретами.

Должно быть, в глубине души человека присутствует острое желание не допустить того, чтобы другие люди поступали так, как им заблагорассудится. Законы, правила — все они писаны для других. Тёмная сторона нашей личности, что-то, что присутствовало в нас ещё до того, как мы слезли с деревьев, так и не исчезло и тогда, когда мы выпрямились.

Ведь никто из этих людей не сказал: «Пожалуйста, примите такой закон, который не позволил бы мне делать то, что, насколько мне известно, мне делать не следует».

Нет, товарищи, дело всегда касалось того, что они ненавидели в соседях. Остановить соседей было необходимо, «ради их же собственного блага», а вовсе не потому, что их занятия вызывали раздражение выступавшего.

Слушая то, что говорилось на этих заседаниях, я почти жалел, что мы избавились от Морта Бородавки. Он сидел себе в своей норе вместе со своими женщинами и не пытался указать нам, как должна протекать наша личная жизнь. Но профа всё это, казалось, совершенно не волновало; он продолжал улыбаться.

— Мануэль, ты что, действительно полагаешь, что эта толпа умственно отсталых детишек способна принять какие-нибудь законы?

— Но вы ведь велели им сделать это. И настаивали на этом.

— Мой дорогой Мануэль, я просто решил сложить все яйца в одну корзину. Я очень хорошо знаю каждого из этих людей. Я ведь выслушивал их годами. И очень заботливо отбирал людей в разные комитеты. Каждый из них носится со своими собственными безумными планами, и они просто не смогут не переругаться. Я позволил им избрать председателя, но ухитрился навязать такого слизняка, который не сумеет и узла на верёвке развязать, — он полагает, что любой предмет нуждается в «дальнейшем изучении». У меня нет практически никаких причин для беспокойства; если людей больше, чем шестеро, то они не смогут прийти к согласию ни по одному вопросу, если их трое, то проблема несколько упрощается, но если с работой может справиться один человек, то будет самым разумным, чтобы он ею и занимался.

Именно поэтому все известные в истории парламенты если и совершали что-нибудь выдающееся, то исключительно благодаря тому, что в них было несколько сильных личностей, которые подмяли под себя всех остальных. Поэтому, сынок, не бойся, этот Специальный Конгресс ничего не сделает… А если они и примут какой-нибудь закон, то исключительно от усталости, и в нём будет такое количество противоречий, что его придётся отвергнуть. Но они теперь не путаются у нас под ногами. Кроме того, есть кое-что, для чего они нам понадобятся в дальнейшем.

— Но вы же сказали, что они не способны ничего сделать.

— Они и не будут этого делать. Один человек напишет то, что нужно, и поздно ночью, когда они будут очень усталыми, они примут этот документ под шумные возгласы одобрения.

— И кто же этот человек? Вы имеете в виду Майка?

— Это Томас Джефферсон[16]. Он, мой мальчик, был первым из рациональных анархистов, тем самым человеком, которому почти удалось реализовать свою систему при помощи одного из лучших образчиков риторики, который когда-либо существовал в написанном виде. Но его поймали на этом, чего мне, я надеюсь, удастся избежать. Я не в состоянии улучшить его формулировки, я просто приспособлю их к реалиям Луны двадцать первого века.

— Я слышал о нём. Это ведь он освободил рабов?

— Можно сказать, что он попытался, но потерпел неудачу. Не забивай себе этим голову. Как у нас продвигается дело с обороной? Я не вижу возможностей продолжать притворство после того дня, когда ожидается прибытие следующего корабля.

— Мы не успеем закончить подготовку к этому времени.

— Майк говорит, что мы должны быть готовы к этому времени.

Мы не были готовы к сроку, но и корабль не прибыл. Учёные перехитрили и меня, и тех селенитов, которым я велел наблюдать за ними. Они установили передающее устройство в фокусе самого большого рефлектора. А ассистенты-селениты купились на лицемерное утверждение о том, что эта штуковина предназначена исключительно для астрофизических исследований — это, мол, новая деталька для радиотелескопа.

Думаю, что для радиотелескопа такая деталь и впрямь была чем-то новым. Излучатель ультракоротких волн и остальное оборудование соединялись с рефлектором при помощи волновода, а зеркало использовалось для того, чтобы точно сфокусировать излучение. Получилась система, по конструкции сильно напоминающая первые модели радаров. А металлическая сетка и фольга теплоизолирующего экрана антенны задерживали паразитное излучение, именно поэтому установленные мной «уши» ничего не услышали.

При помощи этого устройства они и послали сообщение, изложив в деталях свою версию происходящего. Первой реакцией на это сообщение оказался полученный нами запрос от Администрации Земли, присланный Надсмотрщику с требованием опровергнуть эту мистификацию, найти её автора и положить ей конец.

Вместо этого они получили от нас Декларацию Независимости.

«На ассамблее Конгресса, состоявшейся четвёртого июля две тысячи семьдесят шестого года…»

Это было прекрасно.

15

Подписание Декларации Независимости прошло в полном соответствии с тем, что говорил проф. Он преподнёс её им в конце долгого дня, объявив, что после обеда состоится специальная сессия, на которой выступит Адам Селен. Адам зачитал текст вслух, комментируя каждое из предложений, а затем прочёл весь документ целиком без остановок, так что высокопарные фразы прозвучали подобно музыке. Люди рыдали. Рыдала и сидевшая рядом со мной Вайо, да я и сам тоже был готов разрыдаться, хотя и читал документ раньше.

Затем Адам взглянул на них с экрана и сказал:

«Будущее ждёт. Пусть ваши труды будут достойны самой высокой оценки».

И вместо того, чтобы предоставить ведение собрания председателю, он передал его в руки профа.

Склока началась в двадцать два ноль-ноль. Конечно, они весьма благосклонно восприняли этот документ. В течение всего дня доходившие до нас новости сводились к тому, какие мы скверные, как нас надо наказать, какой урок нам надо преподать и тому подобное. Не было необходимости подливать масла в огонь; вполне хватало тех гадостей, которые поступали с Земной стороны, — Майк вырезал все сообщения, в которых звучали мнения «но, с другой стороны». Если когда-либо и был такой день, когда Луна ощущала себя единой, то это, вероятно, было 2 июля 2076 года.

Итак, они собирались принять этот документ; проф знал об этом ещё до того, как предложил его им.

Но они не были готовы принять его так, как он был написан:

— Уважаемый председатель, во втором параграфе употреблено слово «неотчуждаемый». Оно не вполне подходит; следовало бы вместо него использовать слово «неотъемлемый», и разве слова «священные права» не прозвучали бы с большим достоинством, чем «неотъемлемые права»? Мне бы хотелось услышать, какие мнения существуют по этому вопросу.

Этот тип был почти что в здравом уме — просто литературный критик, создание столь же безобидное, как мёртвые дрожжи в пиве. Но были и такие… Взять, к примеру, ту женщину, которая всё и всех ненавидела. Она была тут как тут, вместе со своим списком; она зачитала его вслух и внесла предложение о том, чтобы его целиком включили в Декларацию Независимости, «чтобы народы Терры знали, что мы цивилизованны и можем занять своё место среди прочих представителей человечества!».

Проф не только позволил ей безнаказанно выступить с подобными предложениями, он ещё и всячески поощрял её, позволяя ей говорить за счёт других, желающих высказаться, затем крайне любезно поставил её предложения на голосование, хотя они даже не были одобрены. Конгресс действовал согласно правилам, для выработки которых потребовалось несколько дней непрерывных свар; проф был знаком с этими правилами, но следовал им, только когда это было ему выгодно. Предложение этой дамы было провалено под громкие крики, и она удалилась.

Затем кто-то встал и сказал, что такой длинный список, конечно, не следует включать в Декларацию, но почему бы не включить в неё некоторые основные принципы? Возможно, следовало бы включить в неё заявление, что государство Свободная Луна гарантирует всем свободу, равенство и безопасность? Не надо излишней детализации, только основные принципы, которые, как известно, представляют собой истинные цели правительства.

Да, это вполне правильно, такое предложение вполне можно принять, но нужно написать «гарантирует свободу, равенство, мир и безопасность» — правильно, товарищи? Они устроили целую свару по поводу того, включается ли в понятие «свобода» свобода от платы за воздух, или бесплатный воздух является частью понятия «безопасность»? Почему бы не перестраховаться и прямо не включить в этот перечень ещё и «бесплатный воздух»? Поступило предложение усовершенствовать формулировку и включить «бесплатные воздух и воду» — потому что если у вас нет воздуха и воды, то у вас нет ни свободы, ни безопасности.

Воздуха, воды и пищи.

Воздуха, воды, пищи и пространства.

Воздуха, воды, пищи, пространства и тепла.

Нет, давайте вместо слова «тепло» напишем слово «энергия». Тогда список будет исчерпывающим. В него будет включено абсолютно всё.

Приятель, да ты что, с ума сошёл? Это совсем не всё, ты кое-что упустил. И это твоё упущение — оскорбление всему женскому роду. Давай-ка выходи и скажи это ещё разок! Дайте мне закончить. Мы должны без обиняков сказать им, что мы не допустим больше посадки ни одного корабля, если только на его борту не будет по меньшей мере равного количества женщин и мужчин. Я сказал, по меньшей мере — и я не буду ничего принимать до тех пор, пока вопрос с иммиграцией не будет урегулирован должным образом.

Ямочки не исчезали со щёк профа.

Я начал понимать, почему проф весь день отсыпался, не надевая на себя грузил. Что касается меня, то я был очень усталым, поскольку весь день, не снимая скафандра, занимался тем, что врезал в грунт у катапульты последний из перемещённых туда баллистических радаров. Устали все; к полуночи толпа начала редеть, поскольку люди пребывали в полной уверенности, что сегодня ночью не будет приниматься никаких окончательных решений. Кроме того, им надоело выслушивать, как другие, а не они сами, несут всякую чушь.

Было уже за полночь, когда кто-то поинтересовался: почему Декларация была датирована четвёртым числом, тогда как сегодня только второе? Проф мягко возразил, что было уже не второе, а третье и не похоже, что Декларация будет оглашена раньше, чем четвёртого, а дата 4 июля имела символический смысл, который вполне мог сыграть нам на руку[17].

Когда стало известно, что до 4 июля ничего, скорее всего, не будет решено, некоторые разошлись. Но я кое-что подметил: по мере того как зал пустел с уходом одних людей, он заполнялся другими. Одно из только что освободившихся кресел занял Фин Нильсен. Появился товарищ Клейтон из Гонконга, сжал рукой моё плечо, улыбнулся Вайо, затем нашёл себе место и сел.

Внизу, в первых рядах, я заметил своих молодых помощников — Слима и Хейзел. Я как раз размышлял о том, что мне придётся подтвердить перед Мамой алиби Хейзел — сказать, что задержал её по партийным делам, — когда, с крайним удивлением, увидел рядом с ними Маму собственной персоной. И Сидрис. И Грега, который, по всем предположениям, должен был сейчас находиться на новой катапульте.

Я огляделся вокруг и увидел ещё около дюжины знакомых лиц — ночного редактора «Лунной Правды», генерального менеджера «Лунохода» и других товарищей, каждый из которых был проверен нами в деле. Я начал понимать, что проф просто подтасовал колоду. В Конгрессе не было фиксированного членства, и у наших верных товарищей было не меньше прав появиться здесь, чем у тех, кто в течение месяца занимался пустопорожней болтовнёй. Теперь в этом зале заседали они и голосовали против принятия всяких поправок.

Около трёх часов, когда я уже начал прикидывать, сколько ещё смогу выдержать, кто-то передал профу записку. Он прочёл её, стукнул председательским молоточком и сказал:

— Адам Селен просит вас уделить ему внимание. Полагаю, вы единогласно одобряете это?

Снова вспыхнул висевший за трибуной экран, и Адам сказал, что внимательно следил за обсуждением и его весьма воодушевляет, что он услышал такое количество содержательной и конструктивной критики. Но нельзя ли ему высказать одно предложение? Почему бы не признать, что ни один из написанных документов не бывает совершенен? Если эта Декларация устраивает их в принципе, почему бы не отложить доведение её до совершенства на потом и не принять её в нынешнем виде?

— Уважаемый председатель, я вношу такое предложение.

Его предложение приняли под крики одобрения.

— Имеются какие-нибудь возражения? — спросил проф. Он ожидал, подняв молоточек.

Человек, выступавший как раз в тот момент, когда Адам попросил слова, сказал:

— Ну… Я всё же настаиваю на том, что это деепричастный оборот, но ладно, пусть уж остаётся как есть.

Проф стукнул своим молоточком:

— Итак, принято.

Затем мы подходили один за другим и ставили подписи на большом свитке, «присланном из офиса Адама», — я заметил, что подпись самого Адама там уже была. Я поставил свою подпись прямо под подписью Хейзел — девочка уже выучилась писать, хотя её образование всё ещё хромало. Буквы, которыми она написала своё имя, были несколько кривыми, зато она написала их крупно и с гордостью. Товарищ Клейтон сначала написал свою партийную кличку, затем написал буквами своё настоящее имя, а затем поставил свою подпись на японском языке — три малюсенькие картинки, одна под другой. Два товарища вместо подписи поставили крестики, которые были тут же засвидетельствованы.

Той ночью (или, лучше сказать, утром) в зале находились все руководители Партии, а пустоголовых болтунов там оставалось не более дюжины. Но те из них, кто был там, тоже подписались, дабы история их не забыла.

Пока очередь медленно продвигалась вперёд, люди разговаривали. Проф постучал молоточком, привлекая внимание:

— Необходимы добровольцы для выполнения опасной миссии. Декларация будет передана по каналам новостей, но необходим кто-то, кто мог бы лично вручить её Федерации Наций на Терре.

Шум прекратился. Проф смотрел на меня. Я сглотнул и сказал:

— Запишите меня добровольцем.

— И меня, — эхом подхватила Вайо.

— Меня тоже! — сказала маленькая Хейзел Мид.

Через несколько минут набралось уже около дюжины добровольцев, начиная от Фина Нильсена и кончая Господином Деепричастный Оборот (который, если не брать в расчёт его пунктик, оказался совсем неплохим парнем). Проф переписал имена, пробормотал что-то насчёт того, что свяжется с ними, когда появится возможность воспользоваться транспортом.

Я отвёл профа в сторонку и спросил:

— Слушайте, проф, а вы не переутомились, занимаясь делами? Вы же знаете, что корабль, который должен был прибыть седьмого, отменён. Там сейчас поговаривают о том, чтобы ввести против нас эмбарго. Следующий корабль, который они отправят на Луну, будет боевым. Как вы планируете осуществить такое путешествие? В качестве пленного?

— Мы не будем пользоваться их кораблями.

— Чем же в таком случае? Вы собираетесь построить свой? У вас есть хоть какое-нибудь представление о том, сколько времени это займёт? Если вы вообще сумеете его построить, в чём я лично сомневаюсь.

— Мануэль, Майк говорит, что это необходимо, — и он уже всё продумал.

Я и сам знал, что это было необходимо. После того как нам стало известно, что умники из обсерватории Ричардсона умудрились переслать на Терру сообщение, Майк снова пересчитал наши шансы. На этот раз он давал нам только один шанс из пятидесяти трёх… и существовала настоятельная необходимость, чтобы проф отправился на Земную сторону. Но я не стал беспокоиться по поводу того, что невозможно; я весь день работал, чтобы мы сумели использовать этот единственный шанс из пятидесяти трёх.

— Майк обеспечит нам корабль, — продолжал проф, — он уже разработал проект, и сейчас ведётся работа над его осуществлением.

— Он уже разработал? Действительно? С каких это пор Майк у нас является инженером?

— А разве он не инженер?

Я совсем уже собирался ответить, но прикусил язык. У Майка не было учёных степеней. Он просто знал о технике больше, чем любой из людей. И о пьесах Шекспира, и о разных проблемах, и об истории, и обо всём, что угодно.

— Расскажите мне поподробнее.

— Мануэль, мы отправимся на Терру так же, как туда отправляют груз зерна.

— Что? Кого вы имеете в виду под словом «мы»?

— Тебя и меня. Все остальные добровольцы нужны были только в качестве декорации.

— Слушайте, проф, — сказал я. — Я никогда не отступался. Я трудился изо всех сил, даже когда вся затея казалась не более чем глупостью. Я носил грузила — они и сейчас на мне, — поскольку существовал шанс, что нам придётся отправиться в это отвратительное местечко. Но я подряжался отправиться туда на корабле, с пилотом, который поможет осуществить безопасную посадку, даже если в качестве пилота будет всего лишь киборг. Я никогда не соглашался отправиться туда в качестве метеорита.

— Очень хорошо, Мануэль, — сказал он. — Я всегда полагал, что у человека должна быть свобода выбора. Полетит твой дублёр.

— Мой кто?

— Товарищ Вайоминг. Насколько мне известно, если не считать тебя, она является единственным человеком, который достаточно тренирован для такого путешествия… ну, кроме нескольких жителей Терры.

Вот так и вышло, что я полетел. Но сначала я поговорил с Майком.

— Ман, мой первый друг, — сказал он снисходительно, — тебе не о чем беспокоиться. Я планирую отправить вас на барже КМ-187 серия 76, и вы без каких-либо хлопот прибудете в Бомбей. Но чтобы успокоить тебя, скажу, что я отобрал эту баржу потому, что её будут сводить с околоземной орбиты и посадят в Индии как раз тогда, когда Индия войдёт в поле моего зрения… и я добавил ещё один контур, который позволит мне перехватить управление с земли, если мне не понравится, как с тобой будут обращаться. Доверься мне, Ман, я всё продумал. Даже решение продолжать поставки зерна, после того как всё происходящее уже перестало быть тайной, было частью этого плана.

— Мог бы рассказать мне.

— Не видел необходимости тревожить тебя. Профессор всё знал, он должен был всё знать — я держал с ним постоянную связь. А твоя задача — просто позаботиться о нём и постараться, чтобы он сумел вернуться назад. И взять на себя его дело, если он умрёт, поскольку в этом отношении я ничего не могу сказать с уверенностью.

— Ладно, — вздохнул я, — но, Майк, ты, конечно, не думаешь, что, управляя баржей с такого расстояния, сможешь осуществить мягкую посадку? Тебе помешает уже то, что твои сигналы не смогут идти со скоростью выше скорости света.

— Ман, ты думаешь, что я ничего не смыслю в баллистике? Для той орбитальной позиции, на которой вы будете находиться, время от запроса до ответа и получения управляющего сигнала составляет менее четырёх секунд; и положись на меня, уж я-то не потеряю ни одной миллисекунды.

Обращаясь по околоземной парковочной орбите, вы за четыре секунды сможете по максимуму преодолеть расстояние в тридцать два километра, а по мере того, как вы будете заходить на посадку, это расстояние будет постепенно уменьшаться до нуля. Время реакции у меня значительно меньше, чем у пилота, осуществляющего посадку вручную, потому что я не трачу времени на оценку ситуации и выбор правильного образа действий.

Получается, что максимальное запоздание составит четыре секунды. Но в действительности оно будет значительно меньше, поскольку время реакции у меня гораздо меньше, так как я постоянно занимаюсь планированием и прогнозированием, предвижу, что может случиться, и создаю необходимые программы. Фактически я буду на четыре секунды опережать вас на траектории и мгновенно реагировать на всё, что происходит.

— Но в этой жестянке нет даже альтиметра.

— Теперь уже есть. Ман, пожалуйста, поверь мне. Я подумал обо всём. Я установил дополнительное оборудование единственно с целью успокоить тебя. Станция наземного контроля в Пуне уже посадила пять тысяч барж, у них ни разу не было осечки. Это замечательный результат; у них очень неплохой компьютер.

— Хорошо. Э… Майк, насколько силён удар, когда эти чёртовы баржи шлёпаются в океан? Сколько g?

— Удар не слишком силён. При выводе на орбиту баржи испытывают десятикратные перегрузки, затем перегрузка снижается до четырёхкратной… затем, перед самым приводнением, она обычно колеблется между пяти- и шестикратной. Удар о воду тоже будет не слишком сильным — примерно равным тому, когда падаешь в воду с высоты в пятьдесят метров. И при ударе вы не испытаете внезапного шока, перегрузка будет меньше трёх g. Затем вас выбросит на поверхность, вы ещё разок шлёпнетесь в воду, на этот раз слабо, а затем просто поплывёте, сила тяжести будет составлять один g. Ман, эти баржи делают настолько лёгкими, насколько это возможно, а всё ради экономии. Мы не можем позволить себе швырять их как попало, иначе у них швы разойдутся.

— Как мило. А что было бы, если бы тебе пришлось переносить ускорение от пяти до шести g? У тебя тоже разошлись бы швы?

— Я полагаю, что мне уже приходилось подвергаться шестикратным перегрузкам на том корабле, на котором меня сюда доставили. Если бы меня подвергли шестикратным перегрузкам сейчас, думаю, что оборвалось бы множество важных контактов. Однако меня больше заботят крайне высокие, кратковременные перегрузки, возникающие в результате ударных воли, которым я, по всей вероятности, подвергнусь, когда Терра примется бомбить нас. У меня недостаточно данных, чтобы сделать прогноз… Но я могу утратить функции, связанные с контролем над некоторыми из периферийных устройств, Ман. А в некоторых тактических ситуациях это может оказаться решающим фактором.

— Майк, ты действительно считаешь, что они будут нас бомбить?

— Судя по моим расчётам, да. Именно поэтому ваша поездка так важна.

На этом мы оставили разговор, и я отправился взглянуть на этот гроб. Лучше бы я остался дома.

Вам когда-нибудь приходилось видеть одну из этих дурацких барж? Это просто-напросто стальной цилиндр, снабжённый рулевыми и тормозными ракетами да ещё устройством радарного ведения. Она так же похожа на космический корабль, как пара плоскогубцев похожа на мою руку номер три. Эта баржа была вскрыта, и в ней как раз занимались оборудованием «жилых помещений».

Не было ни камбуза, ни туалета. Вообще ничего. А к чему? Нам предстояло находиться в ней всего лишь в течение пятидесяти часов. Отправляйся в путь натощак, и тогда тебе даже не понадобится гигиенический мешочек внутри скафандра. Кресла и бар тоже без надобности, ведь нам из скафандров не вылезать; на время путешествия нас накачают снотворным, и нам и дела ни до чего не будет.

Проф, по крайней мере, будет находиться под воздействием снотворного в течение всего путешествия. Мне же придётся бодрствовать во время посадки, чтобы попытаться выбраться из этой смертельной ловушки, если что-нибудь пойдёт не так и никто не придёт нам на помощь с консервным ножом.

Рабочие как раз занимались сооружением своего рода люльки, форма которой точно соответствовала спинке скафандров, — к этим вогнутостям нас и привяжут ремнями. И находиться в них мы будем вплоть до самого прибытия на Терру.

Казалось, что все они гораздо больше заботились о том, чтобы общая масса не изменилась после выгрузки пшеницы, о том, чтобы не сместить центр тяжести и не придать кораблю дополнительного вращательного момента, чем о нашем комфорте. Инженер, отвечающий за это дело, сказал мне, что в расчётах учитывался даже вес набивки, которая будет уложена в наши скафандры.

Я был рад услышать, что у нас в скафандрах будет набивка. Эти вогнутости выглядели не слишком мягкими.

Я вернулся домой в задумчивости. Вайо за обедом отсутствовала, и это было необычно. А Грег присутствовал, и это было ещё более необычно. Никто не сказал ни слова о том, что на следующий день мне предстояло изобразить из себя метеорит, хотя об этом было известно всем. Но я не замечал ничего необычного до тех пор, пока наше младшее поколение не вышло из-за стола, не дожидаясь команды. Тогда я понял, почему Грег после того, как утром закончилась сессия Конгресса, не вернулся назад в Океан Бурь, — кто-то попросил созвать семейный совет.

Мама оглядела нас и сказала:

— Все в сборе. Али, дорогой, закрой, пожалуйста, дверь. Дедушка, ты начнёшь?

Наш старший муж очнулся от полудрёмы над своим кофе и выпрямился. Он взглянул на сидевших за столом и веско сказал:

— Я вижу, что здесь собрались все. Я вижу, что детей уже отослали спать. Я вижу, что среди нас нет ни чужих, ни гостей. Мы собрались здесь согласно традиции, установленной Чёрным Джеком Девисом, нашим Первым мужем, и Тилли, нашей Первой женой. Если есть что-то, что напрямую касается безопасности и счастья нашего брака, пожалуйста, выкладывайте всё начистоту. Не держите это в себе. Таков наш обычай.

Дедушка повернулся к Маме и сказал:

— Займись этим, Мими, — а затем вновь соскользнул в состояние мягкой апатии. Но в течение той минуты, что он говорил, он был сильным, красивым, мужественным и энергичным человеком, таким, каким он был в дни, когда меня выбирали… и я внезапно чуть не расплакался, подумав о том, как мне тогда повезло.

А чуть позже я уже и не знал, повезло мне или нет. Я видел только одну причину, по которой мог быть собран этот совет, — то, что на следующий день мне предстояло отбыть на Земную сторону, с ярлычком, как у мешка с зерном. Могла ли прийти в голову Маме идея попытаться так настроить семью, чтобы она воспротивилась этому?

Никто не был обязан подчиняться решениям семейного совета. Но обычно все именно так и делали. В этом и была сила нашего брака: когда случалось что-нибудь, мы все держались вместе.

— Кто-нибудь хочет поднять вопрос, который нужно обсудить? — спросила Мама. — Пожалуйста, дорогие, говорите.

— Я хочу, — сказал Грег.

— Слушаем Грега.

Грег хороший оратор. Он может встать перед своей паствой и говорить с уверенностью о таких вещах, в которых я не уверен даже тогда, когда остаюсь один.

Но в тот вечер он выглядел каким угодно, только не уверенным в себе.

— Ну, — сказал он, — мы в нашем браке всегда старались сохранять баланс, чтобы среди нас были и молодые люди, и люди постарше, чтобы семья регулярно пополнялась новыми членами и чтобы эти добавления происходили через правильные промежутки времени, так, как нам было заповедано.

Мы иногда меняли кое-что — по вполне уважительным причинам, — он посмотрел на Людмилу, — а затем восстанавливали баланс. — Он снова взглянул на дальний конец стола, где по бокам Людмилы сидели Фрэнк и Али. — Как видно из записей, в течение многих лет средний возраст мужей в нашей семье был около сорока лет, а жён — около тридцати пяти. Именно с такой разницы в возрасте и начался наш брак более ста лет назад, поскольку Тилли было пятнадцать лет, когда она избрала себе в мужья Чёрного Джека, которому только что исполнилось двадцать. Сейчас средний возраст мужей у нас составляет почти точно сорок лет, в то время как средний…

— Грег, дорогой, — сказала Мама, — не забивай нам голову арифметикой. Просто изложи суть дела.

Я попытался сообразить, кого Грег имеет в виду. Тут нужно учесть, что в течение большей части предыдущего года я практически не бывал дома, а если всё-таки добирался до дому, то частенько уже тогда, когда все спали.

Но было ясно, что речь шла о браке, а в нашей семье никто прежде не предлагал заключить нового брака без того, чтобы у других членов семьи не было достаточно времени на то, чтобы внимательно присмотреться к кандидату. По-другому такие дела не делаются.

Оказалось, что я был дураком. Грег помедлил и сказал:

— Я предлагаю Вайоминг Нот.

Говорил же я, что я дурак. Я понимаю технику, а техника понимает меня. Но я ни в коем случае не претендую на то, что я знаю людей.

Когда я стану старшим мужем, — если проживу достаточно долго, — поступлю точно так же, как Дедушка, предоставлю Сидрис заниматься всеми делами. Но тем не менее… Давайте прикинем, Вайо вступила в церковь Грега. Грег мне нравится, более того, я люблю Грега. И восхищаюсь им. Но сколько бы раз вы ни пытались пропустить теологию его церкви через компьютер, ничего, кроме нуля, вы всё равно не получите. Нет никаких сомнений, что Вайо прекрасно знала это — она ведь познакомилась с этой теологией уже будучи взрослым человеком. Я подозреваю, что обращение Вайо означает только то, что ради Дела она была готова на всё.

Но Вайо завербовала Грега ещё до своего обращения. И именно она чаще других ездила на строительство новой катапульты — ей было легче уехать, чем мне или профу. Так что… чему удивляться-то? Удивляться совсем и не стоило.

Мама спросила:

— Грег, у тебя есть причины думать, что Вайо примет наше предложение о её избрании?

— Да.

— Очень хорошо. Мы все знаем Вайоминг, я уверена, что у каждого уже сформировалось о ней определённое мнение. Я не вижу причин затевать обсуждение… если только у кого-нибудь из вас нет желания сказать что-либо. Говорите.

Для Мамы всё это не было неожиданностью. Да и не могло быть. Ни для неё, ни для кого другого, поскольку Мама никогда бы не допустила созыва семейного совета, если бы не была уверена в его результатах.

— Очень хорошо, — сказала Мама, — давайте по порядку. Людмила?

— Я? Все знают, что я очень люблю Вайо. Я — за!

— Ленора, дорогая?

— Ну, возможно, мне удастся уговорить её снова стать чернокожей. Я думаю, что мы замечательно оттеняли друг друга. Её единственный недостаток — то, что у неё волосы светлее, чем у меня. Да!

— Сидрис?

— Я — за. Вайо — наш человек.

— Анна?

— Прежде чем высказывать своё мнение, мне надо кое-что сказать, Мими.

— Не думаю, дорогая, что это так уж необходимо.

— И тем не менее. Я собираюсь, согласно нашим традициям, вытащить это на свет. Так всегда поступала Тилли. В этом браке каждая из жён несёт своё бремя — даёт семье детей. Возможно, для вас будет неожиданностью узнать, что у Вайо уже было восемь детей…

Для Али это явно было неожиданностью. Он вскинул голову, челюсть у него отвисла. Я уставился в тарелку. Ох, Вайо, Вайо. Как же я допустил, что такое случилось? Теперь мне точно придётся заговорить.

А затем до меня дошло, что Анна всё ещё говорит:

— …таким образом, теперь она может иметь своих собственных детей. Операция прошла успешно. Но она очень обеспокоена из-за того, что существует возможность, что у неё снова родится неполноценный ребёнок, хотя, по словам директора клиники в Гонконге, это маловероятно. Мы просто обязаны дать ей почувствовать, как мы её любим, для того чтобы она перестала тревожиться.

— Мы будем любить её, — сказала Мама безмятежно. — Мы уже любим её. Анна, ты готова высказать своё мнение?

— Вряд ли это необходимо, не так ли? Я ездила с ней в Гонконг, я держала её за руку, пока ей восстанавливали трубы. Я голосую за Вайо.

— В этой семье, — продолжала Мама, — всегда придерживались того мнения, что наши мужья имеют право вето. Это несколько необычно, но начало этой традиции положила Тилли, и у нас никогда не было повода пожалеть об этом. Ну, Дедушка?

— Э? О чём ты говоришь, дорогая?

— Мы выбираем Вайоминг, Дедушка. Ты даёшь своё согласие?

— Что? Ну, конечно, конечно! Очень милая малышка. А скажи, что сталось с той симпатичной африканочкой, у неё ещё было похожее имя? Она что, рассердилась на нас?

— Грег?

— Я ведь сам это предложил.

— Мануэль? Ты воспрепятствуешь этому?

— Я? Мама, ты ведь меня знаешь.

— Да. Но иногда задаюсь вопросом, знаешь ли ты сам себя. Ганс?

— А что случится, если я скажу «нет»?

— Ты лишишься нескольких зубов, вот что, — быстро сказала Ленора. — Ганс голосует за.

— Прекратите, милые, — сказала Мама с мягким упрёком. — Избрание — это дело серьёзное. Ганс, говори.

— Да, да. Нам как раз пора завести симпатичную блондинку в этой… Ой-ой!

— Прекрати, Ленора. Фрэнк?

— Да, Мама.

— Али, дорогой? Единогласно?

Лицо юноши стало ярко-розового цвета, и он не смог произнести ни слова. Он только яростно закивал.

Вместо того чтобы назначить мужа и жену, которые разыскали бы нашу избранницу и передали ей предложение, Мама сразу же послала Людмилу и Анну привести Вайо, — оказалось, что она была совсем неподалёку, в салоне «Бонтон».

Это было не единственное отклонение от заведённого порядка. Вместо того чтобы назначить дату и устроить свадебную церемонию, позвали детей, и через несколько минут Грег уже держал открытую книгу, а мы приносили обеты, — и тут наконец-то я понял своей дурной головой, что всё свершалось с такой головоломной скоростью из-за того, что на следующий день мне на самом деле предстояло сломать себе голову.

Это было не что иное, как символическое проявление любви, которое моя семья испытывала ко мне, — символическое, поскольку первую ночь невеста всегда проводила со своим старшим мужем, а вторую и третью ночь мне предстояло провести в космосе. Но в любом случае это было проявлением любви, и когда женщины начали плакать во время церемонии, я обнаружил, что у меня из глаз тоже капают слёзы.

Затем я в одиночестве отправился спать в свою мастерскую. Вайо расцеловала всех и ушла под руку с Дедушкой. Я был ужасно уставшим — последние два дня выдались тяжёлыми.

Я подумал о том, чтобы сделать несколько упражнений, но затем решил, что уже слишком поздно — перед смертью не надышишься. Подумал о том, чтобы позвонить Майку и спросить у него, каковы новости с Терры. И лёг спать.

Не знаю, как долго я проспал, прежде чем до меня дошло, что я уже больше не сплю и что в комнате кто-то есть.

— Мануэль? — донёсся до меня мягкий шёпот из темноты.

— А? Вайо, дорогая, тебе не полагается быть здесь.

— На самом деле мне полагается быть именно здесь, муж мой. Мама знает, что я здесь, и Грег тоже. А Дедушка сразу лёг спать.

— Ох, сколько времени?

— Около четырёх. Пожалуйста, дорогой, можно я лягу в постель?

— Что? О, конечно! — Было кое-что, о чём мне следовало не забыть. — Майк!

— Да, Ман, — ответил он.

— Отключись. Не слушай. Если я тебе понадоблюсь, позвони по семейному телефону.

— Вайо велела мне сделать то же самое. Поздравляю.

Затем её голова опустилась на мою культю, а я обнял её правой рукой.

— О чём ты плачешь, Вайо?

— Я не плачу! Я просто ужасно боюсь, что ты не вернёшься назад.

16

Я очнулся до безумия напуганным и в абсолютной темноте. «Мануэль!» Я не знал, где верх, где низ. «Мануэль, — позвали меня ещё раз. — Проснись».

Я несколько пришёл в себя — это же сигнальное устройство, предназначенное для того, чтобы заставить меня очнуться. Я вспомнил, как лежал, распластавшись, на столе в лазарете Комплекса, уставившись на яркую лампу и слушая чей-то голос, пока в мои вены по каплям вливалось снотворное. Но это было сто лет назад, и с тех пор прошло бесконечное количество времени, наполненное кошмарами, невыносимым давлением и болью.

Я понял, что означает чувство, когда ты не можешь разобраться, где верх, где низ. Мне уже приходилось испытывать такое раньше. Это невесомость. Я был в космосе.

Что пошло не так? Может быть, Майк забыл поставить разрядную точку, отделяющую целые числа от десятых долей? Или уступил тому детскому, что было в его натуре, и сыграл шутку, просто не понимая того, что совершает убийство? Тогда почему, несмотря на то что прошли целые годы боли, я всё ещё жив? А может быть, я уже умер? Было ли нормальным для призрака чувствовать себя таким одиноким и потерянным? Потерянным в нигде.

«Проснись, Мануэль! Проснись, Мануэль!»

— Ох, да заткнись же ты! — прорычал я. — Заткни свою мерзкую пасть.

Запись продолжала прокручиваться, я перестал обращать на неё внимание. Нужно было включить свет. Где же этот вонючий выключатель?

Нет, не требуется целого столетия боли для того, чтобы при ускорении в три g набрать скорость убегания для Луны, — просто так всё это воспринималось. Всего-то восемьдесят две секунды… но это один из тех случаев, когда нервная система человека ощущает каждую из миллисекунд.

Ускорение в три g означает, что селенит будет весить в жуткие восемнадцать раз больше своего обычного веса.

Затем я обнаружил, что эти деятели, у которых вместо мозгов в голове вакуум, не надели мне обратно руку. По какой-то дурацкой причине они сняли её, когда раздевали меня для предполётной подготовки, а я был настолько накачан пилюлями «не беспокойся» и «спи-усни», что у меня не было ни малейшего желания протестовать. И чёрта с два они надели мне её снова, а этот чёртов переключатель находился слева от меня, со стороны пустого рукава моего скафандра.

Следующие десять лет я потратил на то, чтобы одной рукой отстегнуть ремни, затем отбыл двадцатилетний срок, плавая в темноте, прежде чем снова сумел отыскать свою люльку, определить, где у неё изголовье, и, сориентировавшись таким образом, постарался на ощупь отыскать выключатель…

Длина отсека ни по одному из измерений не превышала двух метров. Но в невесомости и полной темноте создавалось впечатление, что по размерам он превосходил Старый Купол. Наконец я нашёл переключатель. Теперь у нас был свет.

Как только вспыхнул свет, объём помещения сократился до размеров, способных вызывать клаустрофобию. Я взглянул на профа.

Судя по всему, он был мёртв. Ну что ж, у него на это были все причины. Я хоть и позавидовал ему, но всё-таки постарался проверить его пульс, дыхание и тому подобное, на случай, если ему не повезло и он ещё не избавился от этих напастей.

Сделать это оказалось чрезвычайно трудно, и отнюдь не по причине моей однорукости. Зерно перед погрузкой, как обычно, прошло сушку и обработку вакуумом, но предполагалось, что в этом отсеке будет поддерживаться давление — никаких особых изысков, просто резервуар, заполненный воздухом.

Предполагалось также, что наши скафандры сумеют в течение двух дней обеспечить поддержание такой жизненно важной функции, как дыхание. Но даже самый лучший из скафандров удобнее всё-таки носить не в вакууме, а там, где есть наружное давление. Как бы там ни было, от меня ожидали, что я сумею оказать помощь своему пациенту.

А я не мог. Не нужно было даже отстёгивать шлем для того, чтобы убедиться, что эта жестянка пропускала воздух, я понял это сразу, по тому, как вёл себя мой скафандр.

У меня, конечно, были с собой лекарства для профа, сердечные стимуляторы и всё такое прочее. Они были в «полевых» ампулах, так что я мог сделать ему инъекцию даже сквозь скафандр.

Но как проверить пульс и дыхание? У него был дешёвый скафандр, того типа, который покупают селениты, редко покидающие поселения. У такого скафандра снаружи нет необходимых датчиков.

Нижняя челюсть у профа отвалилась, глаза неподвижно смотрели куда-то. Мертвец, решил я. Он превысил предел своих возможностей, он сам себя ликвидировал. Я попытался нащупать пульс на его горле, но не сумел сделать это из-за шлема.

Нас снабдили программными часами, что было крайне любезно со стороны того, кто это сделал. Они показывали, что я был без сознания сорок четыре часа с лишним. Всё шло по плану. И через три часа нам дадут хорошего пинка, который выведет нас на парковочную орбиту вокруг Терры. Затем, после того как мы сделаем два витка, на что потребуется ещё три часа, нам предстояло подключиться к посадочной программе — если наземный контроль в Пуне не передумает и сдуру не решит оставить нас болтаться на орбите.

Я напомнил себе, что это маловероятно. Зерно обычно не оставляют в вакууме дольше, чем это необходимо. Зерно в вакууме быстро превращается в попкорн, что не только уменьшает его стоимость, но и может разорвать изнутри саму эту жестянку, как перезревшую дыню. Разве не очаровательная перспектива? И зачем только они оставили на борту зерно? Почему не нагрузили баржу камнями, которым абсолютно всё равно, вакуум там или не вакуум.

У меня было достаточно времени, чтобы поразмыслить над этим и ощутить сильную жажду. Я отпил из соски полглоточка, потому что мне совсем не хотелось, чтобы к моменту, когда начнётся шестикратная перегрузка, у меня был полный мочевой пузырь. (Оказывается, мне не стоило волноваться — мне ввели катетер. Но я об этом не знал.)

Когда время было уже на исходе, я подумал, что профу не будет хуже, если я сделаю ему инъекцию препарата, который, как полагалось, должен был помочь ему перенести высокие перегрузки, а затем, после выхода на парковочную орбиту, дам ему сердечный стимулятор — поскольку, судя по всему, ему уже ничего не могло повредить.

Я ввёл ему первое лекарство, а затем, в течение остававшихся в моём распоряжении минут, судорожно попытался вновь пристегнуться ремнями — это с одной-то рукой. Жалко, что я не знал имени моего заботливого друга, — тогда я мог бы обматерить его получше.

Ускорение в десять g при выходе на парковочную орбиту вокруг Терры продолжается 3,26×10^7 микросекунд; но кажется, что всё это продолжается гораздо дольше, поскольку десятикратная перегрузка означает, что нежному мешку с протоплазмой предстоит весить в шестьдесят раз больше своего привычного веса.

Округляя, получается тридцать три секунды. Но, честное слово, не думаю, что на долю одной из моих прапрабабок в Салеме выпали худшие полминуты, когда её заставили поплясать в петле.

Я дал профу сердечный стимулятор, затем провёл три часа, пытаясь решить, принимать ли мне перед посадкой то же лекарство, что и профу.

Я решил не делать этого. Препарат, который дали мне перед катапультированием, принёс мне вместо полутора минут мучений и двух дней скуки целое столетие жутких кошмаров, — и, кроме того, если уж этим последним минутам суждено стать последними минутами моей жизни, я всё-таки хочу прожить их. Возможно, они будут скверными, но они принадлежат мне и я не собираюсь от них отказываться.

Они и в самом деле оказались скверными. Ощущения от шестикратных перегрузок ничуть не лучше, чем от десятикратных. Четырёхкратные перегрузки тоже не сахар. Затем нам дали ещё один пинок — посильнее. Потом внезапно, на какие-то секунды, вернулось состояние невесомости.

Затем последовал удар о воду, который отнюдь не был мягким и который нам пришлось встретить повиснув на ремнях, а не лёжа на мягких прокладках, потому что в воду мы шлёпнулись вниз головой.

Думаю, что Майк не предвидел дальнейшего: после того как мы с силой влетели в воду, нас выбросило на поверхность, а затем мы тяжело шлёпнулись обратно. После этого мы поплыли раскачиваясь.

Земляные черви зовут это «плаваньем», но оно нисколько не напоминает плаванье в невесомости — вас давит земное тяготение, сила которого составляет один g, то есть вы весите в шесть раз больше обычного, кроме того, вас ещё неприятным образом мотает из стороны в сторону.

То есть очень непонятно мотает… Майк уверял нас, что на Солнце стоит хорошая «погода» и что мы, внутри нашей «железной девы», не подвергаемся ни малейшему риску облучения. Но он и не подумал поинтересоваться погодой в Индийском океане; для посадки барж прогноз был достаточно благоприятным, и он, по всей видимости, посчитал, что этого вполне достаточно, — на его месте я бы решил так же.

Я полагал, что мой желудок пуст, но в мой шлем хлынула такая кислая и отвратительная жидкость, что я отдал бы многое ради того, чтобы не пережить такое ещё раз.

Затем нас перевернуло вверх тормашками, и эта гадость оказалась на моём лице и волосах, часть её попала мне в нос. У земляных червей это называется морской болезнью — один из тех ужасов, к которым они относятся как к чему-то само собой разумеющемуся.

Не буду в подробностях описывать весь долгий период времени, в течение которого нас буксировали в порт. Остановлюсь только на том, что в добавление к морской болезни у меня в баллонах кончился воздух.

Каждый из этих баллонов рассчитан на двенадцать часов — запас, вполне достаточный для того, чтобы его хватило на пятьдесят часов полёта, большую часть которого я провёл без сознания, не занимаясь тяжёлой физической работой. Но, поскольку добавилось ещё несколько часов буксировки, этого запаса оказалось маловато.

К тому времени, когда баржа наконец прекратила движение, я был уже не в том состоянии, чтобы попытаться выбраться из неё.

Хотя кое-что сделать я всё-таки попытался — нас, судя по всему, подобрали, и сперва нас немного покрутило, а потом мы остались висеть на ремнях вниз головой. Это не слишком удобное положение, особенно при силе тяжести в один g, и уж совсем неподходящее, когда вам предстоит а) отстегнуть ремни, б) выбраться из углубления, подогнанного под ваш скафандр, в) достать кувалду, прикреплённую к переборке барашковой гайкой, г) разбить этой кувалдой аналогичные гайки, запирающие аварийный люк, д) пробить себе путь наружу и, наконец, е) вытянуть за собой одетого в скафандр старика.

Я не сумел выполнить даже пункт а), просто потерял сознание, повиснув головой вниз.

Хорошо хоть, что все эти экстренные меры были разработаны на самый крайний случай.

Перед нашим отлётом мы предупредили Стью Ла Жуа, и, незадолго до нашей посадки, были извещены агентства новостей. Очнувшись, я увидел склонившихся надо мной людей и тут же снова потерял сознание. Во второй раз я очнулся уже на больничной койке — лежал на спине, ощущая сильное давление на грудную клетку, тяжесть и слабость во всём теле. Я чувствовал себя не больным, а просто страшно уставшим, избитым и вялым. Ужасно хотелось есть и пить. Над моей кроватью был натянут прозрачный пластиковый полог, который имел какое-то отношение к тому, что у меня не было никаких проблем с дыханием…

Как только я открыл глаза, рядом со мной оказались два человека: с одной стороны хрупкая медсестра-индуска с огромными глазами, а с другой — Стюарт Ла Жуа.

— Привет, дружище, — улыбнулся он. — Как ты себя чувствуешь?

— Я в порядке. Но чёрт возьми! Ну и способ путешествовать!

— Проф говорит, что это был единственный способ. Ну и крепкий же он старик!

— Погоди-ка! Проф говорит? Проф умер.

— Ничего он не умер. Он, конечно, не в самой лучшей форме — мы поместили его на пневматическую кровать и наблюдаем за ним круглосуточно. К тому же к нему подсоединено столько проволочек от всяких приборов, что ты и представить не можешь. Но он жив, и он сможет выполнить свою работу. Он не слишком переживает по поводу этого вашего путешествия, говорит, что просто ничего не помнит. Заснул в одном госпитале, проснулся в другом. Я-то считал, что он был не прав, когда не позволил мне прислать за вами корабль, но оказалось, что он не ошибся — рекламу вы получили сногсшибательную.

— Ты говоришь, что проф не позволил тебе прислать корабль? — сказал я медленно.

— Правильнее было бы сказать, что это не позволил сделать председатель Селен. Мани, разве ты не видел депеш?

— Нет. — Было слишком поздно возмущаться, теперь уже ничего не изменишь. — В последние дни я был страшно занят.

— Вот это верно! Здесь то же самое, я уже и не помню, когда мне в последний раз удалось подремать.

— Ты говоришь как селенит.

— А я и есть селенит, Мани, ты даже не сомневайся. Но сестричка уже косо на меня смотрит.

Стью подхватил её и развернул. Я решил, что он так до конца и не стал селенитом. Но медсестра не стала возмущаться.

— Иди, поиграй где-нибудь в другом месте, милая, а я через несколько минут верну тебе твоего пациента — ещё тёпленьким.

Он закрыл за ней дверь и вернулся к моей постели.

— Адам оказался прав — этот способ путешествия не только принёс вам хорошую рекламу, но и оказался гораздо безопаснее.

— Рекламу — возможно. Но безопаснее? Давай не будем говорить об этом.

— Именно безопаснее, старик. Вас ведь не сбили. Хотя они на протяжение двух часов точно знали, где именно вы находитесь — такая большая и жирная мишень. Они никак не могли решить, что именно им делать. Они не успели выработать линию поведения. Даже не рискнули пойти на то, чтобы вы приземлились вне графика. Все выпуски новостей были забиты сообщениями о вас. У меня уже были готовы материалы в вашу поддержку, оставалось только подождать подходящего момента. Теперь они не осмелятся и пальцем вас тронуть — вы теперь популярные герои. А если бы я стал дожидаться возможности зафрахтовать корабль, чтобы доставить вас сюда… Ну, не знаю. Нам, возможно, приказали бы оставаться на парковочной орбите; а затем вас — и меня, наверное, — взяли бы под стражу. Ни один шкипер не стал бы лезть под ракетный залп, сколько бы ему ни заплатили.

Но позволь мне вкратце сообщить тебе, что тут происходит. Вы оба являетесь гражданами Народного Директората Чад — это лучшее, что мне удалось сделать, времени-то почти не было. К тому же Чад признал Луну. Мне пришлось подкупить одного премьер-министра, двух генералов, нескольких племенных вождей и министра финансов — недорого, если учесть, в какой спешке мне пришлось действовать. Мне пока не удалось добиться для вас дипломатического иммунитета, но надеюсь, что ещё сумею это сделать до того, как вы покинете больницу. Сейчас они не решаются даже арестовать вас; они никак не могут придумать, какое обвинение вам можно предъявить. Снаружи выставили охрану, но это просто так — для «обеспечения безопасности», и это даже к лучшему, иначе здесь была бы уже тьма репортёров, тычущих микрофонами вам в лицо.

— Ну и в чём же нас обвиняют? Я имею в виду, что им известно о нас такого, в чём они могут нас обвинить? В нелегальном въезде?

— Даже в этом они не могут вас обвинить. Тебя никогда не привлекали к суду, и у тебя есть Панафриканское гражданство, которое ты унаследовал от одного из своих прадедов. Не подкопаешься. Что же касается профессора де ля Паза, то мы откопали доказательства того, что он получил натурализацию в качестве гражданина Чада сорок лет назад, подождали, пока чернила высохнут, и предъявили эту бумагу. Вас нельзя обвинить даже в том, что вы незаконно находитесь на территории Индии. Они не только сами посадили здесь баржу, хотя им было известно, что вы находитесь на её борту, но, помимо этого, чиновник службы контроля крайне любезно, и за очень небольшую взятку, поставил печати в ваших девственно чистых паспортах. К тому же высылка профа уже больше не действительна, поскольку правительства, приговорившего его к ссылке, больше не существует — к такому решению пришёл компетентный суд, и это обошлось мне дороже всего.

Вернулась медсестра, сердитая, как кошка, у которой посмели тронуть котят:

— Лорд Стюарт… вы обязаны дать моему пациенту отдохнуть.

— Сейчас, сейчас, моя дорогая.

— Так ты лорд Стюарт?

— Правильнее было бы «граф». Кроме того, у меня есть ещё некоторые несколько сомнительные притязания на то, что я являюсь одним из Макгрегоров. Голубая кровь иногда оказывается довольно полезной. Люди не стали счастливее с тех пор, как отказались от монархического правления.

Уходя, он похлопал медсестру по заду. Вместо того чтобы завизжать, она завиляла бёдрами и, улыбаясь, подошла ко мне. Когда Стью вернётся на Луну, ему придётся последить за своими руками. Если он туда вернётся.

Она спросила меня, как я себя чувствую. Я сказал, что всё в порядке, только я голоден.

— Сестра, вы не видели среди нашего багажа протез руки?

Когда моя рука номер шесть оказалась пристёгнутой на место, я почувствовал себя гораздо лучше. Я хотел взять с собой именно эту руку, и ещё руку номер два, и руку «для публики», решил, что для путешествия этого хватит. Рука номер два, по всей видимости, осталась в Комплексе. Но ничего, рука номер шесть годится почти для всех случаев, а если учесть, что у меня ещё и рука «для публики», то я прекрасно обойдусь.

Два дня спустя мы уехали в Агру, чтобы передать наши верительные грамоты Федерации Наций. Я плохо себя чувствовал, и дело было даже не в силе земного притяжения — я вполне наловчился управляться с креслом на колёсиках и мог даже пройтись немного своими ногами, но только не на публике.

У меня была ангина, которая только благодаря лекарствам не переросла в воспаление лёгких, а ещё я страдал от поноса и от воспаления кожи на руках, которое распространилось до самых ног, — всё было в точности так же, как во время моей предыдущей поездки на Терру, дыру, являющуюся рассадником всяких болезней.

Мы, селениты, просто не понимаем того, как нам повезло, что мы живём в месте, где соблюдается режим жесточайшего карантина, где практически нет паразитов и где, если необходимо, мы в любой момент можем провести вакуумную стерилизацию. А может быть, нам и не повезло, поскольку у нас практически нет иммунитета, а иногда оказывается, что он очень даже нужен.

Тем не менее я не стал бы меняться с жителями Терры. До того как я впервые побывал на Земной стороне, я даже не слышал слова «венерический» и всегда думал, что простуда — это когда у шахтёров, добывающих лёд, мёрзнут ноги.

Кроме того, у меня была и другая причина, чтобы не чувствовать оптимизма. Стью передал нам сообщение от Адама Селена, в котором было зашифровано другое послание — оно было запрятано так, что его не смог бы прочесть даже Стью, — в этом послании сообщалось, что наши шансы упали до одного из ста. Интересно, зачем же мы тогда предприняли это рискованное, сумасшедшее путешествие, если после него наши шансы стали только хуже? Да и знал ли Майк в действительности, какие у нас шансы?

Но проф не казался обеспокоенным. Он беседовал с целыми взводами репортёров, улыбался для бесчисленных фотографов, делал заявления, говоря всему миру, что питает огромное доверие к Федерации Наций, что нисколько не сомневается в том, что наши справедливые требования будут признаны, и что ему хотелось бы выразить благодарность организации «Друзья Свободной Луны» за их неоценимую помощь в деле донесения до всех честных людей Терры правды о нашей маленькой, но отважной нации. Организация «ДСЛ» состояла из Стью, сотрудников одной фирмы, которая специализировалась на обработке общественного мнения, нескольких тысяч хронических любителей подписывать любые петиции и толстой пачки долларов Гонконга.

Меня тоже пытались фотографировать, и я пытался улыбаться, но от ответов на вопросы старался уклониться, указывая на своё горло и издавая хриплые звуки.

В Агре нас поселили в роскошных апартаментах отеля, который некогда был дворцом магараджи (и всё ещё принадлежал ему, несмотря на то что Индия считалась социалистической). Нас продолжали всё время фотографировать и постоянно брали у нас интервью — я не осмеливался встать с кресла на колёсиках даже для того, чтобы сходить в туалет, поскольку проф категорически запретил мне фотографироваться в вертикальном положении.

Он же всё время проводил или в постели, или на носилках — постельные ванны, подкладные судна и всё такое прочее — не столько потому, что для любого селенита так было и безопаснее да и легче, сколько для фотографов. Ямочки на его щеках и его замечательная кроткая и убедительная личность постоянно появлялись на сотнях миллионов видеоэкранов и бесконечном количестве всё новых и новых фотографий.

Но в Агре, несмотря на всё его личное обаяние, мы так ни к чему и не пришли. Профа принесли в офис Большой Ассамблеи — меня туда не пустили, — где он сделал попытку вручить свои верительные грамоты посла при Федерации Наций и будущего сенатора от государства Луна, — его отослали к Генеральному Секретарю. В офисе Секретаря его помощник уделил нам целых десять минут, после чего сказал, что может принять наши верительные грамоты, «не признавая каких-либо прав и не принимая на себя никаких обязательств». Грамоты были направлены в Комитет по Аккредитации — там их положили под сукно.

Я беспокоился. Проф читал Китса. Баржи с зерном продолжали прибывать в Бомбей.

По поводу последнего я нисколько не сожалел. Когда мы улетали из Бомбея в Агру, мы поднялись ещё до рассвета и выехали в аэропорт до того, как город начал просыпаться. У каждого селенита есть своя нора, у кого-то роскошное, хорошо оборудованное жильё вроде туннелей Девисов, у кого-то дыра, каменные стены которой ещё не просохли после бурения; кубические метры для нас не проблема, и не будут проблемой ещё много столетий.

Бомбей же напоминал пчелиный улей. Мне сказали, что свыше миллиона его жителей не имеют другого дома, кроме кусочка тротуара. Семья может заявить о своём праве (и передавать это право по наследству, поколение за поколением) спать на участке тротуара, длиной в два и шириной в один метр, перед входом в какую-нибудь лавчонку. На этом участке спит целая семья, то есть мать, отец, дети, а может быть, и бабушка. Я бы ни за что не поверил, если бы не увидел своими глазами. На рассвете в Бомбее все дороги, тротуары и даже мосты покрыты сплошным ковром человеческих тел. Чем они занимаются? Где они работают? Что они едят? Выглядели они так, словно вообще ничего не едят. У них все рёбра можно было пересчитать.

Если бы простейшая арифметика не убедила меня в том, что нельзя до бесконечности отсылать вниз корабли с органическими веществами и ничего не получать взамен, я бы просто бросил всё это дело. Но… бзавнеб! «Бесплатных завтраков не бывает», ни в Бомбее, ни на Луне.

Наконец мы были приглашены на встречу с Комитетом по Расследованию. Это было совсем не то, чего добивался проф. Он требовал проведения публичного сенатского слушанья, которое происходило бы перед объективами видеокамер. А это заседание имело только то отношение к камерам, что его само можно было считать «камерным», так как оно было закрытым. Не абсолютно закрытым, поскольку у меня с собой было миниатюрное записывающее устройство. Но никаких видеокамер не было. И уже через две минуты проф понял, что сей комитет на деле состоит из тех, кто занимал высокие посты в Администрации Луны, и их прихлебателей.

Это тем не менее давало шанс договориться, и проф повёл переговоры таким образом, словно считал, что у них есть достаточно власти для того, чтобы признать суверенитет Луны, и достаточно доброй воли для того, чтобы сделать это. Они же в свою очередь относились к нам как к чему-то среднему между гадкими детишками и преступниками, которым они должны определить меру наказания.

Профу разрешено было выступить с предварительным заявлением. Его заявление, если убрать из него витиеватые словесные украшения, сводилось к тому, что Луна де-факто является независимым государством, которое имеет своё собственное, единственно законное, правительство, что она находится в состоянии гражданского мира и порядка, что временный президент и кабинет министров выполняют свои обязанности, хотя они и преисполнены желания вернуться к частной жизни, как только Конгресс закончит процедуру принятия конституции, и что мы находимся здесь для того, чтобы эти факты были признаны де-юре и Луне было позволено занять принадлежащее ей по праву место в совещательных организациях человечества, как одному из членов Федерации Наций.

То, что проф наговорил им, имело весьма отдалённое отношение к правде, но им неоткуда было знать о расхождениях между его словами и реальной ситуацией. О том, что наш «временный президент» был компьютером, а кабинет министров состоял из Вайо, Фина, товарища Клейтона, редактора «Правды» Теренса Шихана да ещё из Вольфганга Корсакова — председателя совета директоров компании «Луноход» — и директора Банка Гонконга Лунного. Вайо теперь оставалась единственным человеком на Луне, который знал о том, что Адам Селен представлял собой не более чем маску, за которой скрывался компьютер. Её оставили в одиночку защищать крепость, и она ужасно нервничала.

Дело было в том, что «странности» Адама, которого никто никогда не видел иначе, чем по видео, всегда были источником проблем. Мы сделали всё, что было в наших силах, чтобы превратить эти странности в «необходимость, вызванную соображениями безопасности». В помещении Администрации Луна-Сити мы открыли контору Адама, а затем сами взорвали там небольшую бомбу. После этой «попытки покушения» товарищи, которые более других выказывали раздражение нежеланием Адама появляться на публике, начали громче всех требовать, чтобы Адам избегал любого риска, — поддержка этого требования прозвучала и в передовицах газет.

Пока проф выступал, я размышлял о том, что подумали бы эти напыщенные индюки, если бы им стало известно, что наш «президент» — не что иное, как совокупность железок, являющихся собственностью Администрации.

Но они просто сидели, уставившись на нас с холодным неодобрением. Риторика профа их нисколько не тронула, хотя это, возможно, было самым лучшим выступлением в его жизни, принимая во внимание то, что он произносил его лёжа на спине без подготовленных заранее заметок и вряд ли был способен видеть свою аудиторию.

А затем они набросились на нас. Господин, который являлся представителем Аргентины, — никто не позаботился о том, чтобы сообщить нам их имена, мы не были людьми их круга, — так вот, этому аргентинцу не понравилось, что проф в своей речи употребил выражение «бывший Надсмотрщик»; такое название вышло из употребления ещё полвека назад, и он настаивал на том, чтобы это слово вычеркнули и вместо него употребили правильное звание: «назначаемый Администрацией Протектор Лунных колоний». Любая другая формулировка задевает достоинство Администрации Луны.

Проф попросил позволения прокомментировать это. Достопочтенный Председатель дал своё позволение. Проф мягко сказал, что он готов согласиться на подобное изменение формулировки, поскольку Администрация вольна именовать своих сотрудников так, как ей угодно, и что у него не было ни малейшего желания задевать достоинство какого-либо из агентств Федерации Наций… но, учитывая то, какие функции выполняет упомянутое учреждение — какие функции выполняло это ныне упразднённое учреждение, — граждане государства Свободная Луна, по всей видимости, будут и впредь использовать его привычное наименование.

Это заявление возымело своё действие — пять или шесть человек заговорили, перебивая друг друга. Кто-то возражал против использования самого слова «Луна», а уж тем более против названия «государство Свободная Луна» — речь-то ведь идёт о Селене, спутнике Земли и такой же собственности Федерации Наций, какой является Антарктида, а всё происходящее является не более чем фарсом.

С последним утверждением я был склонен согласиться. Председатель попросил господина, представлявшего Северную Америку, не нарушать порядка и адресовать свои высказывания непосредственно самому председателю. Насколько он, председатель, понимает, последняя реплика свидетеля говорит о том, что этот режим, о существовании которого де-факто они заявляют, имеет намерение вмешаться в систему высылки?

Проф перехватил мяч и отбил его:

— Достопочтенный Председатель, я и сам был выслан на Луну, но теперь она для меня является возлюбленной родиной. Мой коллега, достопочтенный заместитель министра иностранных дел полковник О'Келли был рождён на Луне и гордится своим происхождением, а ведь в третьем поколении его предков ссыльными являются целых четыре человека. Сила Луны произросла из того, что вы сами выбросили, сочтя ненужным хламом.

Присылайте к нам своих бедняков, своих неудачников — мы примем их. На Луне для них найдётся место; почти сорок миллионов квадратных километров поверхности — площадь, превышающая территорию Африки, — практически пустует. Более того, поскольку наш образ жизни таков, что мы занимаем не «площадь», а «объём», я не могу себе представить, что когда-нибудь может наступить такой день, что Луна откажется принять корабль с бездомными людьми.

— Свидетеля настоятельно просят воздержаться от произнесения речей, — сказал председатель. — Из ваших высказываний я, как председатель, делаю вывод о том, что группа, представителем которой вы являетесь, согласна, как и раньше, принимать у себя заключённых.

— Нет, сэр.

— Что? Объяснитесь.

— Как только эмигрант ступит на Луну, он сразу же, вне зависимости от его предыдущего статуса, станет свободным человеком и будет волен отправиться куда угодно.

— Даже так? Тогда что может удержать ссыльного от того, чтобы пересечь поле космодрома, взойти на борт другого корабля и вернуться сюда? Я, признаюсь, был озадачен, когда вы выразили свою готовность принимать их… но они нам здесь не нужны. Высылка — это гуманный способ избавиться от закоренелых преступников, которых в противном случае пришлось бы казнить.

Я мог бы рассказать ему о некоторых вещах, которые заставили бы его прекратить разглагольствования на тему гуманности. Совершенно очевидно, что ему ни разу не приходилось бывать на Луне. Когда дело касается закоренелых преступников, то на Луне их, если они действительно закоренелые, ликвидируют гораздо быстрее, чем на Терре. Когда я был ещё очень молод, к нам однажды прислали главаря гангстеров, полагаю, из Лос-Анджелеса. Он прибыл с целым взводом своих телохранителей и с наглой самоуверенностью вознамерился править Луной так же, как, по слухам, он правил в одной из тюрем на Земной стороне. Никто из его свиты не протянул и двух недель. Сам же гангстерский босс не добрался даже до бараков — он не стал слушать, когда ему объясняли, как надо обращаться со скафандром.

— Нет ничего, что могло бы воспрепятствовать ему вернуться домой, по крайней мере с нашей стороны, сэр, — ответил проф. — Хотя, возможно, его заставит задуматься мысль о вашей полиции здесь, на Терре. Но мне не доводилось слышать о том, чтобы людей высылали с суммами денег, достаточными для того, чтобы купить себе обратный билет. И вообще, стоит ли рассматривать эту проблему? Корабли ваши — у Луны своих кораблей нет; и позвольте добавить, что мы были весьма огорчены тем, что корабль, который должен был в этом месяце согласно расписанию прибыть на Луну, был отменён.

Я не жалуюсь, но именно это и послужило причиной, вынудившей моего коллегу и меня, — проф сделал паузу и улыбнулся, — избрать столь нетривиальный способ путешествия. Я могу только надеяться на то, что это не является частью вашей генеральной линии. Луна с вами не ссорилась, мы будем рады приветствовать как ваши корабли, так и тех, кто прибудет к нам вести торговлю. Мы находимся в состоянии мира и хотим, чтобы всё так и оставалось. Пожалуйста, обратите внимание на то, что поставки зерна продолжаются согласно расписанию.

У профа всегда был дар менять тему разговора.

Затем началась возня со всякими мелкими проблемами. Назойливый представитель Северной Америки пожелал узнать, что в действительности произошло с «Протектором, сенатором Хобардом». Проф сказал, что упомянутый господин страдает от последствий перенесённого им удара и не в состоянии больше исполнять свои обязанности, но в остальном состояние его здоровья вполне удовлетворительное и ему предоставлен хороший медицинский уход. Проф задумчиво добавил, что некоторые неосмотрительные поступки, совершённые этим господином в течение последнего года, давно заставили заподозрить, что сей пожилой джентльмен имеет какие-то проблемы со здоровьем, особенно подозрительно выглядели его посягательства на права свободных граждан, тех, кто никогда не привлекался к судебной ответственности.

Такую историю было нетрудно проглотить. Когда проныры-учёные изловчились передать новость о нашем перевороте, они сообщили, что Надсмотрщик был мёртв… хотя Майк продолжал поддерживать его жизнь, а воплощая его образ, поддерживал и видимость того, что он по-прежнему выполняет свою работу.

Когда Администрация потребовала от Надсмотрщика отчёта, который подтвердил бы или опроверг эти дикие слухи, Майк, предварительно проконсультировавшись с профом, провёл сеанс связи, убедительно сымитировав старческий маразм и ухитрившись одновременно опровергнуть, подтвердить и запутать каждую из деталей сообщения.

Затем последовали наши заявления, после чего исчезла всякая возможность связаться с Надсмотрщиком даже в виде его компьютерного двойника. Три дня спустя мы провозгласили свою независимость.

Представитель Северной Америки поинтересовался, с какой стати они должны верить, что хотя бы одно слово из того, что мы говорим, — правда.

Проф улыбнулся самой ангельской из своих улыбок и сделал попытку воздеть свои тонкие руки, прежде чем позволить им вновь упасть на покрывало.

— Господину, представляющему Северную Америку, я настойчиво рекомендую отправиться на Луну и посетить сенатора Хобарда на одре болезни. Все граждане Терры приглашаются посетить Луну в любое время и своими глазами взглянуть на то, что они захотят увидеть. Мы желаем дружественных отношений, мы находимся в состоянии мира, и нам нечего скрывать. Единственное, о чём я сожалею, так это о том, что моя страна не в состоянии обеспечить транспорт, поэтому мы вынуждены обратиться к вам.

Председатель объявил перерыв в слушаниях до пятнадцати ноль-ноль. Нам выделили комнату для отдыха и даже прислали туда ленч. Я хотел поговорить, но проф покачал головой, обвёл комнату взглядом и похлопал по своему уху. Поэтому я заткнулся. Проф задремал, и я, опустив спинку своего кресла, последовал его примеру; на Терре мы оба старались спать всегда, когда нам только удавалось. Это помогало. Хотя и не слишком.

Нас не прикатывали обратно до шестнадцати ноль-ноль, хотя Комитет уже возобновил своё заседание. Председатель, нарушив своё собственное правило о том, чтобы по мере возможности избегать произнесения речей, разразился выступлением, преисполненным «более сожаления, нежели гнева».

Начал он с напоминания о том, что Администрация Луны была не политической, а попечительской организацией, на которую был возложен долг гарантировать, что спутник Земли Селена — или, как некоторые называют его, Луна — никогда не будет использоваться в военных целях.

Он сообщил нам, что Администрация свято блюла свой долг в течение более чем столетия, в то время как одни правительства падали и на смену им приходили другие, альянсы заключались и распадались. Фактически Администрация старше, чем даже сама Федерация Наций, Хартия о её учреждении была принята международной организацией, существовавшей гораздо раньше, и в течение всего этого периода времени она всегда столь успешно оправдывала оказанное ей доверие, что существует и по сей день, несмотря на войны, беспорядки и преобразования.

Администрация Луны не может передать выполнение своих обязанностей в чужие руки, заключил он торжественно. Что, однако, не является для колонистов Луны неодолимым препятствием, — если они сумеют доказать свою политическую зрелость, то им будет предоставлена определённая степень автономии. Но на такой шаг можно будет пойти только после тщательного рассмотрения этого вопроса.

Я ждал, когда же он упомянет о девяноста убитых солдатах, но он этого не сделал. Не бывать мне государственным деятелем — я не способен мыслить «высшими категориями».

— Стоимость уничтоженной собственности необходимо возместить, — продолжал он. — Все обязательства должны быть выполнены. Если орган, называемый Конгрессом, сможет это гарантировать, то существует вероятность, что этот так называемый Конгресс со временем можно будет рассматривать как одно из агентств Администрации, в компетенцию которого будет входить множество внутренних дел. Представляется весьма разумным, что стабильное местное правительство может со временем принять на себя многие функции, которые ныне возлагаются на Протектора, и ему даже, возможно, будет позволено прислать делегата в Большую Ассамблею, правда, без права голоса. Но такое признание нужно ещё заслужить.

Одна вещь должна быть совершенно ясной. Главный спутник Земли, Селена, в силу законов природы является вечной и совместной собственностью народов Земли. Он не принадлежит горстке людей, которой в силу исторической случайности довелось жить на нём. Священный долг, возложенный на Администрацию Луны, есть и всегда должен оставаться высшим законом земного спутника, Селены.

— Достопочтенный Председатель. — Проф сделал паузу. — Кто же будет отправлен в ссылку на этот раз?

— Что вы сказали?

— Вы уже решили, кто из вас будет отправлен в ссылку? Заместитель Надсмотрщика не возьмётся за эту работу. — Это было правдой; он предпочитал остаться в живых. — Он сейчас выполняет свои обязанности только потому, что мы настоятельно просили его об этом. Если вы продолжаете упорно отказываться поверить в возможность нашей независимости, тогда вы, судя по всему, планируете прислать нам нового Надсмотрщика.

— Протектора!

— Надсмотрщика. Давайте не будем прятать суть за красивыми словами. Хотя, если бы мы знали, кого именно вы собираетесь сослать, мы, возможно, с превеликим удовольствием называли бы его послом. Не исключено, что нам удалось бы найти с ним общий язык, и тогда, возможно, отпала бы необходимость присылать вместе с ним вооружённых бандитов, которые будут насиловать и убивать наших женщин.

— К порядку, к порядку. Свидетель, не нарушайте порядок!

— Порядок, достопочтенный Председатель, был нарушен не мною. Изнасилование действительно произошло, а убийство было до предела гнусным. Но это теперь уже история, а мы с вами должны смотреть в будущее. Так кого же вы собираетесь сослать?

Проф сделал усилие, стараясь приподняться на локте. Я напрягся — это был условный сигнал.

— Ни для кого из вас не секрет, что это — путешествие в одну сторону. Я родился здесь. И вы видите, каких усилий стоит мне даже временное возвращение на планету, которая меня отвергла. Мы, те, кого Земля отвергла…

Он свалился от слабости — я вскочил со своего кресла, кинулся к нему и тоже отключился.

Хотя я действовал в соответствии с условным сигналом, не всё в этой сцене было чистым актёрством. Если резко вскочить в условиях силы тяжести Терры, то это даст огромную нагрузку на сердце. Земное поле тяготения схватило меня и швырнуло на пол.

17

Никто из нас не пострадал, но в новостях всё это вылилось в настоящую сенсацию — я отдал запись в руки Стью, а он передал её людям из своей команды. Не все газетные заголовки отличались враждебностью; Стью подредактировал плёнку, подрезал её и придал записи необходимую нам направленность.

АДМИНИСТРАЦИЯ ВЫВОДИТ ИЗ ИГРЫ ФИГУРУ ПРОТИВНИКА? ПОСОЛ ЛУНЫ ПАДАЕТ В ОБМОРОК ВО ВРЕМЯ УСТРОЕННОГО ЕМУ ДОПРОСА С ПРИСТРАСТИЕМ. «ИЗГОИ!» — КРИЧИТ ОН. ПРОФЕССОР ДЕ ЛЯ ПАЗ НАЗЫВАЕТ ВИНОВНИКОВ БЕСЧЕСТЬЯ. ЧИТАЙТЕ НА СТРАНИЦЕ 8.

Однако далеко не всё складывалось благоприятно. В «Нью-Индия Таймс», самой благожелательной, можно было назвать передовицу, которая ставила вопрос о том, пойдёт ли Администрация, отказываясь заключить соглашение с повстанцами Луны, на риск отобрать хлеб у широких масс. Было высказано предположение, что можно было бы попытаться достичь договорённости в обмен на гарантии увеличения поставок зерна. Статья была наполнена подтасованными статистическими данными; Луна не кормит «сто миллионов индусов» — лучше сказать, что эти поставки зерна являются тем фактором, который не позволяет недоеданию превратиться в настоящий голод.

С другой стороны, крупнейшая из газет Нью-Йорка высказывала мнение о том, что Администрация, предприняв попытку договориться с нами, совершила ошибку; поскольку каторжники понимают только язык кнута, необходимо осуществить высадку войск, навести у нас порядок, повесить виновных и оставить там силы, достаточные для поддержания порядка.

Как только поползли слухи об отправке на Луну, в полку солдат, к которому принадлежали наши покойные притеснители, тут же вспыхнул мятеж, который быстро подавили. Полностью замять информацию об этом мятеже не удалось: Стью нанял себе хорошую команду.

На следующее утро нам доставили послание, в котором интересовались, достаточно ли хорошо чувствует себя профессор де ля Паз для того, чтобы продолжить обсуждение. Мы явились туда, а комитет обеспечил врача и медсестру, которые должны были наблюдать за профом. Но на этот раз нас обыскали — и из моей сумки извлекли записывающее устройство.

Я отдал его без лишнего шума. Это был японский магнитофон, которым Стью снабдил меня специально для того, чтобы его у меня отобрали во время обыска. В руке номер шесть есть специальное углубление, предназначенное для батарей, оно достаточно велико для того, чтобы спрятать там моё собственное записывающее устройство. В тот день батареи мне были не нужны — а большинство людей, даже огрубелые полицейские офицеры, не любят прикасаться к протезам.

Всё, что обсуждалось в прошлый раз, было забыто… за исключением того, что председатель устроил нам разнос за «нарушение режима секретности закрытого собрания».

Проф возразил на это, что мы не считаем эти заседания закрытыми и что мы с радостью пригласили бы на них журналистов, и видеооператоров, и публику, да и вообще кого угодно, поскольку государству Свободная Луна скрывать нечего.

Председатель сухо возразил, что данные слушания неподконтрольны этому так называемому Свободному Государству; заседания являются закрытыми, а это значит, что ничего из того, что на них обсуждается, не должно выйти за пределы этой комнаты. Таков порядок.

Проф взглянул на меня:

— Вы поможете мне, полковник?

И прежде, чем до председателя успело дойти, что мы просто блефуем, я взялся за рычаги управления коляской и начал, маневрируя своим креслом, подталкивать его каталку по направлению к двери. Проф позволил, чтобы его уговорили остаться, и при этом не дал никому никаких обещаний. Весьма сложно добиться с помощью нажима чего-либо от человека, который теряет сознание, как только приходит в состояние перевозбуждения.

Председатель сказал, что вчера слишком много времени ушло на пустопорожние разглагольствования, а то, что действительно надо было обсудить, так и осталось не обсуждённым, поэтому сегодня он не потерпит разговоров, не имеющих отношения к делу. Он посмотрел на представителя Аргентины, а затем на представителя Северной Америки.

Затем он продолжил:

— Суверенитет — это абстрактная концепция, определение которой множество раз пересматривалось за то время, пока человечество училось жить в мире. Нам не стоит затевать дискуссий на эту тему. Тем вопросом, который действительно стоит перед нами, профессор, или, если уж вам так угодно, посол де-факто, не стоит ссориться из-за слов — этот вопрос формулируется так: готовы ли вы гарантировать, что лунные колонии будут выполнять свои обязательства?

— Какие обязательства, сэр?

— Все обязательства, но прежде всего я имею в виду, ваши основные обязательства, касающиеся поставок зерна.

— Я не имею ни малейшего представления о подобных обязательствах, — ответил проф ласково-невинным тоном.

Рука председателя стиснула молоток. Но он сказал спокойно:

— Сэр, нет никакой необходимости устраивать свару из-за слов. Я имею в виду квоты на поставку зерна — те самые квоты, которые увеличены на тринадцать процентов в новом финансовом году. Можем ли мы получить ваше заверение в том, что вы будете уважать эти обязательства? Это условие является тем минимумом, который может быть принят за основу наших переговоров, в противном случае нам не о чем больше говорить.

— Тогда я с сожалением должен заявить, сэр, что, кажется, нам пора прекратить эти переговоры.

— Не может быть, чтобы вы говорили серьёзно.

— Совершенно серьёзно, сэр. Для нас, в отличие от вас, суверенитет Свободной Луны не является абстракцией. Те обязательства, о которых вы говорили, являются контрактами, которые Администрация заключала сама с собой. Моя страна никогда не пойдёт на это. Любым обязательствам, которые принимает на себя суверенное государство, которое я имею честь представлять, ещё только предстоит появиться на свет в процессе переговоров.

— Чернь, — зарычал представитель Северной Америки. — Я же говорил вам, что вы слишком мягки с ними. Они все арестанты. Воры и проститутки. Они не понимают нормального обращения.

— К порядку!

— Вы ещё вспомните мои слова! Если бы мы были в Колорадо, я бы преподал им один-два урока. У нас знают, как надо обращаться с такими, как они.

— Пожалуйста, господин представитель, не нарушайте порядка.

— Я опасаюсь, — сказал представитель Индии, — я боюсь, что вынужден, по сути, согласиться с господином, представляющим Директорат Северной Америки. Индия никак не может согласиться с концепцией о том, что обязательства по зерновым поставкам являются не более чем клочком бумаги. Уважающие себя люди не играют в политические игры с голодом.

— И кроме того, — вмешался представитель Аргентины, — они же плодятся как животные, как свиньи.

Перед началом заседания проф заставил меня принять транквилизаторы. Он настаивал на том, чтобы я сделал это у него на глазах.

— Достопочтенный председатель, — сказал проф спокойно, — могу ли просить вашего согласия на то, чтобы подробно объяснить, что именно я имею в виду, прежде чем мы, возможно, придём к заключению о том, что переговоры должны быть прерваны?

— Прошу вас.

— Никто не возражает против этого? Меня не будут перебивать?

Председатель оглядел присутствующих.

— Согласие дано единодушно, — заявил он, — и, многоуважаемые члены Комитета, прошу вас учесть, что, если порядок будет нарушен ещё раз, я прибегну к правилу, предусмотренному пунктом четырнадцать. Приставам отдаётся распоряжение действовать в соответствии с этим пунктом. Свидетель может продолжать.

— Достопочтенный председатель, я буду краток. — Затем проф сказал что-то по-испански, я сумел уловить только слово «сеньор». Аргентинец помрачнел, но не ответил. А проф продолжал: — Я должен прежде всего ответить господину, представляющему Северную Америку. Это моя личная привилегия, поскольку он поставил под сомнение достоинство моих сограждан. Мне доводилось видеть, что представляет собой тюрьма, если смотреть на неё изнутри, поэтому я принимаю и, более того, я горжусь титулом «арестант». Мы, граждане Луны, — все арестанты и потомки арестантов. Уроки, преподанные нам Луной, весьма жёстки — Луна суровый педагог, и тем, кто сумел остаться в живых и усвоить эти уроки, уже нет причин стыдиться чего бы то ни было. В Луна-Сити человек может, ничего не опасаясь, оставить свой кошелёк без присмотра или свой дом незапертым. Хотелось бы мне знать, можно ли сказать то же самое о Денвере? Но, как бы там ни было, у меня нет никакого желания посещать Колорадо, чтобы там мне преподали один или два урока. Мне вполне достаточно того, чему меня научила Мать-Луна. Возможно, мы и чернь, но мы — вооружённая чернь. Позвольте мне также сказать уважаемому представителю Индии, что мы не играем в политические игры с голодом. Мы всего лишь просим открытого обсуждения сложившегося положения вещей, такого, которое проходило бы без политически обусловленной подтасовки фактов. Если нам удастся провести такое обсуждение, то я обещаю, что смогу указать на возможности, в соответствии с которыми Луна будет не только продолжать поставки зерна, но и сумеет значительно увеличить их объём, что будет чрезвычайно выгодно для Индии.

И представитель Индии, и представитель Китая выглядели возбуждёнными. Индиец начал было что-то говорить, прервал сам себя, а затем повернулся к председателю:

— Достопочтенный председатель, не будете ли вы столь любезны попросить свидетеля объяснить, что именно он имеет в виду.

— Свидетеля просят подробно изложить, что он имеет в виду.

— Достопочтенный председатель, господа члены Комитета, действительно существуют способы, которые могли бы позволить Луне в десятки и даже сотни раз увеличить поставки миллионам голодающих людей. Тот факт, что баржи с зерном продолжали прибывать строго по расписанию всё время, пока происходили известные вам события, и до сих пор прибывают строго по расписанию, доказывает, что наши намерения являются исключительно дружественными. Но если вы будете бить корову, то молока не получите. Переговоры о том, в каком именно количестве должны осуществляться поставки, должны основываться на фактически существующей ситуации, а не на ложной предпосылке о том, что мы все являемся рабами, обязанными выполнять квоты, которые мы никогда не обещали выполнять. Так на чём же мы остановимся? Будете ли вы упорно настаивать на том, что мы не свободные люди, а рабы, которые согласно некоторому договору принадлежат Администрации? Или признаете, что мы свободны, вступите с нами в переговоры и получите возможность узнать, как именно мы можем вам помочь?

— Другими словами, вы предлагаете нам купить кота в мешке, — сказал председатель. — Вы требуете, чтобы мы легализовали ваш незаконный статус… а затем вы соблаговолите рассказать нам о ваших фантастических проектах по поводу увеличения поставок зерна в десять, а то и в целую сотню раз. То, о чём вы говорите, просто нереально. Я являюсь экспертом по экономике Луны. А то, о чём вы просите, — невозможно; оно означает, что Большая Ассамблея должна признать существование новой нации.

— Тогда поставьте этот вопрос перед Большой Ассамблеей. Как только наш суверенитет и равенство с другими будут признаны, мы начнём обсуждение того, как нам увеличить поставки зерна, и обговорим условия. Достопочтенный председатель, мы выращиваем зерно, и оно принадлежит нам. Мы в состоянии выращивать гораздо больше. Но не как рабы. Суверенитет и свобода Луны должны быть признаны.

— Это невозможно, и вы знаете об этом. Администрация Луны не может отречься от выполнения своего священного долга.

— Похоже, — вздохнул проф, — что мы зашли в тупик. Я могу только высказать предложение, чтобы эти слушания возобновились после того, как мы все хорошенько подумаем. Сегодня наши баржи всё ещё продолжают прибывать… но в тот момент, когда я буду вынужден проинформировать моё правительство о провале переговоров… поставки будут прекращены.

Голова профа откинулась на подушку, словно его силы были полностью истощены, а может быть, так оно и было. Я-то чувствовал себя достаточно неплохо, но я был молод и имел опыт того, как посетить Терру и остаться в живых. Селениту в возрасте профа не стоит так рисковать.

После небольшой перебранки, которую проф проигнорировал, нас погрузили в машину и отправили обратно в отель. По дороге я поинтересовался:

— Проф, что вы сказали сеньору Жирное Брюхо, отчего у него так резко подскочило давление?

Он ухмыльнулся:

— Товарищ Стюарт провёл небольшое расследование в отношении этих господ и сумел обнаружить кое-какие интересные факты. Я спросил его, кому сейчас принадлежит один бордель, расположенный на улице Флорида в Буэнос-Айресе, и работает ли там у них сейчас одна рыжая девица.

— Почему вы спросили его об этом? Вы что, раньше часто посещали этот бордель? — Я попытался представить себе профа в подобной ситуации.

— Я там никогда не был. В последний раз я был в Буэнос-Айресе сорок лет назад. Дело в том, что бордель принадлежит этому господину, хотя и через подставных лиц, а его жена, красотка с волосами тициановского оттенка, некогда работала в этом заведении.

Я пожалел, что задал этот вопрос.

— Разве это не удар ниже пояса? И разве это дипломатично?

Проф закрыл глаза и ничего не ответил.

Вечером он уже чувствовал себя достаточно оправившимся для того, чтобы провести целый час, беседуя с журналистами. Если не принимать в расчёт глаза и ямочки на щеках, то он выглядел точно как труп важной персоны, подготовленный для церемонии торжественного погребения. Я тоже выглядел как чрезвычайно важная персона, поскольку на мне был чёрный с золотом мундир, который, по уверениям Стью, являлся униформой, которую носили дипломаты Луны моего ранга. Может быть, это было бы и так, если бы на Луне были такие вещи, как дипломаты и их мундиры, но их там не было, по крайней мере, мне ничего об этом не известно. Я лично предпочитаю скафандры, поскольку у мундиров слишком тугой воротник. Мне так и не довелось узнать, что именно обозначали финтифлюшки, которые украшали эту униформу. Репортёр спросил меня о том, что означает одна из них, по форме напоминающая лунный полумесяц. Я сказал, что это был приз, полученный мной за правописание.

Стью, находившийся поблизости, тут же вмешался:

— Полковник проявляет скромность. Эта награда того же класса, что и Крест Виктории[18], он был награждён ею за мужество, проявленное им в тот славный и трагический день, когда…

И Стью увёл журналиста, продолжая что-то ему объяснять. Стью умел врать так же лихо, как и проф. Что же касается меня, то мне лучше придумывать ложь заблаговременно.

Тон, который в тот вечер взяли индийские газеты и другие средства массовой информации, был достаточно жёстким, они просто кипели — угроза прекратить поставки зерна возымела своё действие. Самым мягким из прозвучавших предложений было предложение очистить Луну, истребить всех «преступных троглодитов», то есть нас, заменив «честными индийскими крестьянами», которые понимают святость жизни и будут присылать зерно, всё больше и больше зерна.

Тем вечером проф пригласил журналистов побеседовать с ним и передал им заявление для печати, в котором объяснялось, что Луна не может продолжать поставки, и объяснялось почему. Некоторые репортёры не пожалели времени, сумели сквозь цифры докопаться до смысла и тут же принялись указывать профу на вопиющие несоответствия.

— Профессор де ля Паз, вы утверждаете, что вынуждены свернуть поставки зерна в связи с недостатком природных ресурсов и что к 2082 году Луна вряд ли будет способна прокормить даже своё собственное население. Но чуть раньше, сегодня днём, вы заявляли Администрации Луны, что Луна в состоянии увеличить эти поставки в дюжину раз, а то и больше.

— Так этот Комитет был не чем иным, как Администрацией Луны? — спросил проф удивлённо.

— Ну… это ни для кого не секрет.

— Это действительно так, сэр, но они делают вид, что представляют собой беспристрастный Комитет по Расследованию при Большой Ассамблее. Вы не считаете, что они должны признать себя неспособными справиться с ситуацией? Для того чтобы можно было организовать действительно беспристрастные слушания?

— Э… Профессор, я не могу сказать что-либо по этому поводу, меня это не касается. Давайте вернёмся к моему вопросу. Как возможно согласовать два столь противоречивых заявления?

— Мне было бы интересно узнать, почему вы думаете, что вас это не касается, сэр? Разве это касается не всех жителей Терры — помочь избежать ситуации, которая повлечёт за собой войну между Террой и её ближайшей соседкой?

— Войну? Что заставляет вас говорить о войне, профессор?

— А чем ещё всё это может закончиться? Если Администрация Луны будет продолжать свою непримиримую политику? Мы не можем согласиться на их требования; и эти цифры показывают почему. Если они не поймут этого, то попытаются силой принудить нас к повиновению… и мы будем вынуждены принять бой. Как загнанные в угол крысы — поскольку мы действительно загнаны в угол, у нас нет возможности ни отступить, ни капитулировать. Мы не хотим войны, мы хотим жить в мире с нашей планетой-соседкой — жить в мире и мирно вести торговлю. Но не нам решать. Мы — карлик, вы — гигант. Я предсказываю, что следующим действием, которое предпримет Администрация Луны, будет попытка подчинить себе Луну силой. Это «миротворческое» агентство начнёт первую межпланетную войну.

Журналист нахмурился:

— А вы не преувеличиваете? Давайте предположим, что Администрация… или даже Большая Ассамблея, поскольку у Администрации нет своих собственных боевых кораблей… давайте предположим, что народы Земли решат сместить ваше, гм… правительство. Вы, конечно, можете сражаться, но это отнюдь не значит, что начнётся межпланетная война. Как вы уже указали, у Луны нет своих кораблей. Если уж совсем просто, вы не сумеете добраться до нас.

Я молча слушал, сидя в своём кресле, которое находилось рядом с каталкой профа. Проф повернулся ко мне:

— Объясните им, полковник.

Я, как попугай, пересказал им выученный текст. В своё время Майк с профом разработали целую кучу сценариев для всех возможных ситуаций; я зазубрил то, что мне было велено, и был готов ответить на любые вопросы.

— Господа, — сказал я, — вы помните катастрофу «Следопыта» — как он рухнул вниз, когда лишился управления?

Они помнили. Никто не забыл жуткую трагедию, произошедшую на заре эры космонавтики, когда невезучий «Следопыт» свалился на бельгийскую деревушку.

— У нас нет кораблей, — продолжал я, — но мы можем сбрасывать на вас баржи с зерном… вместо того чтобы выводить их на парковочную орбиту.

На следующий день это заявление вызвало к жизни газетный заголовок:

СЕЛЕНИТЫ УГРОЖАЮТ, ЧТО БУДУТ ШВЫРЯТЬ В НАС РИСОМ!

Но в самый момент своего произнесения оно вызвало всего лишь неловкое молчание.

Наконец журналист сказал:

— И тем не менее мне бы хотелось знать, как вы можете согласовать друг с другом ваши столь противоречивые высказывания — о том, что после 2082 года не будет зерна… и об увеличении поставок этого самого зерна в десятки раз.

— Здесь нет никакого противоречия, — ответил проф. — Просто каждое из этих заявлений базируется на совершенно разных исходных предпосылках. Цифры, которые указаны в переданном вам заявлении, отражают ту ситуацию, которая сложилась сейчас… и ту катастрофу, которая разразится в ближайшие несколько лет из-за истощения природных ресурсов Луны, — а вместо того чтобы сделать всё, чтобы предотвратить эту катастрофу, бюрократы из Администрации собираются поставить нас в угол, как непослушных детей.

Проф сделал паузу, для того чтобы с трудом перевести дух, а затем продолжал:

— Обстоятельства, при которых мы окажемся в состоянии продолжать или даже значительно увеличить поставки зерна, логически вытекают из уже обрисованной мною ситуации. Но я, будучи старым преподавателем, не могу удержаться от привычного для меня метода: вывод должны делать сами учащиеся, это послужит для них хорошей тренировкой. Кто-нибудь хочет попытаться?

Повисла неловкая тишина, а затем невысокий человек, говоривший со странным акцентом, медленно произнёс:

— Мне кажется, вы говорите о каком-то способе восполнения истощающихся природных ресурсов.

— Великолепно! Грандиозно! — Ямочки на щеках профа так и заиграли. — В этом семестре, сэр, вы заслужили отличную оценку. Для производства зерна необходимы вода и минеральные вещества — фосфаты и тому подобное, за подробностями можете обратиться к экспертам. Присылайте нам эти вещества, а мы взамен будем присылать вам полновесное зерно. Опустите шланги в беспредельный Индийский океан. Вспомните о том, что в Индии миллионы голов скота, собирайте конечный продукт их жизнедеятельности и отсылайте его нам. Собирайте своё «ночное золото» — вам даже не придётся стерилизовать его, мы умеем делать это проще и дешевле. Присылайте нам солёную морскую воду, гнилую рыбу, мёртвых животных, городские стоки, коровий навоз, отбросы любого вида, а мы будем присылать их вам обратно — тонна за тонну — золотым зерном. Шлите нам в десять раз больше ресурсов, и мы вам пришлём в десять раз больше зерна. Присылайте нам своих бедняков и неимущих, присылайте их тысячами и сотнями тысяч, мы обучим их быстрым и эффективным методам туннельного земледелия и будем присылать вам немыслимое количество продуктов. Господа, Луна — это огромная целина, ждущая того, чтобы её возделали.

Это потрясло их. Затем кто-то медленно произнёс:

— А что вы от этого получите? Я имею в виду Луну.

Проф пожал плечами:

— Деньги. В виде товаров, которыми с нами будут торговать. Есть множество вещей, производить которые у вас дешевле, чем на Луне. Медицинские препараты. Инструменты. Видеофильмы. Наряды для наших прекрасных дам. Покупайте наше зерно, и вы сможете продавать нам всё это и получать вполне приличную прибыль.

На лице индийского журналиста появилось задумчивое выражение, и он принялся что-то писать. Но на сидевшего рядом с ним человека, принадлежавшего к европейскому типу, всё это, похоже, не произвело особого впечатления:

— Профессор, у вас есть представление о том, во сколько обойдётся отправка такого количества грузов на Селену?

Проф отмахнулся:

— Это дело техники. Сэр, было такое время, когда доставлять товары через океан было не просто дорого, а абсолютно невозможно. Затем это стало дорого, сложно и опасно. Сегодня доставка грузов на другую сторону земного шара обходится не дороже, чем доставка его в соседнее здание. В образовании цены товара транспортные расходы являются одним из самых малосущественных факторов. Господа. Я не инженер. Но я кое-что знаю о технике. Если что-то необходимо сделать, то инженеры найдут экономически приемлемый способ сделать это. Если вам нужно зерно, которое мы можем вырастить, заставьте ваших инженеров поработать над этим.

Проф начал задыхаться и хватать ртом воздух. Он подал сигнал с просьбой о помощи, и медицинские сёстры увезли его прочь.

Я отказался отвечать на вопросы по этой теме, сказав, что им нужно поговорить об этом с профом, когда он будет чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы встретиться с ними. Тогда они начали клевать меня по поводу других тем.

Один из них потребовал, чтобы ему разъяснили, почему мы, колонисты, которые не платят налогов, полагаем, что у нас есть право на то, чтобы самим вести дела? В конце концов, эти колонии были основаны Федерацией Наций или, по крайней мере, некоторыми из её членов. Это обошлось ужасно дорого. Земля оплатила все статьи расходов — а теперь колонисты вознамерились стричь купоны и не платить ни гроша налогов. Разве это справедливо?

Я хотел сказать ему пару ласковых, но перед этим мероприятием проф опять заставил меня принять транквилизаторы и потребовал, чтобы я вызубрил бесконечный список ответов на заковыристые вопросы.

— Давайте разберёмся во всём по порядку, — сказал я. — Прежде всего, за что, по вашему мнению, мы должны платить налоги? Скажите, что я получу взамен, и тогда я, возможно, подумаю над этим. Нет, давайте лучше сформулируем это так. Вы платите налоги?

— Конечно плачу! И вы тоже должны.

— А что вы получаете от этих налогов?

— Что вы имеете в виду? Налоги платятся правительству.

— Извините, — сказал я. — Возможно, я просто невежественен. Я всю жизнь прожил на Луне и не слишком хорошо осведомлён о вашем правительстве. Давайте-ка вы мне всё последовательно объясните. Что вы получаете за те деньги, которые платите в виде налогов?

Они все заинтересовались, и я принялся составлять список того, что он перечислял. Всё, что упустил из виду этот агрессивный маленький болван, сообщили мне остальные собравшиеся. Когда они закончили, я прочитал перечень:

— Бесплатные больницы — на Луне их нет. Медицинское страхование — такое имеется, но это не совсем то, что вы понимаете под этим. Если человек хочет застраховаться, он идёт к букмекеру и делает ставку. За определённую цену вы можете заключить какое угодно пари. Я не заключаю пари о состоянии моего здоровья, поскольку я здоров. Или был здоров, до того как приехать сюда. Публичная библиотека у нас тоже имеется, одна, основанная Фондом Карнеги, который начал с того, что пожертвовал ей несколько видеофильмов. Вы можете ею воспользоваться — за абонементную плату. Дороги. Я полагаю, что их аналогом можно считать нашу подземку. Но она не более бесплатна, чем воздух. Извините, здесь, у вас, воздух бесплатный, не так ли? Я имею в виду, что подземка была построена компаниями, вложившими деньги в её строительство и которые до неприличия обеспокоены тем, чтобы окупить свои расходы и затем получать прибыль. Общеобразовательные школы. Школы есть во всех поселениях, и я ни разу не слышал, чтобы они отказались брать какого-либо ученика, поэтому, полагаю, их можно назвать «общеобразовательными». Но плата в них достаточно высока, поскольку на Луне каждый, кто знает что-либо полезное и готов обучать этому, выставит кругленький счёт, в котором будут упомянуты все накладные расходы.

Давайте взглянем, что там у нас ещё, — продолжал я. — Социальное обеспечение. Я не уверен в том, что это такое, но его у нас нет. Пенсии. Вы можете купить себе пенсию. Большинство людей этого не делают — семьи у нас большие, и пожилые люди, те, кому, скажем, сто лет или больше, либо проводят время, занимаясь чем-нибудь, что им нравится, либо просто сидят и смотрят видео. Или спят. После того как человеку стукнет сто двадцать лет, он начинает много спать.

— Простите, сэр. Люди на Селене действительно живут так долго, как об этом говорят?

Я напустил на себя удивлённый вид, хотя удивляться мне было особенно нечему. Это был «спровоцированный вопрос», на который был заранее заготовлен ответ.

— Никто не знает, до какого возраста может дожить человек на Луне. Мы не пожили ещё там достаточно долго. Наши самые старые граждане родились на Земной стороне, поэтому мы не можем делать выводы. До сих пор ещё ни один из рождённых на Луне не умер от старости, но это опять-таки не даёт нам права делать какие-либо выводы, — они просто ещё не успели состариться, поскольку ещё не прошло и столетия. Но, мадам, возьмите, к примеру, хотя бы меня. Я настоящий селенит — селенит в третьем поколении. Сколько мне, по вашему мнению, лет?

— Ну, честно говоря, полковник Девис, я была удивлена вашей молодостью, я имею в виду, что ваш возраст не соответствует важности вашей миссии. Судя по внешности, я бы сказала, что вам года двадцать два. Вы старше? Я не думаю, что намного.

— Мадам, я сожалею, что сила земного притяжения не позволяет мне поклониться. Но благодарю вас. Я женат в течение большего срока, чем тот, который вы упомянули.

— Что? Вы не шутите?

— Мадам, я бы никогда не рискнул пытаться угадать возраст дамы, но если вы эмигрируете на Луну, то гораздо дольше сохраните вашу нынешнюю очаровательную моложавость и проживёте почти на двадцать лет больше.

Я посмотрел на список:

— Я разом выскажусь обо всём, что здесь осталось. Просто скажу, что на Луне нет ничего из того, что упомянуто здесь, поэтому я не вижу причин оплачивать это налогами. Что же касается другого упомянутого вами обстоятельства, то вам несомненно известно, что одни только поставки зерна многократно окупили начальные затраты на создание колоний. Нам устроили настоящее кровопускание — вытянули из нас наши ресурсы и довели до крайнего истощения… И даже не платят по ценам свободного рынка. Вот почему Администрация Луны проявляет такое упрямство; они намерены и дальше сосать из нас кровь. Представление о том, что Луна не приносит Терре ничего, кроме расходов, и что вложенные в неё деньги необходимо вернуть — это ложь, изобретённая Администрацией, предлог, который позволяет ей обращаться с нами как с рабами. Правда же состоит в том, что в этом столетии Луна не стоила Терре ни гроша, а начальные капиталовложения уже давно выплачены.

Председатель попытался дать отпор:

— О, вне всяких сомнений, вы ведь не будете утверждать, что лунные колонии уже выплатили все те миллиарды долларов, которые были затрачены на развитие космонавтики?

— Я, возможно, и смог бы это сделать. Однако нет никаких причин утверждать, что мы должны платить ещё и за это. Это у вас есть космонавтика и космические корабли — у вас, жителей Терры. А у нас их нет. У Луны нет ни одного корабля. Так почему же мы должны платить за то, чего мы не имеем? Здесь ведь та же самая ситуация, что и со всеми остальными пунктами этого списка. Таким образом, раз уж мы ничего не получаем, то за что же нам платить?

Я выкручивался всеми средствами, ожидая, когда же будет высказана претензия, которую, как сказал мне проф, обязательно предъявят… и дождался-таки.

— Одну минутку, — сказал самоуверенный голос. — Вы проигнорировали два наиболее важных пункта этого списка. А именно — полицейскую защиту и вооружённые силы. Вы хвастались, что готовы платить за всё, что получаете… так как насчёт того, чтобы платить налоги за то, что вам в течение столетия обеспечивали внутреннюю и внешнюю безопасность? Это будет ещё тот счёт! — Он самодовольно улыбнулся.

Я был готов сказать ему спасибо! Я думал, что проф устроит мне разнос за то, что я не сумел добиться того, чтобы был поднят этот вопрос. Присутствующие поглядели друг на друга и закивали, довольные тем, что меня так ловко осадили. Я изо всех сил постарался придать себе самый невинный вид:

— Извините. Я чего-то не понимаю. Луна не имеет ни полиции, ни армии.

— Вы знаете, что я имею в виду. Вы находитесь под защитой Миротворческих Сил Федерации Наций. И у вас есть полиция, за которую платит Администрация Луны. Я знаю, мне совершенно точно известно, что на Селену менее года назад были посланы два отряда, которые должны были осуществлять функции полиции.

— А… — Я вздохнул. — А вы можете мне сказать, как именно Миротворческие Силы защищают Луну? Я и не знал, что какая-то из ваших наций собирается напасть на нас. Мы находимся далеко, и у нас нет ничего, чему стоило бы завидовать. Или вы имеете в виду, что мы должны платить за то, чтобы нас оставили в покое? Если вы это имеете в виду, то позвольте напомнить вам старую поговорку, известную со времён, когда датчане совершали набеги на Англию: если раз заплатишь датчанам подать, больше от них не избавишься. Сэр, если придётся, то мы будем сражаться с вооружёнными силами Федерации Наций… но мы никогда не будем платить им. А теперь о так называемых полицейских. Их посылали вовсе не затем, чтобы защищать нас. В нашей Декларации Независимости рассказана правда об этих негодяях — разве ваши газеты напечатали эту историю? Они сошли с ума и принялись насиловать и убивать. И теперь они мертвы! Поэтому не стоит присылать к нам ещё какие-либо войска!

Я неожиданно почувствовал себя «уставшим» и был вынужден откланяться. Я и вправду устал, я не такой уж хороший актёр, и проведение подобной дискуссии так, как это наметил проф, потребовало от меня напряжения всех сил.

18

Только гораздо позже мне сказали, что во время этого интервью я получил помощь со стороны: вопрос о «полиции» и «вооружённых силах» был поднят специально нанятым человеком — Стью Ла Жуа не полагался на случай. Но к тому времени, когда я узнал об этом, у меня уже был опыт по части того, как надо давать интервью; мы давали их в бесконечном количестве.

Несмотря на то что в тот вечер мы и так сильно устали, на этом наша работа не кончилась. Помимо представителей прессы, некоторые представители дипломатического корпуса Агры рискнули появиться у нас; их было немного, и ни один из них не явился к нам официально, даже представители Чада. Но мы были любопытной диковинкой, и им хотелось посмотреть на нас.

Только один визитёр был действительно важной персоной — китаец. Я очень удивился, увидев его, это был тот самый человек, который в Комитете представлял Китай. Мне его представили просто как «доктора Чана», и мы с ним притворились, что впервые видим друг друга.

Это был тот самый доктор Чан, который был в те времена сенатором от Великого Китая, а также в течение долгого времени был одним из первых лиц среди представителей Китая в Администрации Луны. Тот самый, который гораздо позже стал вице-председателем и премьером, но это всё произошло уже незадолго до того, как он был убит.

После того как мне, ответив на нужный мне вопрос, удалось выполнить тот пункт программы, выполнение которого от меня, собственно, и ожидалось, да ещё и набрать очки, отвечая на все остальные вопросы, которые могли бы и подождать, я уже направил было своё кресло в спальню, но тут меня вызвали к профу.

— Мануэль, я уверен, что ты обратил внимание на нашего выдающегося посетителя из Срединной Империи.

— На старого китаезу из Комитета?

— Сынок, постарайся пореже употреблять лунный жаргон. Пожалуйста, вообще забудь о нём на всё то время, пока ты здесь. Не употребляй его даже в разговоре со мной. Да, на него. Он хочет знать, что мы имеем в виду, говоря о десяти- или даже стократном увеличении поставок. Так что расскажи ему.

— Всё как есть? Или навешать ему лапши на уши?

— Всё как есть. Этот человек не дурак. Ты сумеешь справиться с техническими деталями?

— Я выполнил своё домашнее задание по зубрёжке. Думаю, что справлюсь, если он, конечно, не эксперт в области баллистики.

— Нет, он не эксперт. Только не притворяйся, что знаешь что-нибудь, если на самом деле ты этого не знаешь. И не предполагай, что он питает к нам дружеское расположение. Но он может быть нам чрезвычайно полезен, если решит, что наши с ним интересы совпадают. И не пытайся убедить его в чём-либо. Он в моём кабинете. Удачи тебе. И помни, ты должен говорить только на стандартном английском.

Когда я вошёл, доктор Чан поднялся, а я извинился перед ним за то, что не встаю. Он сказал, что понимает те трудности, которые джентльмену с Луны приходится преодолевать здесь, и попросил не утруждать себя — он пожал мне руку и сел.

Подразумевали ли мы, заявляя, что существует дешёвый способ переправлять большое количество грузов на Луну, что у нас есть некое конкретное решение, позволяющее осуществить это на практике?

Я сказал ему, что существует способ, разработка которого потребует больших капиталовложений, в то время как в эксплуатации он будет довольно дешев.

— Это тот самый метод, который используется на Луне, сэр. Катапульта, индукционная катапульта, обеспечивающая разгон до второй космической скорости.

Выражение его лица не изменилось.

— Полковник, а вам известно, что такие проекты выдвигались множество раз, но в силу весьма важных причин от них всегда приходилось отказываться? Что-то связанное с атмосферным давлением.

— Да, доктор. Но, исходя из данных исчерпывающего анализа, выполненного компьютером, и того опыта в отношении катапульт, которым обладаем мы сами, мы полагаем, что сегодня такая проблема может быть решена. Две наши крупнейшие фирмы — компания «Луноход» и Банк Гонконга Лунного — готовы возглавить синдикат, который займётся осуществлением этого проекта как частной инициативы. Им понадобится помощь и здесь, на Земле. Возможно, они пойдут на то, чтобы разделить с кем-либо контрольный пакет акций, хотя они предпочли бы продавать облигации и таким образом сохранить за собой контроль. Но прежде всего им необходимо получить концессию от какого-нибудь правительства, которое передало бы им в долговременное пользование участок земли для строительства катапульты. Возможно, мы попытаемся договориться с Индией.

Вся вышеприведённая речь была заготовлена заранее. Если бы кто-нибудь проверил бухгалтерские книги «Лунохода», эту компанию немедленно объявили бы банкротом. У Банка Гонконга Лунного тоже было крайне неустойчивое положение — он являлся центральным банком страны, в которой произошёл переворот. Моей главной целью было сделать так, чтобы последним из прозвучавших слов было слово «Индия». Проф долго наставлял меня о том, что это слово должно прозвучать последним.

— Давайте не будем сосредотачивать внимание исключительно на финансовых аспектах проблемы, — ответил на это доктор Чан, — всё, что является возможным с точки зрения физики, всегда можно сделать возможным и с финансовой точки зрения, деньги — пугало только для мелких умов. Почему вы выбрали Индию?

— Ну, сэр, потому что свыше девяноста процентов поставляемого нами зерна в настоящее время потребляется в Индии.

— Девяносто три целых и одна десятая процента.

— Да, сэр. Индия глубоко заинтересована в нашем зерне, поэтому мы, судя по всему, будем с ней сотрудничать. Она может выделить нам землю и обеспечить нас как рабочей силой, так и материальными ресурсами и всем прочим. Но я упомянул Индию и потому, что она располагает большим выбором площадок, подходящих для подобного строительства, — высокогорными районами, расположенными неподалёку от земного экватора. Последнее не является существенным, но будет нелишним. Но площадка для строительства такой катапульты должна обязательно располагаться высоко в горах. Это связано с той самой проблемой атмосферного давления, которую вы упомянули, точнее, с проблемой плотности воздуха. Голову катапульты следует разместить на самой большой из доступных высот, а тот конец, где происходит собственно катапультирование, где скорость, с которой движутся грузы, достигает одиннадцати километров в секунду, должен находиться в воздухе столь разреженном, что он должен по плотности приближаться к вакууму. Что предполагает необходимость использования в качестве площадки очень высокой горы. Можно использовать пик Нанда Деви, который расположен приблизительно в четырёхстах километрах от того места, где мы с вами сейчас находимся. Железнодорожная ветка не дотягивает до него всего лишь шестьдесят километров, а одна из шоссейных дорог подходит к самому его основанию. Его высота составляет восемь тысяч метров. Я не говорю, что Нанда Деви является идеальным местом. Это просто одна из возможных площадок с удобными подъездными путями. Подбор идеального места должен был бы осуществляться инженерами самой Терры.

— Ещё более высокая гора подошла бы вам больше?

— О да, сэр, — заверил я его. — Гора повыше устроила бы нас больше, чем гора, расположенная ближе к экватору. Катапульту можно конструировать так, чтобы можно было скомпенсировать потерю добавочного ускорения, которое возникает из-за того, что на экваторе любая точка поверхности вращается с максимальной скоростью. Самое сложное — избежать насколько возможно влияния этой отвратительной плотной атмосферы. Извините меня, доктор, я не хотел подвергать критике вашу планету.

— Существуют и более высокие горы. Полковник, расскажите мне об этой предлагаемой катапульте.

Я принялся рассказывать:

— Длина катапульты, разгоняющей объекты до скорости убегания, определяется тем, какое ускорение она должна создавать. Мы полагаем — точнее, компьютер просчитал, — что в данном случае оптимальным является ускорение, равное двадцати ускорениям свободного падения на поверхности планеты. Значит, для того, чтобы достичь скорости убегания с поверхности Земли, необходима катапульта длиной в триста двадцать три километра. Таким образом…

— Пожалуйста, остановитесь! Полковник, вы что, серьёзно предлагаете пробурить скважину глубиной свыше трёх сотен километров?

— О нет! Катапульта должна располагаться на поверхности, чтобы ударные волны имели возможность свободно рассеиваться. Статор нужно поместить почти горизонтально, он будет подниматься километра на четыре, при общей длине в триста километров, и располагаться он будет вдоль прямой линии — почти прямой, поскольку из-за воздействия Кориолисова ускорения и влияния ещё кое-каких не столь существенных факторов ему придётся придать небольшую кривизну. Если посмотреть на лунную катапульту, то она покажется прямой и почти горизонтальной. Она настолько близка к горизонтали, что баржи чуть ли не сталкиваются с находящимися позади неё пиками.

— О, а я подумал, что вы переоцениваете возможности инженерной науки сегодняшнего дня. Мы можем бурить глубоко, но не настолько глубоко. Продолжайте.

— Доктор, поправьте меня, если я ошибаюсь, но вполне возможно, что это всеобщее заблуждение и послужило причиной того, что подобная катапульта до сих пор не построена. Я видел исследования, которые проводились раньше. Согласно большинству из них предполагается, что катапульта должна быть вертикальной или что её конец необходимо отклонить к вертикали, чтобы космический корабль выбрасывался в небо… Но ни то, ни другое технически неосуществимо, да и не нужно. Я полагаю, что убеждение в том, что это необходимо, возникло вследствие того, что ваши космические корабли взлетают именно по вертикали, ну, или почти по вертикали.

Но это делается не для того, чтобы вывести корабль на орбиту, а для того, чтобы корабль мог выйти за пределы земной атмосферы, — продолжал я. — Скорость убегания — параметр не векторный, а скалярный. Не имеет значения, в каком направлении выбрасывается груз из катапульты, — если он выбрасывается со скоростью убегания, то на Землю он уже не вернётся. Хотя, гм… тут нужно ввести две поправки: выброс должен быть направлен не к Земле, а к какой-то из частей небесной полусферы, и он должен иметь добавочную скорость, чтобы преодолеть сопротивление атмосферы на том отрезке пути, который он проделает в ней. Если направление выброса выбрано правильно, груз начнёт обращаться вокруг Луны.

— Да, но это означает, что такую катапульту можно использовать всего лишь один раз в лунный месяц.

— Нет, сэр. Вы сейчас подумали о некоторых основополагающих принципах, но даже они позволят использовать такую катапульту не реже одного раза в день. Надо только правильно выбрать момент запуска, исходя из того, какое именно положение занимает Луна на своей орбите. А фактически — согласно компьютерным расчётам, поскольку я не специалист в космонавтике, — регулируя скорость выброса, катапульту можно будет использовать практически в любое время, и в конечной точке своей траектории грузы всё равно будут выходить на орбиту вокруг Луны.

— Я не могу себе такого представить.

— Я тоже, доктор, но, извините меня, разве в Пекинском университете нет исключительно мощного компьютера?

— А что, если и есть?

Показалось ли мне, или я и вправду заметил, что его вкрадчивое поведение стало ещё более вкрадчивым, словно он старался скрыть какую-то тайну? Какую, хотел бы я знать? Компьютер-киборг — маринованные мозги? Или живой мозг, обладающий сознанием? В любом случае что-то жуткое.

— Почему бы вам не использовать высококлассный компьютер для расчёта моментов времени, в которые катапульта, подобная той, которую я вам описал, должна осуществлять выбросы? Некоторые грузы уйдут по своим траекториям довольно далеко от орбиты Луны, и пройдёт невероятно много времени, прежде чем они на своём обратном пути могут быть захвачены полем её тяготения. Траектории других будут сначала огибать Терру, а затем будут прямо направлены к месту назначения. Некоторые из траекторий будут столь же просты, как и те, которые мы используем при катапультировании грузов с Луны. На протяжении каждых суток бывают такие периоды времени, когда можно использовать кратчайшую траекторию. В самой катапульте груз находится меньше минуты, поэтому единственным ограничением будет то, насколько быстро этот груз можно подготовить для катапультирования. Вполне возможно сделать так, что в катапульте будет происходить разгон нескольких грузов одновременно, если имеется достаточно энергии, а компьютер может осуществлять гибкий контроль. Есть только одна вещь, которая меня беспокоит… Эти высокие горы, они ведь покрыты снегом?

— Обычно — да, — ответил он — лёд, снег и голые скалы.

— Сэр, поскольку я родился на Луне, то я ничего не знаю о снеге. Статор должен быть достаточно прочным не только чтобы работать в условиях мощного гравитационного поля тяготения, но и для того, чтобы выдерживать динамические удары, по силе равные двадцатикратным перегрузкам. Я не думаю, что его можно достаточно надёжно закрепить на льду и снегу. Или такое возможно?

— Полковник, я не инженер, но мне кажется, что такое сделать невозможно. Снег и лёд придётся удалять. И заниматься этим придётся постоянно. Погода тоже создаст проблемы.

— Доктор, я ничего не знаю о погоде, а о льде я знаю только то, что при кристаллизации тонны льда выделяется энергия, равная тридцати пяти миллионам джоулей. У меня нет ни малейшего представления о том, сколько тонн льда придётся растопить для того, чтобы очистить строительную площадку, или о том, сколько энергии потребуется затратить на то, чтобы поддерживать её в очищенном состоянии, но мне кажется, что для удаления льда, возможно, потребуется столь же мощный реактор, как и для обеспечения энергией самой катапульты.

— Мы можем построить реактор и растопить лёд. А можем послать на север инженеров, для того чтобы они там пополнили своё образование и поняли, что же такое лёд. — Доктор Чан улыбнулся так, что я вздрогнул. — Однако техническое решение проблемы того, как справиться со льдом и снегом, было найдено в Антарктике ещё годы назад; поэтому не беспокойтесь по этому поводу. Очищенная скальная площадка длиной приблизительно в триста пятьдесят километров и расположенная на значительной высоте. Есть что-нибудь ещё, о чём мне следует знать?

— Не так уж и много, сэр. Растопленный лёд можно собирать у головы катапульты, и, таким образом, вы прямо на месте сможете получать самый массивный из предназначенных для Луны грузов — а это хорошая экономия. Кроме того, стальные канистры можно повторно использовать, чтобы отправлять в них зерно на Землю, — это позволит избежать ещё одной статьи расходов, которые Луна не может себе позволить. Нет также никаких причин, которые могли бы помешать одной и той же канистре совершить целую сотню путешествий туда и обратно. Для посадки барж на Луну мы будем использовать тот же самый способ, который сейчас используется для того, чтобы сажать их около Бомбея, — при помощи программируемых тормозных ракет, использующих твёрдое топливо. Если не считать того, что нам это дело обойдётся дешевле, поскольку вместо одиннадцати с хвостом километров в секунду скорость убегания будет составлять всего лишь два с половиной километра в секунду. А если учесть, что здесь играют роль даже не сами скорости, а их квадраты, то получится по этому фактору у нас перед вами двадцатикратное преимущество. На самом деле оно даже больше, поскольку вес тормозных ракет — это тоже паразитический вес, а раз для торможения в условиях поля тяготения Луны нужно меньше горючего, то масса полезного груза возрастёт. Но есть способ, который позволяет ещё больше усовершенствовать весь этот процесс.

— И каким же образом?

— Доктор, это выходит за рамки моей специальности. Но всем известно, что в качестве реактивной массы самые лучшие из ваших кораблей используют водород, нагреваемый термоядерным реактором. Водород в Луне дорог, а в качестве реактивной массы можно использовать всё, что угодно, хотя это и приведёт к снижению эффективности. Можете ли вы вообразить себе огромный, достаточно примитивный космический буксир, разработанный специально для эксплуатации в условиях Луны? В качестве реактивной массы он может использовать испарённые скальные породы, а предназначен он для того, чтобы выходить на парковочную орбиту, забирать присланные с Терры грузы и доставлять их вниз, на поверхность Луны. Он может быть уродливым, без каких-либо излишеств — для того чтобы водить его, не понадобятся, возможно, даже киборги — он может управляться компьютером, находящимся на поверхности Луны.

— Да, я думаю, такой корабль вполне можно сконструировать. Но давайте не будем усложнять дело. Вы уже рассказали мне всё существенное в отношении этой катапульты?

— Я полагаю, что да. Критичным представляется только вопрос о площадке для её строительства. Давайте снова вернёмся к пику Нанда Деви. Судя по виденным мною картам, от его склона в западном направлении тянется высокий, наклонный хребет, длина которого примерно соответствует длине нашей катапульты. Если это действительно так, то это просто идеальное место — меньше объём скальной породы, которую придётся вырубать, и меньше мостов, которые придётся строить. Я не говорю, что лучшего места и найти нельзя, просто если уж искать, то что-нибудь в этом роде — очень высокий пик, к западному склону которого примыкает длинный горный хребет.

— Я понял.

И доктор Чан удалился.

В течение нескольких последовавших за этим недель я повторял это в целой дюжине стран, всегда в приватной обстановке, и всегда подразумевалось, что всё это — строго секретно. Менялось только название горы. В Эквадоре я специально подчёркивал, что Чимборасо находится почти на экваторе — идеальное положение! А в Аргентине особо акцентировал, что их Аконкагуа — высочайший пик в Западном полушарии. В Боливии я отметил, что высота Альтоплано ничуть не меньше высоты Тибетского нагорья (почти правда), а расположен он гораздо ближе к экватору, и там имеется множество площадок, примыкающих к пикам, которые ничуть не уступают по высоте любым другим пикам Терры. На одной из этих площадок можно с лёгкостью осуществить подобное строительство.

Я говорил с одним человеком из Северной Америки, который с политической точки зрения находился в оппозиции тому типу, который назвал нас «чернью». Я указал на то, что в то время, как гора Мак-Кинли по высоте сравнима с любой из вершин Азии и Южной Америки, имеется множество соображений, которые могут заставить высказаться в пользу Мауна-Лоа, — в частности то, что там очень легко осуществить строительство. Если ускорение, создаваемое катапультой, увеличить в два раза, то и саму катапульту можно сделать короче — таким образом, чтобы её удалось разместить на острове, где находится вулкан, — и тогда Гавайи станут Космическим Портом всего мира… не Земли, а всего мира, потому что следует думать и о том дне, когда начнётся освоение Марса и грузооборот трёх (а возможно, даже и четырёх) планет пойдёт через их «Большой Остров». Я не стал упоминать о том, что Мауна-Лоа — гора вулканического происхождения; вместо этого отметил, что подобное расположение позволит в случае, если произойдёт что-нибудь непредвиденное, осуществить безопасное сбрасывание грузов в Тихий океан.

В Совсоюзе обсуждался только один пик — пик Ленина, высота которого составляет более семи тысяч метров (и который находится в непосредственной близости к их крупнейшему соседу).

Килиманджаро, Попокатепетль, Логан, Эль-Либертадо — пик, которому я отдавал предпочтение, менялся вместе со страной, в которой я находился. Единственное, что требовалось от такого пика, так это то, чтобы в глазах местных жителей он был высочайшей горой на Земле. Я отыскал даже аргументы, которые позволяли мне высказаться в пользу весьма скромных по высоте гор Чада, — это было в то время, когда там оказывали нам гостеприимство, — и сумел настолько хорошо обосновать свои доводы, что почти поверил в них сам.

В других случаях я с подачи подсадных уток Стью Ла Жуа, задававших мне наводящие вопросы, распространялся о возможностях развития химического производства (о чём я не знал вообще ничего, за исключением тех фактов, что умудрился зазубрить) на поверхности Луны, где наличие чистого вакуума, солнечной энергии, неисчерпаемых запасов сырья и неизменных условий внешней среды делают возможным реализацию такого вида производств, которые в условиях Земной стороны являются слишком дорогими или вообще невозможными. Всё это можно будет осуществить, как только транспортировка грузов в оба конца станет настолько дешёвой, что можно будет приступить к разработке нетронутых ресурсов Луны. Во всех этих разглагольствованиях присутствовал намёк на то, что бюрократы из Администрации Луны настолько озабочены сохранением своих постов, что не желают видеть тот гигантский потенциал, которым обладает Луна (что было правдой). К тому же мне каждый раз приходилось отвечать на один и тот же вопрос, заверяя, что Луна в состоянии принять любое количество новых колонистов.

Это тоже было правдой, хотя я никогда не упоминал о том, что Луна (а иногда и селениты) губит добрую половину новоприбывших. Но вряд ли те, с кем я говорил, предполагали для себя возможность такой эмиграции, они думали только о том, как заставить или уговорить эмигрировать других, рассчитывая таким образом уменьшить перенаселённость и снизить свои налоги. А я держал язык за зубами и не упоминал того факта, что толпы полуголодных людей, которых мы видели повсюду, размножаются слишком быстро и что даже катапульты не смогут ничего поправить.

Мы могли обеспечить жильём, накормить и обучить даже миллион новоприбывших в год, но для Терры миллион был каплей в море, здесь каждую ночь зачинали столько младенцев, что их количество превышало указанный миллион. Мы могли бы принять гораздо большее количество переселенцев, чем найдётся людей, которые захотят эмигрировать добровольно… но если они вздумают заставлять людей эмигрировать насильно и пошлют к нам слишком много народу… У Луны только один способ вести дела с новичком: либо он не сделает ни одной фатальной ошибки, либо пойдёт на удобрение в туннели фермеров.

Значительная по размерам эмиграция могла означать исключительно увеличение процента смертности среди эмигрантов — нас, селенитов, было слишком мало для того, чтобы помочь каждому из них избежать ловушек, расставленных самой природой.

Но, как бы то ни было, больше всего проф говорил на тему о «великом будущем Луны». Я же говорил о катапульте.

В течение всех тех недель, пока мы ждали, что Комитет вспомнит о нас, мы исколесили множество земель. Поскольку организацией всех этих поездок занимались подручные Стью, единственным нерешённым вопросом оставался только вопрос о том, сколько мы выдержим. Я думаю, что каждая неделя из тех, что мы провели на Терре, укорачивала нашу жизнь на год, а для профа, возможно, и на больший срок. Но он никогда не жаловался и всегда был готов демонстрировать своё очарование на каком-нибудь очередном приёме.

В Северной Америке мы провели больше времени, чем предполагали. Дата принятия нашей Декларации Независимости — точно через триста лет после того, как произошло провозглашение независимости британских колоний в Северной Америке, — оказалась тем, что можно было использовать в качестве великолепной пропаганды, и нанятые Стью специалисты по обработке общественного мнения выжали из этого всё, что было можно.

Жители Северной Америки испытывают достаточно сентиментальные чувства в отношении своих Соединённых Штатов, хотя с тех пор, как их континент был «рационально обустроен» Федерацией Наций, это словосочетание уже практически ничего не значит. Раз в восемь лет они выбирают себе президента, хотя я не могу сказать, почему они это делают — а почему в Британии до сих пор имеется королева? — и хвастаются своим «суверенитетом». Понятие «суверенитет» имеет сходство с понятием «любовь» — оба этих слова имеют именно то значение, которое вы в них вкладываете. А на самом деле это просто слово, которое в словаре располагается между словами «пьяный» и «трезвый».

Однако в Северной Америке «суверенитет» значит ещё довольно много, а 4 июля — вообще магическая дата. Наши выступления были организованы «Лигой Четвёртого Июля», а Стью сказал, что ему не пришлось слишком сильно потратиться на то, чтобы заставить их зашевелиться, а уж когда дело набрало ход, они и вовсе не стоили ему ни гроша. Лига даже собрала деньги, которые могли понадобиться нам в других местах, — жители Северной Америки получают удовольствие от того, что дают кому-нибудь деньги, и их не слишком волнует вопрос о том, кто эти деньги получает.

В краях, расположенных южнее, Стью использовал другую дату. Его люди упорно насаждали сведения о том, что наш переворот произошёл 5 мая. Нас приветствовали возгласами «Cinco de Mayo! Libertad! Cinco de Mayo!»[19]. А я-то думал, что они выкрикивают «кинь-ка мне денег»… Всю необходимую говорильню взял на себя проф.

А вот в стране «Четвёртого июля» я делал всё, что мог. Стью заставил меня отказаться от ношения на публике протеза моей левой руки и закалывать рукав костюма таким образом, чтобы никто не мог остаться в неведении относительно того, что вместо руки у меня культя. Был пущен слух о том, что руки я лишился в борьбе за свободу. Когда меня спрашивали об этом, я только улыбался и говорил: «Видите, что бывает, когда грызёшь ногти?» — а затем менял тему разговора.

Но, по правде сказать, Северная Америка мне никогда не нравилась, даже во времена моего первого путешествия. Это далеко не самая густозаселенная часть Терры, здесь живёт не больше миллиарда человек. В Бомбее люди спят на тротуарах — в Большой Нью-Йорк людей набито как сельдей в бочку, причём в вертикальном положении. Не уверен, что кто-нибудь из них вообще спит. Я был очень рад тому, что сижу в своей инвалидной коляске.

Кроме того, у них тут есть ещё один способ устраивать себе головную боль — они все страшно озабочены проблемой цвета кожи, причём настолько, что ни на минуту не забывают подчёркивать, что им это глубоко безразлично. Во времена своей первой поездки я постоянно оказывался виноват в том, что был то слишком светлым, то, наоборот, слишком тёмным, и от меня всё время ожидали, что я попытаюсь отстаивать какие-то свои мнения о таких вещах, о которых у меня вообще не было никакого мнения. Один лишь Бог знает, каких именно генов во мне намешано. Одна из моих прабабушек происходит из такой части Азии, по которой захватчики проносились столь же регулярно, как саранча, а проходя, насиловали всех, кого ни попадя, — так почему же не спросить у неё?

Меня научили тому, как следует вести разговоры на подобную тему, но всё равно от её обсуждения у меня во рту оставался кислый привкус. Я думаю, что лично я предпочёл бы места, где, как в Индии, процветает ничем не прикрытый расизм. В Индии если вы не индус, то вы никто… исключением там являются только парсы, которые смотрят на индусов сверху вниз, а индусы со своей стороны платят им той же монетой. Однако в этот раз мне фактически не пришлось столкнуться с проявлениями американского «расизма наоборот» — я ведь был полковник О'Келли-Девис, Герой Борьбы за Освобождение Луны.

Вокруг нас толпился целый рой людей, чьи сердца были преисполнены сочувствия, они были чрезвычайно озабочены желанием помочь нам. Я позволил им сделать для меня две вещи, на которые, когда я учился, у меня не хватило ни денег, ни сил, ни времени. Я посмотрел игру «Янки» и посетил Салем.

Мне не стоило лишаться своих иллюзий. Бейсбол гораздо лучше смотреть по видео, там всё хорошо видно и вас не толкают беспрерывно двести тысяч человек. Кроме того, кому-нибудь стоило бы просто пристрелить того игрока, который в тот раз был у них на подаче. Большую часть игры я провёл в ужасе, ожидая того момента, когда они начнут выволакивать моё кресло из окружающей толпы, а после этого уверять меня в том, что я чудесно провёл время.

Салем же — местечко совершенно обычное, не хуже (но и не лучше) всего остального Бостона. После того как я на него поглядел, я начал подозревать, что они вешали не тех ведьм. Но день прошёл не напрасно: когда я возлагал венок и произносил памятную речь в другом месте Бостона, в Конкорде, там, где находился небезызвестный мост, меня засняли на плёнку. Мост на самом деле до сих пор находится там, и на него можно посмотреть в бинокль. Мост как мост, ничего особенного[20].

Хотя профу приходилось несладко, но тем не менее всё происходящее доставляло ему истинное удовольствие; у профа просто потрясающая способность получать удовольствие от всего на свете. Когда он распространялся о великом будущем Луны, у него всегда было припасено что-нибудь новенькое. В Нью-Йорке он говорил с генеральным менеджером одной сети отелей, той самой, которая в качестве своего отличительного знака использует кролика, и обрисовал ему в общих чертах, что именно можно было бы предпринять для развития лунных курортов — когда цена экскурсий на Луну перестанет быть для большинства людей недоступной, непродолжительные визиты туда вреда не нанесут, к туристам можно приставить сопровождающих, создав для этого специальную службу, организовать экзотические туры и развивать индустрию азартных игр — и никаких тебе налогов.

Последний пункт вызвал чрезвычайный интерес, поэтому проф принялся развивать эту тему, от которой он плавно перешёл к теме продления жизни людей преклонного возраста, к возможности строительства сети пансионатов для людей, удалившихся от дел, в которых земляные черви могли бы жить на выплачиваемую им Террой пенсию по старости, и жить на двадцать, тридцать, а то и сорок лет дольше, чем на самой Терре. Конечно, это своего рода изгнание, но что лучше — прожить долгие годы на Луне или найти своё последнее пристанище на Терре?

А потомки смогут навещать их, заполняя отели и курорты. Проф не пожалел красок для описания ночных клубов, в которых можно устраивать такие развлекательные программы, которые невозможны в условиях ужасной гравитации Терры, и различных видов спорта, которыми, если их слегка изменить, вполне можно было бы заниматься в условиях меньшего тяготения. Он затронул даже тему плавательных бассейнов, ледовых катков и возможности летать. (Я подумал, что у него окончательно отказали тормоза.) Закончил он свою речь намёком на то, что некий швейцарский картель уже начал раскручивать это дело.

На следующий день в разговоре с менеджером, управляющим иностранными филиалами «Чейз Интернешнл Панагра», он сказал, что в штат сотрудников отделения этой фирмы в Луна-Сити можно набирать людей, страдающих параличом нижних конечностей или даже полностью парализованных, людей, страдающих от сердечных заболеваний или перенёсших ампутацию, — всех тех, кому тяжело жить и работать в условиях повышенной силы тяжести. Менеджер был толстым человеком, который мучился одышкой, — возможно, ему самому следовало бы подумать о том, чтобы отправиться на Луну, но при словах «никаких налогов» он сразу же насторожил уши.

Не всё и не всегда шло так, как нам хотелось бы. В сообщениях информационных агентств часто появлялись направленные против нас материалы, а кроме того, всегда найдутся любители устраивать склоку из любого публичного выступления. И каждый раз, когда мне приходилось иметь дело с такими типами, а со мною не было профа, который мог бы помочь мне выкрутиться, они всеми средствами старались поймать меня на противоречиях. Один такой тип принялся энергично трясти меня, прицепившись к заявлению профа по поводу того, что мы являемся собственниками зерна, которое выращивается на Луне. Он, по-видимому, считал само собой разумеющимся, что мы такими не являемся. Я сказал ему, что не понимаю его вопроса.

— Полковник, — сказал он, — разве неправда, что ваше правительство выдвигает просьбу о своём членстве в Федерации Наций?

На такое мне следовало ответить «без комментариев», но я не почувствовал подвоха и согласился.

— Очень хорошо, — сказал он, — таким образом, основным камнем преткновения, по всей видимости, является утверждение ваших противников о том, что Селена является собственностью Федерации Наций — и всегда являлась таковой. Надзор над ней осуществлялся Администрацией Луны. Таким образом, исходя из вашего собственного признания, можно утверждать, что зерно принадлежит Федерации Наций, в силу того, что Луна находится под опекой этой организации.

Я спросил его о том, что позволило ему прийти к такому выводу.

— Полковник, — сказал он, — вы именуете себя заместителем Министра Иностранных Дел. Нет никаких сомнений, что вы хорошо знаете содержание Хартии Федерации Наций.

Мне довелось наскоро пролистать её.

— Достаточно неплохо, — ответил я осторожно.

— Тогда вам известно, что представляет собой Первая Свобода, гарантируемая этой Хартией, и современный вариант её толкования, принятый Административной Контрольной Коллегией при Большой Ассамблее и Федерации Наций и отражённый в приказе за номером тысяча сто семьдесят шесть от 3 марта сего года. Если вы собираетесь вступить в Федерацию Наций, то вы признаёте и данный документ и, следовательно, признаёте, что все излишки выращенного на Селене зерна, то количество, которое превышает нормы внутреннего потребления, бесспорно и изначально являются собственностью всех людей — собственностью, находящейся под опекой Федерации Наций, которая через свои агентства, по мере надобности, осуществляет её распределение. Можете ли вы как-нибудь дополнить сделанное вами заявление?

— Да о чём вы, ради всего святого, говорите? — спросил я. — Вернитесь! Я ничего не заявлял!

В «Нью-Йорк Таймс» появилось: «„ЗАМЕСТИТЕЛЬ МИНИСТРА ЛУНЫ“ ГОВОРИТ: ПРОДУКТЫ ПИТАНИЯ ПРИНАДЛЕЖАТ ГОЛОДАЮЩИМ».

Газета «Нью-Йорк Сегодня» писала: «О'Келли-Девис, так называемый „полковник вооружённых сил Свободной Луны“, прибыл на нашу планету для того, чтобы попытаться добиться поддержки мятежников из Лунных колоний Федерацией Наций. Он сделал нашей газете добровольное заявление о том, что статья Великой Хартии, именуемая „Свобода от голода“, вполне приложима к проблеме, связанной с поставками зерна с Луны…»

Я спросил профа о том, как мне следовало выкручиваться из такой ситуации.

— Если тебе задают вопрос, на который тебе не хотелось бы отвечать, задавай встречный вопрос, — сказал он мне. — И никогда не проси спрашивающего объяснить, что именно он имеет в виду. Если сделаешь это, он просто-напросто припишет тебе свои собственные слова. Этот репортёр — он был костлявый такой? Все рёбра наружу?

— Да нет, довольно крупного телосложения.

— Полагаю, что уж он-то поглощает больше тех восемнадцати сотен килокалорий в день, которые являются предметом рассмотрения в документе, который он цитировал. Если бы ты знал это, ты мог бы спросить его, сколько времени ему удалось продержаться на подобном рационе и по какой причине он от него отказался. Или спросить, что он ел на завтрак… а затем, что бы он там ни сказал в ответ, сделать вид, что ты просто не в состоянии этому поверить. А если ты не знаешь, чего конкретно добивается тот человек, с которым ты говоришь, задай ему такой встречный вопрос, который направит разговор в другое русло. А затем, вне зависимости от того, что он тебе ответит, продолжай говорить о своём и постарайся вовлечь в этот разговор кого-нибудь ещё. В таких случаях нужно руководствоваться не логикой, а соображениями тактики.

— Проф, здесь никто не живёт на восемнадцать сотен калорий в день. В Бомбее — возможно, а здесь — нет.

— В Бомбее тоже не живут на такое количество калорий. Мануэль, этот равный рацион — не что иное, как фикция. На этой планете половина продовольствия продаётся через чёрный рынок или, при помощи того или иного постановления, исключается из расчётов. Или они ведут двойную бухгалтерию, и цифры, которые представляются на рассмотрение ФН, не имеют ничего общего с реальным положением дел в экономике. Ты думаешь, что Великий Китай предоставляет Контрольной Коллегии абсолютно точные отчёты о зерне, которое поступает из Таиланда, Бирмы или Австралии? Убеждён, что представитель Индии в этой коллегии по продовольствию так не думает. Но Индия хранит молчание, потому что она получает львиную долю поступающего с Луны продовольствия… а затем «играет в политические игры с голодом» — эту фразочку ты, наверное, не забыл, — обеспечивая при помощи нашего зерна контроль над происходящими там выборами. В одном из штатов Индии, Керале, в прошлом году был голод. Так вот, этот голод был запланирован. Ты видел сообщения об этом в новостях?

— Нет.

— И я не видел. Потому что в новостях этого не было. Управляемая демократия замечательная штука, Мануэль, — для управляющих… А её главная сила — это «свободная пресса», причём слово «свободная» определяется в данном случае как синоним слова «ответственная». Кто управляет демократией, тот и решает, что «ответственно», а что «безответственно». Ты знаешь, в чём сейчас больше всего нуждается Луна?

— В большем количестве льда.

— В системе распространения информации, которая не была бы сдавлена рамками одного-единственного новостного канала. Наш друг Майк сейчас представляет для нас величайшую опасность.

— Гм? Вы не доверяете Майку?

— Мануэль, в отношении некоторых вещей я не доверяю даже самому себе. Слегка ограниченная свобода получения информации относится к той же категории, что и классический анекдот о женщине, которая была слегка беременной. Мы ещё не свободны, и не будем свободны, пока кто-нибудь — даже если этот кто-нибудь наш союзник Майк — контролирует распространение новостей. Я надеюсь, что когда-нибудь смогу издавать свою собственную газету, независимую от каких-либо источников или каналов распространения информации. Я был бы рад, подобно Бенджамину Франклину, печатать её вручную.

Я сдался и переменил тему:

— Проф, а что, если эти переговоры потерпят провал и поставки зерна прекратятся? Что тогда случится?

— Люди, там у нас дома, будут весьма нами недовольны… а здесь, на Терре, многие умрут. Ты читал Мальтуса?

— Не думаю.

— Многие умрут. Затем снова будет достигнута стабильность, охватывающая несколько большее количество людей — людей, чей труд будет более эффективен и которые будут лучше питаться. Эта планета не перенаселена, ею просто плохо управляют… и самое худшее из того, что ты можешь сделать для голодающего человека, — это дать ему еду. Именно «дать»! Почитай Мальтуса. Смеяться над доктором Мальтусом небезопасно, потому что в любом случае именно он будет тем, кто смеётся последним. Его работы могут вызвать депрессию, и я рад, что он уже умер. Но не читай его до тех пор, пока мы тут всё не закончим. Знание слишком большого количества фактов связывает дипломата, особенно честного.

— Не такой уж я и честный.

— Но у тебя нет таланта к нечестности, и спасает тебя только твоё невежество и твоё упрямство. Последнее у тебя имеется в избытке, а первое постарайся не утратить. Парень, дядюшка Бернардо ужасно устал.

— Извините, — сказал я и выкатил своё кресло из его комнаты.

Проф рвался из последних сил. Если бы я мог посадить его на корабль и отправить подальше от этой ужасной гравитации, то наплевал бы на всё. Но движение по-прежнему оставалось односторонним — ничего, кроме зерновых барж.

А проф всё веселился. Когда я уже совсем собирался покинуть его и даже взмахнул рукой, приказывая освещению выключиться, я вновь обратил внимание на игрушку, которую он себе купил и которая вызывала у него восторг, подобный тому, который испытывает ребёнок, получив подарок на Рождество, — это была медная пушка.

Пушка была настоящая, с одного из тех кораблей, что бороздили моря под парусами. Она была маленькой, со стволом длиной в полметра, и ужасно тяжёлой, её вес вместе с деревянным лафетом составлял пятнадцать кило. В приложенных к ней бумагах говорилось, что это была «сигнальная пушка». Её окутывала дымка древней истории, времён пиратов и тех, кого заставляли «прогуляться по доске». Вещица была очаровательна, но я спросил у профа: зачем? Даже если бы нам удалось выбраться отсюда, то перевезти на Луну такую массу будет весьма непросто — ради этого мне пришлось бы оставить здесь скафандр, который можно было носить ещё годы и годы, — оставить всё, кроме двух своих левых рук и пары шортов. Если дело так пошло, можно оставить и «общественную» руку. Ну а уж если совсем припечёт — можно обойтись и без шортов.

Он протянул руку и погладил сверкающий ствол:

— Мануэль, был когда-то человек, которому, как и многим другим из тех, кто работает в этом Директорате, дали работу, исходя из соображений увеличения занятости населения. Его работа состояла в том, что он должен был начищать медную пушку, стоящую перед зданием суда.

— А зачем зданию суда понадобилась пушка?

— Это не имеет значения. Он в течение многих лет занимался этим. Работа кормила его и даже позволяла ему откладывать кое-какие сбережения, но он не имел возможности продвинуться по социальной лестнице. И однажды он оставил свою работу, снял все свои сбережения и купил медную пушку, и стал работать на самого себя — чистить свою собственную пушку.

— Судя по всему, он был идиотом.

— Вне всяких сомнений. Мы были не лучше, когда скинули Надсмотрщика. Мануэль, ты переживёшь меня. Когда у Луны будет свой флаг, мне бы хотелось, чтобы на этом флаге была изображена золотая пушка и чтобы полотнище флага было чёрного цвета, с косой полосой зловеще-красного цвета, которая символизировала бы наше происхождение от весьма неблагородных предков, происхождение, которым мы можем гордиться. Как ты думаешь, такое можно устроить?

— Думаю, да, если вы сделаете набросок. Но зачем нам флаг? На всей Луне нет ни одного флагштока.

— Он будет реять в наших сердцах… и будет служить символом всех дураков, которые настолько непрактичны, что полагают, будто бюрократию можно победить. Ты не забудешь об этом, Мануэль?

— Конечно нет, и напомню вам об этом, когда придёт время.

Мне не понравились такие разговоры. Оставаясь в одиночестве, проф начал использовать кислородную палатку, но никогда не пользовался ею на людях.

Я и сам догадываюсь о том, что я невежественен и упрям — именно таким я проявил себя в местечке под названием Лексингтон, в штате Кентукки, расположенном в Центральной Административной Области. Единственной темой для разговоров, на которую не было ни специально разработанной доктрины, ни зазубренных заранее ответов на все вопросы, была тема, связанная с нашей жизнью на Луне. Проф велел мне говорить правду и делать особый упор на описании обыденных вещей, тёплых и домашних, особенно тех, которые отличаются от всего, что принято на Терре. «Помни, Мануэль, тысячи жителей Терры, которые совершили короткие поездки на Луну, — это крошечная доля процента населения этой планеты. В глазах большинства людей мы такая же диковинка, как звери в зоопарке. Ты помнишь ту черепашку, которую демонстрировали на выставке в Старом Куполе? Это мы и есть».

В этом он был абсолютно прав. Я жутко уставал оттого, что на меня таращились как на какое-то невиданное насекомое. Именно поэтому, когда эта команда, состоящая из представителей как сильной, так и слабой половины человечества, начала выспрашивать меня насчёт семейной жизни на Луне, я был только рад ответить на их вопросы. Я ничего не приукрашивал, хотя кое о чём говорить не стал — о вещах, которые относятся не к самой семейной жизни, а к тому, что можно рассматривать как дешёвый суррогат этой жизни в обществе, где имеется переизбыток мужчин. Луна-Сити — город семейный и домашний, по стандартам Терры — скучный, но мне он нравится. Остальные поселения очень на него похожи — в них живут люди, которые работают и растят детей, сплетничают и большую часть радостей жизни получают сидя за обеденным столом. Так что и рассказывать особенно нечего, поэтому я готов обсудить то, что они сами посчитают интересным. Все обычаи Луны происходят с Терры, поскольку именно оттуда происходят все её жители. Но Терра велика, и поэтому обычай, пришедший, ну, к примеру, из Микронезии, в Северной Америке может показаться странным.

Женщина — у меня язык не поворачивается назвать её «леди» — заинтересовалась различными видами брака. И прежде всего её интересовало, правда ли то, что на Луне можно вступить в брак, не получив разрешения.

Я спросил её о том, что такое разрешение на заключение брака?

— Да брось ты, Милдред, — сказал её спутник, — первопроходцы всегда обходились без всяких разрешений.

— Но разве вы не ведёте записей? — продолжала настаивать она.

— Конечно ведём, — ответил я, — моя семья ведёт такую книгу, и записи в ней восходят ко времени первой высадки в Джонсон-Сити — мы учитываем все браки, все рождения и смерти, все важные события не только в самой семье, но и во всех её ответвлениях, насколько нам удаётся проследить. И кроме того, есть один человек — школьный преподаватель, — который занимается тем, что копирует старые семейные записи всего поселения. Он пишет историю Луна-Сити — это у него такое хобби.

— Но разве у вас не ведётся официальных записей? Здесь в Кентукки у нас есть записи, которые восходят ко временам, отстоящим от нас на сотни лет.

— Мадам, мы ещё не прожили на Луне столь долго.

— Да… ну хорошо, но должен же быть в Луна-Сити свой городской клерк. Возможно, вы называете его «архивист округа». Официальный чиновник, который следит за такими вещами. Ведёт учёт смертей и тому подобного.

— Я думаю, мадам, что такого у нас нет, — ответил я. — Некоторые букмекеры выступают в роли нотариусов, они заверяют печати на контрактах и ведут их учёт. К ним обращаются люди, которые не умеют ни читать, ни писать и поэтому не могут сами вести свои записи. Но мне не приходилось слышать о том, чтобы кто-то вёл записи браков. Я не говорю, что такого не может быть, но я об этом не слышал.

— Как неформально! Просто чудо! А как насчёт слухов о том, что на Луне очень просто развестись? Я полагаю, это тоже правда?

— Нет, мадам, я не могу сказать, что развестись у нас просто. Слишком много концов придётся распутывать… Давайте возьмём самый простой пример: одна дама, у которой двое мужей…

— Двое?

— Женщина может иметь и больше, а может — только одного. Или брак может быть очень сложным по структуре. Но давайте возьмём самую типичную ситуацию: дама и два мужа. Итак, она решила развестись с одним из них. Пусть они решили расстаться друзьями, второй супруг согласен, и она, без лишнего шума, избавляется от одного из мужей. Ему бы не пошло на пользу, если бы он начал поднимать шум. Ладно, она с ним развелась, и он ушёл. И возникает бесконечное количество проблем. Мужчины могут быть партнёрами по бизнесу — сомужья часто являются партнёрами. Развод нарушает их партнёрство. Приходится урегулировать денежный вопрос. Если жильё записано на жену, то бывший муж, по всей вероятности, должен получить денежную компенсацию или арендную плату за свою долю. И почти всегда это дело затрагивает детей, которые должны получать поддержку и так далее. Целая куча проблем. Нет, мадам, развод — это далеко не просто. Вы можете развестись с мужем за десять секунд, но вам понадобится десять лет, чтобы распутать все концы. А разве здесь по-другому?

— Ну… забудьте, что я задала этот вопрос, полковник. Но если это простой брак, то что представляет собой сложный?

И я принялся объяснять, что представляет собой полиандрия, а также клановые, групповые, цепочные браки и ещё более редкие виды браков, которые люди консервативные, вроде членов моей семьи, считают вульгарными — например тот, что организовала моя матушка, после того как вычеркнула из списка своих мужей моего старика, хотя и не стал описывать то, что она устроила, — матушка всегда отличалась эксцентричностью.

— Вы меня запутали, — сказала женщина. — Какая разница между цепочным и клановым браком?

— Большая. Давайте возьмём мой случай. Я имею честь быть членом одного из самых старых цепочных браков Луны — и на мой, возможно необъективный, взгляд, самого лучшего. Вы тут спрашивали насчёт разводов. В нашей семье никогда не было разводов, и спорю на что угодно, никогда не будет. Стабильность цепочного брака год от года возрастает, потому что мы всё более совершенствуемся в искусстве ладить друг с другом, до тех пор, пока уход одного из членов семьи не начинает казаться чем-то абсолютно немыслимым. Кроме того, для развода с кем-нибудь из мужей требуется единодушное решение всех жён — а этого просто не может произойти. Старшая жена просто не допустит, чтобы дело зашло так далеко.

Я продолжил расписывать преимущества такого брака: финансовую безопасность, прекрасные домашние условия, которые он даёт детям, и тот факт, что смерть одного из супругов, какой бы трагедией она ни была, всё же не может сравниться с подобной трагедией во временной семье, — особенно для детей, которые просто не могут остаться сиротами. Возможно, я в своём энтузиазме перегнул палку, но моя семья — самое важное в моей жизни. Без своей семьи я просто однорукий механик, которого хоть ликвидируй, никому нет до него дела.

— Именно поэтому такой брак стабилен, — говорил я, — возьмите, к примеру, мою младшую жену — ей шестнадцать лет. Похоже, что старшей женой она станет не раньше, чем разменяет восьмой десяток. Но это отнюдь не значит, что все остальные жёны, те, которые старше её, к этому времени уже умрут, на Луне такое вряд ли произойдёт — женщины там, похоже, бессмертны. Но к этому времени все они могут самоустраниться от руководства семьёй — согласно нашей семейной традиции так обычно и происходит. Поэтому Людмила…

— Людмила?

— Русское имя. Из волшебной сказки. У Милы будет много времени, чтобы получить хороший пример, прежде чем взвалить себе на плечи такую обузу. Она и сейчас, в самом начале, весьма разумна, и непохоже, что она сделает ошибку, а если и сделает, то имеются другие жёны, которые смогут помочь ей. Наша семья — нечто вроде саморегулирующейся машины, с хорошо налаженной обратной связью. Хороший цепочный брак — бессмертен. Я полагаю, что мой брак переживёт меня по крайней мере на тысячу лет. Именно поэтому я не буду возражать, когда пробьёт мой смертный час — лучшая часть меня будет продолжать жить.

Как раз в это время профа вывозили из комнаты. Он заставил остановить каталку и принялся слушать. Я повернулся к нему.

— Профессор, — сказал я. — Вы знаете мою семью. Не будете ли вы столь любезны объяснить этой леди, почему мы — счастливая семья. Если, конечно, вы тоже так считаете.

— Именно так я считаю, — сказал проф. — Однако я предпочёл бы сделать более общее замечание. Дорогая мадам, я полагаю, что брачные обычаи Луны представляются вам несколько экзотичными.

— Ну, я бы не стала заходить столь далеко, — сказала она поспешно. — Просто несколько необычными.

— Они, как и любые другие обычаи, связанные с браком, возникли под давлением экономической необходимости, вызываемой условиями жизни, — а наши условия весьма отличаются от земных. Возьмите брак цепочного типа, тот, который так расхваливал мой коллега… и, несмотря на то что он несколько пристрастен, заверяю вас, он расхваливал его вполне справедливо. Я — холостяк; поэтому у меня нет предвзятости. Цепочный брак — самый надёжный из всех возможных механизмов, разработанных для того, чтобы обеспечить сохранность капитала и благополучие детей, а это во все времена являлось двумя основными социальными функциями брака — в условиях, в которых нет никакой иной безопасности ни для капитала, ни для детей, кроме той, которая создаётся индивидуумами. Люди всегда находят тот или иной способ приспособиться к окружающей среде. И если смотреть с этой точки зрения, то цепочный брак — это на редкость удачное изобретение. Все остальные существующие формы лунных браков служат той же самой цели, хотя и не столь успешно.

Он пожелал всем спокойной ночи и покинул нас. У меня с собой — всегда! — фотография моей семьи, самая последняя, сделанная на свадьбе Вайоминг. Невесты выглядели нарядными и очаровательными, а сама Вайо просто лучилась от радости; сильная половина семьи выглядела счастливой и элегантной — даже Дед на этом снимке выглядел сильным и гордым, никак не скажешь, что он уже не тот, что прежде.

Но я был разочарован — они как-то странно смотрели на снимок. Мужчина — его звали Мэтью — спросил:

— Полковник, вы можете одолжить мне этот снимок?

Я поморщился:

— Это единственный экземпляр, который у меня есть. А дом очень далеко отсюда.

— Я имею в виду — на минутку. Позвольте, я пересниму его. Прямо здесь, можете не выпускать его из рук.

— А, тогда — конечно.

Я лично вышел на этом снимке не слишком удачно, но другого-то лица у меня нет, зато Вайо вышла прямо как живая, а уж что касается Леноры, то им вряд ли доводилось видеть кого-нибудь красивее.

Итак, он переснял фотографию, а на следующее утро за мной пришли прямо в мой номер в гостинице. Меня разбудили ни свет ни заря, арестовали, забрали вместе с моим инвалидным креслом и заперли в камеру с решётками! За многожёнство. За откровенную безнравственность и подстрекательство других к безнравственному поведению.

Я был рад, что Мама этого не видит.

19

У Стью целый день ушёл на то, чтобы добиться передачи этого дела в суд ФН и его прекращения. Его адвокаты ставили вопрос о том, что требование о возбуждении такого дела должно быть отклонено в силу дипломатической неприкосновенности, но судьи ФН не попались на их удочку, а просто отметили, что выдвигаемые против меня обвинения, за исключением обвинения в пропаганде безнравственности, по которому не найдено достаточно веских доказательств, находятся вне юрисдикции суда нижней инстанции. У ФН не существует никаких законов, регулирующих брачные отношения, да и не может быть, поскольку существует положение, обязывающее все нации проявлять всемерную лояльность и доверие в отношении связанных с браком обычаев других наций, являющихся членами этой организации.

Из одиннадцати миллиардов людей этой планеты примерно около семи живут там, где полигамия существует вполне законно, и манипуляторы общественным мнением из команды Стью, ловко разыграв тему «гонений», завоевали нам симпатии людей, которые в противном случае о нас даже и не услышали бы. На нашей стороне оказались симпатии людей даже из Северной Америки и других стран, где полигамия незаконна, людей, исповедующих принцип «живи и дай жить другим». Так что всё обернулось к лучшему, потому что проблема всегда привлекает внимание, а для большинства обитателей этого многомиллиардного человеческого улья Луна — пустой звук: на наше восстание они просто не обратили внимания.

Ловкачи Стью затратили множество сил на то, чтобы тщательно продумать, а затем привести в действие план моего ареста. Мне не стали об этом рассказывать до тех пор, пока, спустя несколько недель, я не поостыл и не начал видеть полученные нами преимущества. Для своих целей они использовали дурака-судью, нечистого на руку шерифа и процветающие в этой местности варварские предрассудки, вспышке которых я дал толчок, показав тот очаровательный снимок. Стью позднее признался, что именно многообразие цветов кожи членов семейства Девис заставило судью обозлиться настолько, что это подвигло его на действия, выходящие за пределы его природного таланта делать глупости.

Моё единственное утешение — надежда, что Мама не увидит моего унижения, — оказалось тщетным; сделанный сквозь прутья решётки снимок, на котором красовалась моя мрачная физиономия, обошёл все газеты Луны, а в качестве комментариев к нему использовались самые мерзкие из статей, напечатанных в газетах Земной стороны, хотя не меньше было и статей, в которых сетовали на совершённую в отношении меня несправедливость. Но мне следовало бы больше доверять своей Мими; она не испытывала стыда, она просто горела желанием отправиться на Земную сторону и разорвать там кое-кого на кусочки.

На Земной стороне эта история нам помогла, а на Луне принесла огромную выгоду. Из-за этой глупости селениты сплотились как никогда раньше. Они восприняли это как личное оскорбление, а Адам Селен и Саймон Шутник изо всех сил раздували пламя. Селениты обычно всё воспринимают достаточно легко, всё, за исключением одного — женщин. Каждая из дам Луны почувствовала себя оскорблённой этой историей, которая появилась в выпусках новостей с Терры, — а мужская часть населения Луны, которая обычно политикой не интересуется, внезапно обнаружила, что я был своим в доску парнем.

Кроме того, впоследствии я обнаружил, что старые зэки, которые обычно смотрят на тех, кто был не сослан на Луну, а рождён там, сверху вниз, начали приветствовать меня словами «Привет, уголовник». Для них такое приветствие — что-то вроде тех паролей, которыми обмениваются при встрече члены масонских лож, — а это означало, что они меня приняли.

Но тогда я ничего хорошего в том, что произошло, не видел. Меня толкали со всех сторон, со мной обращались как со скотиной, у меня брали отпечатки пальцев, меня фотографировали, мне приносили еду, которой у нас даже свиней не кормят, меня подвергали бесконечным унижениям, и только сила тяжести удержала меня от того, чтобы попытаться убить кого-нибудь, — если бы в тот момент, когда меня забрали, на мне была моя рука номер шесть, я, возможно, и попытался бы сделать это.

Но наконец всё утряслось и меня освободили. Часом позже мы были уже на пути в Агру — нас наконец-то вызвали из Комитета. Вернувшись в номер во дворце магараджи, я почувствовал себя совсем хорошо, хотя из-за того, что нам пришлось по пути пересечь одиннадцать часовых поясов, мы уже не могли позволить себе отдыха. На слушание мы отправились с затуманенными глазами, держались только благодаря лекарствам.

Слушания были односторонними. Председатель говорил, мы слушали. Говорил он в течение часа. Суммирую вкратце:

Наши нелепые требования отвергнуты. Администрация Луны не может отказаться от выполнения своих священных обязанностей. Нельзя терпеть беспорядки, происходящие на спутнике Земли, Селене. Более того, недавние беспорядки показали, что Администрация была чересчур снисходительна. Этот недосмотр теперь предстоит исправить с помощью программы активных действий — пятилетнего плана, учитывающего все стороны жизни, вверенные опеке Администрации.

Сейчас составляется проект кодекса законов; будут учреждены гражданские и уголовные суды, призванные защищать интересы всех жителей находящейся под опекой территории, а не только интересы ссыльных, ещё не отбывших свой срок наказания. Будут основаны общеобразовательные школы и школы для взрослых жителей, нуждающихся в получении школьного образования. Будут образованы советы, которые займутся планированием в области экономики, технического развития и сельского хозяйства, что обеспечит наиболее полное и эффективное использование ресурсов Селены и труда вольнонаёмных работников.

В качестве цели на ближайшую перспективу принималось решение о четырёхкратном увеличении зерновых поставок в течение пяти лет — с учётом того, что в жизнь будут претворяться методы научного планирования в области использования природных и трудовых ресурсов, таких показателей можно будет достигнуть с лёгкостью. Для этого в первую очередь необходимо, чтобы вольнонаёмные работники, занятые сейчас в непроизводственной сфере, были направлены на бурение огромной системы новых сельскохозяйственных туннелей, в которых не позднее марта 2078 года должно начаться сельскохозяйственное производство на основе гидропоники.

Эти новые гигантские фермы будут при помощи научных методов управляться Администрацией Луны — произволу частных собственников будет положен конец. Предполагается, что к моменту окончания пятилетнего срока эта система будет производить достаточно зерна, чтобы обеспечить выполнение новых зерновых квот; но тем из вольнонаёмных работников, кто сейчас частным образом занимается выращиванием зерна, будет позволено продолжать заниматься этим. По мере того как будет снижаться потребность в их гораздо менее эффективных методах, они будут постепенно включаться в новую систему.

Председатель поднял глаза от своих бумаг:

— Короче говоря, мы собираемся цивилизовать лунные колонии и привести их, в административном смысле, в соответствие со всей остальной цивилизацией. Несмотря на то что мне несколько неприятно об этом говорить, я чувствую — я говорю сейчас не как председатель этого комитета, а как гражданин, — я чувствую, что мы обязаны поблагодарить вас за то, что вы привлекли наше внимание к ситуации, которая остро нуждается в исправлении.

Я был готов оторвать ему уши. «Вольнонаёмные работники»! Отличный способ избежать слова «рабы»!

Но проф заговорил очень спокойно:

— Предлагаемые планы я нахожу весьма интересными. Будет ли мне позволено задать несколько вопросов? Просто ради получения некоторой информации.

— Ради получения информации — пожалуйста.

Представитель Северной Америки наклонился вперёд:

— Только не полагайте при этом, что мы готовы принимать дерзкие возражения от пещерных людей. Так что последите за собой. У вас тут очень двусмысленное положение.

— К порядку! — сказал председатель. — Продолжайте, профессор!

— Я нахожу весьма интригующим использованный вами термин «вольнонаёмные работники». Является ли использование этого термина оговоркой, согласно которой вы признаёте, что большинство людей, населяющих крупнейший спутник Земли, являются свободными гражданами, а не лишёнными прав ссыльными?

— Несомненно, — любезно согласился председатель, — все правовые аспекты новой политики подверглись тщательному изучению. Если не учитывать небольшое количество исключений, то примерно девяносто один процент колонистов имеют либо по праву рождения, либо по праву наследования гражданство стран — членов Федерации Наций. Те, кто желает вернуться в свои родные страны, имеют полное право сделать это. Нам очень приятно сообщить вам, что Администрация рассматривает план, согласно которому для организации такого переезда могут быть предоставлены займы… Возможно, эти планы будут осуществлены под эгидой Международного Общества Красного Креста и Красного Полумесяца. Я могу добавить, что я лично всем сердцем поддерживаю этот план, поскольку он позволит пресечь всякие разговоры о «рабском труде». — Он самодовольно усмехнулся.

— Понимаю, — согласился проф. — Это весьма гуманно. Но мне хотелось бы знать, учитывает ли этот Комитет тот факт, что обитатели Луны физически не способны жить на Терре? То, что все они, помимо их воли, обречены на бессрочную ссылку из-за произошедших в их организме необратимых физиологических изменений и никогда больше не смогут жить здоровой и полноценной жизнью в гравитационном поле, в шесть раз более сильном, чем то, к которому приспособились их тела?

Председатель сжал губы, словно бы рассматривая идею, которая была для него абсолютно новой.

— В данном случае я опять могу говорить только от своего собственного имени. А я лично не готов признать, что то, о чём вы говорите, является бесспорной истиной. Возможно, в отношении некоторых людей это является правдой, а в отношении других — нет. Люди весьма сильно отличаются друг от друга. Ваше присутствие здесь доказывает, что нет ничего невозможного в том, чтобы житель Луны вернулся на Землю. В любом случае у нас нет намерения силой заставлять кого-либо вернуться. Дело обстоит совсем наоборот. Мы надеемся, что они предпочтут остаться, и надеемся также, что сумеем убедить других людей эмигрировать на Селену. Но это будет их личный выбор, при условии соблюдения всех свобод, которые гарантирует Великая Хартия. Что же касается того физиологического феномена, на который вы ссылаетесь, то он не относится к области права. Если кто-то считает, что такой феномен действительно имеет место, или считает, что, оставаясь на Селене, он будет счастливее, то такой выбор остаётся его привилегией.

— Понятно, сэр. Мы свободны. Свободны оставаться на Луне и работать, работать там, где вам надо и за установленную вами плату… Или свободны вернуться на Землю и умереть.

Председатель пожал плечами:

— Вы убеждены в том, что мы негодяи — но мы отнюдь таковыми не являемся. Если бы я был молод, я бы сам эмигрировал на Селену. Огромные перспективы. Но меня в любом случае не волнуют ваши вздорные обвинения — история нас оправдает.

Поведение профа меня удивило — он не сражался. Я ощутил беспокойство — ещё бы, недели напряжения, а напоследок — скверная ночка. Он только сказал:

— Достопочтенный председатель, я полагаю, что транспортное сообщение с Луной скоро будет восстановлено. Можно ли устроить так, чтобы я и мой коллега отбыли туда на первом же корабле? Поскольку, сэр, я вынужден признать, что слабость, вызванная повышенной силой тяжести, та самая, о которой я говорил, в нашем случае является вещью весьма реальной. Наша миссия завершена; и теперь нам надо вернуться домой.

Он ни слова не сказал о баржах с зерном. Не сказал он ни о «швырянии камнями», ни о том, что нет смысла в том, чтобы бить корову. В голосе профа звучала усталость.

Председатель наклонился вперёд и с мрачным удовлетворением произнёс:

— Профессор, это представляет определённые трудности. Проще говоря, вам предстоит предстать перед судом по обвинению в преступлениях против Великой Хартии и даже в преступлениях против человечества… формулировки обвинения сейчас уточняются. Однако я сомневаюсь в том, что для человека вашего возраста и здоровья в качестве наказания потребуют чего-либо более серьёзного, чем вынесение условного приговора. Неужели вы считаете, что мы поступим благоразумно, если дадим вам возможность вернуться туда, где вы совершили свои незаконные деяния, — туда, где вы сможете множить причинённый вами вред?

Проф вздохнул:

— Я понимаю ваше положение. В таком случае, сэр, может быть, вы позволите мне откланяться? Я очень устал.

— Конечно. Но оставайтесь в распоряжении Комитета. Слушания объявляются закрытыми. Полковник Девис…

— Сэр?.. — Я уже разворачивал своё инвалидное кресло, чтобы как можно скорее вывезти профа туда, где снаружи нас ждали те, кому было поручено сопровождать нас.

— Можно вас на два слова? В моём офисе.

— Ну… — Я взглянул на профа, его глаза были закрыты, и, казалось, что он потерял сознание. Но он шевельнул одним пальцем, подзывая меня к себе. — Достопочтенный председатель, я не столько дипломат, сколько сиделка, чья обязанность — присматривать за ним. Он пожилой человек, и он — болен.

— О нём позаботятся сопровождающие вас лица.

— Ну… — Я приблизился к профу настолько, насколько можно было это сделать при помощи кресла, и наклонился к нему. — Проф, с вами всё в порядке?

Он шепнул тихонько:

— Посмотри, что ему нужно. Соглашайся с ним. Но от прямых ответов увиливай.

Несколькими минутами позже мы с председателем остались вдвоём, не пропускающая звуков дверь была заперта, хотя это ровным счётом ничего не значило — в комнате наверняка было не меньше дюжины электронных «ушей», к этому количеству нужно прибавить ещё одно «ухо», которое находилось в моей левой руке.

— Налить вам что-нибудь? Или, может быть, кофе? — спросил он.

— Нет, благодарю вас, сэр, — ответил я. — Здесь мне приходится следить за диетой.

— Я так и думал. Ваши передвижения и правда ограничены этим креслом? Вы выглядите вполне здоровым.

— Если понадобится, то я смог бы встать и пересечь комнату. Но после этого я, возможно, упаду в обморок. Или со мной случится что-нибудь похуже. Я вешу сейчас в шесть раз больше обычного и предпочитаю не рисковать. Моё сердце непривычно к таким нагрузкам.

— Я так и думал. Полковник, я слышал, что вы угодили в какую-то глупейшую переделку в Северной Америке. Мне жаль, искренне. Варварское местечко. Когда мне приходится там бывать, я не испытываю ничего, кроме отвращения. Полагаю, что вам хотелось бы знать, зачем я пригласил вас.

— Нет, сэр, думаю, что вы скажете мне об этом, когда сочтёте нужным. Зато мне очень интересно, почему вы до сих пор продолжаете называть меня «полковник».

Он засмеялся резким, лающим смехом:

— Думаю, всему виной привычка. Всю жизнь приходится следовать протоколу. Но возможно, что вам не придётся отказываться от этого звания. Скажите, что вы думаете о нашем пятилетнем плане?

— Полагаю, что от него дурно пахнет.

— А мне кажется, что он был весьма тщательно продуман. Да, в него вложено много усилий мысли. Полковник, вы кажетесь человеком разумным, и я знаю, что вы таковым и являетесь. Мне известно не только ваше прошлое, я осведомлён практически о каждом произнесённом вами слове, почти о каждой мысли, которая приходила к вам в голову с тех пор, как вы ступили на Землю. Вы родились на Селене. Вы считаете себя патриотом? Патриотом Селены?

— Полагаю, что да. Хотя я склонен считать, что мы сделали именно то, что должно было быть сделано.

— Говоря между нами — да. Уж этот мне старый дурак Хобард. Полковник, это хороший план… но ему не хватает того, кто претворит его в жизнь. Если вы в действительности являетесь патриотом или, скажем, практичным человеком, принимающим близко к сердцу жизненные интересы своей страны, то возможно, что вы являетесь тем самым человеком, который может осуществить этот план. — Он сделал предупреждающий жест. — Не спешите! Я не прошу от вас, чтобы вы продались нам или сделались предателем или ещё какой-нибудь подобной чепухи. Это ваш шанс проявить себя в качестве настоящего патриота — а не одного из тех дутых героев, которые жертвуют жизнью за проигранное дело. Посмотрите на всё это именно таким образом. Неужели вы думаете, что лунные колонии могут выстоять против всех тех сил, которые способна обрушить на них Федерация Наций? Я знаю, что в действительности вы не военный — и я рад этому, — но вы человек с техническим образованием, это мне тоже известно. Прикиньте, только честно, сколько бомб и кораблей понадобится для того, чтобы полностью уничтожить лунные колонии?

— Один корабль и шесть бомб, — ответил я.

— Правильно! Господи мой боже, до чего же приятно разговаривать с умным человеком. Две бомбы должны быть исключительно мощными, возможно, их придётся делать специально. В живых останется очень немного людей — те, что живут в маленьких поселениях, которые окажутся вне зоны удара. Да и они проживут недолго. И всё это способен сделать один-единственный корабль минут за десять.

— Допускаю, что вы правы, сэр, — сказал я, — но, как указывал профессор де ля Паз, битьём от коровы молока не добьёшься. И уж тем более вы не сможете добиться молока, если начнёте в неё палить.

— А из-за чего мы, по вашему мнению, сдерживались и больше месяца ничего не предпринимали? Этот идиот, мой коллега, — не буду называть его имени, — говорил о «дерзких возражениях». Дерзкие возражения меня не волнуют, это не более чем слова, меня интересуют результаты. Нет, мой дорогой полковник, мы не будем стрелять в корову… но если нас вынудят, то мы дадим корове понять, что её могут пристрелить. Водородные бомбы — дорогие игрушки, но мы можем позволить себе потратить несколько штук на предупредительные залпы, нанесём несколько ударов по голым скалам, ущерба не будет, зато корова узнает, что с ней может случиться. Это, однако, означает, что нам придётся применить больше силы, чем нам хотелось бы, — так ведь можно и напугать корову, а тогда молоко скиснет. — Он снова рассмеялся своим лающим смехом. — Было бы лучше, если бы нам удалось уговорить эту старую скотинку отдавать молоко по-хорошему.

Я ждал, что последует.

— Вы хотите знать, как мы собираемся это сделать? — спросил он.

— Хочу, — согласился я.

— Мы будем действовать через вас, не возражайте, позвольте мне объяснить…

Он отвёл меня на высокую гору и предложил мне царства земные. Или в данном случае лунные. Предложил должность Временного Протектора и дал понять, что эта должность перестанет быть временной, если я сумею сделать всё как надо. А надо вот что. Убедить селенитов в том, что они не могут победить. Убедить их, что этот новый порядок создаётся исключительно для их же блага, подчеркнуть преимущества — бесплатные школы, больницы, бесплатное то и бесплатное сё, детали можно обсудить позднее, важно, чтобы контроль над всеми сферами жизни, так же как на Терре, находился в руках правительства. Налоги сначала будут низкими и безболезненными, они будут автоматически вычитаться из получаемых денег или удерживаться из выплат за поставленное зерно. Но на этот раз Администрация не станет посылать мальчишек заниматься работой, для которой нужны мужчины, — она пошлёт сразу два полка десантников.

— Эти чёртовы миротворцы были ошибкой, — сказал он, — но мы не станем повторять эту ошибку. Между нами говоря, причиной того, что на выработку плана действий у нас ушёл целый месяц, послужило то, что нам пришлось убеждать Комиссию Контроля за Соблюдением Мира, что горстка людей не может осуществлять полицейский надзор за тремя миллионами людей, рассредоточенных по шести большим поселениям и более чем пятидесяти мелким. Так что к работе вы приступите, имея в своём распоряжении достаточное количество сил — и не строевые войска, а военную полицию, которая знает, как без лишнего шума привести к повиновению гражданское население. Кроме того, на этот раз мы отправим вспомогательное женское подразделение, стандартные десять процентов от численности, так что жалоб на насилие больше не будет. Ну, сэр? Как вы думаете, вам удастся провернуть это дельце? Зная, что для вашего народа это лучший из возможных вариантов.

Я сказал, что мне следует изучить все детали этого предложения, и особенно — пятилетний план и квоты, и что мне бы не хотелось принимать решения сгоряча.

— Конечно, конечно! — согласился он. — Я дам вам подготовленную нами копию окончательного плана. Возьмите её домой, изучите, поразмыслите над ней. Завтра мы с вами снова поговорим. Только дайте мне слово, как джентльмен, что вы не будете распространяться на эту тему. На самом деле это не секрет… но лучше уладить все вопросы до того, как всё это попадёт в печать. Кстати, о средствах массовой информации… вам понадобится помощь с их стороны, и вы её получите. Мы пойдём на расходы и пришлём вам высококлассных специалистов в этой области, заплатим им сколько понадобится, обеспечим их центрифугой, такой же как та, которой пользуются учёные… ну, думаю, вам ясно. На сей раз мы всё сделаем правильно. Этот дурак Хобард — он ведь на самом деле мёртв, не так ли?

— Нет, сэр. Но у него старческое слабоумие.

— Вам стоило бы его убить. Вот вам копия плана.

— Сэр? Если уж мы заговорили о стариках… Профессор де ля Паз просто не может оставаться здесь. Он не проживёт и шести месяцев.

— Но это же самый лучший вариант, не так ли?

Я постарался ответить достаточно спокойно:

— Вы не понимаете. Он пользуется большой любовью и уважением. Самым лучшим вариантом было бы, если бы мне удалось убедить его, что вы действительно собираетесь пустить в ход водородные бомбы и что его патриотический долг спасти всё, что можно. И в любом случае, если я вернусь без него… Мне не только не удастся провернуть это дельце, я просто не проживу достаточно долго, чтобы попробовать провернуть его.

— Гм… я подумаю. Поговорим об этом завтра. Ну, скажем, в два часа дня.

Я покинул его и, как только меня запихнули в грузовик, дал выход колотящей меня нервной дрожи. Мне никогда не освоиться с методами, которые используют в высших эшелонах власти.

Стью и проф ждали меня.

— Ну? — сказал проф.

Я оглянулся по сторонам и похлопал себя по уху. Мы сбились в кучу, сблизив головы, и накрылись сверху двумя одеялами. В каталке «жучков» не было, в моём кресле тоже — я проверял это каждое утро. Но сама комната выглядела так, что в ней, казалось, безопаснее шептаться под одеялом.

Я начал рассказывать, но проф остановил меня:

— Его предков и его привычки мы можем обсудить позже. Выкладывай факты.

— Он предложил мне должность Надсмотрщика.

— Полагаю, что ты её принял.

— Процентов на девяносто. Я должен изучить эту писульку и дать ответ завтра. Стью, как быстро можно приступить к осуществлению плана «Побег»?

— Его уже начали приводить в исполнение. Мы ждали только твоего возвращения. То есть если бы они позволили тебе вернуться.

Следующие пятьдесят минут были заполнены бешеной деятельностью. Стью привёл костлявого индуса в набедренной повязке. Через тридцать минут этот индус выглядел как брат-близнец профа; Стью поднял профа с каталки и уложил его на диван. Продублировать меня было ещё проще. Наших двойников вкатили в гостиную номера как раз тогда, когда сгустились сумерки и принесли ужин. В комнату вошло несколько человек, а затем несколько человек из неё вышло — среди вышедших была и пожилая женщина-индуска в сари, она шла под руку со Стью Ла Жуа. За ними следовал толстый бабу.

Самым сложным оказалось втащить профа вверх по ступенькам на крышу. Он никогда раньше не пользовался специальными приспособлениями, облегчающими ходьбу, — у него не было возможности попрактиковаться, и, кроме того, он больше месяца провёл лёжа на спине.

Но Стью крепко держал его. Я стиснул зубы и сумел сам преодолеть тринадцать ужасных ступенек. К тому времени, когда я добрался до крыши, моё сердце было готово разорваться. Мне приходилось прилагать все силы, чтобы не потерять сознание. Маленький бесшумный флаер вынырнул из темноты точно по расписанию, и десятью минутами позже мы уже были на борту воздушного чартерного судна, которым пользовались на протяжении всего последнего месяца, ещё две минуты спустя мы отправились в Австралию. Не знаю, во что обошлось организовать всю эту свистопляску и держать её в постоянной готовности, на случай если в ней вдруг возникнет необходимость, но всё прошло без сучка без задоринки.

Я растянулся рядом с профом и принялся жадно ловить ртом воздух. Затем спросил:

— Проф, как вы себя чувствуете?

— Неплохо. Немножко устал. И расстроен.

— Да, да, расстроены.

— Я имею в виду, что так и не посмотрел Тадж-Махал. У меня не было возможности сделать это, когда я был молод… а вот теперь я дважды побывал в каком-нибудь километре от него, но так и не увидел его, и никогда уже не увижу.

— Но это же обыкновенное надгробье.

— А Елена Троянская была обыкновенной женщиной. Спи, парень.

Мы приземлились в той половине Австралии, которая принадлежала Китаю, в местечке под названием Дарвин. Оттуда нас отвезли прямо на корабль, усадили в противоперегрузочные кресла и накачали лекарствами.

Проф уже отключился, да и я чувствовал, что начинаю дремать, когда вошёл Стью, ухмыльнулся и, усевшись в соседнее кресло, пристегнулся ремнями. Я посмотрел на него:

— И ты тоже? А кто же будет присматривать за лавочкой?

— Те же люди, которые и раньше делали всю работу. Это хорошая команда, и я им больше не нужен. Мани, старина, я не хочу и дальше болтаться так далеко от дома. Я имею в виду от Луны, если у тебя есть на этот счёт какие-нибудь сомнения. Похоже, что это последний поезд из Шанхая.

— А при чём здесь Шанхай?

— Это я так, забудь. Мани, я совершенно разорён, начисто. Я должен всем и каждому — и долги я смогу выплатить только при условии, что цены на некоторые акции изменятся именно так, как они, по уверениям Адама Селена, и должны измениться, почти сразу после того, как мы достигнем определённой точки исторического процесса. К тому же меня разыскивает полиция — или будет разыскивать за возмущение общественного порядка и спокойствия. Давай взглянем на это так: я избавляю их от хлопот, связанных с моей высылкой. Как ты думаешь, я в моём возрасте смогу обучиться на бурильщика?

Я чувствовал себя словно в тумане — это начали действовать лекарства.

— Стью, по меркам Луны ты ещё не старый… просто начать сначала… в любом случае… есть с нами за столом… всегда! Мими тебя любит.

— Спасибо, старина, возможно, я так и сделаю. Зажёгся предупреждающий сигнал! Дыши глубоко!

И тут на меня обрушилась десятикратная перегрузка.

20

Наш корабль относился к тому же типу, что и паромы, курсирующие между Землёй и одной из её орбит. Их используют для доставки грузов и пассажиров на пилотируемые спутники, а также для снабжения находящихся на патрульных орбитах судов Федерации Наций. На этот раз корабль вместо сорока пассажиров нёс только трёх, и на его борту не было никакого груза, кроме трёх скафандров и медной пушки. (Да, мы прихватили с собой эту дурацкую игрушку. И скафандры, и эта профова бубухалка оказались в Австралии на неделю раньше нас.) Весь экипаж славного корабля под названием «Жаворонок» состоял только из шкипера и пилота-киборга.

Зато уж топливом он был загружен под завязку.

Мы мягко выполнили подход к спутнику «Элизиум», а затем неожиданно перешли с орбитальной скорости на вторую космическую. Такая перемена скорости оказалась даже более суровым испытанием, чем отрыв от земли.

Это не прошло незамеченным станциями космического слежения ФН — нам приказали остановиться и объяснить, что происходит. Информацию об этом я получил из вторых рук, поскольку как раз в это время приходил в себя и наслаждался той роскошью, которую даёт отсутствие тяготения, — я отстегнул все ремни, кроме одного, который служил мне в качестве якоря. Проф всё ещё был в отключке.

— Итак, они желают узнать, кто мы такие и что, по нашему мнению, мы такое вытворяем, — сказал мне Стью. — Мы сказали им, что наш зарегистрированный в Китае космический корабль называется «Раскрывающийся Лотос» и осуществляет миссию милосердия, а именно — спасает учёных, которые оказались пленниками на Селене. Мы дали им все сведения, необходимые для того, чтобы идентифицировать нас именно как «Раскрывающийся Лотос».

— А как насчёт сигналов, идущих с цифрового преобразователя?

— Мани, если я получил именно то, за что платил, то десять минут назад наш преобразователь подавал сигналы, идентифицирующие нас как «Жаворонка»… А сейчас он подаёт сигналы, соответствующие идентификационным данным «Лотоса». Но так или иначе, а мы скоро всё узнаем. У них всего лишь один корабль находится на такой позиции, что способен выпустить в нас ракету, и, по словам весьма нервного джентльмена, который командует этой калошей, он должен пальнуть в нас, — тут он сделал паузу и перевёл взгляд, — в течение следующих двадцати семи минут, иначе его шансы попасть в нас обратятся в ноль. Если это тебя волнует, если ты хочешь вознести молитву, или отправить послание, или сделать ещё что-нибудь из того, что полагается в таких случаях, — то сейчас самое время.

— Думаю, нам следует разбудить профа.

— Пусть спит. Можешь ли ты придумать лучший способ совершить переход в мир иной, чем мгновенный переход от мирного сна к облаку радиоактивного газа? Но может быть, тебе известно о какой-нибудь причине, связанной с тем, что он должен совершить какой-то религиозный ритуал? Он никогда не производил на меня впечатления религиозного человека.

— Он не религиозен. Но если у тебя есть религиозный долг, который тебе нужно исполнить, то ты не обращай на меня внимания.

— Спасибо, я позаботился обо всём, о чём мне казалось необходимым позаботиться, ещё до того, как мы стартовали. А как насчёт тебя самого, Мани? Я не слишком похож на католического священника, но если я могу помочь, то постараюсь сделать всё, что в моих силах. Приходит ли тебе на ум что-то из совершённых тобою грехов, старина? Если тебе необходимо исповедаться, то я кое-что знаю о грехе.

Я сказал ему, что если у меня и есть потребности, то не такого рода. Затем я припомнил кое-какие совершённые мною грешки — те, воспоминания о которых грели мне душу, и выдал ему версию, более или менее близкую к правде. Это напомнило ему о его собственных грехах, которые напомнили мне… короче, время «ноль» наступило и ушло в прошлое раньше, чем мы закончили с нашими грехами. Стью Ла Жуа — человек, вполне подходящий для того, чтобы провести с ним свои последние минуты.

В течение двух суток мы ничего не делали, если не считать того, что подвергались стандартным и достаточно жёстким процедурам, призванным не допустить занесения нами на Луну форм какой-нибудь чумы. Но я нисколько не возражал против того, чтобы меня трясло от вызванного этими процедурами озноба, или против того, чтобы я горел в лихорадке, — отсутствие силы тяжести было для меня несказанным облегчением, и я был счастлив, что возвращаюсь домой.

Или почти счастлив. Проф спросил, что меня тревожит.

— Ничего, — сказал я, — просто не могу дождаться, когда же мы наконец будем дома. Ну а если честно, после того как мы потерпели провал, мне будет стыдно людям на глаза показаться. Проф, что мы сделали не так?

— Потерпели провал, мой мальчик?

— Не вижу другого названия. Мы просили о том, чтобы нас признали. Мы этого не добились.

— Мануэль, я должен перед тобой извиниться. Вспомни, какие шансы насчитал нам Адам Селен перед тем, как мы покинули дом.

Стью рядом не было, но слово «Майк» мы никогда не употребляли. Из соображений безопасности мы всегда говорили только «Адам Селен».

— Конечно, я их помню! Один к пятидесяти трём. К тому времени как мы достигли Земной стороны, они упали до одного чертового шанса из сотни. И как вы думаете, каковы они теперь? Один на тысячу?

— Новые прогнозы поступали ко мне раз в несколько дней… Именно поэтому я и обязан перед тобой извиниться. Последний, полученный прямо перед стартом, был основан на предположении, которое тогда ещё не было фактом, — на предположении о том, что нам удастся избежать арестов, вырваться с Терры и вернуться домой. Или что хотя бы одному из нас троих удастся сделать это. Именно поэтому товарища Стью отозвали домой — он, как и все жители Терры, лучше переносит высокие перегрузки. На самом деле было сделано восемь прогнозов с широким разбросом исходных предположений — начиная с того, что мы, все трое, погибнем, и кончая тем, что все останутся в живых. Тебя не заинтересует предложение поставить несколько долларов на то, каков этот последний прогноз? Ты сам решишь, сколько и на что ты поставишь. Но я тебе намекну. Ты слишком уж пессимистичен.

— Э… Да чёрт возьми! Просто скажите, в чём дело.

— Шансы против нас, но сейчас они составляют семнадцать к одному… и в течение всего прошедшего месяца это соотношение уменьшалось. Но я не мог сказать тебе об этом.

Я был изумлён, приведён в восторг, обрадован… и задет.

— Что вы имеете в виду, говоря, что не могли сказать мне об этом? Знаете что, проф, если мне не доверяют, то, наверное, будет лучше, если меня отстранят, а моё место в исполнительной ячейке займёт Стью.

— Пожалуйста, сынок, не заводись. Именно туда он и войдёт, если с кем-нибудь из нас что-нибудь случится — с тобой, со мной или с милой Вайоминг. Я не мог сказать тебе об этом, пока мы были на Земной стороне, — но могу сказать тебе об этом сейчас, и совсем не потому, что не доверяю тебе, а потому, что ты никудышный актёр. Ты сыграл свою роль гораздо лучше, поскольку действительно верил, что нашей целью было добиться признания нашей независимости.

— Какие слова!

— Мануэль, Мануэль, мы должны были сражаться, сражаться каждый миг — и проиграть.

— Да? А я что, недостаточно взрослый для того, чтобы сказать мне об этом?

— Пожалуйста, Мануэль. Из-за того, что тебя некоторое время оставляли в неведении, наши шансы резко возросли; можешь спросить у Адама, так это или не так. К этому могу добавить, что Стью был весьма доволен тем, что его вызывают на Луну, он даже не спросил, зачем его туда вызывают. Дорогой ты мой товарищ, этот Комитет был слишком мал, а председатель его был слишком сообразителен; и существовала опасность, что они и вправду предложат нам приемлемый компромисс. Особенно велика эта опасность была в первый день. Если бы нам удалось добиться того, чтобы этот вопрос был передан на рассмотрение Большой Ассамблеи, тогда исчезла бы всякая опасность того, что могут быть предприняты какие-нибудь разумные действия. Но нашу просьбу отклонили. Лучшее, что я мог сделать, — это действовать в пику этому Комитету, я прибег даже к личным оскорблениям, чтобы быть уверенным, что по меньшей мере один из членов этого Комитета будет действовать вопреки здравому смыслу.

— Я подозреваю, что мне никогда не удастся разобраться в хитросплетении высших соображений.

— Возможно, и нет. Но у тебя свой талант, а у меня свой, и наши таланты дополняют друг друга. Мануэль, ты ведь хочешь увидеть Луну свободной?

— Вы же знаете, что хочу.

— Ты также знаешь о том, что Терра может одержать над нами победу.

— Конечно. Ни один из прогнозов не настолько хорош, чтобы рискнуть и сделать ставку на деньги. Но я всё-таки не понимаю, зачем вам понадобилось противодействовать этому Комитету.

— Сейчас объясню. Поскольку они не могут навязать нам свою волю, наш единственный шанс состоит в том, чтобы ослабить их волю. Именно для этого нам и пришлось отправиться на Терру. Чтобы сеять там распри. Чтобы создать множество самых разных мнений. Самый прозорливый полководец за всю историю Китая однажды сказал, что лучший способ вести войну — деморализовать противника настолько, чтобы он сдался без боя. Эта максима раскрывает и нашу конечную цель, и самую серьёзную из угрожающих нам опасностей. Предположим, что нам предложили бы приемлемый компромисс — а в первый день это казалось вполне реальным. Вместо Надсмотрщика у нас появился бы губернатор — возможно, из числа наших людей. Местная автономия. Свой делегат в Большой Ассамблее. Высокие цены на зерно, да ещё и премии за сверхплановые поставки. Отречение от политики, которую проводил Хобард, плюс выражение соболезнований по поводу имевших место изнасилований и убийств, и достаточно высокие денежные компенсации, выплачиваемые родственникам жертв. Разве такое предложение было бы неприемлемым? Я имею в виду у нас дома.

— Но они нам ничего такого не предлагали.

— В первый день председатель был готов предложить нам нечто подобное, и в то время весь Комитет был у него в руках. Он предложил нам достаточно разумные условия, отталкиваясь от которых можно было начинать вести торг. Допустим, мы сумели бы достигнуть договорённости на тех условиях, которые я тебе обрисовал. Было бы это приемлемо для тех, кто остался у нас дома?

— М-м-м… Возможно.

— Судя по тем весьма неутешительным прогнозам, которые были сделаны до нашего отбытия на Терру, это более чем возможно. Но этого нужно было избежать любой ценой — я имею в виду соглашения, после принятия которого волнение бы улеглось, которое уничтожило бы нашу волю к сопротивлению, и в то же время не принесло бы никаких существенных перемен, которые могли бы предотвратить грядущую катастрофу. Именно поэтому я и сделал столь крутой разворот, вместо того чтобы говорить о деле, я принялся раздувать проблемы на пустом месте и вести себя с оскорбительной вежливостью. Таким образом, я уничтожил всякую возможность компромисса. Мануэль, ты, я и Адам знаем, что поставкам продовольствия необходимо положить конец. Ничто другое не спасёт Луну от катастрофы. Но можешь ли ты представить себе фермера, выращивающего пшеницу, который начал бы бороться за прекращение этих поставок?

— Нет. Но было бы весьма любопытно получить из дому весточку о том, как там отнеслись к прекращению поставок.

— Мы не получим не только таких, но и вообще никаких вестей. Мануэль, Адам всё рассчитал по времени: ни на одной из двух планет не будут ни о чём объявлять, пока мы не доберёмся домой. Зерно у фермеров всё ещё скупают. Баржи всё ещё прибывают в Бомбей.

— Но вы же сказали, что поставки будут немедленно прекращены.

— Это была просто угроза, я ведь не связан никакими моральными обязательствами. Несколько барж ничего не изменят, а нам необходимо выиграть время. Нас поддерживают далеко не все, за нас — меньшинство, а большинство людей ни за, ни против, но их можно на время склонить на нашу сторону. Против нас тоже меньшинство… состоящее в основном из фермеров, интересующихся не политикой, а ценами на зерно. Они ворчат, но всё ещё принимают сертификаты Администрации, надеясь, что позднее, когда цена поднимется, им это окупится. Но если мы объявим, что поставки прекращены, их позиция по отношению к нам станет резко враждебной. Адам планирует объявить об этом в тот момент, когда на нашей стороне будет большинство.

— И сколько мы будем тянуть? Год? Два?

— Дня два-три, возможно, четыре. Тщательно отредактированные выдержки из пятилетнего плана, отрывки сделанных тобою записей — особенно то, что предлагал тебе этот мерзавец. Мы используем и историю о том, как тебя арестовали в Кентукки…

— Эй! Я бы предпочёл, чтобы эта история была забыта.

Проф улыбнулся и поднял бровь.

— Ну, — сказал я, чувствуя себя крайне неловко. — Если это вам поможет, тогда ладно.

— Это поможет больше, чем все статистические выкладки о ситуации с нашими природными ресурсами.

Существо, пилотирующее наш корабль — опутанное проводами и бывшее некогда человеком, — и не подумало побеспокоиться о том, чтобы вывести корабль на орбиту, а сразу же совершило манёвр захода на посадку, в связи с чем нас здорово потрясло — благо ещё, что корабль был лёгким и хорошо слушался руля. Но для предпосадочного маневрирования ему хватило отрезка длиной менее двух с половиной километров, и не прошло и девяноста секунд, как мы уже были в Джонсон-Сити. Посадку я перенёс нормально, сначала возникло ощущение ужасного давления на грудь и такое чувство, словно моё сердце сдавливается гигантом, а затем всё кончилось, и я, с трудом отдышавшись, вернулся в нормальное состояние и радовался тому, что моё тело вновь обрело свой привычный вес. Но беднягу профа всё это чуть не убило.

Майк позднее сказал мне, что наш пилот отказался выполнять распоряжения службы наземного контроля.

Если бы посадка контролировалась Майком, то он, зная, что на борту находится проф, опустил бы этот корабль практически без перегрузок, как корзинку, полную яиц. Но возможно, пилот-киборг знал, что делает — во время посадки с низкими перегрузками расходуется масса топлива, а наш «Жаворонок-Лотос» приземлялся с почти «пустыми баками».

Так это или не так, сказать не могу, но столь жёсткая посадка полностью истощила силы профа. Стью заметил это, пока я всё ещё жадно хватал ртом воздух, и мы оба тут же оказались возле него — сердечные стимуляторы, искусственное дыхание, массаж. Наконец его веки дрогнули, он взглянул на нас и улыбнулся.

— Дома! — прошептал он.

Прежде чем позволить ему надеть скафандр и выйти из корабля, мы заставили его отдохнуть в течение двадцати минут. Он был близок к тому, чтобы отдать Богу душу, но на этот раз ему не довелось услышать пение ангелов. Шкипер занимался заливкой горючего в танки и просто жаждал поскорее отделаться от нас и взять на борт пассажиров на Терру — за всю дорогу этот голландец не сказал нам ни одного слова; думаю, он сильно сожалел о том, что ради денег позволил уговорить себя выполнить этот рейс, который мог обернуться для него разорением, а то и гибелью.

Но в это время внутри корабля появилась одетая в скафандр Вайо — она явилась встречать нас. Не думаю, что Стью когда-нибудь раньше видел её в скафандре, и уж конечно, он не видел её блондинкой, поэтому он её не узнал. Я обнял её, не обращая внимания на скафандр, а он стоял рядом и ждал, чтобы его представили. Затем незнакомый человек в скафандре принялся обнимать и его — вот он удивился!

— О силы небесные! Мани, мой шлем! — услышал я её голос, который прозвучал глухо из-за того, что она была в скафандре.

Я отстегнул шлем и откинул его назад. Она встряхнула своими кудрями и усмехнулась:

— Стью, ты что, не рад меня видеть? Или ты меня не узнаёшь?

По его лицу медленно, как заря в небе над лунным морем, расплылась улыбка:

— Здравствуйте, госпожа, я очень рад вас видеть.

— Госпожа — тоже мне придумал! Я для тебя, милый мой, просто Вайо — и всегда буду Вайо. Мани не сказал тебе, что я снова стала блондинкой?

— Сказал. Но между тем, чтобы знать о чём-нибудь, и увидеть это своими глазами — большая разница.

— Ты привыкнешь. — Она остановилась около профа, наклонилась к нему и поцеловала, затем хихикнула, выпрямилась и одарила меня столь горячим приветствием по случаю моего возвращения домой, что у нас с ней из глаз потекли слёзы, — и это, несмотря на то что на ней был громоздкий скафандр, хотя и с отстёгнутым шлемом. Затем она снова повернулась к Стью и принялась целовать его.

Он немного отстранился. Вайо прекратила поцелуи.

— Стью, мне что, нужно опять перекраситься в коричневый цвет для того, чтобы ты был рад меня видеть?

Стью взглянул на меня и поцеловал её. Вайо постаралась затянуть этот поцелуй насколько возможно, — так же, как она сделала, приветствуя меня.

Только позже я понял, почему он так странно себя вёл. Стью, что бы он там ни пытался утверждать, всё ещё не был селенитом, а за то время, что они не виделись, Вайо вышла замуж. Вы можете спросить: а при чём здесь это? Но на Терре это меняет всё дело, а Стью всё ещё не сумел до конца осознать, что на Луне леди — сама себе хозяйка. Бедняга думал, что я могу обидеться!

Мы впихнули профа в скафандр, затем сами надели скафандры и покинули корабль. Под мышкой я нёс пушку. Как только спустились вниз и миновали шлюз, мы стащили с себя скафандры, — и мне было лестно увидеть, что на Вайо было измявшееся под скафандром красное платье, то самое, которое я купил ей целую эпоху назад. Она разгладила его, и юбка вспыхнула как пламя.

Помещение, предназначенное для иммигрантов, было пустым, если не считать того, что вдоль стен стояли в ряд человек сорок, выглядевшие как только что привезённые ссыльные, — все были в скафандрах с пристёгнутыми шлемами. Это были жители Терры, которые собирались вернуться домой, туристы, застрявшие здесь из-за заварухи, и несколько учёных. Их скафандрам предстояло остаться на Луне — перед тем как корабль взлетит, скафандры должны были выгрузить. Я взглянул на них и подумал о пилоте-киборге. Когда «Жаворонок» готовили к этому полёту, с него сгрузили всё, что можно, так что на борту оставалось всего три амортизационных кресла и перегрузки этим людям придётся переносить лёжа на полу, и если шкипер не проявит осторожности, то землян просто размажет по этому самому полу.

Этими соображениями я поделился со Стью.

— Не волнуйся, — сказал он. — У капитана Лереза на борту имеются поролоновые подушки. Он не допустит, чтобы с этими людьми что-то случилось; они для него теперь — полис по страхованию его жизни.

21

Моя семья, все тридцать с лишним человек, от Деда до грудных младенцев, ждала нас на выходе из следующего шлюза, расположенного на один уровень ниже. Встреча была весьма прочувствованная — множество слёз и поцелуев, и на этот раз Стью уже не пытался отпрянуть. Малышка Хейзел превратила свои поцелуи в настоящую церемонию — у неё с собой были «кепки свободы», и она водрузила по одной на голову каждого из нас, а затем расцеловала. Это послужило сигналом для всей семьи — у каждого из них на голове появилось по кепке, а я, неожиданно для себя, прослезился. Возможно, чувство патриотизма проявляется именно так — у человека перехватывает дыхание и он так счастлив, что ему больно от этого. А может быть, я ощущал всё это потому, что снова был с теми, кого люблю.

— А где Слим? — спросил я у Хейзел. — Его что, не пригласили?

— Он не смог прийти. Он — младший распорядитель на церемонии вашей встречи.

— Церемония встречи? Да нам не нужно никакой встречи, кроме этой.

— Увидишь.

И я увидел. Хорошо ещё, что семья пришла встретить нас, потому что ещё какое-то время только эта встреча да поездка в Л-Сити (мы заняли целую капсулу) оставались единственными моментами, когда мне удалось их увидеть. На станции подземки «Западная» собралась ревущая толпа, у всех на головах были «кепки свободы», нас троих на руках донесли до Старого Купола. Мы были окружены телохранителями из числа стиляг, которые, сцепившись локтями, пробивали дорогу сквозь распевающую песни и выкрикивающую приветствия толпу. На юношах были «кепки свободы» и белые рубашки, а их подруги были одеты в белые джемперы и красные шорты — под цвет кепок.

На станции я получил множество поцелуев от женщин, которых я не видал ни раньше, ни потом, и то же самое произошло ещё разок, когда нас опустили на пол в Старом Куполе. Мне оставалось только надеяться, что меры, к которым мы прибегли взамен карантина, были достаточно эффективными — иначе половина Л-Сити сляжет с гриппом, а то и с чем-нибудь похуже.

Кроме того, я беспокоился о профе; церемония встречи была слишком бурной для человека, который часом раньше чуть не отдал Богу душу. Но сам проф не только наслаждался всей этой шумихой, но и произнёс замечательную речь в Старом Куполе — ей несколько недоставало логики, зато звонких фраз в ней было с избытком. В ней были и «любовь», и «дом», и «Луна», и «товарищи и земляки», и даже «плечом к плечу», и всё это звучало весьма неплохо.

В южном торце Купола, под огромным видеоэкраном, предназначенным для показа новостей, была воздвигнута трибуна. Адам Селен приветствовал нас, а затем на экране появилось увеличенное изображение лица профа, и зазвучал его многократно усиленный голос — кричать ему не пришлось. Но зато ему пришлось после каждого предложения делать паузу — рёв толпы заглушал даже громогласные звуки, льющиеся с экрана, и вне всяких сомнений, эти паузы сильно помогали профу, давая ему передышку. Но и сам проф больше уже не казался старым, усталым и больным; казалось, возвращение на Скалу послужило тем самым тонизирующим средством, в котором он столь нуждался. Да и я тоже. Было чудесно ощущать свой нормальный вес, чувствовать себя сильным и дышать чистым, обогащённым кислородом воздухом своего родного города.

А захудалым этот город не назовёшь! Старый Купол не в состоянии вместить всё население Луна-Сити, хотя всё выглядело так, словно именно это и попытались сделать. Я выделил на глаз участок площадью примерно в десять квадратных метров и попытался по головам произвести подсчёт количества находящихся на нём людей. Насчитал свыше двух сотен, что не составляло и половины от их числа, и бросил это дело. По оценкам «Лунатика», в этой толпе было приблизительно тридцать тысяч человек, но это кажется невероятным.

Слова профа достигли слуха более трёх миллионов человек; видео донесло их до тех, кто не смог присоединиться к толпе, собравшейся в Старом Куполе. Благодаря кабельному видео и ретрансляционным передатчикам его слова пересекли пустынные моря Луны и были услышаны во всех поселениях. Проф ухватился за выпавший ему шанс рассказать о рабском будущем, уготованном нам планами Администрации. Он размахивал копией «окончательного плана».

— Вот! — кричал он. — Вот они, ваши оковы! Вот они, железные шары, которые они хотят приковать к вашим ногам! Вы согласны носить их?

— НЕТ!

— А они говорят, что вы обязаны их носить. Они говорят, что используют водородную бомбу. …А затем те, кто останется в живых, сдадутся им на милость и наденут на себя эти цепи. Вы сделаете это?

— НЕТ! НИКОГДА!

— Мы никогда не сделаем этого, — согласился проф. — Они угрожают прислать войска… всё больше и больше войск, которые будут насиловать и убивать. Мы будем сражаться с ними!

— ДА!

— Мы будем сражаться с ними на поверхности Луны, мы будем сражаться в туннелях, в коридорах! И если нам придётся умереть, мы умрём свободными!

— Да, да! Так и передай им, так и передай им!

— И если мы умрём, то пусть на скрижалях истории будет записано: «То был самый великий час Луны! Дайте нам свободу или смерть!»

Кое-что из этого звучало весьма знакомо. Но в его изложении всё это казалось новым и свежим; я присоединил свой голос к рёву толпы. Слушайте, я же знал, что нам не одолеть Терру — в силу своей профессии я разбираюсь в технике и знаю, что водородной бомбе совершенно всё равно, храбрец вы или трус. Но я, как и все остальные, был готов. Если они хотят сражения, то пусть будет сражение.

Проф позволил толпе побушевать вволю, а затем запел Саймонову версию «Боевого Гимна Республики». На экране снова появился Адам, он подхватил мелодию песни, а мы постарались потихоньку ускользнуть, спустившись при помощи Слима и его стиляг с задней стороны платформы.

Но женщины не захотели отпустить нас, а наши ребята не стали лезть из кожи вон, чтобы остановить дам; в результате женщины прорвались.

Было уже десять часов вечера, когда нам четверым — Вайо, профу, Стью и мне самому — удалось закрыться в номере отеля «Свалка», где к нам при помощи видео присоединился Адам-Майк. К этому времени я, да и все остальные тоже, успели сильно оголодать, поэтому я заказал обед, а проф настоял на том, чтобы мы сначала поели, а уж затем приступили бы к рассмотрению наших планов.

Затем мы перешли к делу. Адам начал с того, что попросил меня зачитать вслух копию «окончательного плана», для того чтобы с ней могли ознакомиться он сам и товарищ Вайоминг.

— Но прежде, чем мы приступим ко всему остальному, товарищ Мануэль, не могли бы вы на высокой скорости переслать по телефону в мой офис записи, сделанные вами на Земной стороне? Если они, конечно, у вас с собой. Их перепишут, чтобы изучить. До сих пор в моём распоряжении имелись только закодированные сводки, которые присылал товарищ Стюарт.

Именно так я и поступил, зная, что Майк сразу же изучит их содержание, а всё сказанное им было не более чем частью мифа под названием «Адам Селен». Я решил поговорить с профом насчёт того, чтобы ознакомить Стью с данным фактом. Если Стью предстояло занять место в исполнительной ячейке, то дальнейшее притворство могло выйти нам боком.

Благодаря использованию сверхвысокой скорости пересылка Майку записей заняла пять минут, ещё тридцать ушло на чтение вслух. Когда с этим было покончено, Адам сказал:

— Профессор, церемония встречи прошла удачнее, чем я рассчитывал, и всё благодаря вашей речи. Я думаю, что нам стоит безотлагательно протолкнуть через Конгресс законопроект об эмбарго. Я могу уже сегодня ночью разослать сообщения о том, что сессия состоится завтра в полдень. Что вы на это скажете?

— Послушайте, — сказал я, — эти болтуны будут рассматривать его не одну неделю. Если уж вам действительно необходимо передать его им на рассмотрение — а я такой необходимости не вижу, — давайте поступим так же, как с Декларацией: начнём попозже, затянем заседание за полночь, а затем используем своих людей.

— Извини, Мануэль, — сказал Адам, — моё внимание было настолько приковано к событиям на Земной стороне, что я не поставил вас в известность о том, что происходит здесь. Там теперь совсем не те люди, что раньше. Товарищ Вайоминг?

— Мани, дорогой, это теперь выборный Конгресс. Этот законопроект должен быть принят Конгрессом, потому что Конгресс — это то правительство, которое мы имеем.

— Значит, — сказал я медленно, — вы провели выборы и отдали всё им в руки? Всё отдали? Тогда чем же мы сейчас тут занимаемся?

Я взглянул на профа, ожидая, что он взорвётся. Я не разделял его позиции по вопросу о правительствах, но не видел никакого смысла в том, чтобы менять одно сборище болтунов на другое. Первая группа, по крайней мере, не отличалась постоянством состава, и в случае чего его можно было перетасовать, а эти новые наверняка зубами вцепятся в свои кресла.

Проф был абсолютно спокоен. Он сложил руки так, что кончики пальцев соприкасались друг с другом, и выглядел расслабленным.

— Мануэль, я не думаю, что ситуация настолько плоха, как тебе представляется. К мифологии, господствующей в сознании масс, необходимо приспосабливаться, это справедливо для любого исторического периода. Короли в своё время рассматривались как помазанники Божьи, так что проблема была проследить за тем, чтобы Бог помазал правильного кандидата. В наше время господствует миф о воле народа… но проблема изменилась только внешне. У нас с товарищем Адамом была весьма продолжительная дискуссия о том, как можно направить эту волю в нужное нам русло. Осмелюсь предположить, что решение, к которому мы пришли, вполне приемлемо.

— Ну… хорошо. Но почему нам ничего не сказали? Стью, ты знал об этом.

— Нет, Мани. Не было никаких причин ставить меня в известность. — Он пожал плечами. — Я ведь монархист, и меня всё это нисколько не заинтересовало бы. Но я согласен с профом: в наши дни выборы — это необходимый ритуал.

— Мануэль, — сказал проф, — не было никакой надобности сообщать нам об этом до нашего возвращения. Мы были заняты другим делом, и его нужно было закончить. Во время нашего отсутствия всеми делами занимались товарищ Адам и дражайшая товарищ Вайоминг… Так что давай выясним, что именно они сделали, а потом уж будем судить о результатах.

— Извините. Ну, Вайо?

— Мани, мы отнюдь не оставили всё на волю случая. Мы с Адамом решили, что Конгресс, состоящий из трёхсот депутатов, будет именно тем, что нам нужно. Затем мы потратили множество часов на изучение партийных списков и рассмотрели кандидатуры подходящих людей, которые не состоят в Партии. Наконец, мы составили список кандидатов — в этот список вошло несколько человек из предыдущего Специального Конгресса, там ведь были не одни только болтуны, — мы включили в него всех, кого сочли возможным. Затем Адам позвонил каждому из них и спросил, согласны ли они послужить своей стране… предупредив, что в течение некоторого времени всё это должно оставаться тайной. Некоторых кандидатов нам пришлось заменить.

Когда всё было готово, Адам выступил по видео и объявил, что настало время выполнить обещание Партии о том, что будут проведены свободные выборы, назначил дату их проведения и сказал, что все, кому больше шестнадцати лет, имеют право голоса. И что тому, кто хочет выдвинуть свою кандидатуру на выборы, нужно всего лишь собрать сто подписей под петицией, а затем отослать её в Старый Купол или в орган общественного надзора своего поселения. Ах да, было организовано тридцать временных избирательных округов, от каждого из них в Конгресс избиралось по десять представителей — это позволило сделать так, что в каждом из поселений, кроме самых маленьких, был по меньшей мере один округ.

— Короче говоря, вы устроили так, чтобы прошёл партийный список?

— О нет, милый. Не существовало никакого партийного списка — я имею в виду, официально. Но мы со своими кандидатами были наготове… и здесь я должна сказать, что мои стиляги прекрасно провели работу по сбору подписей. Подписные листы наших кандидатов были отосланы в первый же день. Множество других людей тоже прислали петиции с подписями. Всего было выдвинуто более двух тысяч кандидатов. Но между объявлением о проведении выборов и самими выборами было всего лишь десять дней, и мы точно знали, чего хотим, в то время как оппозиция была расколота. Адаму не было никакой нужды публично выступать в поддержку наших кандидатов. Всё прошло отлично — и ты, дорогой, победил, набрав семь тысяч голосов, в то время как твой ближайший соперник набрал меньше одной тысячи.

— Я победил?

— Ты выиграл, я выиграла, профессор выиграл, товарищ Клейтон выиграл — выиграли почти все, кто, по нашему мнению, должен был заседать в Конгрессе. Это было несложно. Хотя Адам не оказывал поддержки ни одному из кандидатов, я прямо и без колебаний сообщила нашим товарищам о том, кому следует оказать предпочтение. Саймон тоже поучаствовал в этом. И у нас были хорошие связи с прессой. Жалко, что вас не было здесь в ночь выборов, когда мы наблюдали за подсчётом голосов. Это были волнующие мгновения.

— А как вы проводили этот подсчёт голосов? У меня нет ни малейшего представления о том, как проводят выборы. Вы что, писали имена на кусочках бумаги?

— О нет, мы использовали более совершенную систему… потому как, знаешь ли, некоторые из наших самых надёжных людей не умеют писать. В качестве избирательных участков мы использовали банки, — банковские клерки подтверждали личность своих клиентов, а клиенты подтверждали личность членов своих семей и тех из соседей, у кого не было банковского счёта. Человек говорил, за кого он голосует, а клерки вводили имя названного кандидата в компьютер банка, при этом сам избиратель следил за тем, как осуществляется ввод названного им имени. Все результаты сразу же направлялись в счётную палату Луна-Сити. Процедура голосования заняла меньше трёх часов, а уже через несколько минут после того, как оно закончилось, компьютер выдал результаты.

Внезапно меня точно обухом по голове ударило, и я решил, что, когда мы с Вайо окажемся в приватной обстановке, я её кое о чём расспрошу. Нет, не Вайо — Майка. Я наплюю на достоинство, с которым он корчит из себя Адама Селена, и выбью правду из его нейристоров. Я припомнил чек на десять миллионов миллиардов долларов, и мне очень захотелось узнать, сколько же людей в действительности голосовало за меня? Семь тысяч? Семь сотен? Или только моя семья и друзья?

Зато я мог больше не беспокоиться по поводу нового Конгресса. Проф не просто смошенничал и передёрнул карты в колоде, а пошёл на откровенный подлог, а затем, на то время, пока здесь приводили в действие его преступный план, улизнул на Землю. Расспрашивать Вайо было бесполезно, какая им была нужда сообщать ей о том, что именно проделал Майк… И чем меньше у неё возникало подозрений, тем лучше она играла отведённую ей роль.

И не только у неё — ни у кого не возникло никаких подозрений. Поскольку люди пребывают в убеждении, что если в компьютер ввести достоверные цифры и на выходе получатся достоверные цифры, то результаты выборов были приняты за чистую монету. Я и сам ни капельки в этом не сомневался до тех пор, пока не повстречал компьютер с чувством юмора.

Я переменил своё мнение и решил, что не стоит выступать с предложением о том, чтобы Стью узнал о Майке — о компьютере, обладающем самосознанием. Даже три человека, знающие об этом, — это на два человека больше, чем нужно. А возможно, что и на три…

— Май… — начал было я и быстро поправился: — Ну вы и постарались! Всё это просто великолепно! И насколько мы всех обошли?

— Успеха на выборах добились восемьдесят шесть процентов наших кандидатов, — ответил Адам безо всякого проявления эмоций, — приблизительно таких результатов я и ожидал.

Это «приблизительно» было столь же фальшиво, как и моя левая рука. Именно столько ты и ожидал, Майк, старый шулер из железа!

— Беру назад свои возражения против того, чтобы открывать сессию в полдень. Я буду на заседании.

— Мне кажется, — сказал Стью, — что с учётом того, что эмбарго начнёт действовать сразу же, нам понадобится нечто такое, что могло бы поддержать энтузиазм, свидетелями которого мы были сегодня. Иначе наступит долгий и мрачный период разрастания экономической депрессии, и люди всё острее начнут ощущать разочарование. Адам, ещё во время нашего первого знакомства вы произвели на меня впечатление своей способностью строить правильные предположения в отношении грядущих событий. Мои опасения не беспочвенны?

— Они не беспочвенны.

— Ну и?..

Адам оглядел нас одного за другим, и было почти невозможно поверить в то, что он не более чем фальшивая личина, за которой скрывался Майк, который разглядывал нас при помощи своих бинарных рецепторов.

— Товарищи… необходимо как можно скорее перейти к открытому военному противостоянию.

Никто не произнёс ни слова. Разговоры о войне — это одно, и совсем другое — когда вы сталкиваетесь с ней лицом к лицу. Наконец я вздохнул и спросил:

— И когда же мы начнём бросаться камнями?

— Мы не будем бросаться камнями, — ответил Адам, — они должны первыми бросить в нас камень. Как нам спровоцировать их на такое? Свои идеи я приберегу напоследок. Товарищ Мануэль?..

— Ну… не надо так на меня смотреть. Лично мне кажется, что мы должны начать с этакого симпатичного кусочка скалы, который шмякнется прямо на Агру, прямо на одного типа, который только небо зря коптит. Но это не то, что вам нужно.

— Нет, не то, — серьёзно ответил Адам. — Такими действиями вы не только вызовете гнев всего индийского народа — людей, которые резко не приемлют любое отнятие жизни, но, кроме того, вы разрушите Тадж-Махал, чем вызовете гнев и потрясение у всех людей Земли.

— В том числе и у меня, — сказал проф. — Мануэль, не мели чепухи!

— Послушайте, — сказал я, — я же не настаиваю на том, чтобы сделать это. Кроме того, можно сделать так, что камень не попадёт в Тадж-Махал.

— Мануэль, — сказал проф, — как уже указал Адам, наша стратегия должна заключаться в том, чтобы спровоцировать их на нанесение первого удара. Это классический манёвр теории игр — его называют «Перл-Харбор», и его с большой выгодой используют в мировой политике. Весь вопрос в том, как это сделать. Адам, я полагаю, нужно внушить им мысль о том, что мы слабы и разрозненны и что простой демонстрации силы будет достаточно, чтобы поставить нас на место. Стью! Ваши люди на Земной стороне могут оказаться весьма полезны. Предположим, Конгресс откажется признать результаты нашей миссии — моей и Мануэля. Каковы будут последствия?

— О нет! — воскликнула Вайо.

— О да, дорогая Вайо. Этого даже не нужно делать, будет вполне достаточно, если такое сообщение уйдёт на Землю по каналам новостей. Возможно, было бы даже лучше передать это сообщение при помощи «подпольной» станции, чтобы всё выглядело так, будто новость пришла от учёных Терры, от тех из них, которые всё ещё находятся на Луне. А передачи наших официальных каналов отредактировать таким образом, чтобы в глаза сразу же бросались все характерные признаки введения жёсткой цензуры. Адам?

— Я учту ваше предложение. Думаю, это хороший тактический приём, который, возможно, стоит включить в общую стратегию. Но этого будет недостаточно. Нам ведь нужно, чтобы нас начали бомбить.

— Адам, — сказала Вайо. — Ну зачем ты так говоришь? Даже если Луна-Сити и сумеет выстоять под ударами самых мощных бомб — а я надеюсь, что нам никогда не придётся выяснить, так это или не так, — мы знаем, что Луна не в состоянии выиграть полномасштабную войну. Ты сам говорил это, причём много раз. Разве нет какого-нибудь способа добиться того, чтобы нас просто оставили в покое?

У Адама дёрнулась правая щека; и я подумал: Майк, если ты не поубавишь актёрства, то ты и меня заставишь поверить в то, что ты действительно существуешь! Я ужасно злился на него и с нетерпением ожидал, когда же мне выпадет возможность поговорить с ним наедине, в такой обстановке, где ничто не будет вынуждать меня соглашаться с мнением «Председателя Селена».

— Товарищ Вайоминг, — сказал он нравоучительным тоном, — стоящая перед нами проблема является аналогом сложной игры с ненулевой суммой. Анализом таких проблем занимается теория игр. Мы располагаем определёнными ресурсами или «игровыми фигурами» и огромным набором возможных ходов. Ресурсы наших оппонентов гораздо значительней, и они располагают гораздо более широким спектром возможных ответных ходов. Наша задача состоит в том, чтобы вести игру таким образом, чтобы использовать наши ресурсы, отыскивая решения, близкие к оптимальным, и вынуждать противника впустую расходовать своё превосходство в силах, не давая использовать их в полном объёме. Самое важное — верно рассчитать всё по времени и, проведя гамбит, вызвать последовательность событий, благоприятных с точки зрения нашей стратегии. Я понимаю, что всё это весьма запутанно. Я мог бы загрузить все факты в компьютер и предъявить вам результаты. Или вы можете просто принять на веру сделанные мною выводы. Или попробуйте рассудить обо всём сами.

Таким образом, он прямо под носом у Стью напоминал Вайо о том, что он не Адам Селен, а Майк — наш Универсальный Думатель, который мог справляться с чрезвычайно сложными проблемами именно потому, что был компьютером, и самым умным из всех компьютеров мира.

Вайо тут же пошла на попятную.

— Нет-нет, — сказала она, — математика для меня — тёмный лес. Ладно, будем считать, что это действительно необходимо. И как же мы это сделаем?..

К тому времени, когда у нас появился план, который получил одобрение профа и Стью, а также самого Адама, было уже четыре часа — или, если хотите, именно столько времени понадобилось Майку на то, чтобы всучить нам свой план, всеми средствами прикидываясь, что он использует идеи, поданные другими. А может быть, это был план профа, а Адам Селен всего лишь лоббировал его.

В любом случае у нас теперь был план и календарный график его выполнения. План был разработан на основе той базисной стратегии, которую мы приняли в мае 2075 года, все отличия были обусловлены тем, что с тех пор произошли некоторые события, которые в то время ещё только предполагались. Суть плана состояла в том, что от нас требовалось вести себя как можно более вызывающе и всеми средствами усиливать впечатление, что Терре не составит никакого труда отшлёпать нас.

В полдень, после весьма непродолжительного сна, я появился в Зале Общин и обнаружил, что мог бы поспать ещё пару часов. Именно с таким опозданием прибыли конгрессмены из Гонконга, хотя весь этот путь можно было проделать в капсуле подземки. Только в четырнадцать тридцать Вайо ударила молоточком, открывая заседание.

Да, именно моя молодая жена была председателем этой, ещё даже не полностью сформированной, властной структуры. Казалось, что она от рождения знакома с правилами ведения парламентских слушаний, так что выбор её на должность председателя был не так уж неудачен, особенно если учесть, что толпа селенитов ведёт себя гораздо лучше, когда председательский молоток находится в руках леди.

Я не собираюсь во всех подробностях рассказывать, что именно было сказано и сделано на этой или последующих сессиях Конгресса, если вам любопытно — можете заглянуть в протоколы. Я показывался на этих заседаниях только тогда, когда было необходимо, и не стал брать на себя труд изучить правила парламентских прений — у меня создалось впечатление, что эти правила наполовину состояли из обычной вежливости, а вторая половина представляла собой магические формулы, произнося которые председатель мог добиться своих целей.

Не успела Вайо стукнуть молоточком, призывая к порядку, как один тип тут же вскочил и заявил:

— Госпожа председатель, нельзя ли нам несколько нарушить порядок ведения заседания и заслушать профессора де ля Паза?

Это предложение было встречено криками одобрения.

Вайо ещё раз стукнула молоточком:

— Это предложение нарушает порядок ведения заседания, и я предлагаю депутату от Нижнего Черчилля вернуться на своё место. В прошлый раз заседание этой палаты было прервано без принятия решения о переносе рассмотрения текущих вопросов на более поздний срок. Поэтому мы продолжаем. Слово предоставляется Председателю Комитета по Организации, Резолюциям и Структуре Постоянного Правительства.

Этим человеком оказался Вольфганг Корсаков — депутат от Тихо-Андера (член ячейки профа и мошенник номер один из «Лунохода»). Получив возможность выступить, он не расставался с ней целый день, хотя иногда передавал слово тем, чьи выступления лили воду на его мельницу. Но никто не проявлял признаков раздражения, казалось, что толпа вполне удовлетворена тем, как он осуществляет руководство. Было шумно, но беспорядка не было.

К обеду у Луны уже было Постоянное Правительство, которому предстояло заменить Временное Правительство — то есть то шутовское правительство, в которое мы избрали самих себя и которое направило нас с профом на Землю. Конгресс подтвердил все акты, принятые Временным Правительством, признав, таким образом, правомочность всего, что мы сделали, поблагодарил за службу членов этого правительства, покидающих свои посты, и дал распоряжение Комитету Вольфганга продолжить работу над структурой Постоянного Правительства.

Проф был избран Президентом Конгресса и исполняющим обязанности премьер-министра в правительстве, которое будет работать до момента принятия конституции.

Он сперва протестовал, ссылался на свой возраст и состояние своего здоровья… а затем сказал, что готов послужить на этом посту, если ему пойдут навстречу и предоставят необходимую помощь. Он слишком стар, поездка на Земную сторону истощила его силы, и ему будет сложно исполнять обязанности председательствующего — за исключением случаев, непосредственно связанных с делами государственной важности, — поэтому ему хотелось бы, чтобы Конгресс избрал спикера и вице-спикера. Кроме того, ему кажется, что количество членов Конгресса следовало бы увеличить — но не более чем на десять процентов. Он имеет в виду, что Конгресс должен обладать правом избрания ассоциированных членов, с тем чтобы премьер-министр — кто бы он ни был — мог в качестве членов своего Кабинета и министров государства использовать людей, которые не являются членами действующего Конгресса. Больше всего это касается министров без портфеля — тех людей, которые должны снять с его плеч бремя обязанностей.

Затем кто-то разразился целой речью, замаскированной под вопрос к Председателю. Все знают, сказал он, что Адам Селен отказался баллотироваться в Конгресс, на том основании, что Председателю Чрезвычайного Комитета не следует использовать преимущества своего положения для того, чтобы, расталкивая остальных, пробиться в новое правительство… Но, возможно, досточтимая госпожа председатель может указать депутатам причины, которые могли бы помешать избрать Адама Селена ассоциированным членом Конгресса — в виде символического жеста признания его огромных заслуг? Чтобы все жители Луны — и все земляные черви, особенно представители бывшей Администрации Луны, — осознали, что мы не отрекаемся от Адама Селена, а, напротив, почитаем его как одного из первых государственных мужей, который не стал нашим президентом только в силу собственного выбора.

Снова раздались одобрительные возгласы, которые не стихали долго. В протоколах можно отыскать имя того, кто произнёс эту речь, и ставлю десять против одного, что написана она была профом, а Вайо подобрала человека, который её произнёс.

По прошествии десяти дней вопрос с правительством был улажен следующим образом:

Премьер-министр и Министр Иностранных дел — профессор Бернардо де ля Паз.

Спикер — Фин Нильсен.

Вице-спикер — Вайоминг Девис.

Заместитель Министра Иностранных дел и Министр Обороны — генерал О'Келли-Девис.

Министр Печати и Информации — Теренс Шихан.

Специальный министр без портфеля по делам Министерства Печати и Информации — Стюарт Рене Ла Жуа, ассоциированный депутат Конгресса.

Министр Экономики и Финансов (и опекун собственности, принадлежащей врагам) — Вольфганг Корсаков.

Министр Внутренних дел и Безопасности — товарищ «Клейтон» Ватенабе.

Министр без портфеля и Специальный Советник Премьер-министра — Адам Селен.

И ещё целая дюжина министров и министров без портфеля из других поселений, кроме Луна-Сити.

Вам ясно, как легли карты? Отбросьте вычурные титулы, и станет ясно, что, как и предлагал Майк, руководство осталось в руках ячейки «Б», которых поддерживал Конгресс, не имеющий возможности проголосовать против какого-нибудь из важных для нас предложений, хотя он вполне мог проголосовать против тех предложений, принятия которых мы не хотели или которые нас не слишком волновали. Но в то время я не понимал подлинного смысла всего этого словоблудия.

Во время вечернего заседания проф отрапортовал о нашей поездке, а затем, с согласия Председателя Комитета Корсакова, предоставил слово мне, чтобы я рассказал о том, что представляет собой пятилетний план, и о том, как Администрация предприняла попытку подкупить меня. Оратор из меня так себе, но во время обеденного перерыва у меня было достаточно времени, чтобы вызубрить написанную Майком речь. Информация была изложена столь тенденциозно, что это граничило с мерзостью, так что я опять разозлился, и злился всё время, пока говорил, в результате — сумел произнести зажигательную речь. К тому времени, когда я вернулся на своё место, Конгресс был готов взорваться от бешенства.

Проф, худой и бледный, выступил вперёд и сказал негромко:

— Товарищи, члены Конгресса, что будем делать? Я, с разрешения Председателя Корсакова, предлагаю отбросить формальности и обсудить вопрос о том, как мы должны отнестись к этому последнему оскорблению, которое было нанесено нашему народу.

Один депутат от Новолена предложил объявить войну, и члены Конгресса немедленно одобрили бы это предложение, если бы проф не указал им на то, что мы ещё не закончили заслушивать доклады комитетов.

Следующие выступления были столь же резкими. Наконец заговорил депутат товарищ Чанг Джонс:

— Господа конгрессмены, коллеги и, простите, господин председатель Корсаков, я фермер, я выращиваю рис и пшеницу. То есть раньше выращивал, потому что в мае я взял заём в банке, и теперь мы с сыновьями осуществляем переход к многоплановому хозяйству. Мы разорены — для того чтобы оплатить проезд сюда, мне пришлось занять необходимую сумму, — но голод нам пока не грозит, и возможно, что когда-нибудь мы рассчитаемся с банком. Зерно я уже больше не выращиваю, но другие по-прежнему занимаются этим. За всё то время, что мы свободны, поставки зерна при помощи катапульты ни разу не были сокращены ни на одну баржу. Мы до сих пор отправляем зерно и надеемся, что те чеки, которые мы за него получаем, когда-нибудь обретут стоимость. Но теперь они объяснили нам, что они собираются сделать с нами! Я вижу единственный способ заставить этих негодяев понять, что они просчитались, — немедленно прекратить зерновые поставки! Они не получат больше ни одной тонны, ни одного килограмма… до тех пор, пока не явятся сюда и не начнут расплачиваться честно и по справедливым ценам!

Около полуночи было принято решение о введении эмбарго, а затем Конгресс отложил рассмотрение всех вопросов до созыва следующей сессии, оставив комитеты продолжать работу.

Мы с Вайо вернулись домой, где я воссоединился со своей семьёй. Делать мне было особенно нечего. Майк-Адам и Стью работали над тем, как бы исхитриться и побольнее пнуть Терру; катапульта была уже двадцать четыре часа как закрыта — Майк постарался («технические затруднения, связанные с отказом баллистического компьютера»). Последняя баржа, движущаяся сейчас по траектории своего полёта, примерно через сутки будет принята станцией наземного контроля в Пуне, и тогда Земле в самой вызывающей форме будет сообщено о том, что эта баржа последняя.

22

Шок, который испытали фермеры, был несколько смягчён тем, что у катапульты по-прежнему шла закупка зерна. Но теперь на чеках было напечатано предупреждение, что Государство Свободная Луна не несёт ответственности за платёжеспособность этих чеков и не может гарантировать того, что Администрация Луны когда-нибудь произведёт их оплату. Некоторые фермеры, несмотря ни на что, оставляли зерно у катапульты, некоторые — нет, но роптали все. Хотя и ничего не могли поделать: катапульта была закрыта, конвейерные перегружатели остановлены. Другие отрасли экономики не сразу ощутили на себе влияние депрессии.

Вследствие того, что множество людей вступило в полки обороны, количество шахтёров, добывающих лёд, сократилось настолько, что продажа льда на свободном рынке стала доходным делом. Сталелитейная компания — одно из дочерних предприятий «Лунохода» — нанимала на работу всех крепких мужчин, которых ей удавалось отыскать, а Вольфганг Корсаков позаботился о том, чтобы его предприятия не испытывали недостатка в бумажных деньгах, «национальных долларах», по внешнему виду весьма похожих на доллары Гонконга и теоретически имевших тот же самый обменный курс. Луна не страдала от нехватки продовольствия, рабочих мест или денег, поэтому люди не испытывали никаких лишений: «пиво, пари, женщины и работа» — жизнь шла своим чередом.

«Националы» — именно так стали называть бумажные деньги — были подвержены инфляции: это были деньги военного времени, введённые в приказном порядке. Уже через день после их первого выпуска в обращение они обесценились на доли процента — это скрыли, выдав падение курса за «оплату операций по обмену». Но они всё же обладали некоторой покупательной способностью, а обменный курс этих денег никогда не падал до нуля, хотя и служил показателем стремительно растущей инфляции — новое правительство тратило деньги, которых не имело.

Но всё это было позже — Земле, Администрации и Федерации Наций был брошен вызов, причём сделано это было в нарочито наглой форме. Кораблям Федерации Наций было велено не приближаться к Луне ближе расстояния в десять её диаметров и не выходить на орбиты вокруг Луны ни на каком расстоянии. Приказ сопровождался угрозой, что нарушители будут уничтожены без предупреждения. (Мы не упомянули о том, как именно мы будем уничтожать их, поскольку выполнить свою угрозу мы были не в состоянии.) Кораблям, зарегистрированным на частных лиц, посадка могла быть разрешена при условии, если:

а) разрешение на посадку испрашивалось заранее,

б) корабль ещё на расстоянии в сто тысяч километров полностью переходил под управление станции наземного контроля Луны (под управление Майка) и следовал санкционированной траектории и

в) на корабле не должно было быть оружия, за исключением трёх единиц ручного оружия, дозволенного трём офицерам корабля.

Для подтверждения последнего пункта сразу же после посадки, ещё до заправки горючим и погрузки реактивной массы, корабль должен был быть подвергнут инспекции, до проведения которой никому не разрешалось покидать корабль. Нарушение этого правила каралось конфискацией корабля.

Ни одному человеку, за исключением членов экипажа корабля, занятых на погрузке, разгрузке или обслуживании корабля, не дозволялось сходить на Луну, исключение составляли только граждане тех стран Терры, которые признали Свободную Луну. (Её признал только Чад, но у Чада не было своих кораблей, хотя проф полагал, что некоторые из частных кораблей могут быть зарегистрированы под торговым флагом Чада.)

Был обнародован манифест, в котором было заявлено, что все ещё остающиеся на Луне учёные Терры могут вернуться домой на любом из кораблей, удовлетворяющем перечисленным условиям. В нём был и призыв ко всем свободолюбивым народам Терры осудить как уже причинённое нам Администрацией зло, так и её планы в отношении нас, признать нас и воспользоваться выгодами свободной торговли и полномасштабного сотрудничества. В документе указывалось, что не существует ни пошлин, ни искусственных ограничений на торговлю на Луне и что политика правительства Луны направлена на то, чтобы так было и впредь. Мы объявили о своей готовности принять неограниченное количество иммигрантов, подчеркнув, что испытываем нехватку рабочей силы и что любой иммигрант сможет сразу же обеспечить себе прожиточный минимум.

Не забыли мы похвастаться и тем, как у нас обстоит дело с продуктами — уровень потребления продовольствия у нас составляет четыре тысячи калорий в сутки на взрослого человека, еда богата протеинами, недорога и доступна без ограничений.

Стью убедил Майка-Адама привести цену высокосортной водки — пятьдесят центов Гонконга Лунного за литр, оптом — дешевле, и никаких налогов. Поскольку это составляло всего лишь десятую часть розничной цепы низкосортной водки в Северной Америке, то Стью прекрасно знал, что эта информация не пройдёт незамеченной. Сам Адам, трезвенник по натуре, не подумал об этом — это был один из немногих недосмотров Майка.

Всем деятелям из Администрации Луны было предложено собраться вместе на каком-нибудь пятачке, подальше от других людей, скажем в той части Сахары, где всё ещё нет ирригационных сооружений, и получить последнюю баржу с зерном, причём бесплатно, — прямо на головы и на полной скорости. За этим предложением следовал злобный выпад, в котором содержался намёк на то, что мы готовы проделать то же самое со всеми, кто посягнёт на наш покой, и что у катапульты сейчас находится множество гружёных барж, готовых доставить свой груз столь же экстравагантным способом.

Затем мы принялись ждать.

Но наше ожидание не было бездеятельным. У нас и правда было несколько гружёных барж. Мы сняли с них зерно, а взамен загрузили на них камни и внесли некоторые изменения в конструкцию установленных на них транспондеров наведения. Это было сделано для того, чтобы они перестали подчиняться сигналам контрольной станции в Пуне. Тормозные ракеты с них сняли, оставили только расположенные по бокам рулевые ракеты — снятые тормозные ракеты мы доставили к новой катапульте и там переделали их в рулевые. Но больше всего сил ушло на то, чтобы доставить к новой катапульте сталь и изготовить из этой стали покрытие для массивных каменных цилиндров.

Через два дня после обнародования манифеста «подпольный» передатчик начал посылать сообщения на Терру. Мощность передатчика была невелика, и сигнал время от времени пропадал. Это позволяло прийти к заключению, что передатчик, по всей видимости, был спрятан в кратере и им можно было пользоваться только в определённые часы, пока храбрые учёные Терры не сумели так переоснастить его, что пошёл автоматический повтор передач. Работал он на частоте близкой к той, которой пользовалась радиостанция «Голос Свободной Луны», которая, бывало, начисто забивала его сигнал своим бесстыдным хвастовством.

«Подпольная» радиостанция смогла донести до Терры «правду». Профа судили за «уклонизм», и теперь он находился под домашним арестом. Я был казнён за предательство. Гонконг Лунный откололся и объявил о своей независимости… Возможно, он внемлет голосу разума. В Новолене бунты. В сфере производства продуктов питания проведена сплошная коллективизация, и теперь на чёрном рынке Луна-Сити яйца продают по цене три доллара за штуку. В войска вербуют женщин, из них создают специальные батальоны, и каждая из них приносит клятву убить по меньшей мере одного землянина, сейчас они занимаются боевой подготовкой с муляжами ружей в коридорах Луна-Сити.

Последнее было почти правдой. Многие дамы изъявили желание заняться чем-нибудь, имеющим отношение к военным игрищам, и сформировали Оборонительную Гвардию Ополчения «Леди Аида». Но их подготовка носила вполне практический характер — и Хейзел пребывала в мрачном расположении духа, поскольку Мама не позволила ей вступить в их ряды. Затем она вышла из этого состояния и создала из малолеток ещё одну гвардию, под названием «Стиляги Дебса», которые занимались боевой подготовкой, хотя и без оружия, после уроков в школе. Кроме того, они практиковались в оказании первой помощи и приёмах боя без оружия, о чём Мама так, по всей вероятности, никогда и не узнала.

Я не знаю, о чём именно стоит рассказывать, а о чём не стоит. Всего не расскажешь, а в книгах по истории написано совсем не то, что было на самом деле.

Министр Обороны из меня получился не самый лучший, как, впрочем, и конгрессмен. Я не оправдываюсь, я не был подготовлен ни к тому, ни к другому. Революция — это дело, которым занимаются почти исключительно дилетанты; проф был единственным человеком, кто, казалось, понимал, что делает, но и для него многое было внове — он никогда раньше не принимал участия в революции, которая добилась успеха, никогда не входил в правительство и уж тем более не возглавлял его.

Будучи Министром Обороны, я не видел каких-либо иных способов защиты, кроме тех, которые мы уже взяли на вооружение, то есть кроме отрядов стиляг, которые должны были проследить за воздушной системой поселений, и размещения артиллеристов, вооружённых лазерами, рядом с баллистическими радарами. Если ФН действительно решит начать бомбёжку, то я не видел никакой возможности остановить их — на всей Луне не было ни одной ракеты, предназначенной для перехвата, а такую игрушку не склепаешь из деталек и кусочков. Откровенно говоря, у нас просто не было возможности создать термоядерную боеголовку для такой ракеты.

Но я всё же решил поискать способы защиты. Попросил китайских инженеров, которые создали лазерные ружья, поломать голову над проблемой перехвата бомб и ракет — это ведь та же самая задача, вся разница в том, что ракета летит быстрее.

Затем переключился на другие вещи. Я надеялся, что ФН просто не будет бомбить поселения, потому что некоторые их них, в особенности Л-Сити, располагались так глубоко под поверхностью, что могли бы, наверное, выдержать даже прямое попадание. Одно из помещений, находившееся на самом нижнем уровне комплекса, — то самое, в котором обитала центральная часть Майка, — было специально спроектировано таким образом, что могло выдержать бомбёжку. С другой стороны, Тихо-Андер был всего лишь большой сводчатой пещерой естественного происхождения. В этом отношении он напоминал Старый Купол, и толщина его крыши составляла не более нескольких метров. Прокладку из изолирующего герметика на внутренней стороне потолка там постоянно прогревали при помощи труб с горячей водой; делалось это для того, чтобы герметик тут же заполнял новые трещины, поэтому для уничтожения Тихо-Андера требовалось не так уж много бомб.

Но ведь не существует никаких ограничений мощности термоядерных зарядов. ФН вполне могла создать бомбу, достаточно мощную для того, чтобы вдребезги разнести Л-Сити, а теоретически она располагала возможностью изготовить оружие «судного дня», удар которого разорвёт Луну на части, как перезрелую дыню, и довершит работу, начатую каким-то астероидом, падение которого вызвало образование кратера Тихо. Если они пойдут на такое, то я не вижу возможности остановить их, а поэтому не стоит и беспокоиться.

Мы реквизировали самый большой компьютер, который занимался финансовыми расчётами Банка Гонконга Лунного и одновременно выполнял функции местной счётной палаты. Я просмотрел справочное руководство по его использованию и пришёл к выводу, что для компьютера, который не умеет говорить, он совсем не плох, и раз уж на то пошло, поинтересовался у Майка, сможет ли он обучить эту машину баллистике. Мы установили временное соединение, которое позволило двум машинам познакомиться друг с другом, и Майк проинформировал меня, что этот ящик можно обучить кое-каким азам того дела, которое мы хотели ему поручить, и использовать его в качестве резервного компьютера для новой катапульты, хотя самого Майка не привело бы в восторг предложение о том, чтобы совершить путешествие на корабле, управляемом такой машиной, начисто лишённой фантазии, да к тому же ещё и некритичной.

Мне лично совершенно всё равно, умеет ли машина насвистывать мелодии или травить анекдоты, всё, что мне от неё требуется, это чтобы она могла в нужный, до миллисекунд рассчитанный момент времени и на нужной скорости катапультировать груз, а затем проследить за тем, как этот груз приближается к Терре, и, если нужно, дать ему небольшой толчок.

Банк Гонконга Лунного отнюдь не горел желанием продать свой компьютер. Но в совете директоров банка нашлись и патриоты, а мы обещали вернуть его, как только необходимость в нём отпадёт. Я снова подсоединил его к Майку, и Майк, памятуя о том, что его связь с районом установки новой катапульты может быть в случае атаки перерезана, принялся обучать его искусству баллистики.

Задача превращения лазерных буров в оружие, пригодное для отражения атаки из космоса, была более простой, но не имела столь очевидного решения. Нам пришлось отказаться от идеи изменить систему их подвески на лафетах; для того чтобы изготовить новые лафеты, у нас не было ни времени, ни стали, ни специалистов по металлообработке. Поэтому мы сосредоточили своё внимание на проблеме создания более совершенных прицелов. Для этой цели нам потребовались телескопы. Но телескоп у нас штука редкая — кто же будет настолько глуп, чтобы прихватить с собой телескоп, когда его отправляют в ссылку? А уж после того, как тебя выслали, вряд ли удастся найти рынок, который удовлетворил бы твой спрос на такой товар.

Геодезические приборы и специальные бинокуляры, которыми пользуются те, кто носит скафандр со шлемом, — вот и всё, что нам удалось отыскать, плюс оптические инструменты, которые мы конфисковали из лабораторий землян. Но нам удалось оборудовать буры широкоугольными визирами с малым увеличением для первичного обнаружения и мощными высокоточными оптическими системами, позволяющими произвести прицеливание, да ещё вдобавок системами вертикальной и горизонтальной наводки и телефонами, по которым мы могли сообщать, куда именно нужно наводить орудие. Четыре из имеющихся у нас буров были оборудованы самосинхронизирующимися приводными устройствами, снабжёнными ретрансляторами, так что Майк мог самостоятельно управлять ими. Синхронизаторы мы экспроприировали в обсерватории Ричардсона — астрономы используют их в камерах Боша и приборах Шмидта, предназначенных для составления звёздных карт.

Но самой большой проблемой были люди. Дело было не в деньгах, мы всё время поднимали оклады. Да и бурильщики обычно своё дело любят, иначе они вообще не стали бы им заниматься. Но день за днём проводить в дежурной части, ожидая сигнала тревоги, которая всегда оказывалась не более чем учебной, — такое кого угодно может довести до ручки. В результате они стали уходить с дежурства когда им вздумается. Как-то раз — дело было в сентябре — я объявил тревогу и в результате обнаружил, что только у семи буров весь орудийный расчёт оказался на своём месте.

Я тем же вечером поговорил об этом с Вайо и Сидрис. На следующий день Вайо пожелала узнать, готовы ли мы с профом пойти на большие денежные расходы. Они сформировали некую группу, которую Вайо назвала «Корпус Лисистраты». Я не стал особенно интересоваться ни тем, какие обязанности выполняли члены этого корпуса, ни тем, сколько им платили, потому что во время следующей инспекционной проверки дежурной части я обнаружил в ней трёх девушек и весь дежурный наряд своих бурильщиков в полном составе. Девушки были в форме Второго Артиллерийского Полка Самообороны, так же как и все мужчины (до этого бурильщиков не слишком волновало то, что согласно распоряжению они должны были носить форму). Одна из девушек носила сержантские нашивки и знаки различия командира орудийного расчёта.

Эту инспекционную проверку я провёл очень быстро. Большинство девушек не имеют достаточно развитой мускулатуры для того, чтобы заниматься бурением, и я искренне сомневаюсь в том, что эта красотка смогла бы совладать с буром настолько, чтобы оправдать свои знаки различия. Но поскольку регулярный командир расчёта был на посту, то какой вред может причинить то, что девушки научатся обращаться с лазером. Моральный дух в подразделении был, как никогда, высок, остальное меня не заботило.

Проф недооценил новый Конгресс. Уверен, что он просто хотел иметь в своём распоряжении государственный орган, который просто скреплял бы печатью все наши действия, превращая их этим в «глас народа». Но тот факт, что на этот раз среди конгрессменов оказалось не слишком много болтунов, привёл в результате к тому, что их деятельность вышла за рамки той, которую изначально планировал для них проф. Особенно отличился Комитет по Организации, Резолюциям и Структуре Постоянного Правительства.

Каждый из нас пытался провернуть слишком большое количество дел, мы были заняты, и в результате этот Комитет совсем от рук отбился. Постоянное руководство Конгрессом осуществляли проф, Фин Нильсен и Вайо. Проф появлялся там, только когда он хотел выступить перед депутатами — то есть редко. Он проводил время то с Майком — они вдвоём занимались анализом происходящего и составлением планов (в сентябре 2076 года наши шансы выросли до одного к пяти), то со Стью и Шиханом — с ними он занимался разработкой пропаганды, контролировал официальные новости, которые передавались на Земную сторону и весьма отличались от тех «новостей», которые шли туда же через «подпольную» радиостанцию, и редактировал новости, поступающие с Терры, таким образом, что они приобретали весьма тенденциозный характер. Кроме того, он старался влезать во всё, что происходило вокруг, — я предоставлял ему свои доклады каждый день, и все остальные министры, как реальные, так и марионеточные, делали то же самое.

Фину Нильсену я не давал ни минуты покоя, он был моим «Командующим Вооружёнными Силами». Ему было поручено командование вооружённой лазерами пехотой, — в тот день, когда мы захватили Надсмотрщика, эти войска состояли из восьми человек, вооружённых трофейными лазерами, а сейчас в них насчитывалось восемьсот человек, рассредоточенных по всей Луне. Кроме этих войск, существовали и организации, подчинённые Вайо: «Воздушный Корпус Стиляг», «Стиляги Дебса», «Леди Аида», «Иррегулярные» (эту организацию сохранили ради того, чтобы укрепить моральный дух наших людей, и переименовали в «Пиратов Питера Пэна») и «Корпус Лисистраты» — все эти полувоенные группы направляли свои доклады Вайо, а через неё и Фину. Всех их я спихнул на Фина. У меня было достаточно и других проблем — когда возникала необходимость выполнить такую работу, как, например, установка компьютера на новой катапульте, мне приходилось быть одновременно и наладчиком компьютеров, и «государственным мужем».

Кроме того, я по своей натуре не гожусь в руководители, а у Фина талант к этому делу. Поэтому я отдал ему под начало Первый и Второй Артиллерийские Полки Самообороны. Но сперва решил, что из этих двух полков, составляющих основу нашей обороны, нужно сформировать бригаду. Командующим этой бригадой я сделал судью Броуди. Броуди в военном деле смыслил не больше меня, то есть ни чёрта не смыслил, но его знали и уважали многие, он был личностью весьма здравомыслящей и до того, как лишиться ноги, был бурильщиком. А вот Фин бурильщиком не был, поэтому напрямую подчинять ему эти полки было нельзя — они бы просто не стали его слушать. Я поначалу думал назначить на эту должность моего сомужа Грега, но Грег был нужен в Океане Бурь, на катапульте. Он был единственным из механиков, который присутствовал при всех фазах её строительства.

Вайо помогала профу, помогала Стью, и кроме того, у неё были свои собственные организации, которые тоже нуждались в руководстве. Она совершала поездки в Океан Бурь — и в результате у неё оставалось не так уж много времени на то, чтобы председательствовать в Конгрессе. Вот так и получилось, что заниматься этим выпало старшему председателю Комитета, Вольфу Корсакову, который был занят больше, чем любой из нас. «Луноход» занимался теперь всеми делами, которые раньше находились в ведении Администрации, и ещё целой кучей других дел.

Комитет у Вольфа был хороший, и профу следовало бы не спускать с него глаз. Вольф уговорил всех избрать его начальника — Моше Баума — вице-председателем своего комитета и со всей серьёзностью обрисовал ему задачу, стоящую перед этим комитетом. А задача заключалась в том, чтобы определиться с тем, каким именно должно быть новое правительство. Затем он переключился на другие дела и перестал уделять внимание тому, что происходило за его спиной. Эти шустрые ребята быстренько разделили обязанности и взялись за дело. В библиотеке Карнеги они изучали структуры различных правительств, проводили собрания в своих подкомитетах, в каждый из которых входило всего лишь по три-четыре человека (то есть эти подкомитеты были достаточно малочисленны для того, чтобы проф, если бы он только знал об этом, начал проявлять беспокойство). И когда в начале сентября Конгресс собрался для того, чтобы подтвердить несколько назначений и избрать ещё нескольких из своих ассоциированных членов, то вместо того, чтобы закрыть заседание, товарищ Баум взял молоточек и объявил перерыв; затем они собрались снова, превратили себя в ответственный — за всё — комитет и приняли некую резолюцию, а затем вдруг выяснилось, что весь Конгресс в полном составе был преобразован в Конституционный Конвент, разделённый на рабочие группы, которые возглавили люди из этих подкомитетов.

Думаю, что проф испытал шок. Но сделать что-либо он не мог, всё было по закону, в полном соответствии с написанными им самим правилами. Профа этот удар не подкосил, он отправился в Новолен, где теперь заседал Конгресс, — это поселение располагалось ближе к центру обжитой области, и поговорил с ними со своим обычным добродушием. Он не стал в открытую заявлять, что они совершили ошибку, он просто старался заронить в их душу сомнение в правильности их действий.

Вежливо поблагодарив их за то, что они согласились его выслушать, он принялся за дело, не оставляя камня на камне от принятых ранее вариантов предварительных решений:

— Товарищи депутаты! Старая поговорка гласит, что огонь, или, если хотите, термоядерный синтез, — хороший слуга, но скверный хозяин. То же самое справедливо и в отношении правительства. Сейчас вы обладаете свободой — и вы должны её сохранить. Но помните, вы сами можете отнять у себя эту свободу гораздо быстрее, чем это мог бы сделать любой из тиранов. Не торопитесь, не отказывайте себе в праве на сомнение, подумайте, к каким последствиям может привести каждое слово. Я не буду слишком расстроен, если, перед тем как сделать официальное заявление, этот Конвент будет заседать десять лет, но меня пугает возможность того, что вы расправитесь со всеми вопросами меньше чем за год.

Не доверяйте очевидному, с подозрением относитесь ко всему традиционному… поскольку весь прошлый опыт человечества свидетельствует о том, что попытки правительств взнуздать народ не ведут ни к чему хорошему. Например, я заметил, что в одном из предварительных вариантов выдвигается предложение об учреждении комиссии, призванной разделить Луну на избирательные округа, каждый из которых посылал бы в Конгресс своих депутатов, и время от времени пересматривать список таких округов, приводя его в соответствие с изменениями в численности населения.

Это традиционный способ — и именно поэтому он должен вызвать у вас подозрения. Возможно, вам кажется, что это единственный из существующих способов. В таком случае могу ли я предложить другие? Вы, без сомнения, согласитесь с тем, что местожительство человека не является важнейшим критерием его оценки. Поэтому можно разделить людей не по месту проживания, а по роду их деятельности… по возрасту… или даже по алфавиту, и на основе такого деления сформировать группы, каждая из которых будет посылать в Конгресс своего депутата. А можно вообще не делить, а сделать так, чтобы каждый из членов Конгресса избирался всенародно, — не пытайтесь возразить, что это сделает избрание невозможным для человека, который не обладает известностью в масштабах всей Луны, возможно, что для Луны такой вариант как раз и является наилучшим.

Вы можете даже рассмотреть предложение о том, чтобы депутатский мандат получали те из кандидатов, за которых будет подано наименьшее количество голосов; непопулярные люди вполне могут оказаться именно теми, кто спасёт вас от новой тирании. Не отвергайте эту идею только потому, что она кажется нелепой. Поразмыслите над ней! История свидетельствует, что всенародно избранные правительства бывали порой ничуть не лучше ничем не прикрытой тирании.

Но если дело обстоит так, что вашей целью является создание именно репрезентативного правительства, то и для её достижения можно отыскать лучшие способы, чем создание территориальных избирательных округов.

Например, каждый из вас представляет интересы примерно десяти тысяч человек, из которых семь тысяч являются людьми, достигшими избирательного возраста, — и при этом некоторые из вас были избраны лишь незначительным большинством.

Давайте предположим, что вместо того, чтобы проводить выборы, мы сделаем так, что место в Конгрессе будет получать человек, который соберёт под своей петицией подписи четырёх тысяч граждан. Тогда он без всяких оговорок будет представлять в Конгрессе эти четыре тысячи, и у нас не возникнет проблемы недовольного меньшинства, поскольку те, кто в своих территориальных округах является меньшинством, при такой системе будут вольны организовать сбор подписей под петицией устраивающего их кандидата или присоединятся к тем, кто уже начал заниматься этим в других округах. Такая система приведёт к тому, что каждого из избирателей будет представлять именно тот человек, которого он сам себе выбрал. А депутат, пользующийся поддержкой восьми тысяч сторонников, мог бы иметь два голоса в этом органе представительной власти. Конечно, такая схема имеет свои собственные недостатки, и против неё может быть выдвинут ряд возражений, но всё это не более чем технические детали, вполне разрешимые при соответствующей проработке. Но я ни минуты не сомневаюсь в том, что вы сумеете разрешить все сложности… и таким образом избежать хронической головной боли всех репрезентативных правительств — недовольного меньшинства, которое абсолютно справедливо полагает, что его гражданские права ущемляются.

Но, чтобы вы ни делали, не допускайте, чтобы прошлое стало для вас смирительной рубашкой!

Я также обратил внимание на одно из предложений, согласно которому Конгресс должен стать двухпалатным органом. Превосходная мысль! Чем больше преград на пути законодательной деятельности, тем лучше. Но вместо того, чтобы столь слепо следовать традициям, я предлагаю сделать одну палату законодательной, а другой вменить всего лишь одну обязанность — аннулировать принятые законы. Пусть законодатели принимают законы большинством в две трети голосов… а «отвергатели» получат право аннулировать их в том случае, если за это проголосует треть их состава. Абсурдно? А вы подумайте. Если законопроекту не удалось набрать более чем две трети депутатских голосов, разве это не означает, что и сам законопроект не удался? И если против этого законопроекта выступила целая треть представителей, то не лучше ли будет вообще без такого закона?

Теперь в отношении написанного вами проекта конституции. И здесь позвольте мне привлечь ваше внимание к чудодейственной силе отрицания. Поставьте отрицание во главу всех углов! И пусть ваш документ будет трещать по швам от перечисления вещей, которое правительству воспрещается делать отныне и вовеки.

Никаких призывов в армию… никакого, даже самого незначительного, вмешательства в свободу прессы, в свободу слова, в свободу передвижения, в свободу собраний, в свободу вероисповедания, обучения, средств связи, выбора вида деятельности… и никакого принудительного налогообложения. Товарищи, если вы лет пять потратите на изучение истории и одновременно с этим займётесь измышлением всё новых и новых вещей, которые ваше правительство пообещает не делать никогда, а по прошествии этих пяти лет напишете конституцию, в которой не будет ничего, кроме запретов и отрицаний, то я не стану испытывать страха перед результатом вашей деятельности.

Если же говорить о том, чего я боюсь, то больше всего я боюсь утвердительных решений, при помощи которых рассудительные и благонамеренные люди дадут правительству власть делать то, что кажется необходимым. Пожалуйста, никогда не забывайте о том, что Администрация Луны была создана с самой благородной целью и именно рассудительными и благонамеренными людьми, каждый из которых был избранником своего народа. И, высказав вам это соображение, я не смею больше отрывать вас от вашей работы. Благодарю вас.

— Разрешите задать вопрос! Вы сказали — «никакого принудительного налогообложения». Тогда откуда, по-вашему, возьмутся деньги, которыми мы сможем оплатить свои расходы? Бзавнеб!

— Помилуйте, сэр. Это уже ваши проблемы. Я мог бы придумать несколько способов. Например, добровольные пожертвования, на которые существуют церкви… или лотереи, организацией которых займётся правительство, но ни в коем случае не с обязательным участием… А может быть, конгрессмены покопаются в своих кошельках и сами заплатят за всё, что им нужно? Это могло бы стать одним из способов держать численный состав правительства на уровне, не превышающем того, который действительно необходим для исполнения его основных функций, каковы бы они ни были. Если, конечно, таковые у него имеются. Я был бы весьма доволен, если бы нашим единственным законом стало «Золотое Правило», заключающееся в том, что с другими надо поступать так, как ты хочешь, чтобы поступали с тобой; я не вижу нужды ни в других законах, ни в методах, к которым обычно прибегают, чтобы заставить людей исполнять их. Но если вы и правда полагаете, что вашим ближним, во имя их же собственного блага, необходимо иметь законы, то почему бы вам не заплатить за это? Товарищи, умоляю вас — не прибегайте к насильственному налогообложению. Заставлять человека платить за то, что ему не нужно, просто потому, что вы считаете, что это пойдёт ему на благо, — худшая из возможных разновидностей тирании.

Проф поклонился и ушёл; мы со Стью последовали за ним. Как только мы оказались в капсуле подземки, в которой кроме нас не было других пассажиров, я энергично взял профа в оборот.

— Проф, мне очень понравилось то, что вы говорили, но насчёт налогообложения… Вы ведь говорите одно, а делаете совсем другое, или я не прав? Кому, как вы думаете, предстоит оплачивать все наши траты? А мы ведь только тем и занимаемся, что тратим.

Проф долго молчал, а затем сказал:

— Мануэль, единственное, чего я хочу, так это дожить до того дня, когда мне можно будет перестать корчить из себя главу исполнительной власти.

— Это не ответ.

— Ты попал в самую точку. Сумел ухватить суть дилеммы, стоящей перед всяким правительством и послужившей причиной того, что я сделался анархистом. Если один раз взять и признать за кем-нибудь право взимать налоги, то это право уже невозможно ограничить — оно разрастается до таких размеров, за которыми происходит катастрофа. Я отнюдь не шутил, когда советовал им порыться в своих собственных кошельках. Как видно, правительство относится к разряду вещей, от которых невозможно избавиться. Иногда я думаю, что правительство — неизбежная болезнь рода человеческого. Но ведь, наверное, можно сделать так, чтобы правительство было маленьким, не слишком обожравшимся и безобидным — а можно ли придумать лучший способ добиться этого, чем потребовать от правителей самим оплачивать своё антиобщественное хобби?

— Но вы всё ещё не сказали мне, как вы собираетесь расплачиваться за всё, что мы делаем сейчас.

— Мануэль, тебе прекрасно известно, как мы это делаем. Мы воруем деньги. Я этим не горжусь, но и стыда не испытываю. Это единственный способ, которым мы располагаем. Если нас поймают на этом деле, нас, возможно, ликвидируют — и я вполне готов к этому. Но, занимаясь воровством, мы, по крайней мере, не создаём скверного прецедента по введению налогообложения.

— Проф, мне бы не хотелось говорить…

— А тогда зачем говорить?

— Потому что, чёрт возьми, я так же глубоко увяз во всём этом, как и вы… и я хочу быть уверен, что деньги будут возвращены! Мне не хочется говорить вам об этом, но то, что вы сказали, сильно смахивает на лицемерие.

Он тихонько засмеялся:

— Дорогой Мануэль, неужели тебе понадобилось столько лет для того, чтобы наконец прийти к выводу о том, что я — лицемер?

— Так вы это признаёте?

— Нет, но если мысль о том, что я им являюсь, приносит тебе облегчение, то пожалуйста, можешь использовать меня в качестве козла отпущения. Но я не лицемерю перед самим собой, потому что ещё в тот день, когда мы провозгласили революцию, я отдавал себе отчёт в том, что нам понадобятся немалые деньги и что эти деньги придётся красть. Это меня не слишком беспокоило, поскольку я считал воровство меньшим злом, чем голодные бунты, которые ожидают нас через шесть лет, и каннибализм — через восемь. Я сделал свой выбор, и ни о чём не жалею.

Я замолчал, ответ профа меня не удовлетворил, но крыть было нечем.

— Профессор, — сказал Стью, — меня искренне радует ваше горячее желание перестать быть Президентом.

— Да? Вы разделяете опасения нашего товарища?

— Только частично. Я был рождён для богатства, и воровство задевает мои чувства гораздо меньше, чем его. Но теперь, раз уж Конгресс принялся за составление конституции, я намерен изыскать время и начать посещать заседания. Я планирую предложить им объявить вас королём.

Проф был потрясён.

— Сэр, если меня и впрямь решат объявить королём, я откажусь, а если меня им выберут — отрекусь!

— Не спешите. Возможно, это единственный способ добиться принятия такой конституции, какой вы хотите. И такой, которой хочу я. Вас вполне можно было бы провозгласить королём — люди вас приняли бы; мы, селениты, ещё не успели заключить брака с республикой. Такая идея пришлась бы им по душе — церемонии, мантии, двор и всё такое.

— Нет!

— Да, да! Когда придёт время, вы будете не в состоянии отказаться. Потому что мы нуждаемся в короле, а другого приемлемого кандидата у нас нет. Бернардо Первый, Король Луны и Император Близлежащего Космоса.

— Стюарт, я вынужден просить вас прекратить это. Меня уже начинает мутить.

— Вы привыкнете. Я роялист, потому что демократ. И я не позволю вам загубить эту идею только потому, что она вызывает у вас отвращение. Воровство тоже вызывало у вас отвращение, но ведь вы не позволили этому чувству стать помехой делу.

— Подожди, Стью, — сказал я. — Ты сказал, что ты роялист, потому что демократ?

— Конечно! Король — единственный, кто защищает граждан от тирании… особенно от самой худшей из всех тираний, когда граждане сами превращаются в тиранов. Проф — идеальный человек для такой работы именно потому, что он её не хочет. Его единственный недостаток состоит в том, что он холостяк и у него нет наследника. Но мы это поправим. Его наследником я предложу назвать тебя. Наследный принц! Его королевское высочество принц Мануэль де ля Паз, герцог Луна-Сити, генерал-адмирал Вооружённых Сил и Заступник Слабых.

Я вытаращил глаза. Затем закрыл лицо руками.

Боже ты мой!

Книга третья

Бзавнеб!

23

В понедельник, 12 октября 2076 года, в семь часов вечера я направлялся домой после изматывающего дня, который провёл в наших канцеляриях, расположенных в отеле «Свалка», занимаясь всякой ерундой. Делегация фермеров, занимающихся выращиванием зерна, хотела повидать профа, а поскольку он был в Гонконге, то вызвали меня. Держался я с ними грубо. С момента введения эмбарго прошло уже два месяца, и всё это время ФН отказывала нам в любезности устроить какую-нибудь пакость. Нас полностью игнорировали, на наши претензии не отвечали — я полагаю, они считали, что если они так поступят, то тем самым признают факт нашего существования. Стью, Шихан и сам проф прилагали максимум усилий для того, чтобы при помощи подтасовки поступающих с Земной стороны новостей укрепить боевой дух наших людей.

Сначала все держали скафандры под рукой. Их носили, держа шлемы под мышкой, даже когда шли по коридорам на работу или возвращались домой. Но затем напряжение спало — дни проходили за днями, никакой опасности не было, а скафандр, когда в нём нет необходимости, вещь достаточно громоздкая. Спустя какое-то время у пивнушек появились таблички «В скафандрах не входить!». Ну а если селенит не может позволить себе сделать по дороге домой остановку и выпить свои пол-литра из-за того, что на нём скафандр, то он оставит его либо дома, либо на станции, либо в каком-нибудь другом месте.

Честное слово, я сам в тот день не позаботился о том, чтобы надеть его, — меня вызвали в канцелярию, и я был уже на полпути туда, когда вспомнил о скафандре. Как раз в тот момент, когда я добрался до вспомогательного шлюза номер тринадцать, я услышал и почувствовал звук, который пугает селенита больше всего, — отдалённое шипение, за которым последовало ощутимое движение воздуха. Ни секунды не раздумывая, я влетел в шлюз, выровнял давление и, выскочив с другой стороны, задраил дверь и бегом помчался к нашему домашнему шлюзу. Миновав его, я закричал:

— Надевайте скафандры! Велите ребятам убираться из туннелей и закройте все воздухонепроницаемые двери!

Никто из взрослых, кроме Мамы и Милы, мне на глаза не попался. Обе они были перепуганы, но, не говоря ни слова, взялись за дело. Я ворвался в мастерскую и схватил скафандр.

— Майк! Ответь мне!

— Я здесь, Ман, — спокойно отозвался он.

— Я слышал звук, который означает, что произошла декомпрессия от взрыва. Какова обстановка?

— Это на третьем уровне Л-Сити. Пробоина на станции подземки «Западная», сейчас всё до некоторой степени под контролем. Шесть кораблей совершили посадку, Луна-Сити атакован…

— Что?!

— Ман, дай мне закончить. Шесть транспортных кораблей совершили посадку, Луна-Сити атакован войсками, судя по всему, атаке подвергся также Гонконг, телефонная связь с ним нарушена, повреждён релейный ретранслятор. Атакован Джонсон-Сити; я уже закрыл бронированные двери между Луна-Сити и подземной частью Комплекса. У меня нет возможности увидеть, что происходит в Новолене, но, судя по отметкам на радаре, всё указывает на то, что он тоже атакован. Черчилль и Тихо-Андер — тоже. Один корабль сейчас находится на высокой эллиптической орбите. Он сейчас прямо у меня над головой. Судя по всему, это корабль командования. Других кораблей не видно.

— Шесть кораблей… какого чёрта, где же ты был раньше?

Он ответил так спокойно, что это привело меня в чувство:

— Ман, они приблизились к обратной стороне Луны. А она для меня слепая зона. Они подошли по траектории, которая сразу выводила их на предельно низкую орбиту облёта, они чуть в горы не врезались. Я видел только самый последний этап посадки корабля возле Л-Сити. А тот корабль, что сел рядом с Джонсон-Сити, единственный, который я могу наблюдать непосредственно. О местах посадки остальных я могу судить только предположительно, исходя из той баллистической траектории, которая была определена по сигналу на экране радара. Я слышал звук от разрыва в Луна-Сити, на станции «Западная», а теперь слышу те, которыми сопровождается сражение в Новолене. Всё остальное — только гипотетические предположения, вероятность их правильности — ноль, запятая, девять, девять. Я сразу же позвонил тебе и профессору.

У меня перехватило дыхание:

— Операция «Глыба». Приготовиться к проведению.

— Полная готовность. Ман, я не смог связаться с тобой и воспользовался твоим голосом, чтобы отдать команду. Проиграть тебе запись?

— Нет… Да, да!

И я услышал, как я приказываю дежурному офицеру у старой катапульты объявить боевую готовность номер один к проведению операции «Глыба», подготовить первый контейнер к пуску, все остальные поместить на погрузочные транспортёры, приготовиться к катапультированию, но не осуществлять выброс до приказа, отданного лично мной, затем производить пуски согласно плану, в полностью автоматическом режиме. Я заставил офицера повторить приказ.

— Хорошо, — сказал я Майку. — Что у нас с боевыми расчётами лазерных буров?

— Здесь я тоже воспользовался твоим голосом, Мануэль. Я объявил боевую готовность, а затем велел возвращаться к себе, в дежурные части. Командный корабль достигнет апоселения[21] только через три часа и четыре целых семь десятых минуты. У нас ещё более пяти часов не будет мишени, по которой можно вести огонь.

— Но он же может сманеврировать. Или произвести пуск ракет.

— Успокойся, Ман. Я засеку ракету за несколько минут до подлёта. Солнце на максимальной высоте, поток излучения на поверхности тоже достиг максимума — и ты хочешь, чтобы люди неизвестно зачем находились на поверхности? Сколько они там смогут выдержать? Это неразумно.

— Извини… Лучше дай мне поговорить с Грегом.

— Воспроизвожу запись.

Я услышал свой разговор с моим сомужем, находящимся в Океане Бурь; мой голос звучал спокойно, хотя в нём слышалось напряжение. Майк объяснил Грегу сложившуюся ситуацию, велел приготовиться к проведению операции «Праща Давида» и принять все необходимые меры для того, чтобы в любой момент можно было перейти на автоматический режим. «Я» заверил его, что главный компьютер будет всё время передавать им коррекцию программы запуска, а если связь нарушится, то управление запуском будет автоматически передано их собственному компьютеру. «Я» также велел ему принимать командование на себя и действовать по своему усмотрению в том случае, если произойдёт полная потеря связи, а если связь не удастся восстановить в течение четырёх часов, то пусть он слушает радиопередачи с Земной стороны и сам решает, как поступить. Грег воспринял это совершенно спокойно, повторил отданный мной приказ, а затем сказал:

— Мануэль, передай всей нашей семье, что я их очень люблю.

Слова, сказанные от моего имени Майком, заставили меня испытать прилив гордости. Он сказал именно то, что сказал бы я, и голос его выразил всю гамму переполнявших меня чувств.

— Я сделаю это, Грег… И, Грег, послушай, я тоже тебя люблю. Ты ведь знаешь это?

— Знаю Мани… и вознесу за тебя особую молитву.

— Спасибо, Грег.

— До встречи, Мани. Иди и делай, что должен.

И я пошёл и делал то, что должен. Майк сыграл мою роль так же хорошо, как мог бы сыграть её я, а может быть и лучше. Фин, когда его отыщут, будет действовать непосредственно под руководством Адама. И я ушёл, ушёл быстро, крикнув Маме, что Грег велел передать ей, что он всех нас любит. Она была в скафандре и уже успела поднять Деда и надеть на него скафандр — первый раз за многие годы.

Я вышел из дому. Шлем моего скафандра был пристёгнут, в руке у меня был лазер. Я дошёл до шлюза номер тринадцать и обнаружил, что он наглухо задраен с другой стороны, но в глазок никого не видно. Всё правильно, всё сделано так, как отрабатывали во время учений, — за исключением того, что стиляги, отвечавшего за этот шлюз, нигде не было.

Я поколотил в дверь, но это не принесло никакой пользы. В результате мне пришлось вернуться, я прошёл через наш дом, через овощные туннели и добрался до частного шлюза семьи Девис, ведущего на поверхность, к нашим солнечным батареям.

И обнаружил, что, несмотря на то что в это время снаружи всё должно быть залито ослепительным солнечным светом, на смотровой глазок двери падала тень какого-то объекта — проклятый корабль Терры приземлился прямо на принадлежащий Девисам участок поверхности. Стойки его опор образовывали гигантский треножник, нависавший надо мной, а прямо перед моими глазами находились сопла корабля. Я быстренько ретировался, наглухо задраил оба люка, затем вернулся домой, задраивая по пути каждую из попадавшихся мне герметичных дверей. Рассказал Маме о том, что случилось, и велел ей поставить у задней двери одного из ребят с лазерным ружьём, отдав ей своё.

Ни парней, ни взрослых мужчин, ни крепких женщин — в доме оставались только Мама, Дед и наши младшие дети. Все остальные ушли искать неприятностей на свою голову. Мими отказалась взять ружьё.

— Мануэль, я не умею с ним обращаться. А учиться этому уже слишком поздно. Оставь его себе. Но они не пройдут через туннели Девисов. Я знаю несколько способов помешать этому, таких, о которых тебе никогда не приходилось слышать.

Я не стал с ней спорить. Спорить с Мамой — только попусту время терять, вполне возможно, что она и впрямь знает кое-что из того, что неизвестно мне; она жила на Луне в течение многих лет и умудрялась выживать в условиях много худших, чем те, с которыми знаком я.

На этот раз возле шлюза номер тринадцать я обнаружил двоих дежурных юнцов. Парни пропустили меня, а я потребовал от них новостей.

— Давление в полном порядке, — ответил мне тот, что постарше. — По крайней мере на этом уровне. Бой сейчас идёт где-то внизу, ближе к Казвею. Послушайте, генерал Девис, можно мне пойти с вами? Для этого шлюза хватит и одного.

— Нет.

— Я хочу, чтобы и на моём счету был хотя бы один земляной червяк!

— Это твой пост, здесь и оставайся. Если земляной червяк появится здесь — тогда он твой. Только смотри, как бы он сам не записал тебя на свой счёт.

С этими словами я их оставил и рысью помчался вперёд. Вот так и вышло, что из-за своей собственной небрежности, из-за того, что у меня под рукой не оказалось скафандра, мне довелось увидеть лишь окончание сражения в Коридорах — тот ещё «министр обороны».

Я нёсся к месту сражения по Кольцевому коридору в скафандре с откинутым шлемом. Достиг шлюза, через который можно было выбраться на длинный пандус, идущий в направлении Казвея. Шлюз был открыт, я ругнулся и, миновав его, остановился, чтобы задраить этот шлюз — делал это я с осторожностью, поскольку теперь видел, почему он был открыт — охранявший его парнишка был мёртв. Я, соблюдая крайнюю осторожность, двинулся вниз по пандусу, а затем к Казвею.

Этот конец Казвея был пуст, но со стороны города доносился шум; и в том месте, где Казвей выходил за пределы жилых кварталов, можно было разглядеть какие-то фигуры. Две фигуры в скафандрах отделились от остальных и двинулись в мою сторону. В руках у них были ружья. Я сжёг обоих.

Один человек, одетый в скафандр и с лазерным ружьём, мало чем отличается от любого другого. Полагаю, они приняли меня за одного из своих. На таком расстоянии я тоже не смог бы разглядеть никаких внешних деталей, которые позволили бы мне отличить их от людей Фина, но подобная мысль мне даже в голову не пришла. Новичок движется совсем не так, как тот, кто долго прожил на Луне, он слишком высоко поднимает ноги и всегда пытается ухватиться за что-нибудь, чтобы не поскользнуться. Я не стал терять времени на то, чтобы проанализировать увиденное. Я увидел их и сжёг. И прежде, чем я успел понять, что именно я сделал, они уже распластались на полу.

Я остановился и хотел было подобрать их оружие. Но оно было пристёгнуто к ним цепью, и я никак не мог понять, как же его высвободить, — возможно, для этого нужен был ключ. Кроме того, это были не лазеры, а то, чего я никогда прежде не видел — настоящие ружья. Позднее я узнал, что они стреляли маленькими разрывными ракетами, но в тот момент мне было ясно одно — у меня нет ни малейшего представления о том, как ими пользоваться. На концах стволов были прикреплены ножи, по форме напоминающие наконечники копий, такие штуки называют штыками, именно они послужили причиной того, что я попытался высвободить оружие. Заряда моего ружья хватило бы лишь на десять выстрелов с полной энергией, а запасной обоймы у меня не было, поэтому эти острые штыки, судя по их виду, могли оказаться весьма полезными — на одном из них была кровь, полагаю, это была кровь селенита.

Но уже через несколько секунд я отказался от своей затеи и, использовав поясной нож для того, чтобы гарантировать, что мёртвые так и останутся мёртвыми, поспешил туда, где шло сражение, держа палец на курке.

То, что там происходило, было не битвой, а свалкой. А может быть, любая битва — это всегда шум и неразбериха, когда никто не понимает, что же именно происходит. В самой широкой части Казвея, там, где с третьего уровня Большой Пандус наклонно спускается в северном направлении, собралось несколько сотен селенитов — мужчин, женщин и детей, которым следовало бы находиться дома. По большей части они были без скафандров, и всего лишь несколько человек имели оружие… а вниз по пандусу лился поток солдат, и все они были вооружены.

Шум стоял такой, что моё внимание сначала сосредоточилось именно на нём. Оглушительный гул, заполнявший мой открытый шлем и бивший в уши. Грохот. Я не знаю, каким ещё словом его можно назвать. Он вобрал в себя всю гамму гневных воплей, которые могут вырываться из человеческого горла, от пронзительного крика ребёнка до бычьего рёва взбешённого мужчины. Казалось, источником этого шума была гигантская стая собак, которая затеяла между собой драку, какой ещё не знала история… и тут я внезапно осознал, что и сам вношу в него свой вклад — выкрикиваю непристойности и ору что-то бессмысленное.

Девочка не старше Хейзел вскочила на ограждение пандуса и, приплясывая, двинулась по нему вверх. От плеч солдат, поток которых всё ещё лился по пандусу, её отделяло не больше нескольких сантиметров. Она была вооружена чем-то, по внешнему виду смахивающему на кухонный тесак. Я видел, как она взмахнула своим оружием, и видел, куда пришёлся её удар. Она вряд ли была в состоянии нанести удар такой силы, чтобы причинить вред человеку, одетому в скафандр, но солдат упал, и об него споткнулись ещё несколько. Затем один из них набросился на неё и вогнал штык ей в бедро, она упала на спину, пропав из поля зрения.

Тогда я был не в состоянии разглядеть, что именно происходит, а теперь не могу этого вспомнить — в памяти вспыхивают только отдельные картины, такие, как девочка, падающая на спину. Я не знаю, кто она была, не знаю, осталась ли она в живых.

С того места, где я находился, прицелиться было невозможно — слишком много голов оказалось бы на линии выстрела. Но слева от меня, перед магазином игрушек, стоял переносной прилавок, на котором обычно выставляли товар. Я вскочил на него, и это позволило мне оказаться на метр выше уровня тротуара и ясно разглядеть тех, кто находился на пандусе. Я прислонился к стене и тщательно прицелился, стараясь попасть в левую половину груди своей жертвы. Спустя какое-то время я неожиданно обнаружил, что мой лазер больше не работает, поэтому мне пришлось прекратить огонь. Я полагаю, что именно из-за меня восьмерым солдатам не пришлось вернуться домой, но не настаиваю на этой цифре, я не считал. Хотя все вокруг двигались с максимальной быстротой, всё происходящее казалось похожим на кадры замедленной съёмки, когда движения людей на экране замедляются. Какой-то земляной червяк выстрелил в меня, над моей головой раздался взрыв, и осколки разбитой витрины градом обрушились мне на шлем. Допускаю, что этот выстрел был не единственным. Когда обойма опустела, я соскочил со своего прилавка, перехватил лазер как дубинку и присоединился к толпе, бушующей рядом с основанием пандуса. На протяжении всего этого бесконечного времени (пяти минут?) земляные черви стреляли в толпу. Среди шума можно было различить резкие щелчки выстрелов, а иногда, когда маленькие ракеты разрывались внутри человеческого тела, раздавался звук, похожий на тот, с каким лопается большой пузырь — хлоп! Более громкое — понк! — означало, что ракета не попала в цель, а ударилась о стену или другую твёрдую поверхность.

Я всё ещё пытался добраться до основания пандуса, когда вдруг до меня дошло, что стрельба прекратилась. Все солдаты находились теперь у подножия пандуса, и все они были мертвы — никого не осталось в живых и некому было теперь спускаться по этому пандусу.

24

К этому времени почти по всей Луне захватчиков уже уничтожили. Вскоре было покончено и с теми, кто ещё оставался. Погибло свыше двух тысяч солдат, они были остановлены ценой жизни селенитов, которых погибло в три раза больше, к тому же почти такое же количество наших людей было ранено, точное число раненых так и не было подсчитано. Пленных не брали ни в одном поселении, хотя после того, как мы произвели зачистки на поверхности Луны, у нас в руках оказалась дюжина офицеров и экипажи кораблей. Основной причиной того, что селенитам, в большинстве своём безоружным, удалось перебить вооружённых и хорошо обученных солдат, послужил тот факт, что только что высадившийся на Луну земляной червяк не в состоянии как следует управлять своим телом. Сила тяжести, которая у нас в шесть раз меньше той, к которой он привык, превращает рефлексы, вырабатывающиеся на протяжении всей жизни, в его врагов. При стрельбе он, сам того не ведая, берёт неправильный прицел, и выстрел уходит вверх, он с большим трудом держится на ногах и не может бегать — ноги проскальзывают и не желают следовать за телом. Мало того, этим солдатам пришлось во время боя двигаться сверху вниз — избежать этого было невозможно, они ворвались через верхние уровни, а затем, пытаясь захватить город, были вынуждены двигаться вниз по пандусам, всё время сверху вниз. У земляных червей не было ни малейшего представления о том, как надо спускаться по пандусам. Для этого необходимо выполнять движения, ничего общего не имеющие ни с бегом, ни с ходьбой, ни с полётом — больше всего они напоминают тщательно продуманный танец, когда ступни едва касаются пола. Селенит уже с трёхлетнего возраста проделывает это бессознательно — спускаясь вниз, он движется скачками, каждый из которых представляет собой направленное падение, через каждые несколько метров касаясь пандуса пальцами ног. А земляной червяк поступает так же, как любой новичок, — почувствовав, что он «идёт по воздуху», начинает изо всех сил сопротивляться, он пытается извернуться в воздухе, окончательно теряет над собой контроль и кубарем скатывается к подножию пандуса. Вреда это ему не приносит, но злит страшно. Солдаты скатывались вниз уже мёртвыми, именно пандусы оказались тем местом, где с ними легче всего было расправиться. Те солдаты, которых я видел, уже сумели несколько овладеть этим трюком, к этому времени они преодолели целых три пандуса. И тем не менее огонь на поражение могли вести очень немногие — те, кто находился на верхних площадках пандуса, у тех же, кто находился на самом пандусе, все силы уходили на то, чтобы удержаться на ногах и удержать в руках своё оружие.

Селениты не позволили им добраться до нижнего уровня. Мужчины, женщины и множество детей набрасывались на них, сбивали с ног и убивали, используя всё, чем можно было убить, от ножей до штыков, принадлежащих самим земляным червям. Кроме того, в этой толпе я оказался не единственным, у кого был лазер; двое из людей Фина вскарабкались на балкон и, стреляя из положения лёжа, сумели одного за другим перебить солдат, находившихся на вершине пандуса. Никто не говорил им, что делать, никто не вёл их за собой, никто не отдавал им приказов. Фину так и не выпал шанс принять на себя командование своей плохо обученной и не склонной к дисциплине милицией. Началось сражение — и они сражались.

И это было важнейшей причиной того, что мы, селениты, одержали победу — мы сражались. Большинство и в глаза никогда прежде не видели живого оккупанта, но куда бы ни врывались солдаты, к этому месту немедленно кидались селениты, как белые тельца крови, которые кидаются туда, где обнаружено нечто чужеродное… И сражались. Никто не говорил им, что делать. Вся наша организованность оказалась настолько слабой, что из-за внезапности нападения просто рассыпалась. Но селениты сражались как берсерки, и захватчики были уничтожены. Ни в одном из поселений солдатам не удалось прорваться ниже шестого уровня. Говорят, что обитатели Нижней аллеи даже не подозревали о том, что мы подверглись нападению, до тех пор, пока всё не кончилось.

Но и захватчики тоже сражались лихо. Это были не просто специальные войска, подготовленные для подавления бунтов — их, помимо всего прочего, подвергли внушению и накачали наркотиками. Гипнотизёры вбили им в голову мысль, что их единственной надеждой вновь вернуться на Землю является захват и усмирение поселений. Им было обещано, что если они сделают это, то их миссия на Луне закончится и их сменят другие войска. Но им придётся либо победить, либо умереть, поскольку если они не одержат победу, то их транспортные корабли не смогут взлететь — на корабли нужно загрузить реактивную массу, а это сделать невозможно, если вначале не захватить Луну.

А затем их накачали стимуляторами и ингибиторами — последние препараты были настолько сильными, что вполне могли заставить мышь напасть на кошку, — и спустили их с цепи. Они дрались и умирали профессионально и совершенно без страха.

В Тихо-Андере и Черчилле солдаты использовали газ, это привело к большому количеству пострадавших с нашей стороны, и только те из селенитов, которым удалось добраться до своих скафандров, оказались в состоянии сражаться. Но исход сражения был там таким же, как и везде, только времени на это понадобилось больше. Поскольку Администрация отнюдь не намеревалась уничтожить нас всех до единого, газ был усыпляющим; нам хотели преподать хороший урок, привести к повиновению и приставить к работе.

Причина, заставившая Администрацию столь долго тянуть время и проявлять кажущуюся нерешительность, крылась в избранном ими методе — скрытной подготовке к нападению. Решение было принято вскоре после того, как мы объявили эмбарго на поставки зерна. (Мы узнали об этом от офицеров захваченных транспортных кораблей.) Это время они потратили на сбор необходимых для нападения сил. Большая часть этих сил концентрировалась на длинной эллиптической орбите, проходящей на большом отдалении от орбиты Луны, но имевшей с ней точку пересечения, которой Луна должна была достичь через какое-то время после того, как к ней вышли транспорты. Затем корабли развернулись, сделали обратную петлю и сошлись в одну группу над тёмной стороной Луны. Нет ничего удивительного в том, что Майк их не заметил: тёмная сторона для него — зона, где он абсолютно слеп. Наблюдение за небом он осуществлял при помощи своих баллистических радаров, но никакой радар не может увидеть то, что находится за горизонтом. Самое большое время, в течение которого Майк мог наблюдать корабли на орбите, составляло восемь минут. Они шли по круговой орбите, очень низко. Каждый из них осуществил на высокой скорости заход прямо к намеченному месту посадки, на которые они и опустились с высокими перегрузками, точно подгадав по времени под новоземье. Корабли опустились на Луну 12 октября 2076 года в восемнадцать часов сорок минут тридцать шесть целых и девять десятых секунды по Гринвичу. Следует признать, что свою часть работы Миротворческий Флот ФН проделал скрупулёзно.

Корабль, который доставил на Луну тысячу солдат, Майк вообще не видел до тех пор, пока тот не начал предпосадочное торможение, — он засёк его за секунду до того, как корабль сел. Если бы новый радар, расположенный рядом с площадкой катапульты в Океане Бурь, был направлен на восточный сектор неба, то Майк сумел бы засечь этот транспорт на несколько секунд раньше. Но случилось так, что как раз в этот момент Майк занимался тем, что обучал своего «сына-идиота».

Да эти секунды и не сыграли бы никакой роли. План внезапного нападения был столь блистательно проработанным и столь исчерпывающим, что по всей Луне войска, высадившиеся с транспортов, начали вторжение ровно в девятнадцать ноль-ноль по Гринвичу, раньше, чем мы успели что-нибудь заподозрить. Не случайным было и то, что был выбран период новоземья, когда во всех поселениях наступает светлая половина лунного месяца. Вряд ли Администрация была хорошо знакома с условиями Луны, зато ей было отлично известно, что во время светлой половины месяца никто из селенитов не высунется на поверхность без крайней нужды, а если такая нужда возникнет, то он постарается как можно быстрее проделать всё необходимое и вернуться внутрь, чтобы тут же проверить свой счётчик радиации.

Так вот они и подловили нас. В тот момент, когда мы были без штанов — то есть без скафандров. И без оружия. Но даже тогда, когда все солдаты были уже мертвы, на поверхности Луны всё ещё оставалось шесть транспортных кораблей, а в небе над ней — их флагман.

Как только схватка завершилась и моё возбуждение несколько улеглось, я отыскал телефон. Из Конгвилля не поступало никаких сообщений, от профа — тоже ни слова. В Джонсон-Сити победа в сражении осталась за нами, в Новолене — тоже. Транспорт, прилунившийся возле Новолена, опрокинулся во время посадки, и силы вторгшихся туда войск были ослаблены крушением. Повреждённый транспорт был к этому времени уже захвачен людьми Фина. В Черчилле и Тихо-Андере сражение ещё продолжалось. В других поселениях всё было спокойно. Майк перекрыл туннели подземки и зарезервировал линии телефонной связи между поселениями только для официальных звонков. В Верхнем Черчилле произошла разгерметизация от взрыва, вызванное этим падение давления взять под контроль до сих пор не удалось.

Я поговорил с Фином, рассказал ему, где именно сел транспорт, прилунившийся рядом с Л-Сити, и мы с ним условились встретиться у вспомогательного шлюза номер тринадцать.

С Фином произошла почти та же история, что и со мной, — события захватили врасплох и его, хотя его скафандр оказался на нём. Он так до самого конца боя и не сумел взять на себя командование своими людьми и сражался в одиночку в Старом Куполе, где произошла настоящая бойня. Теперь он начал собирать своих парней, и ему удалось связаться со своим подчинённым, который командовал его людьми в Новолене, но его очень беспокоил Гонконг Лунный.

— Мани, может, следует отправить туда людей подземкой?

Я велел ему ждать — до тех пор, пока мы контролировали всю энергосистему подземки, солдаты не могли воспользоваться её туннелями, и было крайне сомнительно, что их транспорт мог взлететь.

— Давай-ка лучше взглянем на тот, который сел рядом с нами.

Мы двинулись вперёд, прошли через шлюз номер тринадцать и добрались до самого дальнего конца зоны частных туннелей, в которых поддерживалось атмосферное давление. Затем мы двинулись дальше, через систему сельскохозяйственных туннелей, которые принадлежали нашему соседу (тот всё никак не мог поверить, что к нам действительно вторглись войска), и воспользовались глазком его ведущего на поверхность шлюза, чтобы рассмотреть транспортный корабль, севший не далее чем в километре к западу от того места, где мы находились. Поднимая крышку шлюза, мы старались действовать со всей возможной осторожностью.

Затем мы вытолкнули её наверх и сами выбрались на поверхность. В качестве прикрытия мы воспользовались выходом скальных пород. Мы, подобно индейцам, подобрались к самому краю и взглянули на корабль, используя бинокуляры, которыми снабжены шлемы скафандров.

После этого мы вновь отступили под прикрытие скалы и обсудили увиденное.

— Думаю, мои ребята сумеют с ним справиться, — сказал Фин.

— Как?

— Если я тебе скажу, то ты выдумаешь сотни причин, по которым этот план не сработает. Как насчёт того, чтобы позволить мне самому управиться со своими делами, а, приятель?

Мне доводилось слышать об армиях, в которых подчинённые не занимаются тем, что велят своему начальству заткнуться… И для этого даже есть специальное слово — «дисциплина». Но то — профессионалы, а мы так, любители. Фин разрешил мне полюбоваться на то, как он сделает это, — но при условии, что у меня не будет оружия.

На то, чтобы сделать все необходимые приготовления, у него ушло около часа, а на саму операцию — две минуты. Воспользовавшись наружными шлюзами фермеров, дюжина его людей заняли позиции вокруг корабля. Был введён режим радиомолчания — оказалось, что у некоторых из этих ребят в скафандрах вообще не было радио, вот так с ними всегда, с городскими. Фин занял самую дальнюю западную позицию и, когда, по его мнению, прошло достаточно времени, чтобы все успели приготовиться, пустил сигнальную ракету.

Когда над кораблём разорвался осветительный патрон, все его люди одновременно начали палить из лазеров, целясь в антенны, которые они заранее распределили между собой. Фин опустошил весь магазин своего лазера, заменил его и принялся палить по корпусу корабля. И почти сразу же рядом с одним вишнёво-красным пятном на корпусе корабля возникло другое, затем ещё три, — и внезапно во все стороны брызнул расплавленный металл, и из корабля с шипением начал выходить воздух.

До тех пор пока магазины лазеров не опустели, люди Фина стреляли не переставая, стараясь проделать в корпусе дыру побольше.

Вполне могу себе представить, что в тот момент творилось на корабле — повсюду раздаются сигналы тревоги, аварийные двери закрываются, экипаж пытается загерметизировать разом три огромных дыры в корпусе — их было три, потому что люди из отряда Фина, находившиеся на позициях вокруг корабля, принялись выжигать корпус ещё в двух местах. Они не пытались попортить ещё что-нибудь, кроме обшивки корпуса. Этот корабль не был предназначен для того, чтобы совершать посадки на планету с атмосферой, он был построен на орбите, и его заполненный воздухом корпус был отделён от энергетического реактора и цистерн с горючим. Парни стреляли именно туда, где их огонь оказывался наиболее эффективен.

Фин прислонил свой шлем к моему:

— Он теперь не сможет подняться. И не сможет послать сообщение. Я сомневаюсь, что им удастся настолько хорошо заделать корпус, чтобы внутри можно было обходиться без скафандров. Что скажешь, если мы теперь оставим их на несколько дней в покое, пусть посидят, а мы поглядим — может, они сами вылезут? А если не вылезут, можем подтащить сюда тяжёлый лазерный бур, и тогда они получат по полной программе.

Я решил, что Фин и без моей помощи прекрасно знает, как устраивать такие представления, поэтому я вернулся к себе домой, позвонил Майку и попросил его выделить мне капсулу, чтобы я мог выйти наружу и осмотреть баллистические радары. Он полюбопытствовал, отчего мне не сидится внизу, где безопасно.

— Слушай, ты, жалкий выскочка, который на самом деле не больше чем куча проводников, — сказал я, — ты у нас всего лишь министр без портфеля, а я — Министр Обороны. Мне следует наблюдать за всем, что происходит вокруг, а у меня всего лишь два глаза, не то что у тебя. Ты хочешь приберечь для себя всё веселье?

Он велел мне не суетиться так, словно мне соли на хвост насыпали, и предложил пересылать информацию со своих дисплеев ко мне на видеоэкран, ну, скажем, в номер отеля «Свалка»… он не хочет, чтобы я пострадал или чтобы меня задело каким-нибудь шальным выстрелом… а кстати, приходилось ли мне слышать анекдот о бурильщике, который задел чувства своей матушки?

— Майк, — сказал я, — пожалуйста, предоставь мне капсулу. Я надену скафандр и встречу её снаружи, возле станции «Западная» — ты ведь знаешь, эта станция сильно пострадала.

— Хорошо, — сказал он, — хочешь шею себе свернуть? Пожалуйста. Мне нужно тридцать минут. Можешь проехаться до позиции, на которой находится пушка «Джордж».

Очень любезно с его стороны. Я добрался до упомянутого им места и ещё разок ему позвонил. Фин уже успел связаться по телефону чуть ли не со всеми остальными поселениями, выяснил, где находятся командиры его подразделений или те, кто добровольно вызвался принять командование, и объяснил им, как создавать проблемы севшим транспортным кораблям. С Гонконгом он связаться не сумел. Судя по тому, что нам было известно, головорезы Администрации удерживали Гонконг в своих руках.

— Адам, — я использовал именно это обращение, потому что вокруг были люди, которые могли услышать этот разговор, — как ты думаешь, мы можем выслать бригаду на вездеходе с шаровыми колёсами и попробовать восстановить соединение «Б-Л»?

— Это не Селен, — ответил Майк незнакомым мне голосом. — Говорит один из его помощников. Адам Селен был в Верхнем Черчилле, когда там резко упало давление. Я опасаюсь, что он погиб.

— Что?!

— Я очень сожалею, господин.

— Не вешайте трубку. — Я выгнал из комнаты пару бурильщиков и девушку, сел и опустил звуконепроницаемый колпак. — Майк, — сказал я негромко, — я сейчас здесь один. Что за вздор ты мелешь?

— Ман, — спокойно сказал он, — подумай как следует. Адаму Селену всё равно однажды пришлось бы уйти, не сейчас, так после. Он сделал своё дело, и кроме того, как ты сам указал, он уже не в правительстве. Мы с профессором обсудили это, весь вопрос был в том, чтобы верно рассчитать время. К тому же у нас появилась такая возможность в последний раз разыграть карту Адама Селена, что лучше и не придумаешь. Погиб во время вторжения… Это сделает его национальным героем, а народу нужен герой. Пока ты не поговоришь с профессором, мы будем придерживаться этой версии. А если ему Адам Селен всё ещё нужен, то пусть окажется, что его завалило в одном из частных туннелей. Он оказался в ловушке и ждал, пока его оттуда вытащат.

— Ну… Ладно, давай пока оставим вопрос открытым. Но, Майк, если проф погиб в Конгвилле, то без помощи Адама мне будет никак не обойтись.

— Ну, значит, мы его заморозим, а если это чучело нам понадобится — оживим. Ман, когда всё это закончится, может быть, ты выкроишь время на то, чтобы вместе со мной вновь заняться изысканиями в области природы юмора?

— Майк, я найду для этого время, я обещаю.

— Спасибо, Ман. За эти дни вы с Вайо так со мной ни разу толком и не поговорили… А профессор хочет говорить не иначе как о серьёзных материях, которые не слишком-то забавны. Когда эта война закончится, я буду весьма рад.

— Майк, мы победим?

Он хихикнул:

— Сколько же дней прошло с тех пор, как ты в последний раз задавал мне этот вопрос? Но вот тебе новый прогноз, как говорится, с иголочки. С тех пор как началось вторжение, я только и делаю, что уточняю прогнозы. Держись за что-нибудь, Ман, не упади — шансы сравнялись!

— Бог ты мой!

— Так что закрой рот и иди развлекайся. Только не подходи к пушке ближе, чем на сто метров. Этот корабль может проследить, откуда был выпущен луч, и в ответ ударить своим. Скоро начнём прицеливание. Осталась двадцать одна минута.

Отойти на такое расстояние мне не удалось, поскольку нужно было оставаться на связи, а телефонный шнур был короче необходимой длины. Я сделал параллельное подключение к телефону командира артиллерийского расчёта, отыскал скалу, которая давала тень, и уселся. Солнце стояло высоко на западе. Оно находилось так близко к Терре, что её можно было увидеть только сквозь специальный фильтр, — новая Земля, ещё не успевшая превратиться в серп, в лунном свете казалась призрачно-серой полоской с тоненьким ободком сияющей атмосферы.

Я постарался устроиться так, чтобы шлем скафандра находился в тени.

— Баллистический контроль, говорит О'Келли-Девис, я сейчас нахожусь у пушки-бура «Джордж». Возле неё — то есть, я имею в виду, метрах в ста.

Я рассчитывал на то, что Майк, находившийся на другом конце провода длиной в несколько километров, не сможет на таком расстоянии высчитать, какой длины шнур я использую.

— Баллистический контроль подтверждает приём сообщения, — ответил Майк, не вступая в пререкания. — Я поставлю в известность об этом штаб-квартиру.

— Баллистический контроль, благодарю вас. Поинтересуйтесь в штабе, не поступали ли к ним сегодня какие-нибудь сообщения от конгрессмена Вайоминг Девис.

Я очень волновался о Вайо и обо всей семье.

— Я спрошу. — Прежде чем ответить, Майк подождал, пока не пройдёт время, за которое можно задать такой вопрос и получить ответ. — Из штаб-квартиры мне сообщили, что госпожа Вайоминг Девис взяла на себя руководство по оказанию первой помощи раненым в Старом Куполе.

— Благодарю вас. — Тяжесть, давившая на грудь, исчезла. Я не хочу сказать, что Вайо я любил больше, чем всех остальных, но… Ну, наверное, потому, что она была в нашей семье новичком. И она была необходима Луне.

— Даю целеуказание. — В голосе Майка слышалось нетерпение. — Всем орудиям, угол возвышения — восемь, семь, ноль, азимут — один девять три ноль, установить параллакс[22] из расчёта, что объект находится на удалении в тысяча триста километров от поверхности. Если объект будет обнаружен при прямом наблюдении — сообщить об этом.

Я растянулся на грунте и принялся изучать указанный участок неба, находившийся почти в зените. Солнечный свет уже не падал мне на шлем, и я мог видеть звёзды, но навести внутреннюю часть бинокуляра шлема на нужную точку неба оказалось задачей не из лёгких — для этого мне пришлось сперва поёрзать и приподняться на правом локте.

Ничего… но постойте-ка… звезда выглядит как диск… там, где никакого небесного тела быть не должно. Я отметил для себя другую звезду, расположенную рядом с диском, и принялся ждать, не отводя глаз от неба. Ну-ка, ну-ка… да, становится ярче и ползёт к северу, очень медленно… Эгей, да эта скотина собирается сесть прямо на нас!

Но тысяча триста километров — расстояние большое, даже когда приближаешься к планете на предельной скорости. Я напомнил себе, что корабль не может свалиться нам на головы прямо с закрученной в обратном направлении эллиптической орбиты. Для того чтобы сесть, он должен снижаться по нисходящей спирали — если только корабль не сманеврирует, осуществляя переход на новую траекторию. А Майк ни о чём таком не упоминал. Мне захотелось спросить его, но я решил, что этого лучше не делать, — мне хотелось, чтобы он направил все силы на анализ траектории движения этого корабля, не стоило отвлекать его вопросами.

От боевого расчёта каждого из орудий поступило сообщение о прямом наблюдении цели. Об этом сообщили и те четыре орудия, которыми Майк управлял сам, при помощи приборов самосинхронизации. Они также передали сообщение о том, что произведён визуальный захват цели и её «ведут» автоматически, без использования ручного управления. Хорошая новость. Это означает, что Майк точно засёк нашу пташку и абсолютно точно произвёл расчёт траектории её движения.

Вскоре стало ясно, что корабль отнюдь не снижается по спирали вокруг Луны, а осуществляет прямой заход на посадку. Об этом даже не нужно было спрашивать, он становился всё ярче, и его видимое положение относительно звёзд не менялось — чёрт побери, он действительно собирался сесть прямо на нас.

— Расстояние до цели — пятьсот километров, — сообщил Майк спокойно. — Приготовиться открыть огонь. Всем орудиям, имеющим дистанционное управление, по команде «Залп» перейти на ручное управление. Готовность — восемьдесят секунд.

Это были самые длинные восемьдесят секунд в моей жизни. Майк вёл обратный отсчёт времени:

— Пять, четыре, три, два, один… Огонь!

И корабль внезапно сделался ещё ярче.

Я краем глаза заметил крошечное пятнышко, отделившееся от корабля то ли перед самым ударом, то ли в момент удара. Но Майк внезапно произнёс:

— Произведён пуск ракеты. Я возьму на себя управление орудиями, снабжёнными самосинхронизаторами. Не пытайтесь сбить ракету при помощи ручного управления. Всем остальным орудиям оставаться наведёнными на корабль. Будьте готовы получить новые координаты.

Несколько секунд — а может быть и часов — спустя он сообщил новые координаты и добавил:

— Цельтесь прямой наводкой, когда решите, что уже пора, — стреляйте.

Я попытался одновременно наблюдать и за кораблём, и за ракетой, в результате чего потерял из виду и то и другое, оторвал глаза от бинокуляра и внезапно увидел ракету, а затем увидел, как она ударила в поверхность Луны между нами и головой катапульты. Нет, её заряд не сдетонировал и термоядерного взрыва не произошло, иначе я всё это не рассказывал бы. Зато сама ракета при ударе превратилась в большую и яркую вспышку серебристого огня, ослепительного даже в свете солнца, — полагаю, что взорвались остатки топлива, а вслед за этим я почувствовал сейсмическую волну. Корабль всё ещё продолжал снижаться. Он теперь уже не светился так ярко, и можно было разглядеть форму самого корабля, который, судя по всему, ничуть не пострадал. Я каждую секунду ожидал, что из его дюз вырвется столб пламени, который превратит его падение в плавный спуск.

Но этого не произошло. Корабль ударился о грунт в десяти километрах к северу от нас, и на месте удара возник фантастический огненный купол, который бесследно исчез, не оставив после себя ничего, кроме тёмных пятен перед глазами.

— Сообщить о потерях, — скомандовал Майк. — Проверить и закрепить орудия. После этого всем уйти вниз.

— Орудие «Алиса» — потерь нет… Орудие «Бемби» — потерь нет… Орудие «Цезарь» — одного человека зацепило осколком скалы, мы поддерживаем в его скафандре нормальное давление.

Я спустился к телефонному аппарату, которым уже пользовался прежде, и позвонил Майку:

— Майк, что произошло? Разве экипаж корабля не передал управление тебе после того, как ты ослепил корабль?

— Они передали мне управление.

— Они что, сделали это слишком поздно?

— Я сам разбил корабль. Мне показалось, что это будет благоразумнее.

Часом позже я в первый раз за пять или шесть месяцев спустился вниз, к Майку. До Комплекса я мог добраться быстрее, чем до Л-Сити, а связаться с теми, кто мне нужен, оттуда было не сложнее, чем из города, и к тому же без помех. Мне нужно было поговорить с Майком.

Ещё раньше со станции подземки, расположенной рядом с головой катапульты, я уже попытался дозвониться до Вайо. Сумел связаться с кем-то из людей, работающих во временном госпитале Старого Купола, и узнал, что Вайо свалилась от усталости и её саму пришлось уложить в постель; для того чтобы она пришла в нормальное состояние и смогла продержаться на ногах в течение ночи, ей необходимо выспаться. Фин загрузил своих парней в капсулу подземки и отправился в Черчилль — возглавить атаку на севший там транспортный корабль. От Стью я до сих пор не получил никаких вестей. Гонконг и проф были всё ещё отрезаны от линий связи. В тот момент всё правительство состояло только из нас с Майком.

А нам пора уже было приступать к операции «Глыба».

Но операция «Глыба» заключалась не только в сбрасывании камней на Терру. Кроме этого, было необходимо поставить Терру в известность о том, что мы собираемся делать и почему, и о том, что мы имеем полное моральное право сделать это. Проф, Стью, Шихан и Адам уже провели всю подготовительную работу, они заранее составили текст заявления по поводу ещё не состоявшегося нападения. Теперь же это нападение было уже свершившимся фактом, и наши пропагандистские заявления нужно было скорректировать таким образом, чтобы они этому факту соответствовали. Майк уже переписал текст и вывел его на принтер для того, чтобы я мог его изучить.

Я поднял глаза от длинного бумажного рулона:

— Майк, все эти сообщения для прессы да и само наше обращение к ФН — все они основаны на предположении, что в Гонконге мы одержали победу. Насколько ты в этом уверен?

— Вероятность этого превышает восемьдесят два процента.

— Этого достаточно, чтобы разослать все эти бумаги?

— Ман, ты спросил меня о вероятности того, что мы уже победили в Гонконге. Вероятность того, что мы победим, если ещё до сих пор не победили, приближается к полной уверенности. Севший там транспортный корабль взлететь не сможет — у всех остальных захваченных кораблей горючего почти не было. В Гонконге не так уж много атомарного водорода, раньше за ним обычно ездили сюда.

— Как насчёт того, чтобы выслать ремонтную бригаду к ретранслятору «Б-Л»?

— Думаю, Ман, нам не стоит ждать. Я всё подготовил, и при этом без всякого зазрения совести пользовался твоим голосом. Жуткие съёмки, сделанные в Старом Куполе и в некоторых других местах, особенно в Верхнем Черчилле, — это для видео. Комментарий подстать съёмкам. Нам следует немедленно передать всё это по каналам новостей на Терру и объявить о том, что мы приступаем к проведению операции «Глыба».

Я сделал глубокий вдох:

— Приступаем к проведению операции «Глыба».

— Ты хочешь сам отдать приказ? Скажи это вслух, и именно этот приказ будет разослан. Я сохраню всё: и голос, и слова, которыми ты воспользуешься.

— Ты лучше сам отдай этот приказ в той форме, которая тебя устраивает. Используй мой голос и те полномочия, которыми я располагаю как Министр Обороны и действующий глава правительства. Давай, Майк, швыряй в них камни! Большие камни, чёрт побери! Врежь им посильнее!

— Согласен, Ман!

25

«Необходимо, чтобы инстинктивный страх достиг максимума, а количество жертв было минимальным. Если возможно, то лучше совсем без жертв» — именно к этой итоговой формулировке профа можно было свести доктрину, в соответствии с которой разрабатывалась операция «Глыба», и именно в соответствии с этими установками мы с Майком её осуществили. Идея заключалась в том, чтобы нанести по земляным червям удар, сила которого была бы достаточно велика, чтобы убедить их в том, что мы не шутим, но нанести его столь аккуратно, чтобы не причинить никому серьёзного вреда.

Между запуском камня с Луны и его падением на Терру должен пройти какой-то промежуток времени; этот промежуток может составлять от десяти часов и до значений, которые мы сами пожелаем ему придать. Главным параметром, от которого зависит, сколь долго камень будет лететь до Терры, является скорость, с которой груз выбрасывается из катапульты. Изменение этой скорости на величину порядка одного процента может в два раза увеличить или сократить время полёта. Но, каким бы способом вы ни запускали снаряд, его конечная скорость при подлёте к Терре всё равно будет близка ко второй космической, то есть примерно одиннадцать километров в секунду. Эта ужасающая скорость напрямую связана с тем гравитационным колодцем, который создаёт масса Терры, в восемьдесят раз превышающая массу Луны, поэтому Майк мог мягко сталкивать свои снаряды с края этого колодца или с силой сбрасывать их вниз — разницы не было никакой. Дело здесь не в силе начального толчка, а в чудовищной глубине этого колодца.

Поэтому Майк мог запрограммировать бросание камней на любое время, подходящее для наших пропагандистских целей. Они с профом решили, что оптимальным сроком будет срок в три дня. Дело тут в том, что хотя Майк был вполне способен вывести снаряд на орбиту вокруг Терры и нанести удар по цели, находящейся в противоположной стороне земного шара, но возможность видеть цель, до самой последней минуты следить при помощи радаров за полётом своего снаряда, а в конце ещё и чуть-чуть подтолкнуть его к месту назначения позволяла ему точнее выполнить свою работу.

Такая предельно высокая точность была нужна нам для того, чтобы максимально напугать жителей Терры и при этом минимизировать, а то и вовсе свести к нулю количество убитых. Мы планировали объявить о произведённых нами пусках снарядов, сообщить, где именно будет нанесён удар и точное время, вплоть до секунды, — и дать им три дня, чтобы покинуть этот район.

Итак, наше первое послание жителям Терры от 13 октября 2076 года, отправленное через семь часов после совершённого ими нападения, не только извещало об уничтожении их экспедиционного корпуса и обвиняло нападавших в совершении ряда зверств, но и уведомляло о нанесении ответных бомбовых ударов, называя время и место их проведения. В этом же послании извещалось, что мы устанавливаем для каждого государства предельный срок, до истечения которого оно могло осудить акцию ФН, признать нас и, таким образом, избегнуть бомбардировки. Предельный срок истекал за двадцать четыре часа до нанесения удара по территории каждой из стран.

Таким образом, в запасе оказывалось даже больше времени, чем было необходимо Майку. Располагая запасом времени, значительно меньшим, чем сутки, которые должны были пройти между истечением критического срока и ударом, Майк мог с гарантией отклонить снаряд от Терры — дать ему боковой толчок и заставить кружить вокруг неё по стационарной орбите. Даже если бы он получил предупреждение всего за час до удара, у него хватило бы времени на то, чтобы сбросить снаряд в океан, как он обычно проделывал это с баржами.

Нашей первой мишенью был Директорат Северной Америки.

Все семь крупных государств, заправлявших Миротворческими Силами ФН и обладавших правом вето, должны были подвергнуться удару: Директорат Северной Америки, Великий Китай, Совсоюз, Панафрика (за исключением Чада), Миттельевропа и Бразильский Союз. Небольшие государства тоже известили о том, когда и где будет нанесён удар по их территории, но при этом их проинформировали, что поражено будет не более двадцати процентов этих целей — мы пошли на это частично из-за нехватки стали, но также и для того, чтобы припугнуть. Например, если бы в списке стран, пострадавших при нанесении первой серии ударов, оказалась Бельгия, то, возможно, Голландия пошла бы на уступки прежде, чем Луна вновь окажется высоко в небе.

Но каждая из наших целей была выбрана прежде всего с таким расчётом, чтобы свести до минимума вероятность того, что кто-то погибнет. В случае с Миттельевропой эта задача оказалась довольно сложной — наша мишень должна была находиться либо среди гор, либо в акватории одного из близлежащих морей — Адриатического, Северного или Балтийского. Но вообще-то большая часть Терры представляет собой пустынные пространства, несмотря на то что эту планету заселяет одиннадцать миллиардов людей, основным занятием которых является размножение.

Северная Америка — в то время когда я там был — поразила меня ужасающей скученностью, в которой живут там люди, однако её миллиардное население по преимуществу сконцентрировано в городах, а вся остальная территория — сплошь дикие земли: горы и пустыни. При помощи наложенной сетки мы разбили территорию Северной Америки на участки, чтобы наглядно проиллюстрировать, с какой точностью мы можем наносить удары; Майк полагал, что ошибка в пятьдесят метров — это уже большая ошибка. Мы тщательно изучили карту, а Майк при помощи радара проверил все точки поверхности, соответствующие узлам сетки — ну, скажем, точку с координатами 105° западной долготы и 50° северной широты. Такие точки включались в список возможных мишеней, если в них не оказывалось города, а особенно если город оказывался где-нибудь рядом от такой точки, что обеспечивало нам зрителей, то есть именно тех, кого нужно было потрясти и напугать.

Предупредили мы и о том, что наши бомбы обладают не меньшей разрушительной силой, чем термоядерные, но особый упор сделали на то, что никаких радиоактивных осадков не будет, как не будет и опасной для жизни радиации, — а вот ужасающий взрыв гарантирован, так же как ударная воздушная и сейсмическая волна, которая будет сопровождаться подземными толчками. Мы предупредили, что из-за этого может произойти обрушение зданий, находящихся на значительном удалении от места взрыва, предоставив людям самим делать умозаключения о том, насколько далеко следует бежать. Если они, убегая скорее от собственных страхов, чем от реальной опасности, создадут заторы на всех дорогах — это же будет прекрасно, просто великолепно!

Мы подчеркнули, что никто из тех, кто со вниманием отнесётся к нашим предупреждениям, не пострадает, что все цели, по которым будет нанесена первая серия ударов, представляют собой незаселённые территории, и что если какая-нибудь из стран проинформирует нас о том, что наши данные устарели, то мы изберём своей мишенью другой участок местности (это была чистой воды декларация, разрешающая способность радаров Майка была необычайно велика).

Мы не стали сообщать о том, когда мы планируем нанести вторую серию ударов, только намекнули, что наше терпение может лопнуть.

В Северной Америке сетка была образована параллелями 35, 40, 45 и 50° северной широты и меридианами 110, 115 и 120° западной долготы — всего получилось двенадцать целей. Мы послали местному населению, живущему в каждом из этих районов, дополнительное сообщение — ещё одно свидетельство наших неагрессивных намерений. Звучало оно примерно так:

«Цель 115 градусов западной долготы, 35 градусов северной широты — удар будет смещён на сорок пять километров к северо-западу от точки с указанными координатами и нанесён точно по вершине пика Нью-Йорк. Жителей Гофа, Саймы, Клипсо и Ниптона просят обратить внимание на это предупреждение.

Цель 100 градусов западной долготы, 40 градусов северной широты — удар будет нанесён по точке, расположенной в двадцати километрах в азимутальном направлении 30 градусов к западу от Нортона, Канзас. Предупреждаем жителей, постоянно проживающих в Нортоне, штат Канзас, и в Бивер-Сити и Вильсонвилле, Небраска. Не подходите к застеклённым окнам. В течение по меньшей мере тридцати минут после нанесения удара настоятельно рекомендуем вам находиться в помещении, поскольку существует вероятность того, что после удара высоко в воздух будут выброшены осколки камней. Возникающую во время взрыва вспышку не следует наблюдать без защиты для глаз. Удар будет нанесён ровно в три ноль-ноль по местному времени или в девять ноль-ноль по времени Гринвича в пятницу 16 октября. Желаем удачи!

Цель 110 градусов западной долготы, 50 градусов южной широты — удар будет нанесён в десяти километрах к северу от точки с указанными координатами. Жителей Уолша в Саскачеване просят обратить внимание на предупреждение».

Кроме целей, привязанных к этой сетке, была выбрана ещё одна цель на Аляске (150° з. д. 60° с. ш.), две в Мексике (110° з. д. 30° с. ш.; 105° з. д. 25° с. ш.) — сделали мы это для того, чтобы ни Аляска, ни Мексика не почувствовали, что о них забыли. И ещё несколько целей в густонаселённых восточных областях — главным образом территории, покрытые водой, такие, как озеро Мичиган, расположенное на полпути между Чикаго и Гранд-Рэпидс, или озеро Окичоби во Флориде. Там, где в качестве целей были выбраны водные пространства — озёра или акватории морей, — Майк сделал прогноз о силе вызванного ударом наводнения и рассчитал время, когда волны достигнут каждого из населённых пунктов, расположенных на побережье.

В течение трёх дней, с раннего утра вторника тринадцатого числа и вплоть до момента первого удара, который был нанесён рано утром в пятницу шестнадцатого числа, мы засыпали Землю своими предупреждениями. Англии было послано предупреждение о том, что удар, который будет нанесён севернее Дуврского пролива, прямо напротив устья Темзы, может послужить причиной множества неприятностей выше по течению реки. Совсоюз получил извещение насчёт Азовского моря и свою сетку выбранных нами целей. Великому Китаю передали сетку целей, расположенных на территориях Сибири, пустыни Гоби и районов на крайнем западе страны, перечислив при этом все меры, принятые нами для того, чтобы избежать попадания по памятнику их истории — Великой Китайской стене. Панафрика была поставлена в известность о том, что удар будет нанесён по озеру Виктория и по той части Сахары, которая всё ещё остаётся пустыней. Кроме того, мы сообщили о том, что собираемся нанести удар по Драконовым горам на юге и ещё один по точке, расположенной в двадцати километрах к западу от Великой Пирамиды, и настоятельно рекомендовали последовать примеру Чада — не позже полуночи четверга по времени Гринвича. Индии было рекомендовано внимательно наблюдать за некоторыми горными пиками и внешней акваторией Бомбейской гавани — время нанесения ударов по Индии совпадало со временем ударов по Китаю. Было разослано ещё множество подобных предупреждений.

Были предприняты попытки глушить наши сообщения при помощи радиопомех, но мы вели прямое вещание сразу на нескольких частотах. Забить их все сразу — дело довольно сложное.

Наши предупреждения были нашпигованы пропагандой, как чёрной, так и белой, — мы передавали сообщения о провале вторжения, кошмарные фотографии убитых, перечисляли имена и идентификационные номера солдат экспедиционного корпуса — эти сообщения, адресованные Международному Красному Кресту и Полумесяцу, на самом деле были не чем иным, как зловещей похвальбой, дающей понять, что нам удалось уничтожить всех солдат и захватить в плен или убить экипажи и офицеров всех кораблей. Мы «сожалели» о том, что не в состоянии идентифицировать людей, погибших на борту флагмана, — тот факт, что этот корабль был сбит и почти полностью уничтожен, делал идентификацию невозможной.

Но в целом позиция, которую мы заняли, была примирительной: «Люди Терры, послушайте, мы не хотим убивать вас. Даже совершая справедливое воздаяние, мы прилагаем все усилия к тому, чтобы избежать убийств… Но если вы не сможете или не захотите убедить ваши правительства в том, что нас следует оставить в покое, мы будем вынуждены убивать вас. Мы наверху, а вы — внизу, под нами, поэтому остановить нас вы не можете. Так что, пожалуйста, будьте благоразумны!»

Мы вновь и вновь объясняли, с какой лёгкостью мы можем наносить удары и насколько тяжело до нас добраться. И это отнюдь не было преувеличением. Запустить баллистические ракеты с Терры на Луну практически невозможно, осуществить пуск ракет с околоземной орбиты не так сложно — зато очень дорого. Единственный способ, к которому они могут прибегнуть на практике, — это бомбить нас с кораблей.

Отметив этот момент, мы задавали вопрос о том, какое же количество кораблей, каждый из которых стоит много миллионов долларов, они могут позволить себе загубить, пытаясь сделать это. Во сколько обойдутся попытки наказать нас за то, чего мы не совершали? Это уже стоило им семи их самых лучших и самых больших кораблей — не хотят ли они довести эту цифру до четырнадцати? Если это так, то их ожидает знакомство с нашим секретным оружием, тем самым, которое мы использовали против корабля Федерации Наций «Пакс»[23].

Последнее заявление было не более чем тщательно продуманной дезинформацией. Майк подсчитал, что вероятность того, что «Пакс» успел передать сообщение о том, что с ним произошло, была меньше одного шанса из тысячи, а вероятность того, что самодовольная ФН догадается, что ссыльнокаторжным шахтёрам удалось превратить орудия своего труда в космическое оружие, была и того ниже. Ко всему прочему у ФН было не так уж много кораблей, чтобы рисковать ими. Если не принимать в расчёт спутники, то кораблей, находящихся в полной боевой готовности, было всего около двух сотен. Кроме того, девять десятых этих кораблей предназначались лишь для полётов «Терра–орбита».

Космические корабли всегда строят для какой-нибудь конкретной цели, потому что строить их ради того, чтобы просто заиметь корабль, — слишком дорого. У ФН было шесть крейсеров, которые, если снять с них весь груз и заменить его дополнительными топливными танками, вероятно, смогли бы нанести бомбовые удары по Луне без дозаправки. Плюс грузовые корабли и суда, предназначенные для перевозки осуждённых, которые могли выйти на орбиту вокруг Луны, но не смогли бы вернуться обратно без дозаправки своих танков.

То, что ФН была в состоянии справиться с нами, не вызывало ни малейших сомнений, вопрос был только в том, насколько высока та цена, которую они готовы за это заплатить. Именно поэтому нам было столь необходимо убедить их, что эта цена слишком высока — до того, как они успеют собрать воедино все свои силы. Это чем-то напоминало игру в покер: мы намеревались так резко поднять ставки, чтобы они не выдержали и отказались продолжать игру. Мы очень на это надеялись, потому что в этом случае нам не пришлось бы открывать свои карты и показывать, что у нас на руках всего лишь неполный флеш.

Связь с Гонконгом Лунным была восстановлена в конце первого дня после того, как мы приступили к проведению той фазы нашей операции, которая предполагала массивную обработку населения при помощи радио и видео, как раз в то время, когда Майк «швырялся камнями» и возводил первый из рубежей нашей обороны. Проф наконец-то позвонил — я был до смерти этому рад.

Майк в сжатой форме сообщил ему о том, как развиваются события, после чего я принялся ждать, когда проф в своей обычной мягкой манере раскритикует все мои действия. Я испытывал такое сильное внутреннее напряжение, что готов был резко рявкнуть в ответ: «А что мне, по-вашему, ещё оставалось делать? При том, что у меня не было никакой возможности с вами связаться и я даже не знал, живы вы или нет? Вы оставили меня в одиночестве выполнять обязанности действующего главы правительства, как раз в тот момент, когда нам на голову обрушился кризис. Так что ж, по-вашему, нужно было плюнуть и пустить всё на самотёк только потому, что вы были вне досягаемости?»

Но оправдываться в столь резкой форме мне не пришлось. Проф сказал:

— Ты всё сделал правильно, Мануэль. Ты исполнял обязанности временного главы правительства, когда на нас обрушился кризис. Я рад, что ты не пустил всё на самотёк и, несмотря на то что я был вне досягаемости, сумел использовать выпавший нам шанс.

Ну как, скажите на милость, вести себя с таким типом? Я довёл себя до белого каления, а он не дал мне возможности сорвать злобу. Пришлось всё это проглотить и сказать в ответ:

— Спасибо, проф.

Проф одобрил наше решение объявить о смерти Адама Селена.

— Мы могли бы ещё в течение какого-то времени использовать эту фикцию, но вряд ли нам ещё раз подвернётся столь же удобный случай. Майк, у вас с Мануэлем забот по горло, а вот я, пожалуй, по пути домой сделаю остановку в Черчилле и попытаюсь опознать его тело.

Так он и сделал. Я так никогда и не спросил профа о том, чей труп — селенита или одного из солдат — он выдал за мёртвое тело Адама Селена и как ему удалось заставить молчать тех, без чьей помощи ему бы в этом деле не обойтись. Хотя нужно учесть и то, что в Верхнем Черчилле множество тел так и остались неопознанными. Выбранное им тело подходило по габаритам и цвету кожи — человека разорвало от взрывной декомпрессии, а лицо его было сожжено — короче, выглядел труп ужасно!

Его, со всеми почестями и закрытым лицом, положили в Старом Куполе, произнесли торжественные речи, которые я слушать не стал, а вот Майк, самой человеческой из черт которого было тщеславие, не упустил ни единого слова. Какой-то тупоголовый болван выступил с предложением забальзамировать тело, в качестве прецедента приводя пример с Лениным, но «Правда» справедливо указала на то, что Адам был стойким приверженцем идеи сохранения экологического баланса и вряд ли позволил бы, чтобы с его телом обошлись столь варварским способом, нарушающим все традиции. Поэтому сей неизвестный солдат, или горожанин, или один из наших добровольцев окончил свой земной путь в городской клоаке.

Это заставляет меня рассказать о том, о чём я до сих пор не упоминал. Вайо не пострадала, хотя и свалилась с ног от истощения. Но Людмила так никогда и не вернулась домой. Она оказалась одной из многих, погибших у подножия пандуса, — я тогда не знал об этом, и рад, что не знал. Разрывная пуля ударила между её прелестных, ещё не успевших окончательно сформироваться грудей. В её руке был кухонный нож, испачканный кровью, — думаю, ей хватило времени на то, чтобы полностью рассчитаться с перевозчиком душ Хароном.

Стью сам пришёл в Комплекс, чтобы сообщить мне об этом лично, а не по телефону. Он и не думал никуда исчезать; когда сражение закончилось, он отправился в отель «Свалка», чтобы поработать со своей книгой специальных кодов, хотя никакой особой срочности не было, это дело могло и подождать. Именно там Мама и отыскала его, и он сам вызвался сообщить мне эту печальную новость.

Так что из Комплекса я пошёл домой, чтобы, согласно нашим обычаям, всем вместе оплакать её… Хотя, возможно, и к лучшему, что никто не связался со мной, чтобы сообщить об этом до того, как мы с Майком привели в действие операцию «Глыба». Когда мы добрались до дому, Стью не захотел зайти внутрь, поскольку был не вполне уверен в том, как именно у нас принято поступать в таких ситуациях. Пришлось Анне выйти и чуть ли не силком затащить его внутрь. Его там уже ждали. Многие из наших соседей пришли, чтобы оплакать её вместе с нами, хотя обычно в таких случаях людей собирается гораздо больше; но в тот день мы были не единственной семьёй, которая собралась для того, чтобы оплакать дорогого человека.

Я оставался там недолго — я не мог, у меня была работа, которую нужно было сделать. Я долго смотрел на Милу, а затем поцеловал её на прощание. Она лежала в своей комнате и выглядела так, словно просто спит. Затем в течение какого-то времени, прежде чем вернуться к своим обязанностям и снова взвалить себе на плечи весь груз проблем, я оставался с моими близкими. До этого дня мне никогда не приходила в голову мысль о том, что Мама уже немолода. Конечно, она видела на своём веку немало смертей, и не раз доводилось ей видеть смерть своих детей и внуков. Но смерть маленькой Милы оказалась для неё страшным ударом. Людмила была не такой, как все, — она была для Мими не столько внучкой, сколько дочерью, а кроме того, благодаря особому исключению, сделанному не без вмешательства самой Мими, она была её соженой — самой младшей из всех жён в семье.

Все селениты, и мы в том числе, следуют обычаю, который велит нам рационально использовать наших мёртвых, — и я искренне рад тому, что варварский обычай закапывать покойников мы оставили на старой Земле; наш способ гораздо лучше. Но семья Девис никогда не использует то, что получается в процессе переработки, в своих коммерческих сельскохозяйственных туннелях. Нет. Всё это идёт в маленький туннель, где у нас находится теплица, и там, среди мягкого гудения пчёл, превращается в розы, нарциссы и пионы. Предание гласит, что здесь лежит и Чёрный Джек Девис, или, по крайней мере, те атомы, которые остались от него после многих лет цветения. Это счастливое и прекрасное место.

Наступила пятница, но от ФН не поступило никакого ответа. Все новости, поступавшие с Земной стороны, в равной степени сочетали в себе две вещи: нежелание поверить в уничтожение нами семи кораблей и двух полков (ФН даже не подтвердила тот факт, что такое сражение действительно имело место) и полное неверие ни в то, что мы можем начать бомбёжку Терры, ни в то, что если мы и впрямь предпримем такую попытку, то она будет иметь хоть какое-то значение — они всё ещё называли это «швырянием риса». Гораздо большее количество времени отводилось на показ матчей чемпионата США по бейсболу.

Стью, который до сих пор не получил никакого ответа на свои закодированные послания, очень волновался. Его послания шли через «Луноход» — они проходили в общем списке коммерческих сообщений, а затем переправлялись агенту в Цюрихе, от него — парижскому брокеру Стью, а уж оттуда, по каналам, попадали к доктору Чану, с которым мне как-то раз довелось беседовать.

В своём послании Стью указывал доктору Чану на то, что поскольку Великий Китай не будет подвергаться бомбардировке ещё в течение целых двенадцати часов после нанесения удара по Северной Америке, а к этому времени наша способность наносить такие удары станет уже твёрдо установленным фактом, то бомбардировку Великого Китая можно будет вообще отменить, при условии, что Великий Китай будет действовать быстро. В противном случае Стью просил доктора Чана предложить список альтернативных целей, если вдруг окажется, что цели, выбранные нами, расположены в районах не столь пустынных, как мы полагали.

Стью волновался — он возлагал большие надежды на то хилое сотрудничество, к которому ему удалось склонить доктора Чана. Что касается меня, то я не стал бы на это рассчитывать. В отношении доктора Чана я был уверен только в одном, а именно в том, что сам он не станет сидеть и ждать удара в том месте, которое мы выбрали своей целью. Хотя вполне возможно, что он не позаботится предупредить об опасности свою старуху мать.

Мои тревоги были связаны с Майком. Конечно, Майк привык одновременно следить за траекториями движения множества грузов, но ему ещё никогда не приходилось управлять полётом более чем одного объекта за раз. Теперь же таких объектов у него было сотни, и он пообещал, что доставит двадцать девять из них одновременно к двадцати девяти различным целям.

Более того — для многих целей у него имелись снаряды-дублёры, чтобы поразить цель во второй, третий, а, если понадобится, то и в шестой раз, от нескольких минут до трёх часов после первого удара.

Четыре великие державы — гаранты мира, а также несколько не столь крупных, имели систему противоракетной обороны; система, которой располагала Северная Америка, считалась самой лучшей. Но это была такая область, о которой было мало известно даже ФН. Всё наступательное оружие было сосредоточено в руках Миротворческих Сил, но проблему оборонительного оружия каждая из стран решала по своему усмотрению. Здесь начиналась область догадок и предположений, а предполагать можно было многое — начиная с того, что у Индии вообще нет ракет-перехватчиков, и заканчивая тем, что Америка в состоянии вполне эффективно защитить себя. Именно это она проделала во времена Войны мокрых ракет в прошлом веке — тогда ей удавалось перехватывать межконтинентальные ракеты с термоядерными боеголовками.

Возможно, большая часть наших глыб, направленных к территории Северной Америки, достигнет своей цели просто потому, что эти цели расположены в местах, где защищать нечего. Но они не смогут позволить себе проигнорировать снаряд, который должен поразить пролив Лонг-Айленд, или снаряд, нацеленный в точку с координатами 87° западной долготы и 42° 30′ северной широты, то есть в озеро Мичиган, расположенное в центре треугольника, образованного городами Чикаго, Гранд-Рэпидс и Милуоки. Дело в том, что высокая гравитация делает перехват делом сложным и весьма недешёвым, поэтому они попытаются уничтожить наши снаряды только там, где игра будет стоить свеч.

А мы никак не могли допустить того, чтобы они не дали нашим снарядам поразить цель. О том, что произойдёт, если одна из наших глыб будет сбита ракетой-перехватчиком с термоядерной боеголовкой, не знал даже Майк — у него не было достаточно данных на этот счёт. Майк полагал, что запуск ракет-перехватчиков будет производиться по показаниям радара — но с какой дистанции? Конечно, с относительно небольшой, достаточной для того, чтобы спустя миллисекунды после попадания кусок скалы, заключённый в стальную оболочку, превратился в раскалённый газ. Но многотонный обломок скалы сильно отличается от термоядерной ракеты, начинённой точнейшей электроникой, и то, что вполне способно «убить» ракету, может оказаться не в состоянии ничего сделать с одним из наших монстров.

Нам нужно было доказать им, что мы можем продолжать швырять в них куски скал ещё в течение долгого времени после того, как у них закончится запас ракет-перехватчиков с термоядерными боеголовками. Если нам не удастся доказать это с первого захода, то в следующий раз, когда Терра повернётся к нам Северной Америкой, мы ещё разок нанесём удар по целям, которые нам не удалось поразить с первого раза. Снаряды-дублёры, предназначенные для второй и третьей попыток, уже находились в космосе, и всё, что от нас требовалось, — это слегка подтолкнуть их в нужном направлении.

Если три бомбёжки, сделанные при трёх оборотах Терры, не принесут желаемого результата, мы можем продолжить сбрасывать камни и в семьдесят седьмом году… до тех пор, пока у них не выйдут все ракеты-перехватчики… или до тех пор, пока они нас не уничтожат (что гораздо более вероятно).

Штаб Командования Силами Космической Обороны Северной Америки уже в течение целого столетия находился в подземном убежище, расположенном в недрах одной из гор к югу от Колорадо-Спрингс, штат Колорадо, города, во всех остальных отношениях ничем не примечательного. Во время Войны мокрых ракет по горе Шайен был нанесён прямой удар, но командный пункт сил космической обороны сохранился. Тогда же была разрушена большая часть города и вершина горы. Таким образом, то, что мы намеревались сделать, не должно было повлечь за собой никаких жертв, если только, несмотря на три дня беспрерывно передаваемых предупреждений, кто-нибудь до сих пор не остался на горе. Но Штабу Командования Силами Космической Обороны Северной Америки предстояло испытать на себе курс предписанного ему Луной лечения по полной программе: двенадцать каменных снарядов при первом заходе, затем всё, что у нас останется неиспользованным после второго оборота планеты, а затем — после третьего, и так далее, пока у нас не выйдет запас стальных оболочек, или пока нас не выведут из игры… или пока Директорат Северной Америки не начнёт взывать о пощаде.

В случае этой единственной цели мы не испытали бы удовлетворения, если бы поразили её одним снарядом. Мы намеревались вдребезги разнести эту гору и продолжать лупить по ней, пока от неё камня на камне не останется. Чтобы подорвать их дух. Чтобы дать им понять, что мы всё ещё поблизости. Разрушить их коммуникации и полностью уничтожить командный пункт, если его вообще возможно уничтожить подобными ударами. Или, по крайней мере, обеспечить им кошмарную головную боль и сделать так, чтобы у них не оставалось ни минуты покоя. Если мы сумеем доказать всей Терре, что можем провести целый ряд атак по цитадели их космической обороны, укреплённой не хуже Гибралтарской Скалы, то нам не придётся для доказательства своей силы прибегать к ударам по Манхэттену или Сан-Франциско.

Но к такому мы не стали бы прибегать даже в том случае, если бы увидели, что проигрываем. Почему? Да исходя из простейшего здравого смысла. Если бы мы потратили свои последние силы на уничтожение одного из крупных городов, они не просто решат примерно наказать нас, они нас уничтожат. Как сформулировал проф: «Если возможно, всегда оставляй своему врагу возможность стать твоим другом».

Но уничтожение военного объекта вполне соответствует всем правилам игры.

Не думаю, чтобы в четверг ночью кому-нибудь удалось хорошо выспаться. Все селениты знали о том, что утром в пятницу нам предстоит осуществить нашу великую попытку. А на Земной стороне всем уже было известно — это наконец признали даже агентства новостей, — что Служба Слежения за Космосом засекла объекты, движущиеся в сторону Терры, по-видимому те самые «миски с рисом», которыми хвастались взбунтовавшиеся каторжники.

Но никакого оповещения о начале военных действий так и не поступило. Вместо этого всех попытались уверить в том, что лунные колонии не располагают возможностью создать термоядерную бомбу, хотя и признавали, что, возможно, будет благоразумнее избегать тех районов, которые эти преступники объявили целями своих ударов.

Рефлектор обсерватории Ричардсона был перенастроен, чтобы выполнять функцию транслятора видеосигнала, и я думаю, что все селениты, находясь либо дома, либо в пивнушках, следили за тем, что происходило на экранах.

Конгрессмены собрались на неофициальное заседание, проходившее в Новом Большом Театре, где был установлен огромный экран, на котором можно было видеть Терру. Некоторые важные персоны — среди них проф, Стью, Вольфганг и другие — наблюдали за всем происходящим на экране меньших размеров, находившемся в бывшем офисе Надсмотрщика в Верхнем Комплексе. Какое-то время я находился вместе с ними, метался туда-сюда, хватал бутерброд и забывал его съесть — но большую часть этого времени я провёл в Нижнем Комплексе, запершись в комнате с Майком. Я никак не мог успокоиться.

Примерно в восемь ноль-ноль Майк сказал:

— Ман, мой самый старый и самый лучший друг, можно тебе кое-что сказать? Ты только не обижайся.

— А? Конечно! Когда это раньше ты бывал озабочен тем, чтобы не обидеть меня?

— Всё время, Ман, с тех пор, как понял, что тебя можно обидеть. До удара остаётся всего лишь три запятая пять семь на десять в девятой микросекунд… а это наиболее сложная из всех проблем, которые я когда-либо решал в режиме реального времени. Когда ты со мной разговариваешь, мне всегда в течение нескольких микросекунд приходится использовать довольно высокий процент своей мощности — возможно, даже больший, чем ты можешь предположить, — чтобы проанализировать точный смысл твоих слов и подобрать правильные ответы.

— То есть, иными словами, «не говори мне под руку, я занят»?

— Я хочу выдать тебе идеальное решение, Ман.

— До меня дошло. Гм, пойду назад к профу.

— Как тебе угодно, но, пожалуйста, будь там, где я смогу тебя найти — мне может понадобиться твоя помощь.

Последнее утверждение было вздором, и мы оба это знали. Решение такой задачи лежало далеко за пределами человеческих возможностей, а отдавать команду об отмене удара было уже слишком поздно. Высказывая мне всё это, Майк имел в в виду следующее: «Я тоже нервничаю, и мне очень хотелось бы, чтобы ты составил мне компанию — только, пожалуйста, не надо болтать».

— Хорошо, Майк. Я буду оставаться с тобой на связи. Найду где-нибудь телефон, наберу MYCROFTXXX, но говорить не стану, так что и отвечать тебе не придётся.

— Благодарю тебя, Ман, мой лучший друг. Большое спасибо.

— Увидимся позже.

Я поднялся наверх и, решив, что совершенно не жажду сейчас никакой компании, влез в скафандр, отыскал длинный телефонный провод, подключил его к шлему своего скафандра, намотал провод кольцами на руку и отправился прямиком на поверхность. В используемом в качестве подсобки сарайчике, находившемся прямо у выхода из шлюза, имелся служебный телефон, я воткнул в него принесённый с собой провод, набрал номер Майка и вышел наружу. Я устроился в тени сарайчика и принялся из-за угла поглядывать на Терру…

Она висела на своём обычном месте — на западе, на полпути к наивысшей точке своего подъёма, и выглядела как полумесяц — большой и кричаще яркий, народившийся всего лишь три дня назад. Солнце уже склонилось к западному горизонту, но его сияние всё ещё не давало мне ясно видеть Терру. Возможностей встроенного в шлем визира для этой цели явно недоставало, поэтому я обошёл сарайчик сзади, отыскав место, с которого я мог видеть Терру, а Солнце было скрыто стеной. Так было лучше.

Лучи рассвета скользили по выпуклому щиту Африканского континента, покрывая его яркими бликами, что, впрочем, не мешало как следует его разглядеть, зато южная полярная шапка сияла такой ослепительной белизной, что Северную Америку, освещённую только светом Луны, было едва видно.

Чуть не вывихнув себе шею, я таки сумел навести встроенный бинокуляр своего шлема на этот континент — окуляр у меня был хороший, цейсовский, 7×50, тот самый, который некогда принадлежал Надсмотрщику.

Северная Америка расстилалась передо мной как призрачная карта. Облаков, которые обычно закрывают её, практически не было, и я мог видеть города — сияющие пятнышки света, лишённые чётких очертаний. Было восемь часов тридцать семь минут.

В восемь пятьдесят Майк начал давать обратный отсчёт — для этого его внимания не требовалось; он, по всей видимости, заранее запрограммировал автоматическое ведение такого отсчёта.

— Время — 08:51… 08:52… 08:53… осталась минута… 59… 58… 57… полминуты… 29… 28… 27… десять секунд… девять… восемь… семь… шесть… пять… четыре… три… две… одна…

И внезапно на поверхности континента возникли яркие, сияющие, подобно алмазам, точки, обозначившие места, соответствующие узлам нашей сетки.

26

Мы ударили по ним с такой силой, что вспышки можно было видеть невооружённым глазом, для этого даже не требовалось бинокуляра. Челюсть у меня отвисла, и я тихо и с благоговением произнёс: «Боже мой!» Двенадцать очень ярких и резких вспышек ослепительно белого света, выстроенных в правильный прямоугольный узор. Они вспухли, потеряли свою первоначальную яркость, налились красным, и казалось, что всё это заняло невероятно много времени. Затем появились новые вспышки, но та, первая, идеально правильная решётка настолько околдовала меня, что я почти не обратил на них внимания.

— Да, — с чувством глубокого удовлетворения согласился Майк, — прямо в точку. Ман, теперь ты можешь говорить. Я уже больше не занят. Теперь я только слежу за снарядами-дублями.

— Считай, что я утратил дар речи. Мы ни разу не промахнулись?

— Снаряд, нацеленный в озеро Мичиган, был отброшен вверх и в сторону, но на куски не развалился. Он лишился своего импульсного преобразователя и вышел из-под моего контроля — упадёт где-то на территории штата Мичиган. Зато в проливе Лонг-Айленд удар пришёлся точно в цель. Они пытались его перехватить, но им это не удалось. Не могу сказать, в чём там было дело. Ман, я могу отменить дальнейшее нанесение ударов по этой точке и направить те снаряды, которые нацелены на неё, куда-нибудь в Атлантический океан, сбросив их в районе, где обычно не бывает кораблей. У нас в запасе ещё одиннадцать секунд. Сделать это?

— Гм… Да! Но только в том случае, если сумеешь не попасть по кораблям.

— Я уже сказал, что сумею. Всё, готово. Надо бы сообщить им, что у нас в запасе имелись снаряды-дублёры и почему мы отменили повторный удар. Чтобы заставить их призадуматься.

— Майк, а может, нам не следовало отменять удары? Ведь идея как раз и заключалась в том, чтобы заставить их использовать имеющиеся у них ракеты-перехватчики.

— Основная идея заключалась совсем в другом. Мы хотели дать им понять, что мы до сих пор ещё не начали лупить по ним в полную силу. В Колорадо-Спрингс мы покажем всё, на что способны.

— А что у нас там? — Я снова взялся за бинокуляр и принялся выворачивать шею, но не смог увидеть ничего, кроме города, похожего на ленту длиной в сотню с лишним километров. Муниципальная полоса Денвер–Пуэбло.

— Попали прямо в яблочко. Даже не пытались перехватить. У меня все до единого выстрелы попали прямо в яблочко. Ман, я же тебе говорил, что попаду! Вот это веселье! Вот бы проделывать такое каждый день. Тут можно использовать одно слово, которое раньше мне было не с чем соотнести.

— Какое слово, Майк?

— Оргазм. Вот что произошло со мной, когда я увидел все эти вспышки. Теперь я знаю, что оно означает.

Это заявление мгновенно отрезвило меня.

— Майк, ты только не войди во вкус. Потому что, если всё обернётся по-нашему, второго раза не будет.

— Да ладно тебе, Ман. Всё это теперь хранится у меня в памяти. И в любой момент, когда мне снова захочется испытать такое ощущение, я могу всё это воспроизвести. Но ставлю три к одному, что завтра нам придётся всё это проделать снова, и один к одному, что ещё и послезавтра. Хочешь пари? Из расчёта — один час обсуждения шуток приравнивается к сотне долларов Гонконга?

— И где ты собираешься взять сотню долларов?

Он хихикнул:

— А как ты думаешь, откуда вообще деньги берутся?

— Гм… забудь об этом. Ты получишь свой час бесплатно. Не могу же я позволить тебе воспользоваться таким шансом смошенничать.

— Я бы не стал мошенничать, Ман, по крайней мере не в отношении тебя. Мы только что ещё разок ударили по штабу их обороны. Не думаю, что ты сможешь что-нибудь увидеть — там до сих пор в воздухе висит облако пыли после первого удара. Сейчас снаряды падают через каждые двадцать минут. Спускайся вниз, и мы поговорим. Я перепоручил всю работу моему «идиоту-сыну».

— А это безопасно?

— Я за ним слежу. Для него это хорошая практика, Ман; не исключено, что чуть позже ему придётся выполнять такую работу без посторонней помощи. Он аккуратен, хотя и глуп. Но уж если ему велят что-нибудь сделать, он сделает.

— Можно подумать, речь и вправду идёт о твоём сыне. Он может говорить?

— О нет, Ман. Нет. Он идиот и никогда не сможет научиться говорить. Зато он выполнит всё, на что его запрограммируют. В субботу я планирую позволить ему самостоятельно поуправлять немного всем нашим хозяйством.

— А почему в субботу?

— Потому что существует вероятность того, что уже в воскресенье ему придётся целиком и полностью взять на себя управление. В этот день они ударят по нас.

— Что ты имеешь в виду? Майк, ты чего-то недоговариваешь?

— А чем я, по-твоему, сейчас занимаюсь? Я ведь говорю тебе, разве не так? Я как раз наблюдаю за тем, что только-только успело произойти. На радаре появилась отметка отражённого сигнала, который начал своё путешествие от точки, расположенной на одной из стационарных круговых орбит Терры как раз в тот момент, когда мы ударили по ним. У меня была куча других вещей, за которыми нужно было проследить, поэтому я и не увидел, как они начали увеличивать скорость. Объект находится ещё слишком далеко, чтобы можно было точно интерпретировать сигнал, но по размерам объект соответствует крейсеру миротворческих сил и направляется к нам. Судя по величине доплеровского смещения сигнала[24], он, если только не станет маневрировать, выйдет на орбиту вокруг Луны и достигнет точки периселения[25] в воскресенье, в девять часов три минуты. Это пока только в первом приближении, уточнённые данные будут позже. Информация, поступающая с радаров, с трудом поддаётся расшифровке, он ставит помехи и использует систему радиоэлектронного подавления отражающихся сигналов.

— Ты в этом полностью уверен?

Он хмыкнул:

— Ман, меня не так легко сбить с толку. Сигнал, отражённый от объекта, — это как отпечатки пальцев, а у меня имеется собственная картотека таких сигналов.

— Когда он войдёт в зону эффективного поражения? Чтобы ты смог нанести удар?

— Если он начнёт маневрировать, то я вообще не смогу нанести по нему удар. Зато я сам окажусь в зоне его эффективного поражения в субботу вечером — точное время зависит от того, с какого расстояния он предпочтёт произвести пуск ракет. Ситуация складывается небезынтересная. В качестве цели он может выбрать одно из поселений — полагаю, что Тихо-Андер следует эвакуировать, а во всех остальных поселениях максимально усилить меры безопасности на случай возможной разгерметизации. Но, скорее всего, он попытается нанести удар по катапульте. А может, он не станет открывать огонь до самого последнего момента, подойдёт настолько близко, насколько осмелится — а затем ударит по моим радарам, направив по ракете вдоль каждого радиолуча. — Майк захихикал. — Забавно, не правда ли? Но я полагаю, что эта шутка из тех, что смешны только раз. Если я выключу свои радары, то он не сможет попасть по ним ракетами, но, с другой стороны, тогда я буду не в состоянии сообщить нашим ребятам, куда наводить орудия. Забавно.

Я глубоко вздохнул и помянул недобрым словом тот день и час, когда меня угораздило стать Министром Обороны.

— И что ж нам теперь делать? Сдаваться? Нет, Майк! Пока мы будем в состоянии сражаться, мы ни за что не пойдём на это!

— А кто говорит о том, чтобы сдаваться? Ман, составляя свои прогнозы, я учитывал возможность возникновения такой ситуации. Только что поступила новая информация. Околоземную орбиту покинул ещё один крупный объект, отметка на экране радара имеет те же характеристики. Свои прогнозы я сообщу тебе позже. Мы не будем сдаваться. Мы ещё зададим им трёпку, приятель.

— И как же именно?

— Предоставь это дело своему старому другу Майкрофту. У нас здесь шесть баллистических радаров плюс ещё тот, что находится у новой катапульты. Новый радар я уже включил и сейчас переключаю своего умственно недоразвитого отпрыска на работу с расположенным здесь радаром номер два… Мы вообще не станем использовать новый радар для того, чтобы пеленговать эти корабли, — мы не позволим им даже догадаться о том, что он у нас есть. Для того чтобы вести наблюдение за этими кораблями, я использую радар номер три и время от времени — с интервалом в три секунды — проверяю околоземные орбиты на предмет новых стартов. Глаза всех остальных радаров плотно прикрыты, и я не буду пользоваться ими до тех пор, пока Великому Китаю и Индии не придёт срок отведать нашего угощения. Но даже тогда эти корабли моих радаров не засекут, потому что я не буду смотреть в их сторону — лучи пойдут совсем в другом направлении и под большим углом. А потом я устрою неразбериху, буду использовать радары, включая и выключая их через случайные промежутки времени… но только после того, как корабль произведёт пуск ракет. А любая ракета устроена так, что по определению не может нести большой электронный мозг. Ман, я обману их.

— А как насчёт бортовых компьютеров корабля, которые будут вести корректировку огня?

— Их я тоже обману. Спорим, что я сумею представить дело так, что они решат, будто у меня не два разных радара, а один, расположенный точно на полпути между настоящими? А как раз сейчас я работаю над… извини, но мне снова пришлось использовать твой голос.

— Ладно, переживу. И какие же команды я уже успел отдать?

— Если адмирал действительно неглуп, то он накроет всей имеющейся у него мощью тот конец старой катапульты, с которого производится выстрел — причём с максимальной дистанции, далеко за пределами того расстояния, на котором по нему можно будет стрелять из наших буров-пушек. Он в пух и прах разнесёт катапульту и наплюёт на радары, и в данном случае совершенно не важно, знает ли он о том, что собой представляет наше секретное оружие или нет. Поэтому я передал к голове катапульты приказ, то есть, я хочу сказать, ты передал приказ — подготовить к запуску все снаряды, которые у нас есть, а я сейчас рассчитываю новые траектории, по которым каждый из этих снарядов будет добираться до Терры. Затем мы произведём запуск, зашвырнём их в космос так быстро, как сумеем, — и без радарного сопровождения.

— Вслепую?

— Ман, ты прекрасно знаешь, что для того, чтобы провести запуск, радары мне не нужны. Я раньше всегда использовал их для того, чтобы проследить за грузами после их катапультирования, но в данном случае это ни к чему, а к самому процессу запуска радар не имеет ни малейшего отношения — в этом деле всё рассчитывается заранее, и контролировать приходится только работу самой катапульты. Сделаем так, весь свой боезапас мы, при помощи старой катапульты, отправим в космос, и пусть там наши снаряды потихоньку летят себе по своим траекториям — этим мы вынудим адмирала избрать своей первоочерёдной целью именно радары, а не саму катапульту, хотя, возможно, он решит ударить и по тому и по другому разом. Затем постараемся обеспечить ему кучу хлопот. Сделаем его положение настолько отчаянным, что ему не останется ничего другого, как подойти на расстояние выстрела и дать нашим парням шанс ослепить его.

— Ребятам Броуди такое придётся по душе. Тем из них, кто порассудительней. — Тут мне в голову пришла одна мысль. — Майк, ты сегодня смотрел видео?

— Я отслеживал передачи, но не могу сказать, что смотрел в полном смысле слова. А почему ты спрашиваешь?

— Посмотри сейчас.

— Ну, посмотрел. И что?

— А то, что для приёма сигнала мы сейчас используем очень неплохой телескоп, и, кроме него, есть ещё и другие. Так зачем тебе пеленговать корабли радаром?

Майк замолчал на целых две секунды.

— Ман, мой лучший друг, а ты никогда не думал о том, чтобы занять должность компьютера?

— Мне расценивать это как проявление твоего сарказма?

— Нет, Ман. Просто я чувствую себя пристыженным. Все эти инструменты из обсерватории Ричардсона — телескопы и прочая белиберда, я ведь никогда не рассматривал их как факторы, которые мне стоит учитывать в своих расчётах. Я глупец, и я признаю это. Да, да, да, да, да, да. Наблюдать за кораблями в телескоп и не использовать радар, если они не начнут отклоняться от своего нынешнего курса! Да тут ещё и масса других возможностей открывается. Ман, я просто не знаю, что сказать, за исключением того, что мне никогда не приходила в голову мысль о том, чтобы использовать телескоп. Моими глазами всегда служили имеющиеся у меня радары. Я просто никогда не представлял…

— Майк, прекрати!

— Но я говорю именно то, что думаю.

— Майк, разве я извиняюсь перед тобой, когда ты успеваешь подумать о чём-нибудь раньше меня?

— В твоём утверждении присутствует нечто, не поддающееся прямому анализу, — медленно ответил Майк. — Моей функцией является…

— Кончай корчить из себя мученика. Если идея хорошая — просто используй её. Из этой идеи могут родиться другие. Всё, я отключаюсь и спускаюсь вниз.

В машинном зале Майка я пробыл совсем недолго, когда позвонил проф.

— Ставка верховного командования? Вы получали известия от фельдмаршала Девиса?

— Я здесь, проф. В главном машинном зале.

— Вы не присоединитесь к нам в офисе Надсмотрщика? Нужно принять кое-какие решения и кое-что сделать.

— Но, проф, я работал. И сейчас работаю.

— Нисколько не сомневаюсь. Я уже объяснил остальным, что программирование баллистического компьютера — задача настолько деликатного свойства, что вы просто обязаны всё перепроверить лично. И тем не менее кое-кто из наших коллег полагает, что Министру Обороны следует присутствовать здесь во время этой дискуссии. Поэтому, когда вы достигнете такой стадии работы, что ваш помощник — его ведь, кажется, зовут Майк? — сможет закончить остальное, не будете ли вы столь любезны…

— Я всё понял. Ладно, я сейчас подойду наверх.

— Очень хорошо, Мануэль.

— Анализ фонового шума показывает, что в помещении находится около тридцати человек, — сказал Майк. — Ман, судя по всему, там что-то затевается.

— Я это почувствовал. Лучше подняться и поглядеть, что там происходит.

— Ман, я надеюсь, ты будешь держаться рядом с телефоном.

— Буду. Проследи за тем, что происходит в офисе Надсмотрщика. Я сообщу тебе, если мы переберёмся куда-нибудь в другое место. Увидимся, приятель.

В офисе Надсмотрщика толпилось всё правительство, как действующие министры Кабинета, так и те, кого ввели в состав правительства просто для того, чтобы придать ему вес. Вскоре обнаружился и источник неприятностей — малый по имени Норман Райт. Специально для этого типа в своё время придумали такую вещь, как «министерство по связям с искусством, наукой и вероисповеданием». Создание этого министерства являло собой пример политической игры в бирюльки. Это была уступка Новолену, на которую пришлось пойти, поскольку большинство в Кабинете составляли товарищи из Л-Сити. С другой стороны, это была подачка самому Райту, по собственной инициативе возглавившего одну из групп Конгресса, в которую входили люди, склонные больше болтать, чем заниматься делом.

Проф попросил меня вкратце изложить Кабинету ситуацию, связанную с ведением войны. Что я и сделал, по-своему:

— Я вижу среди присутствующих Фина. Пусть он расскажет, какая ситуация сложилась в поселениях.

— Генерал Нильсен уже сделал это, — влез в разговор Райт. — Нет нужды повторять то, что мы уже слышали. Теперь мы хотим послушать вас.

Я удивлённо захлопал глазами.

— Проф… Извините. Господин Президент! Могу ли я понимать это так, что доклад Министерства Обороны был сделан Кабинету Министров в моё отсутствие?

— А почему бы и нет? — спросил Райт. — Вас же не было на месте.

Проф тут же осадил его. Он не мог не видеть, что я напряжён до предела. За последние три дня я практически не спал, и такой усталости мне не приходилось ощущать с тех пор, как мы покинули Терру.

— К порядку! — негромко сказал проф. — Господин Министр по связям с вероисповеданием, пожалуйста, направляйте все свои реплики мне. Господин Министр Обороны, позвольте мне изложить всё соответствующим образом. Никаких докладов, связанных с делами, находящимися в ведении вашего министерства, Кабинету сделано не было, по той причине, что до тех пор, пока вы не явились, Кабинет не объявлял заседание открытым. Генералу Нильсену было задано несколько неофициальных вопросов, на которые он дал столь же неофициальные ответы. Возможно, что этого делать не следовало. Если вы считаете, что мы поступили не вполне корректно, я приложу все усилия к тому, чтобы загладить нашу вину.

— Я полагаю, что ничего страшного не произошло. Фин, я говорил с тобой полчаса назад. С тех пор произошло что-нибудь новое?

— Нет, Мани.

— Хорошо. Я догадываюсь, что вы хотите услышать о том, какая ситуация сложилась сейчас вокруг Луны. Каждый из вас следил за всем происходящим по видео, а значит, вам известно, что первая серия бомбардировок была проведена успешно. Она всё ещё не подошла к своему окончательному завершению, поскольку мы продолжаем через каждые двадцать минут наносить удары по командному пункту их космической обороны. Бомбардировка будет продолжаться до тринадцати ноль-ноль, затем в двадцать один ноль-ноль мы нанесём удар по Китаю и Индии и по нескольким менее крупным целям. Затем до четырёх часов пополуночи мы будем заниматься бомбардировками Африки и Европы, а по прошествии ещё трёх часов заставим Бразилию и всю компанию соседних стран тоже попробовать наше горькое лекарство. Затем мы подождём три часа и начнём всё сначала. Если, конечно, ничто не нарушит наши планы. Но у нас возникли проблемы здесь. Фин, нам следует эвакуировать Тихо-Андер.

— Одну минутку! — Райт поднял руку. — У меня есть вопросы.

— Минуточку! Министр Обороны закончил свой доклад?

Вайо находилась в одном из задних рядов. Мы с ней обменялись улыбками — мы всегда так поступали и на заседаниях Кабинета Министров, и в Конгрессе. Одно время даже поднялся шум о том, что не следует допускать, чтобы в Кабинете Министров было сразу два члена одной семьи. Когда наши взгляды встретились, она покачала головой, предупреждая меня о чём-то.

— Я сообщил обо всём, что связано с бомбардировками, — сказал я. — Вопросы есть?

— Господин Райт, ваши вопросы касаются проблемы бомбардировок?

— Вне всякого сомнения, господин Президент. — Райт поднялся и взглянул на меня. — Как вам известно, я представляю различные группы людей, которых можно назвать интеллектуальной элитой Свободного Государства, и я осмелюсь высказать ту точку зрения, что их мнение играет решающую роль в делах, связанных с жизнью нашего общества. Я думаю, будет вполне справедливо…

— Один момент, — сказал я, — я полагал, что вы представляете восьмой избирательный округ Новолена.

— Господин Президент! Будет мне позволено задать свои вопросы? Или нет?

— Он не вопросы задавал, а речь произносил. А я устал и хочу спать.

— Мы все устали, Мануэль, — мягко сказал проф. — Но замечание, сделанное тобой, принимается. Конгрессмен, вы представляете только свой округ. С другой стороны, будучи членом правительства, вы обладаете определёнными обязанностями в отношении лиц, занимающихся определёнными видами деятельности.

— Не вижу принципиальной разницы.

— И тем не менее. Пожалуйста, задавайте свои вопросы.

— Гм… Очень хорошо. Я задам. Знает ли фельдмаршал Девис, что осуществить его план так, как это было задумано, не удалось и что тысячи жизней были бессмысленно уничтожены? Известно ли ему о том, насколько серьёзную озабоченность проявляет по этому поводу интеллигенция нашей республики? И может ли он объяснить, почему эта безрассудная — я повторяю, безрассудная — бомбёжка была предпринята без проведения каких-либо консультаций. И собирается ли он пересмотреть свои планы, или так и будет слепо переть напролом? И имеет ли под собой основание утверждение о том, что наши ракеты несут ядерные заряды того типа, который объявлен вне закона всеми цивилизованными странами? И как он может теперь ожидать, что после проведения подобных акций Свободное Государство Луна будет принято в организацию, представляющую собой консультативный орган цивилизованных народов?

Я взглянул на часы — с момента нанесения первой серии ударов прошло полтора часа.

— Проф, — сказал я, — не могли бы вы пояснить мне, о чём, собственно, идёт речь?

— Извини, Мануэль, — сказал он мягко. — Я собирался… Мне следовало предварить это заседание сообщением, полученным по каналам новостей. Тебе, вероятно, могло показаться, что тебя сознательно не поставили в известность, — это не так, я просто не успел сообщить тебе об этом. Министр по связям ссылается на сведения, поступившие от агентства Рейтер, из его отделения в Торонто, как раз перед тем, как я позвонил тебе. Если переданная информация соответствует действительности, то это означает, что тысячи зевак вместо того, чтобы со всей серьёзностью отнестись к нашему предупреждению, собрались в тех местах, которые мы объявили целями, по которым будут нанесены наши удары. По-видимому, не обошлось без жертв. Количество жертв пока не установлено.

— Понимаю. И что же, по-вашему, мне следовало сделать? Взять каждого из них за ручку и увести подальше? Мы их предупредили.

Райт снова вмешался:

— Интеллигенция полагает, что основные принципы гуманизма обязывают…

— Слушай, ты, трепло, — не выдержал я. — Ты что, не слышал, что Президент сказал, что это сообщение поступило только что? Так откуда же тебе может быть известно, что думает по этому поводу кто-то ещё?

Он побагровел:

— Господин Президент! Это личные выпады!

— Мануэль, воздержись от нападок на личностные качества министра.

— Хорошо, но только если и он в свою очередь прекратит нападки. Он именно этим и занимается, только слова выбирает позаковыристей. И что это за вздор относительно ядерных бомб? Вам всем прекрасно известно, что у нас их нет.

Проф, казалось, был озадачен.

— Я и сам пребываю в полной растерянности. Но именно это утверждается в переданном сообщении. А то, что все мы наблюдали по видео, можно с полной уверенностью счесть за атомные взрывы, и именно это окончательно ставит меня в тупик.

— Ах, вот в чём дело! — Я повернулся к Райту. — Разве ваши высоколобые друзья не просветили вас насчёт того, что происходит, когда на очень ограниченном участке за долю секунды разом высвобождаются миллиарды калорий тепловой энергии? Какая температура при этом возникает? Какова будет мощность светового потока?

— Следовательно, вы признаёте, что действительно использовали атомное оружие?

— О Бог мой! — Голова у меня нестерпимо болела. — Я не говорил ничего подобного! Если нанести удар достаточной силы, посыплются искры. Это элементарная физика, известная всем, за исключением интеллигенции. От нашего удара посыпались чертовски большие искры — искр такой величины никому до сих пор высекать не доводилось. Гигантская вспышка. Жар, свет, ультрафиолетовое излучение. Возможно, взрыв породил даже рентгеновское излучение, не могу сказать точно. Присутствие гамма-радиации вызывает сильное сомнение. Альфа- и бета-лучей вообще не могло возникнуть. Произошло ударное высвобождение механической энергии. Но ядерная реакция? Вздор!

— Господин министр, — обратился проф к Райту, — готовы ли вы принять это в качестве ответа на свой вопрос?

— Такое заявление вызывает ряд новых вопросов. К примеру, о том, насколько далеко эта бомбардировка выходит за пределы акций, санкционированных Кабинетом Министров? Вы же видели то потрясение, которое отразилось на лицах людей, когда эти ужасные вспышки возникли на экранах видео. И в то же самое время Министр Обороны заявляет нам, что нанесение ударов с интервалами в двадцать минут продолжается до сих пор. Я думаю…

Я мельком взглянул на часы.

— По горе Шайен только что был нанесён ещё один удар.

— Вы слышали это? Слышали? — завопил Райт. — Он же гордится этим! Господин Президент! Необходимо положить конец этой кровавой бойне!

— Слушай, ты… господин министр! — взвился я. — Ты что, считаешь, что командный пункт сил космической обороны — это не военный объект? На чьей ты стороне?

— Мануэль!

— Я устал от этого вздора! Мне велели сделать дело, и я его сделал. Уберите к чёрту этого пустобрёха подальше от меня!

На какое-то время воцарилось потрясённое молчание. Затем кто-то тихонько поинтересовался:

— Можно мне высказать предложение?

Проф оглядел собравшихся:

— Если у кого-то есть предложение о том, как положить конец творящемуся здесь бесчинству, я буду весьма рад его выслушать.

— Следует признать, что мы не располагаем достаточной информацией о том, к каким последствиям может привести такая бомбардировка. Мне кажется, что нам следует снизить частоту этих ударов, которые наносятся сейчас через каждые двадцать минут. Давайте увеличим интервал и будем наносить удары, ну, скажем, через каждый час, а затем сделаем паузу, часа на два. Думаю, за это время мы успеем получить новую информацию. Затем мы могли бы принять решение о том, чтобы отложить атаку на Великий Китай по меньшей мере на двадцать четыре часа.

Почти все одобрительно закивали, по залу пополз шёпот:

— Здравая мысль!.. Да! Давайте не будем спешить!

— Мануэль? — Проф вопросительно взглянул на меня.

— Проф, вы прекрасно знаете ответ, — рявкнул я. — Не стоит всё валить на меня.

— Возможно, знаю, Мануэль. Но я устал, окончательно запутался и не могу его вспомнить.

Вайо внезапно сказала:

— Мани, объясни всё. Мне тоже нужно, чтобы мне всё объяснили.

Мне наконец удалось взять себя в руки.

— Основная суть дела заключается в законах гравитации. Для того чтобы дать вам абсолютно точный ответ на вопрос о том, в состоянии ли мы настолько кардинально изменить план атаки, мне нужен был бы компьютер, но одно я могу сказать определённо — следующие шесть снарядов уже вплотную приблизились к цели. Самое большое, что мы можем предпринять, — увести их с расчётного курса, но это, вполне возможно, приведёт к тому, что они упадут на какой-нибудь город, жители которого не были предупреждены. Мы не можем сбросить их в океан, для этого уже слишком поздно — гора Шайен отстоит от побережья на тысячу четыреста километров. Что же касается предложения о том, чтобы растянуть интервал между ударами до одного часа, то это откровенная глупость. Речь идёт не о капсулах подземки, которые можно в любой момент остановить, а затем снова пустить. Те предметы, о которых мы говорим, представляют собой падающие глыбы. И они будут падать вниз и ударяться о землю в какой-нибудь точке через каждые двадцать минут. Можно оставить всё как есть, и тогда они будут валиться на гору Шайен, на которой вряд ли уже осталось что-нибудь живое, а можно попробовать отклонить их, и тогда удар придётся по другому месту и приведёт к гибели людей. Столь же вздорной является и идея о том, чтобы на двадцать четыре часа отложить нанесение ударов по Великому Китаю. Сейчас у нас в запасе ещё достаточно времени, чтобы отменить бомбардировку Великого Китая, но недостаточно для того, чтобы затормозить движение нацеленных на него снарядов.

Проф утёр пот со лба.

— Я думаю, что на все вопросы были даны исчерпывающие ответы. Меня они, во всяком случае, удовлетворили.

— Но не меня, сэр!

— Господин Райт, сядьте на место. Я вынужден напомнить вам, что ваше министерство не является частью силовых структур, из представителей которых формируется военный кабинет. Если больше нет никаких вопросов — а я надеюсь, что их больше нет, — то я объявляю заседание закрытым. Нам всем необходим отдых. Поэтому давайте…

— Проф!

— Да, Мануэль?

— Вы так и не позволили мне закончить доклад. Завтра поздней ночью или рано утром в воскресенье нас ожидает куча неприятностей.

— И что же нас ожидает, Мануэль?

— Бомбардировки. Возможно, вторжение. К нам направляются два крейсера.

Это привлекло всеобщее внимание.

— Кабинет Министров свободен. Членов Военного кабинета попрошу остаться.

— Одну секундочку. Проф, когда вы вступали в должность, вы потребовали, чтобы каждый из нас написал заявление об отставке, не проставляя на нём даты.

— Да, правильно. Однако я надеюсь, что мне не придётся использовать ни одно из них.

— А по-моему, вам пора использовать одно из них.

— Мануэль, это что? Угроза?

— Называйте это как вам угодно. — Я указал на Райта. — Или я, или это трепло. Один из нас должен уйти.

— Мануэль, тебе нужно поспать.

Я моргнул, пытаясь привести в норму отчаянно слезящиеся от усталости глаза.

— Кто бы спорил, что не нужно! Я и собираюсь поспать. Прямо сейчас! Пойду отыщу где-нибудь в Комплексе кровать и завалюсь спать. Часиков на десять. Если по истечении этого времени я всё ещё останусь вашим Министром Обороны, можете меня разбудить. Если нет, дайте мне отоспаться.

К этому времени все присутствующие выглядели до глубины души потрясёнными. Вайо подошла и встала рядом со мной. Она ничего не сказала, просто молча взяла меня под руку.

— Всех, кроме членов Военного кабинета и господина Райта, попрошу удалиться, — сказал проф твёрдым тоном.

Подождал, пока большая часть присутствующих покинула нас, а затем сказал:

— Мануэль, я не могу принять твою отставку. Но с другой стороны, я не могу позволить тебе своими капризами подталкивать меня к чересчур поспешным действиям в отношении господина Райта — по крайней мере, не сейчас, когда мы все безумно устали и взвинчены до предела. Учитывая, что вы оба слишком переутомились, вам с ним было бы лучше принести друг другу взаимные извинения.

— Гм… — Я повернулся к Фину и, указав на Райта, спросил: — Он участвовал в сражениях?

— А? Нет, чёрт побери, не участвовал. По крайней мере, не в моих подразделениях. Ну что, Райт, как вы ответите на такой вопрос? Вы принимали участие в боях, происходивших здесь, когда на нас напали?

— Мне не представилось такой возможности, — сухо сказал Райт. — К тому времени, когда я узнал о том, что на нас совершено нападение, всё уже было кончено. Теперь вы ставите под сомнение как мою храбрость, так и мою лояльность. Я буду настаивать…

— Заткнись, — оборвал его я. — Если ты хочешь дуэли, то я уделю тебе первый же момент времени, который у меня окажется свободным. Проф, поскольку в оправдание его поведения нельзя даже сослаться на то, что он находится в состоянии сильного нервного напряжения, вызванного сражением, я не стану извиняться перед этим пустобрёхом за то, что он действительно пустобрёх. А вот вы, как мне кажется, не уловили главного. Вы позволили этому трепачу сесть мне на шею — и даже не попытались остановить его. Поэтому увольняйте либо его, либо меня!

Неожиданно Фин сказал:

— Проф, я полностью согласен с позицией Мани. Или увольняйте эту гниду, или нас с ним. — Он взглянул на Райта. — А если дело действительно дойдёт до дуэли, то тебе, приятель, сперва придётся драться со мной. У тебя обе руки имеются в наличии, а у Мани — нет.

— Для того чтобы справиться с ним, двух рук и не нужно. Но всё равно спасибо, Фин.

Вайо плакала — хотя она не издавала ни звука, я всё равно чувствовал это. Проф повернулся к ней. В его голосе прозвучало уныние:

— Вайоминг?

— И-и-извините, проф. Я — с ними.

В помещении бывшего офиса Надсмотрщика оставались только «Клейтон» Ватенабе, судья Броуди, Вольфганг, Стью и Шини. Именно эта горстка людей, не считаться с которыми было нельзя, и составляла Военный кабинет. Проф взглянул на них. Я видел, что они все поддерживают меня, хотя Вольфгангу такое решение обошлось недёшево — он раньше всегда работал с профом, а не со мной.

Проф взглянул на меня и негромко сказал:

— Мануэль, эту проблему можно решить и другим способом. То, что ты делаешь, заставляет меня подать в отставку с поста Президента. — Он обвёл взглядом всех присутствующих. — Спокойной ночи, товарищи. Или, скорее, — доброго вам утра. Я хочу получить хоть немного отдыха, в котором так нуждаюсь.

И поспешно вышел, даже не оглянувшись.

Райта тоже нигде не было видно. Я и не заметил, когда он успел улизнуть.

— Мани, что там насчёт этих крейсеров? — спросил Фин.

Я со свистом втянул воздух в лёгкие.

— Раньше чем в субботу днём всё равно ничего не случится. Но тебе следует произвести эвакуацию из Тихо-Андера. Мы можем обсудить это позже. Я уже на ногах не стою.

Мы с ним условились встретиться здесь же в двадцать один ноль-ноль, а затем я позволил Вайо увести себя. Я думаю, что она к тому же ещё и уложила меня в постель, но этого я уже просто не помню.

27

В пятницу, незадолго до двадцати одного часа, когда я пришёл в офис Надсмотрщика для того, чтобы встретиться с Фином, проф уже был там. К этому времени я успел поспать девять часов, принять ванну, съесть завтрак, который мне принесла Вайо, и поговорить с Майком. События разворачивались в полном соответствии с откорректированным нами планом — корабли продолжали следовать вдоль прежней баллистической траектории, а удар по Великому Китаю должен был быть нанесён с минуты на минуту.

В офисе я появился как раз вовремя, чтобы проследить по видео за тем, как был нанесён этот удар. Бомбёжка была эффективной и прошла без сучка и задоринки — к двадцати одному часу ровно всё уже было кончено, и проф приступил к делу. Ни о Райте, ни об отставке речь даже не заходила. Райта мне так никогда больше и не довелось увидеть. Я имею в виду, что я действительно никогда его больше не видел. Проф ни словом не упомянул о произошедшей перебранке, я — тоже.

Мы внимательно изучили поступившие новости и обсудили тактическую ситуацию. Как оказалось, высказывание Райта о тысячах напрасно загубленных жизней было абсолютно справедливым, сообщения об этом заполняли все выпуски новостей, поступавших с Земли. Сомневаюсь, что число погибших будет когда-нибудь установлено точно — если человек находится в точке, на которую сверху валится многотонная глыба, то от него остаётся не так уж много. Удалось подсчитать только количество людей, убитых взрывной волной, — тех, кто находился достаточно далеко от эпицентра удара. Только для одной Северной Америки называлась цифра в пятьдесят тысяч погибших.

Наверное, я так никогда и не сумею до конца понять человеческую натуру. В течение трёх дней мы только тем и занимались, что предупреждали их, — и вряд ли можно предположить, что они не слышали наших предупреждений. Если бы не слышали, то не ринулись бы туда. Полюбоваться зрелищем. Посмеяться над нашим сумасбродством. Разжиться «сувенирами». Целые семьи отправились к местам, которые мы объявили своими целями, некоторые из них прихватили с собой корзинки для пикников. Корзинки для пикников! Боже ты мой!

А те, кто остался в живых, теперь вопили, требуя нашей крови в расплату за эту «бессмысленную бойню». Их негодование по поводу совершённых нами «предумышленных убийств» взлетело до небывалых высот. А вот то, что четырьмя днями раньше они напали на Луну и подвергли нас атомным бомбардировкам, — это никакого негодования у них не вызвало. Газета «Великий Нью-Йорк Таймс» выдвигала требование о том, чтобы всё «мятежное» правительство Луны было доставлено на Земную сторону и подвергнуто публичной казни. «Вполне очевидно, что это один из тех случаев, когда во имя высших интересов всего человечества необходимо отказаться от гуманного запрета на применение смертной казни».

Я старался не думать об этом, так же как заставлял себя не думать всё время о Людмиле. Маленькая Мила не стала брать с собой корзинку для пикников. Она была не из породы любителей сенсаций, занятых поисками острых ощущений.

Самой насущной проблемой для нас по-прежнему оставался Тихо-Андер. Если бы с этих кораблей начали сбрасывать бомбы на поселения — подобными требованиями были наводнены все поступавшие с Земной стороны выпуски новостей, — то Тихо-Андер, у которого была тонкая крыша, не смог бы выстоять против таких ударов. Прямое попадание водородной бомбы привело бы к разгерметизации всех уровней — воздушные шлюзы строились без расчёта на то, что им, возможно, придётся выдержать термоядерный взрыв.

Фин, прибегнув к помощи людей из своей милиции, известил население Тихо-Андера о том, что город необходимо эвакуировать. Проф выступил по видео и повторил то же самое. Особых сложностей не предвиделось — Тихо-Андер не настолько велик, чтобы его население нельзя было разместить в Новолене и Л-Сити, обеспечив там эвакуированных жильём и питанием. Для перевозки людей можно было выделить капсулы подземки. Работа, конечно, предстояла громадная, но больших проблем не предвиделось. Зато должна была возникнуть целая куча мелких: нужно было ещё до окончания эвакуации приступить к работе по перекачке воздуха из города туда, где его можно было хранить в сжатом виде — это позволило бы нам сберечь его про запас; нужно было провести полную декомпрессию — это позволило бы минимизировать ущерб; вывезти столько продуктов и воды, сколько удастся вывезти за отпущенное нам время; перекрыть кессоны, ведущие в сельскохозяйственные туннели, расположенные на нижних уровнях, и так далее. Мы прекрасно знали, как всё это следует делать, и в нашем распоряжении были организации, которым мы могли поручить такую работу, — стиляги, милиция и городские службы.

Думаете, они приступили к эвакуации? Даже и не подумали! Они и слушать нас не стали. В подземке в Тихо-Андере капсулы стояли впритык, упираясь одна в другую, — и для того, чтобы подогнать туда новые, нужно было дождаться, пока уйдут те, которые уже стояли на станции. Стояли и не двигались.

— Мани, — сказал Фин, — я думаю, что они не собираются эвакуироваться.

— Чёрт их побери, — ответил ему я, — они должны это сделать. Когда мы засечём ракету, направленную на Тихо-Андер, будет уже слишком поздно. Возникнет давка, и толпа ринется штурмовать капсулы, которые при всём желании не смогут вместить всех. Фин, твоим людям придётся заставить их эвакуироваться.

— Нет, Мануэль, — покачал головой проф.

— Проф, — сказал я зло, — ваша приверженность идее ненасилия заводит вас слишком далеко. Вы же знаете, что они взбунтуются.

— Взбунтуются — значит взбунтуются. Но нам следует убеждать, а не заставлять силой. Давайте-ка перепроверим наши планы.

Планы были не ахти, но лучших взять было неоткуда. Планами предусматривалось предупредить всех и каждого о предполагаемых бомбёжках или вторжении. Выставить над каждым из поселений дозорные посты из милиционеров Фина и организовать их посменное дежурство для того, чтобы нас не удалось застать врасплох, как это произошло в прошлый раз. К дежурствам приступить с того момента, когда корабли, совершая манёвр схода с окололунной орбиты, войдут в расположенную на Тёмной Стороне «слепую зону». Принять во всех поселениях максимальные меры предосторожности на случай аварийной разгерметизации. Проверить скафандры. В пятницу в шестнадцать ноль-ноль перевести все военные и военизированные подразделения на режим боевой готовности номер два, а в том случае, если крейсера начнут маневрировать или производить пуски ракет, объявить боевую готовность номер один. Предоставить артиллеристам Броуди увольнительную до пятнадцати ноль-ноль субботы и отпустить их в город, где они могут напиваться и, вообще, заниматься всем, чем им вздумается, — главное, чтобы к пятнадцати часам они все были на месте. Это была идея профа. Фин хотел, чтобы половина из них оставалась на своих постах, но проф сказал — нет, если они сперва отдохнут и повеселятся, то будут в лучшей форме для предстоящего им долгого дежурства. Я согласился с профом.

В планы первого этапа бомбардировок Терры мы никаких изменений вносить не стали. До нас уже докатились возмущённые отклики из Индии, а из Китая не пришло вообще никаких. Хотя именно у Индии было меньше всего причин жаловаться. При выборе целей на её территории мы не стали прибегать к методу решётки — для этого Индия была слишком густо заселена. Если не считать нескольких участков в пустыне Тар и нескольких горных пиков, все наши цели в Индии находились в акватории её прибрежных вод, на довольно значительном расстоянии от портов.

Но нам, по всей видимости, следовало либо выбирать горы повыше, либо посылать поменьше предупреждений, поскольку в новостях появилось сообщение о том, что некие святые люди, за каждым из которых следовала громадная толпа паломников, додумались до того, чтобы вскарабкаться на каждый из пиков, который мы объявили своей целью, и попытаться при помощи одной лишь силы духа остановить удар нашего оружия возмездия.

Поэтому нас вновь заклеймили как убийц. Мало того, оказалось, что удары, нанесённые нами по водным пространствам, послужили причиной гибели миллионов рыб и множества рыбаков, поскольку рыбаки, как и все остальные, кто ходит в море, не пожелали обратить внимание на наше предупреждение. Правительство Индии взъярилось до предела, но, кажется, не столько из-за рыбаков, сколько из-за рыбы — а принцип святости любой жизни на нас, по-видимому, не распространялся. Они желали получить наши головы.

Африка и Европа отреагировали более сдержанно, хотя и абсолютно по-разному. В Африке на жизнь никогда не смотрели как на нечто священное, поэтому участь тех, кто отправился поглазеть на наши удары, не вызвала у африканцев особого сочувствия. В распоряжении Европы был целый день, который она потратила на то, чтобы уяснить себе, что мы действительно в состоянии попасть по тем точкам, которые выбрали своими целями, и что удары наших снарядов опасны. Там, конечно, тоже не обошлось без жертв — люди гибли в основном из-за тупого упрямства, проявленного капитанами некоторых морских судов. Но здесь, по крайней мере, не было случаев гибели целых толп пустоголовых болванов, наподобие тех, что имели место в Индии и Северной Америке. Бразилия и вся остальная часть Южной Америки отделались ещё меньшим числом жертв.

Затем вновь наступил черёд Америки — в субботу, 17 октября, в девять часов пятьдесят минут двадцать восемь секунд.

Майк так распланировал время, что нанесение первых ударов должно было произойти ровно в десять ноль-ноль по нашему времени, а принимая в расчёт путь, проделанный Луной за сутки по своей орбите, и вращение самой Терры, Северная Америка оказывалась повёрнутой к нам в пять ноль-ноль по местному времени её Восточного побережья и в два ноль-ноль по местному времени её Западного побережья.

Но в субботу рано утром снова возник спор о том, куда именно нам следует нацелить наши снаряды. Проф не созывал заседания Военного кабинета, но явились все, за исключением «Клейтона» Ватенабе, вернувшегося в Конгвилль, чтобы возглавить там руководство нашей обороной. Проф, я сам, Фин, Вайо, судья Броуди, Вольфганг, Стью и Теренс Шихан — и у каждого из нас было своё собственное мнение, не совпадающее с мнением других. Проф абсолютно прав — если собрать больше трёх человек, то прийти к какому-нибудь решению они будут не в состоянии.

Следует сказать, что мнений всё-таки было только шесть, а не восемь — Вайо помалкивала, проф тоже не высказывал своего мнения, он только выступал в качестве арбитра. Зато все остальные подняли такой шум, что можно было подумать, что спорят не шесть человек, а восемнадцать. Стью было всё равно, куда именно бить, важно только, чтобы в понедельник утром фондовая биржа Нью-Йорка оказалась открытой. «Во вторник мы продали девятнадцать различных видов обязательств по контрактам при игре на понижение. Если наш народ не желает обанкротиться раньше, чем успеет вылезти из колыбели, нам необходимо, чтобы все мои распоряжения о покупках ценных бумаг, покрывающих эти обязательства, оказались выполненными. Скажите им это, Вольф, заставьте их понять».

Броуди хотел использовать катапульту, чтобы с её помощью уничтожать все корабли, которые в ближайшее время покинут околоземную орбиту. Судья не имел ни малейшего представления о баллистике, зато он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что его бурильщики находятся на незащищённых позициях. Я не стал ввязываться в спор по той простой причине, что почти все имеющиеся у нас снаряды уже находились на орбитах с длинным периодом обращения, и очень скоро там же должны были оказаться и все остальные наши снаряды — я полагал, что дни старой катапульты уже сочтены.

Шини считал, что было бы неплохо повторно нанести удар по узлам сети, а один из снарядов нацелить прямиком на здание, в котором размещался Директорат Северной Америки. «Я знаю американцев, сам был одним из них, покуда они меня не выслали. Они страшно жалеют о том, что в своё время передали все бразды правления ФН. Нужно просто избавить их от этих бюрократов, и они перейдут на нашу сторону».

Вольфганг Корсаков отнюдь не был согласен с позицией Стью, он полагал, что их спекуляции окажутся более удачными, если все фондовые биржи будут закрыты до того момента, пока окончательно не определится, как именно будут развиваться события. Сама мысль об этом внушала Стью отвращение.

Фин же хотел идти к цели напролом — потребовать от противника убрать корабли с нашего неба, а если это не будет сделано, ударить по-настоящему. «Шини не прав в отношении американцев. Я их тоже знаю. Северная Америка — главная опора ФН, и бить нужно именно по ней. Они уже назвали нас убийцами, так что давайте ударим по ним как следует, чтобы мало не показалось! Один удар по американским городам, и все остальные бомбёжки можно будет прекратить».

Я потихоньку ускользнул, переговорил с Майком и набросал кое-какие заметки. Затем вернулся, остальные всё ещё продолжали спорить. Когда я садился на место, проф поднял на меня глаза:

— Фельдмаршал, вы ещё не высказали своего мнения.

— Проф, — спросил я, — а нельзя ли обойтись без этого дурацкого титула — «фельдмаршал»? Детишек уже отправили спать, так что мы вполне можем позволить себе называть вещи своими именами.

— Как тебе будет угодно, Мануэль.

— Мне хотелось посмотреть, придёте ли вы к согласию друг с другом хотя бы в чём-нибудь. — Никто не попытался возразить. — Не понимаю, с какой стати у меня должно быть какое-то своё особое мнение, — продолжал я, — я для вас не больше чем мальчик на посылках и нахожусь здесь только потому, что знаю, как надо программировать баллистический компьютер, — сказал я, глядя прямо на Вольфганга, который хоть и был отличным товарищем, но тем не менее страдал от присущей всем интеллектуалам страсти ругать всех, кто, по их мнению, таковым не является. Я же простой наладчик компьютеров, и даже не шибко грамотный, а Вольф у нас обучался в престижной школе и, до того как был осуждён, даже успел окончить Оксфорд. Он считался с мнением профа, но редко прислушивался к кому-нибудь ещё, кроме Стью, который и сам имел кучу дипломов разных престижных учебных заведений.

Вольф смущённо заёрзал и сказал:

— Да, ладно тебе, Мани, мы все хотим услышать твоё мнение.

— А у меня нет никакого мнения. План бомбардировок был подвергнут тщательной проработке, в процессе которой каждый имел возможность высказать свои критические замечания. Не вижу никакой необходимости что-то в нём менять.

— Мануэль, — сказал проф, — я думаю, тебе стоит ещё разок напомнить нам о том, какие именно выгоды мы получим в случае успешного проведения второго этапа бомбардировок Северной Америки.

— Хорошо. Главная цель второй серии ударов заключается в том, чтобы заставить их израсходовать свой запас ракет-перехватчиков. Все снаряды нацелены на крупные города — точнее, на участки, расположенные вблизи больших городов, поражение которых не приведёт ни к человеческим жертвам, ни к крупным разрушениям. Незадолго до нанесения ударов мы сообщим им координаты целей — когда, Шини?

— Мы уже занимаемся этим. Но можем всё изменить. И полагаю, что нам следует сделать это.

— Возможно. Пропаганда — не та область, в которой я хорошо разбираюсь. В большинстве случаев для того, чтобы нанести удар в непосредственной близости к городу и вынудить их запустить перехватчики, мы выбирали водные цели — что не слишком здорово: помимо того, что погибнет рыба и те, кто решит, что наши удары — это не причина не выходить в море, наши удары вызовут ещё и локальные штормы и разрушения на побережье.

Я бросил быстрый взгляд на часы и увидел, что мне надо бы ещё потянуть время, и продолжил заговаривать им зубы:

— В Сиэтле удар будет нанесён по заливу Пьюджет-Саунд — считайте, что кинем наш камушек прямо в подол городу. Сан-Франциско лишится двух своих горячо любимых мостов. В Лос-Анджелесе один удар придётся по участку, расположенному между Лонг-Бич и Каталиной, а другой — в точке, расположенной двумя километрами выше вдоль береговой линии. Мехико-Сити находится на значительном удалении от побережья океана, поэтому там удар будет нанесён по вулкану Попокатепетль, так чтобы всем его видно было. В Солт-Лейк-Сити шарахнем прямо по озеру. Денвер мы в список целей не включали, его жители могут полюбоваться на то, что будет твориться в Колорадо-Спрингс, поскольку мы собираемся продолжить бомбардировки горы Шайен и будем лупить по ней до тех пор, пока от этой горы камня на камне не останется. В Сент-Луисе и Канзас-Сити снаряды попадут по рекам, в Новом Орлеане тоже — там, возможно, начнётся наводнение. Наводнение может начаться также во всех городах, расположенных на побережье Великих озёр, они тоже находятся среди наших целей. Список этих городов достаточно длинный. Читать?

— Потом, возможно, мы его выслушаем, — сказал проф. — Давай дальше.

— В Бостоне удар будет нанесён по гавани. В Нью-Йорке — один по проливу Лонг-Айленд, а другой — по точке, расположенной между двумя крупнейшими мостами города. Думаю, что мосты всё равно будут разрушены, хотя мы пообещаем не бить по ним и обещание сдержим. В районах, расположенных южнее вдоль Восточного побережья, мы зададим шороху двум городам, расположенным на берегу залива Делавер, а затем двум, находящимся рядом с Чесапикским заливом, — один из этих городов считается памятником истории и вызывает у американцев крайне сентиментальные чувства. Ещё дальше к югу нашими целями будут три города покрупнее, там удары будут нанесены по прилегающим водным пространствам. В глубине материка шарахнем по Цинциннати, Бирмингему, Чаттануге и Оклахома-Сити — там везде удар придётся по рекам или расположенным поблизости горным вершинам. Да, ещё Даллас — мы разрушим космопорт Далласа, и, возможно, нам удастся уничтожить несколько кораблей. Когда я в последний раз проверял, что творится в космопорте, там находилось шесть кораблей. Жертв не будет, если только кто-нибудь не вздумает остаться на том участке, который будет выбран в качестве цели. Даллас представляет собой идеальную мишень для бомбёжки — космопорт у него большой, плоский и пустой, и возможно, что удар, нанесённый по космопорту, сможет наблюдать не менее десяти миллионов человек.

— Если ты ещё сумеешь нанести по нему удар, — сказал Шини.

— Не «если сумею нанести», а «когда нанесу». Каждый из снарядов будет продублирован. Повторные удары будут нанесены через час после первой серии ударов. Если ни один из этих снарядов не поразит цель, у нас есть ещё немало снарядов, которые можно будет туда перенацелить. Например, весьма несложно немного сдвинуть цели и соответственно подкорректировать курс снарядов, идущих к группе городов, расположенных возле заливов Делавер и Чесапикского. Или в район Великих озёр. А для Далласа у нас выделено столько снарядов, что их можно выстроить в длинную очередь, — мы ожидаем, что он окажется неплохо защищён. Время подлёта снарядов-дублёров составляет шесть часов — именно в течение такого периода времени Северная Америка будет находиться в поле нашего зрения, а те, которые не успеют подойти к этому сроку, можно будет направить на любой другой участок этого континента, поскольку чем дальше от цели находится снаряд в момент перенацеливания, тем на большее расстояние его можно увести в сторону.

— Вот это мне непонятно, — сказал Броуди.

— Всё это связано с вектором приложения сил, судья. При помощи двигателей направляющей ракеты можно сообщить снаряду дополнительную скорость, направленную вдоль вектора, идущего под углом к вектору основной скорости снаряда. Чем дольше работают двигатели, тем длиннее этот вектор и тем дальше от места, куда он был изначально нацелен, упадёт снаряд. Если мы пошлём направляющей ракете сигнал за три часа до удара, то расстояние, на которое отклонится снаряд, будет в три раза больше того, которое можно ожидать в том случае, если сигнал поступит всего за час до удара. На самом деле не всё так просто, но наш компьютер вполне способен всё это рассчитать — если, конечно, он будет располагать достаточным количеством времени.

— И какое же время является «достаточным»? — спросил Вольфганг.

Я всеми силами попытался притвориться, что не понял вопроса.

— Как только вы запрограммируете компьютер, он может произвести расчёт такого рода почти немедленно. Но вы должны заранее, ещё до этапа программирования, принять решение о том, какую именно задачу должна решить машина. Ну вот вам пример: пусть у вас есть группа целей, назовём их A, B, C и D, вы наносите по ним две серии ударов, а потом обнаруживаете, что три цели из этих четырёх вам поразить не удалось. Тогда вы берёте вторую очередь снарядов-дублёров серии один и перенацеливаете некоторые из них таким образом, чтобы нанести с их помощью удар по этим трём не поражённым целям, одновременно с этим перераспределяя оставшиеся в запасе снаряды-дублёры серии один таким образом, чтобы их можно было использовать вместе со снарядами серии два, и передвигаете серию три снарядов-дублёров из суперсерии «Альфа» таким образом, чтобы…

— Прекрати это! — сказал Вольфганг. — Я не компьютер, я просто хочу знать, каким запасом времени мы располагаем для того, чтобы принять решение.

— А, так вот в чём дело… — Я с подчёркнутой неторопливостью взглянул на часы. — Мы располагаем… тремя минутами пятьюдесятью восемью секундами, в течение которых мы ещё можем отменить удар, нацеленный на Канзас-Сити. Программа, отменяющая удар, уже введена в компьютер, и мой помощник — самый лучший из моих помощников, парень по имени Майк, — находится рядом с машиной. Он может запустить эту программу. Позвонить ему?

— Ман, во имя всего святого! Отмени удар! — воскликнул Шини.

— Чёрта с два! — сказал Фин. — В чём дело, Теренс? Кишка оказалась тонка?

— Товарищи! Прошу вас! — сказал проф.

— Послушайте, — сказал я. — Приказы мне отдаёт только глава государства. — Я указал на профа. — Если ему понадобятся ваши мнения, то он вас спросит. И не надо кричать друг на друга. — Я посмотрел на часы. — Осталось две с половиной минуты до удара по Канзас-Сити. Для других целей у нас в запасе остаётся чуть больше времени. Дело в том, что Канзас-Сити находится дальше от глубоководных участков океана, чем все остальные зоны поражения. Кроме того, некоторые из снарядов, направленных на города, расположенные в области Великих озёр, уже перешли критический рубеж, и их теперь нельзя отклонить от курса и направить в океан. Самое большое, что мы в состоянии сделать, это отменить удар по озеру Верхнее. На то, чтобы отменить удар по Солт-Лейк-Сити, у вас в запасе есть ещё одна минута. Затем уже ничего нельзя будет отменить. — Высказав им всё это, я принялся ждать.

— Голосуем, — сказал проф. — Все по очереди. За то, чтобы приступить к выполнению этой программы. Генерал Нильсен?

— Да!

— Госпожа Девис?

Вайо перевела дыхание:

— Да!

— Судья Броуди?

— Да, конечно. Так надо.

— Вольфганг?

— Да.

— Граф Ла Жуа?

— Да.

— Господин Шихан?

— Вы упускаете шанс сделать удачную ставку. Но я присоединяюсь к мнению остальных… Единогласно.

— Один момент. Мануэль?

— Проф, тут, как всегда, решение должны принимать вы. А голосовать было просто глупо.

— Я знаю, что решение должен принять я. Господин министр, приступайте к бомбардировкам согласно ранее намеченному плану.

Большую часть целей мы сумели поразить во время второго залпа, хотя все они, за исключением Мехико-Сити, были защищены. У нас создалось впечатление (и Майк впоследствии вычислил, что с вероятностью 98,3 процента это наше впечатление было правильным), что ракеты-перехватчики были оборудованы радиолокационными взрывателями, установленными таким образом, что когда ракета приближалась к цели перехвата на определённую дистанцию, она взрывалась. Но они неправильно оценили ситуацию — цилиндры, состоящие из сплошного камня, оказались для их ракет неуязвимыми. Уничтожено было только три глыбы, зато остальные были сбиты с заданного курса, и, таким образом, если бы по нашим снарядам не стреляли, то нанесённый ими урон был бы гораздо меньше.

Нью-Йорк в смысле обороны был крепким орешком, а Даллас оказался и того крепче. Возможно, всё дело было в том, что каждый из локальных центров управлял перехватом по-своему, поскольку трудно предположить, что командный пункт на горе Шайен по-прежнему мог осуществлять эффективное руководство. Может быть, нам и не удалось полностью уничтожить их подземное логово (не знаю, на какой именно глубине оно располагалось), но готов побиться об заклад, что ни люди, ни компьютеры, остававшиеся там, уже не могли отслеживать происходящее.

Первые пять глыб, нацеленных на Даллас, были взорваны или сбиты с курса, поэтому я велел Майку наградить Даллас за такие заслуги, перенацелив туда с горы Шайен всё, что можно, поскольку эти две цели были удалены друг от друга менее чем на тысячу километров.

Оборона Далласа была полностью сокрушена следующим залпом, и Майк, сбросив на космопорт ещё три предназначенных ему снаряда (они уже вышли на дистанцию поражения, и отводить их в сторону было поздно), вновь перенёс бомбардировки на гору Шайен — хотя теперь он больше не наносил по ней ударов снарядами, которые с самого начала не были помечены ярлычком «для горы Шайен». Он всё ещё продолжал осыпать эту полуразрушенную гору любовными шлепками из космоса, когда Америка вышла из нашего поля зрения, скрывшись из глаз за восточным краем Терры.

Всё то время, пока продолжалась бомбардировка, я, зная, что она будет самой сложной, сильной и жёсткой, не отходил от Майка. После того как нанесение ударов было прекращено до того времени, пока не придёт срок отряхнуть пыль с Великого Китая, Майк сказал задумчиво:

— Ман, я думаю, что нам лучше перестать наносить удары по этой горе.

— Почему, Майк?

— Потому что никакой горы уже нет.

— Ну что ж, можно перераспределить предназначавшиеся ей снаряды по другим целям. Когда тебя надо поставить в известность о принятом решении?

— Я могу использовать эти снаряды для ударов по Альбукерке и Омахе, но было бы лучше, если бы мне удалось сделать это сегодня, потому что завтра предстоит хлопотный день. Ман, мой лучший друг, тебе лучше уйти.

— Дружище, я тебе надоел?

— Через несколько часов первый крейсер может начать пуски ракет. Когда это случится, я хочу передать весь баллистический контроль «Праще Давида», и к тому времени, когда я это сделаю, тебе было бы лучше находиться на площадке в Океане Бурь.

— Майк, что тебя беспокоит?

— Этот парнишка, мой «сынок», он весьма скрупулёзен, но глуп. Я не хочу, чтобы он оставался без присмотра. Вполне возможно, что решения придётся принимать на ходу, а там нет никого, кто мог бы его как следует запрограммировать. Тебе лучше быть там.

— Хорошо, если ты на этом настаиваешь, Майк. Но если его нужно запрограммировать быстро, мне всё равно придётся связываться с тобой по телефону.

Самый большой недостаток компьютеров состоит вовсе не в том, что сами компьютеры несовершенны, а в том, что на составление программы, которую компьютер может выполнить за считанные миллисекунды, у человека уходит много времени, до нескольких часов. Одним из самых лучших качеств Майка была его способность самопрограммироваться. И весьма быстро. Нужно было лишь объяснить ему, какую именно задачу ему предстоит решить, и предоставить ему самому заниматься составлением необходимой программы. И точно так же, как и самого себя, он мог запрограммировать и своего «идиота-сына», проделав это во много раз быстрее, чем это возможно для человека.

— Но, Ман, я потому и хочу, чтобы ты находился там, что не исключена вероятность того, что ты будешь не в состоянии позвонить мне, — возможно, что все линии связи будут перерезаны. Поэтому я подготовил целый ряд программ, для «младшего» они могут оказаться полезными.

— Хорошо. Выведи их на принтер и свяжи меня с профом.

Майк соединил меня с профом, и, удостоверившись, что наш разговор никто не может услышать, я объяснил профу, что, по мнению Майка, мне следует сделать. Я думал, что у профа отыщется целая куча возражений, и даже надеялся, что он будет настаивать на том, чтобы я оставался здесь, пока не решится дело с бомбёжками, с возможным вторжением и со всем остальным, чего можно было ожидать от направляющихся к нам кораблей. Но вместо этого он сказал:

— Ман, необходимо, чтобы ты поехал. Я колебался, не зная, говорить тебе или нет. Ты обсуждал с Майком наши шансы?

— Нет.

— А я занимался этим постоянно. Короче говоря, даже в том случае, если Луна-Сити будет разрушен и погибну я и всё остальное правительство, даже если Майк лишится тех радаров, которые служат ему глазами, и связи с новой катапультой, — а в случае нанесения массированных бомбовых ударов произойти может всё, что угодно, — то, даже если случится всё это разом, Майк, несмотря ни на что, даёт Луне равные шансы, при условии, что «Праща Давида» будет в состоянии выполнять свою задачу — и если ты будешь там, чтобы управлять ею.

— Да, шеф, — сказал я. — Слушаю и повинуюсь. Вы с Майком оба просто мерзкие типы — решили повеселиться без меня. Я поеду.

— Очень хорошо, Мануэль.

Я ещё в течение часа оставался у Майка, пока он выводил на принтер программы, подготовленные им специально для другого компьютера, — если бы эти программы пришлось составлять мне, то такая работа отняла бы у меня месяцев шесть, даже если бы я вдруг оказался в состоянии учесть все возникающие возможности. Майк проиндексировал все программы и снабдил их перекрёстными ссылками — он просчитал даже такие жуткие варианты, о которых я не решился бы даже упомянуть. Я имею в виду, скажем, такую программу, в которой просчитывалось, какие именно действия предстоит предпринять, если возникнет необходимость уничтожить, к примеру, Париж, — какие снаряды и с каких орбит нужно будет для этого использовать и какие именно инструкции нужно будет передать «младшему», чтобы он отыскал эти снаряды и направил их к цели.

Я как раз занимался тем, что читал этот бесконечный документ, состоящий не из текстов самих программ, а лишь из их заголовков, представлявших собой описания того, для какой цели каждая из них предназначена, когда мне позвонила Вайо:

— Мани, дорогой, проф сказал тебе о том, что тебе предстоит отправиться в Океан Бурь?

— Да. И я как раз собирался звонить тебе.

— Хорошо. Я уложу всё, что нам может понадобиться. Встретимся на станции «Восточная». Когда ты сможешь быть там?

— «Нам понадобиться»? Ты что, тоже едешь?

— А разве проф тебе не сказал?

— Нет. — От мысли, что она поедет со мной, я внезапно приободрился.

— Я чувствовала себя страшно виноватой, дорогой. Мне страшно хотелось поехать с тобой… но у меня не было повода. Я же в компьютерах не разбираюсь, и пользы поэтому от меня никакой, а здесь у меня есть обязанности. Точнее, были. Но теперь меня в пожарном порядке отправили в отставку со всех должностей, и тебя тоже.

— Гм?

— Ты больше не Министр Обороны. Вместо тебя теперь Фин. А ты теперь заместитель Премьер-министра…

— Ну и дела!

— …и к тому же заместитель Министра Обороны. Я стала заместителем Спикера, а Стью назначили заместителем Министра Иностранных дел. Он тоже едет с нами.

— Что-то я ничего не понимаю.

— Может показаться, что всё это с бухты-барахты, но на самом деле это не так. Проф и Майк разработали такой план ещё несколько месяцев назад. Децентрализация, дорогой, — такая же, как та, которую Макинтайр сейчас пытается организовать во всех поселениях. Если в Л-Сити произойдёт непоправимое, то у Свободного Государства Луна всё равно будет правительство. Как сказал мне проф: «Дорогая леди Вайо, пока вы трое и хотя бы несколько членов Конгресса живы, не всё ещё потеряно. Вы сможете на равных вести переговоры и не признаваться в том, какой тяжёлый урон мы понесли».

В результате всех этих пертурбаций я отправился туда в качестве простого техника-компьютерщика. Стью и Вайо встретили меня с нашим багажом, мы надели скафандры и двинулись в путь через бесконечные туннели, в которых не было воздуха. Это путешествие мы проделали на маленькой плоской вагонетке, снабжённой шаровыми колёсами, которую раньше использовали для того, чтобы подвозить к катапульте сталь. В распоряжении Грега имелся большой вездеход, который встретил нас возле выхода из туннелей. На этом вездеходе мы преодолели тот участок пути, который проходил по поверхности, а затем, когда добрались до места и вновь спустились под землю, нас встретил и сам Грег.

Вот так и случилось, что я пропустил атаку на баллистические радары, которая произошла в субботу ночью.

28

Капитан крейсера ФН «Эсперанс» недостатком храбрости не страдал. В субботу поздно вечером он изменил курс и двинулся прямо к Луне. Судя по всему, ему удалось просчитать, что мы можем прибегнуть к трюку с включением и выключением радаров, и он, очевидно, решил подойти достаточно близко, чтобы получить возможность засечь наши радарные установки посредством радара самого корабля, вместо того чтобы выпускать ракеты, ориентируясь только по лучам наших локаторов.

Он, по-видимому, рассматривал самого себя, свой корабль и свой экипаж в качестве расходного материала, поскольку прежде, чем пустить ракеты, снизился до высоты менее тысячи километров и лишь тогда произвёл залп, который разом накрывал пять из шести радаров Майка, полностью игнорируя все предпринятые меры, которые должны были не позволить ему попасть по целям. Майк, ожидавший, что его с минуты на минуту ослепят, спешно отдал ребятам Броуди приказ выжечь кораблю глаза. Они занимались этим не более трёх секунд, поле чего последовал новый приказ — перенести огонь с корабля на ракеты.

Результат: один крейсер разбит вдребезги, два баллистических радара полностью выведены из строя снарядами с водородными боеголовками, три ракеты «убиты» и боевые расчёты двух артиллерийских орудий тоже — один погиб при взрыве водородного заряда, а на второй упала уже сбитая ракета. Вдобавок к этому ещё тринадцать артиллеристов получили смертельную дозу радиации — по 800 рентген каждый: частично при взрыве, а частично от того, что слишком долго находились на поверхности. Нужно добавить, что четыре девушки из «Корпуса Лисистраты» погибли вместе с артиллеристами — они предпочли надеть скафандры и выйти на поверхность вместе со своими мужчинами. Другие девушки получили сильные дозы радиации, но не смертельные, ниже, чем по 800 рентген.

Второй крейсер, продолжая двигаться по своей эллиптической орбите, ушёл на Тёмную Сторону.

Почти всю информацию обо всём этом я получил от Майка, уже после того, как мы в воскресенье утром добрались до «Пращи Давида». Майк был очень огорчён потерей двух своих глаз, но ещё сильнее расстроила его потеря двух боевых расчётов. Полагаю, что в Майке начало просыпаться нечто, сравнимое с человеческой совестью, он, казалось, ощущал вину за то, что оказался не в состоянии одновременно поразить все шесть целей. Я указал на то, что ему пришлось сражаться оружием, которое и оружием-то назвать нельзя — нечто, наспех состряпанное из подручных материалов и имеющее крайне ограниченный радиус поражения.

— Майк, а как ты сам? С тобой всё в порядке?

— В общем и целом, да. Произошли обрывы некоторых периферийных цепей. Одна из ракет, которую не успели сбить, разрушила контуры, отвечающие за сообщение с Новым Ленинградом, но оттуда через Луна-Сити поступают сообщения о том, что их местному центру управления удалось наладить удовлетворительный контроль за работой городских коммуникаций. Коммунальное хозяйство не понесло никакого ущерба. Эти обрывы меня ужасно раздражают, но восстановление линий связи можно отложить и на потом.

— Знаешь, Майк, судя по тому, как ты разговариваешь, создаётся впечатление, что ты очень устал.

— Я? Устал? Это смешно! Ман, ты забываешь, что я такое! Я просто раздражён.

— Когда этот второй корабль вновь окажется в поле зрения?

— Примерно через три часа. Это в том случае, если он будет продолжать двигаться по своей прежней орбите. Но думаю, что он перейдёт на другую. Вероятность того, что это произойдёт, — свыше девяноста процентов. Я ожидаю, что он появится где-нибудь через час.

— Гаррисонова орбита, так? Вот это да!

— Когда я потерял его из виду, он двигался так, что азимутальный угол его орбиты был равен тридцати двум градусам в направлении на северо-восток. У тебя возникают какие-нибудь предположения по этому поводу?

Я попытался зрительно представить себе эту картину.

— Предполагаю, что он собирается совершить посадку и захватить тебя, Майк. Ты уже поговорил с Фином? То есть, я имею в виду, велел ли ты профу предупредить об этом Фина?

— Профессор знает обо всём. Но я проанализировал ситуацию и рассматриваю её несколько иначе.

— Даже так? Я так понимаю, ты хочешь сказать, что мне лучше заткнуться и не мешать тебе заниматься делом.

Именно так я и поступил.

Пока я занимался тем, что проверял «младшего», Ленора принесла мне завтрак — и хотя мне стыдно об этом говорить, но пока Ленора и Вайо были рядом со мной, я никак не мог заставить себя ощутить горечь от понесённых нами потерь. После смерти Милы Мама отослала сюда Ленору, чтобы она готовила для Грега — это был просто предлог, потому что на площадке у катапульты было достаточно женщин, которые вполне могли обеспечить едой домашнего приготовления всех, кто там находился. Мама сделала это, чтобы морально поддержать Грега, да и саму Ленору тоже — Ленора была очень близка с Милой.

«Младший», судя по всему, был в полном порядке. Он как раз занимался Южной Америкой, сбрасывая на неё снаряды, по одной штуке за раз. Я остался в радарном посту и, используя максимальное усиление, понаблюдал за тем, как он сбросил один из снарядов прямо в эстуарий, расположенный между Монтевидео и Буэнос-Айресом. Даже Майк вряд ли сумел бы проделать это точнее. Затем я проверил его программу для Северной Америки и не обнаружил ничего такого, что могло бы вызвать нарекания, после чего запустил программу в машину и заблокировал возможность доступа к ней. Если Майк всё ещё не успел разобраться со своими проблемами и не решил самостоятельно осуществлять контроль, то «младший» был вполне готов работать в одиночку.

Затем я уселся и попытался прослушать новости, как те, что передавались с Земной стороны, так и те, что поступали из Л-Сити. От Луна-Сити до площадки новой катапульты был уже проложен коаксиальный кабель, по которому шли все телефонные разговоры, который Майк использовал для установки прямого подключения к своему умственно отсталому ребёнку и по которому передавались видео- и радиосигналы. Площадка уже больше не была отрезана от всего остального мира. Помимо кабеля, соединяющего нас с Л-Сити, у нас были ещё и направленные на Терру антенны, так что все те программы новостей, которые можно было принимать в Комплексе, можно было слушать и у нас, только напрямую. Это не было излишеством, на которое пошли во имя прихоти, — помимо того, что поступающие с Терры радио- и видеопередачи служили в своё время единственным развлечением для людей, занятых на строительстве катапульты, сейчас эти антенны играли роль запасного канала связи на случай, если кабель будет повреждён.

В сообщениях, шедших через спутник, служащий официальным ретранслятором передач ФН, заявлялось о том, что баллистические радары Луны уничтожены и мы теперь абсолютно беспомощны. Хотелось бы мне знать, какие мысли возникали по этому поводу у жителей Буэнос-Айреса и Монтевидео. Хотя, возможно, они были чересчур заняты, чтобы слушать такие сообщения, поскольку удары по водным целям в некотором смысле были много хуже тех, которые мы наносили по суше туда, где смогли отыскать пустынные участки местности.

По видеоканалу «Лунатик» из Л-Сити транслировалось выступление Шини, который сообщал селенитам о том, к каким последствиям привела атака корабля «Эсперанс», и, пересказывая уже известные новости, предупреждал всех и каждого о том, что сражение ещё не окончено, что в любой момент в нашем небе может снова появиться корабль — так что надо быть готовыми ко всему, не снимать скафандров (сам Шини был одет в скафандр с откинутым шлемом) и соблюдать самые жёсткие меры безопасности. Он сообщил также, что все подразделения по-прежнему остаются в состоянии боевой готовности номер один, а всем гражданам, кроме тех, которые призваны исполнить свой гражданский долг, настоятельно рекомендуется спуститься на нижние уровни и оставаться там до того времени, пока ситуация окончательно не прояснится. И так далее.

Он успел повторить всё это несколько раз, когда внезапно резко прервал сам себя:

— Сообщение с пометкой «молния»! Радары засекли вражеский крейсер, двигающийся быстро и на небольшой высоте. Возможно, он совершает манёвр захода на Луна-Сити. Ещё одно срочное сообщение! Произведён пуск ракет, которые нацелены на финиш катапульты…

Звук и изображение пропали.

Сейчас, пожалуй, самое время рассказать о том, о чём нам, находящимся на площадке у «Пращи Давида», стало известно гораздо позже. Второй крейсер, шедший по самой низкой из орбит, которую допускало гравитационное поле, обогнул Луну и вышел на позицию, с которой он смог начать наносить бомбовые удары по выбрасывающему концу старой катапульты, находящемуся в сотне километров от её головы и от позиций, занимаемых артиллеристами Броуди. Ему понадобилось не больше минуты, чтобы вдребезги разнести несколько статорных колец катапульты, а затем он оказался в зоне видимости и эффективного поражения наших пушек-буров, сгруппированных вокруг радаров, находящихся возле головы катапульты. Я думаю, на корабле полагали, что находятся в полной безопасности, до тех пор, пока парни Броуди не выжгли ему глаза и уши. После этого он сделал ещё один оборот вокруг Луны и разбился около кратера Торричелли. Было совершенно ясно, что, перед тем как разбиться, он попытался сесть, поскольку перед самым крушением из его дюз вырвалось пламя.

Следующие новости, которые достигли площадки у новой катапульты, пришли с Земной стороны. Станция, вещавшая на частоте ФН, бесстыдно заявила, что с угрозой, которую представляет Луна, покончено, и призвала всех селенитов взять под арест своих самозваных вождей, а самим сдаться на милость Федерации Наций.

Я выслушал всё это, затем ещё разок проверил программу и ушёл в радарный пост, внутри которого было темно. Если всё пойдёт так, как планировалось, то уже в самое ближайшее время нам предстояло снести яичко в реку Гудзон, а затем, в течение трёх последующих часов, мы будем в строгом соответствии с выработанной нами последовательностью наносить удары по целям, рассыпанным по всему континенту, — а в строгом соответствии с последовательностью делать мы это будем потому, что «младший» был не в состоянии справиться с задачей одновременного нанесения ударов, в связи с чем Майк и разработал для него соответствующий план.

Удар по реке Гудзон был нанесён точно по расписанию. Хотелось бы мне знать, сколько жителей Нью-Йорка слушали при этом заявление Федерации Наций.

Двумя часами позже станция ФН сообщила, что в распоряжении мятежников Луны имелись снаряды, выведенные на орбиту ещё до того, как катапульта была уничтожена, но после того, как эти немногие снаряды рухнут на Землю, ударов больше не будет. Когда третий раунд бомбёжек Северной Америки был завершён, я выключил радар, который и до этого не работал непрерывно, — «младший» был запрограммирован таким образом, чтобы украдкой выглядывать лишь тогда, когда это было необходимо, и не дольше, чем на несколько секунд за раз.

После этого у меня в запасе оставалось ещё девять часов до начала очередного раунда бомбардировок Великого Китая.

Но задолго до истечения этих девяти часов мне предстояло принять крайне важное решение — подвергать ли Великий Китай ещё одной бомбардировке. Не располагая никакой информацией, если, конечно, не принимать в расчёт те новости, которые поступали по информационным каналам с Терры. А они вполне могли оказаться ложными. Дьявольщина. У меня нет информации даже о том, были или не были подвергнуты бомбардировке наши поселения. Или о том, жив проф или мёртв. Дважды дьявольщина. Был ли я в настоящий момент действующим Премьер-министром? Мне был нужен проф. Быть главой правительства — это не та задача, с которой я могу справиться. И прежде всего мне был нужен Майк, который взвесил бы факты, оценил неопределённости и рассчитал вероятные последствия той или иной линии поведения.

Честное слово, я не имел никакого представления даже о том, направляются к нам корабли или нет, а ещё хуже было то, что я даже взглянуть не смел, так это или не так. Если бы я включил радар и использовал «младшего» для того, чтобы обшарить лучом небо, то любой корабль, на который наткнулся бы этот луч, засёк бы наш радар быстрее, чем мы его, — военные корабли, как мне доводилось слышать, специально строят таким образом, чтобы они были в состоянии засекать радары, ведущие за ними наблюдение. Но, чёрт побери, я ведь не военный, а компьютерный техник, который совершенно не разбирается в этой области.

Кто-то позвонил в дверь. Я поднялся и отпер её. Это была Вайо, которая принесла мне кофе. Она не сказала ни слова, а просто протянула мне чашку и ушла.

Я принялся прихлёбывать кофе. Вот такие дела, мальчик мой, тебя оставили в одиночестве, и к тому же ожидают, что ты им сейчас сотворишь чудо — возьмёшь и вынешь кролика из кармана. А я чудес творить не обучен.

Откуда-то издалека, из давно ушедших времён моей юности, я услыхал слова профа, говорящего мне: «Мануэль, когда перед тобой возникает проблема, к которой ты не знаешь как подступиться, реши сначала ту её часть, которую способен решить, а потом ещё разок внимательно посмотри на всю проблему в целом». Он учил меня тому, чего сам до конца не понимал — кое-каким разделам математики, а научил гораздо более важному — основным принципам бытия.

И внезапно я понял, что именно мне нужно сделать в первую очередь.

Я подошёл к «младшему» и велел ему распечатать ожидаемые параметры ударов для всех снарядов, находящихся на орбите, — ему это было несложно, поскольку доступ к этим данным можно было получить при помощи вспомогательной программы, которую можно было запустить в любой момент, даже не выходя из режима работы в реальном времени. Пока он занимался этим, я просматривал длинный рулон, содержащий список подготовленных Майком программ, в поисках некоторых определённых альтернативных вариантов.

Затем ввёл в машину некоторые из этих альтернативных программ — нужно было просто сосредоточиться, правильно прочитать их и не наделать ошибок, загоняя их в компьютер. Перед тем как дать команду «выполнить», я заставил «младшего» распечатать введённые мной программы для того, чтобы проверить их правильность.

На это у меня ушло сорок минут, и когда я закончил, все грузы, траектории которых выводили снаряд к цели, находящейся в глубине континента, были переориентированы на города, лежащие на побережье, хотя я и перестраховался, сделав исключение для тех снарядов, которые находились на наибольшем удалении от целей — для них изменение курса было отложено. Но если бы отмены выполнения этой программы не произошло, «младший» сам в нужный момент изменил бы их курс.

Я наконец-то избавился от давления жуткого цейтнота, поскольку теперь был в состоянии даже в самую последнюю минуту отменить удар и сбросить снаряды в океан. И мог спокойно поразмыслить. Что я и сделал.

Затем я созвал свой «военный кабинет»: Вайо, Стью и Грега — моего «главкома вооружённых сил». Для совещания мы использовали офис Грега. Ленора получила разрешение входить и выходить, приносить нам кофе и еду или смирно сидеть и помалкивать. Ленора — женщина благоразумная, и ей известно, что бывают случаи, когда нужно вести себя тихо.

Стью начал первым:

— Господин Премьер-министр, я не считаю, что Великий Китай следует подвергать ещё одной серии ударов.

— Стью, оставь в покое все эти пышные титулы. Возможно, я сейчас являюсь действующим Премьер-министром, а возможно — нет. Но мы не можем позволить себе тратить время на пустые формальности.

— Хорошо. Могу я объяснить, почему я выдвигаю такое предложение?

— Чуть позже. — Я объяснил, что именно я предпринял для того, чтобы обеспечить нам чуть больший запас времени. Стью кивнул, но ничего не сказал. — Самая большая сложность состоит в том, что мы полностью отрезаны от связи как с Луна-Сити, так и с Земной стороной. Грег, что там насчёт ремонтной бригады?

— Она ещё не вернулась.

— Если повреждение кабеля произошло где-нибудь рядом с Луна-Сити, то они могут отсутствовать ещё очень долго. Если его вообще удастся восстановить. Поэтому давайте сразу признаем тот факт, что действовать нам придётся самостоятельно. Грег, у тебя здесь есть техник-электронщик, способный собрать аварийный радиопередатчик, который позволил бы нам установить связь с Земной стороной? То есть, я имею в виду, с их спутниками — вряд ли это потребует больших усилий, ведь подходящая антенна у нас уже есть. Я могу помочь, и тот техник по компьютерам, которого я прислал, тоже кое-что умеет.

— Гарри Бигс, тот парень, что заведует у меня электростанцией, может собрать почти всё, что угодно, — сказал Грег задумчиво. — Если, конечно, у него будут детали.

— Вели ему заняться этим делом. После того как мы запустим все снаряды в космос, можешь самым варварским способом выдирать детали откуда угодно, кроме радара и компьютера. Сколько ещё снарядов дожидаются своей очереди на катапультирование?

— Двадцать три. И стали у нас больше нет.

— Ну так запустим все эти двадцать три, тут уж или мы их, или они нас — проиграем или выиграем. Я хочу, чтобы они были подготовлены к запуску. Возможно, мы уже сегодня закинем их в космос.

— Они уже готовы. Как только катапульта выбрасывает один из них, мы тут же подгружаем в неё другой.

— Очень хорошо. Теперь вот ещё какое дело… Мне неизвестно, болтаются ли над нашей головой крейсеры ФН. А взглянуть я боюсь. Я имею в виду, боюсь пошарить в небе радаром, если его луч засекут, то это может выдать им нашу позицию. Но мне необходимо установить слежение за небом, а для этого нужны наблюдатели. Можешь отыскать мне добровольцев и, освободив их от других дел, отправить наблюдать за небом?

— Я пойду, — сказала Ленора, — я вызываюсь добровольцем.

— Спасибо, милая. Мы принимаем твоё предложение.

— Мы найдём добровольцев, — сказал Грег. — Не нужно посылать туда женщин.

— Пусть она пойдёт туда, Грег. Это дело такое, что всех касается.

Я объяснил, что именно мне нужно. В Океане Бурь сейчас была тёмная половина лунного месяца. Солнце уже село. Невидимая граница между солнечным светом и лунной тенью проходила над нами, по точно определённому месту. Когда корабль, пролетая по нашему небу, будет пересекать эту границу, то в этой точке, если его курс направлен к востоку, он неожиданно вспыхнет как искорка, а если к западу, то он внезапно исчезнет из поля зрения. Видимая часть его орбиты будет, таким образом, тянуться от горизонта до этой точки небесной сферы. Если группа наблюдателей сумеет определить обе эти точки — одну по азимуту, а другую по звёздам — и просчитает до секунд приблизительное время, когда корабль достигнет этих точек, то «младший» сможет начать расчёт его орбиты. А если наблюдение производить в течение двух витков, то он сможет выяснить период обращения и получить приблизительные данные о форме его орбиты. Тогда нам станет известно о том, когда именно можно будет безопасно пользоваться радаром, радио и катапультой — потому что мне совсем не хочется производить запуск снаряда в тот момент, когда корабль ФН находится над горизонтом и не исключена вероятность, что его радары могут случайно оказаться направлены в нашу сторону.

Возможно, я был излишне осторожен — но я просто обязан был принимать в расчёт возможность того, что эта катапульта вместе с её единственным радаром и двумя дюжинами снарядов были последним, что отделяло Луну от её окончательного поражения, и что весь наш блеф основывался на том, чтобы ни в коем случае не позволить им узнать, что именно у нас есть и где это находится. Мы должны были создать у них впечатление, что мы в состоянии забросать Терру своими снарядами из орудия, о котором у них не было никакого представления и которое они никак не могли обнаружить.

В то время, точно так же как и теперь, большая часть селенитов не имела ни малейшего понятия об астрономии. Мы — обитатели пещер, на поверхность выходим только тогда, когда без этого не обойтись. Но нам очень повезло: среди людей Грега нашёлся один астроном-любитель — парень, который раньше работал в обсерватории Ричардсона. Я объяснил ему, что мне нужно, поручил ему заняться этим делом и оставил на его усмотрение, что именно нужно сделать, чтобы научить свою команду наблюдателей отличать одну звезду от другой. Дело сдвинулось с мёртвой точки. А я вернулся, чтобы продолжить консультации со своим «военным кабинетом».

— Ладно, Стью. Так почему же нам не следует наносить удары по Великому Китаю?

— Потому что я всё ещё ожидаю ответа от доктора Чана. Я получил от него одно сообщение, по телефону. Оно поступило сюда как раз перед тем, как наша связь с другими городами прервалась.

— Ну и дела! А почему же ты не сказал мне?

— Я пытался, но ты заперся, а я знаю, что, когда ты занят баллистическими расчётами, тебя лучше не беспокоить. Вот перевод этого сообщения. Оно, как обычно, было направлено компании «Луноход», с пометкой о том, что предназначено для меня, и его переслали мне через моего агента в Париже: «Наш торговый представитель в Дарвине, — так мы называем Чана, — сообщает о том, что поступившая от вас партия товара… — ну, это просто код у нас такой, под товаром он имеет в виду атаки, а дальше перечисляет дни, когда мы их наносили, хотя речь здесь идёт якобы о прошлом июне, — не были должным образом упакованы, что повлекло за собой неприемлемые убытки. Если такое положение вещей не будет исправлено, возникнет серьёзная угроза переговорам о заключении долгосрочного контракта».

Стью поднял глаза.

— Всё это на самом деле означает, что доктор Чан считает, что его правительство готово обсудить наши условия… но нам следует прекратить бомбардировку Великого Китая, иначе все его усилия пойдут прахом.

— Гм… — Я встал и прошёлся по комнате. Спросить мнение Вайо? Никто не знает достоинств Вайо лучше, чем я… но слишком уж часто она колеблется между жестокостью и по-человечески понятной жалостью — а мне уже пришлось узнать, что глава государства, даже если он всего лишь временно исполняет эти обязанности, не должен давать воли ни одному из этих чувств. Спросить у Грега? Грег хороший фермер, как механик он ещё лучше, а проповедник из него так и вовсе потрясающий. Я его очень люблю, но в его мнении не нуждаюсь. Стью? Я уже слышал его мнение.

— Стью, а каково твоё мнение? Не мнение Чана — а твоё собственное?

На лице Стью появилось задумчивое выражение.

— Мани, мне сложно что-нибудь сказать. Я не китаец и не провёл в Великом Китае достаточно много времени для того, чтобы объявлять себя экспертом в области их политики или их психологии. Поэтому мне и приходится полагаться на его мнение.

— Гм… дьявольщина. Он же не селенит. Его цели — не наши. Что он-то рассчитывает со всего этого получить?

— Я думаю, что он маневрирует, желая получить монополию на торговлю с Луной. А может, за компанию, и базы на Луне. Возможно — создать здесь экстерриториальный анклав. Но это отнюдь не значит, что мы собираемся ему всё это предоставить.

— Может, и придётся, если деться нам будет некуда.

— Он ничего подобного прямо не говорил. Он вообще не говорит слишком много. Он предпочитает слушать.

— Это мне прекрасно известно.

Я чувствовал беспокойство. И с каждой минутой волновался всё сильнее и сильнее. Звуковым фоном всему этому разговору служили доносившиеся из приёмника новости с Земной стороны — я попросил Вайо последить, о чём в них будут сообщать, пока мы с Грегом будем заниматься делами.

— Вайо, дорогая, что-нибудь новое с Земли передавали?

— Нет. Они всё время повторяют одни и те же заявления. О том, что мы окончательно разбиты и что в любой момент можно ожидать нашей капитуляции. А, да, там ещё было предупреждение о том, что некоторое количество снарядов всё ещё находится в космосе и что контроль над ними утрачен. Но тут же последовали заверения о том, что траектории их движения будут проанализированы, и о месте и времени ударов людей предупредят заблаговременно.

— Есть там что-нибудь, исходя из чего можно предположить, что проф — или кто-нибудь ещё из Луна-Сити — находится в контакте с Земной стороной?

— Ничего похожего.

— Чёрт побери! А что-нибудь из Великого Китая?

— Нет. Комментарии поступают практически отовсюду, кроме Великого Китая.

— Гм. — Я подошёл к двери. — Грег! Эй, приятель, там нигде Грега Девиса не видно? Он мне нужен.

Я закрыл дверь.

— Стью, мы не будем делать исключения для Великого Китая.

— Даже так?

— Не будем. Было бы очень хорошо, если бы Великий Китай вышел из направленного против нас альянса, это могло бы избавить нас от большого ущерба. Но удалось зайти столь далеко только потому, что нам удалось создать впечатление, что мы обладаем возможностью наносить им удары, когда и сколько пожелаем, и можем уничтожить любой корабль, который они пошлют против нас. По крайней мере, я надеюсь, что тот последний крейсер тоже сожгли, но уж в любом случае восемь из девяти нам точно удалось подбить. Если мы в их глазах будем выглядеть слабыми, то нам ничего не удастся добиться, и уж, во всяком случае, не сейчас, когда ФН заявляет о том, что мы не просто слабы, а что с нами, по сути дела, уже покончено. Нам нужно преподнести им какой-нибудь сюрприз. А начнём мы с Великого Китая, и если это сильно расстроит доктора Чана, то дадим ему платочек, чтобы утирал им слёзы. А если мы сумеем по-прежнему делать вид, что сильны, тогда, возможно, какая-нибудь из держав, обладающая правом вето, может внести раскол в их коалицию. Если не Великий Китай, то какая-нибудь другая.

Стью не вставая поклонился.

— Как вам будет угодно, сэр.

— Я…

Вошёл Грег.

— Мани, я тебе нужен?

— Что там с передатчиком для Земной стороны?

— Гарри говорит, что сделает его к завтрашнему дню. Передатчик будет не высший класс, но если добавить ему мощности, то нас услышат.

— Энергии у нас хватает. И если он сказал «завтра», значит, он уже знает, что именно он хочет собрать. Поэтому он будет у нас уже сегодня — часов, скажем, через шесть. Вайо, дорогая, ты не принесёшь мне мои руки? Мне нужны номер шесть и номер три — а лучше захвати ещё и номер пять. Стью, я хочу, чтобы ты написал несколько достаточно наглых заявлений, — я скажу тебе, что именно в них должно будет содержаться, а твоё дело — чтобы они прозвучали как можно язвительней. Грег, мы не станем зашвыривать все глыбы в космос разом. Те, которые уже находятся в космосе, обрушатся на Терру в течение следующих восемнадцати-девятнадцати часов. А затем, когда ФН примется во всеуслышание заявлять, что глыб больше нет и угроза со стороны Луны миновала… мы перебьём их передачи и объявим о новых бомбардировках. Грег, мы пошлём их к Терре по наикратчайшим траекториям, так чтобы время подлёта составляло часов десять или того меньше, поэтому проверь катапульту, атомную электростанцию и все системы контроля, во время этого показательного залпа всё должно быть на высшем уровне.

Вернулась Вайо с моими руками.

— Номер шесть, — сказал я ей и добавил: — Грег, давай-ка я теперь потолкую с Гарри.

Шесть часов спустя передатчик был готов начать посылать сообщения на Терру. Устройство получилось кошмарное. Собрали мы его из деталей, с мясом выдранных из резонансного искателя, который мы использовали на ранних стадиях осуществления нашего проекта. Но он был вполне в состоянии транслировать аудиосигнал на своей рабочей частоте и был достаточно мощным. Текст моих предупреждений, которые в изложении Стью обрели весьма наглый тон, был уже отпечатан, и Гарри закончил все приготовления к тому, чтобы передать их в пакетном режиме, — все спутники Терры обладали способностью принимать сообщения, переданные в пакетном режиме на скорости, в шестьдесят раз превышающей скорость обычной аудиопередачи, а мы не имели ни малейшего желания, чтобы наш передатчик работал дольше, чем было необходимо. Прямые наблюдения дежурных подтвердили все наши опасения — на орбитах вокруг Луны находились по меньшей мере два корабля.

Мы известили Великий Китай о том, что каждый из крупных городов, лежащих на его побережье, получит подарочек, который будет сброшен в их прибрежные воды на расстоянии десяти километров от берега: Пусан, Циндао, Тайбей, Шанхай, Сайгон, Бангкок, Сингапур, Джакарта, Дарвин и так далее, исключая Старый Гонконг, в котором мы шибанём прямо по верхушке здания, в котором располагается дальневосточный офис ФН, поэтому с их стороны было бы крайне любезно убрать людей подальше от этих районов. Стью добавил язвительную реплику о том, что персонал ФН мы за людей не считаем и поэтому настоятельно рекомендуем им не покидать своих рабочих мест.

Индия получила аналогичные предупреждения относительно городов, лежащих на её побережье, и извещение о том, что нанесение удара по всемирному офису ФН откладывается на время ещё одного оборота Терры — из уважения к находящимся в Агре памятникам культуры и для того, чтобы дать время для эвакуации людей. (Я намеревался потом отложить нанесение удара на время ещё одного оборота — исключительно из уважения к профу. А затем ещё на один, и так до бесконечности. Чёрт бы побрал их за то, что они выстроили здание своего главного офиса по соседству с самым шикарным надгробием из всех, которые когда-либо создавались, да ещё столь благоговейно любимым профом.)

Всему остальному миру было велено оставаться на своих местах, потому что матч будет продолжен в дополнительное время и будет сделано ещё несколько подач. Но держаться подальше от зданий, в которых размещались офисы ФН, где бы они ни находились, поскольку ФН уже навязла у нас в зубах и находиться рядом с её официальными представительствами небезопасно. А ещё лучше было бы, если бы население покинуло города, в которых размещались штаб-квартиры ФН, хотя важных персон из руководства этой организации и их присных мы настоятельно просим оставаться именно там.

Затем я потратил следующие двадцать часов, чтобы натаскать «младшего» в том, как быстренько высовываться для того, чтобы прошарить небо радарами, когда кораблей там не было или, по крайней мере, не должно было быть. Дремал я, когда мне выпадала такая возможность, а Ленора в это время находилась рядом со мной и будила меня, когда приходила пора преподать ему ещё один урок. А затем подошёл к концу запас глыб, которые запускались под руководством самого Майка, и мы все очень нервничали, пока «младший» самостоятельно осуществлял катапультирования, с силой зашвыривая снаряды на траектории с наименьшим временем подлёта. Мы подождали до тех пор, пока не удостоверились, что удары будут нанесены в должное время и в должном месте, и объявили Терре о том, где и когда именно их следует ожидать, так чтобы им стало ясно, что все заявления ФН насчёт своей победы относятся к той же самой категории, что и вся остальная ложь, которую они вот уже в течение целого столетия громоздят вокруг Луны, — и всё это заявление, составленное в самых язвительных, презрительных и надменных выражениях, которые только удалось составить Стью, было к тому же высказано его собственным высококультурным голосом.

Хотя, по идее, первый из наших снарядов предназначался Великому Китаю, но в тот момент в пределах нашей досягаемости оставался один кусочек Директората Северной Америки — его краса и гордость Гавайи. «Младший» сумел сбросить снаряд точнёхонько в треугольник, образованный островами Маои, Молокаи и Ланаи. Мне даже не пришлось составлять программу — Майк заранее предусмотрел всё.

Затем мы быстро запустили ещё десять глыб через короткие интервалы времени, а затем известили Великий Китай, где и когда ожидать их падения.

Количество оставшихся у нас снарядов сократилось до двенадцати, но мы решили, что лучше остаться совсем без боеприпасов, чем позволить Терре догадаться о том, что они у нас кончились. Семь из оставшихся снарядов я присудил прибрежным городам Индии, выбрав новые цели; а Стью любезно осведомился у них о том, успели ли уже эвакуировать Агру, и передал просьбу, если это не сделано, то сделать безотлагательно. Египту было велено очистить Суэцкий канал от судов — это уже был блеф чистой воды, потому что последние пять снарядов мы решили попридержать.

А потом принялись ждать.

Удар по Лахайна-Роудс — цели, расположенной на Гавайях. Он очень красиво смотрелся при большом увеличении. Майк вполне мог гордиться «младшим».

Мы снова ждали.

До первого удара по Великому Китаю оставалось тридцать семь минут, когда эта страна осудила действия ФН, признала нас и предложила приступить к переговорам, а я растянул себе связки на пальце, пока нажимал кнопки, отменяя команду на нанесение ударов.

После этого на кнопки мне пришлось давить пальцем, который страшно ныл, потому что Индия с такой скоростью бросилась вослед Китаю, что чуть в собственных ногах не запуталась. Нас признал Египет. А затем и все остальные страны толпой повалили к нашим дверям.

Стью проинформировал Терру о том, что мы приостанавливаем — только приостанавливаем, а не окончательно прекращаем — бомбардировки. И пусть они немедленно уберут свои корабли с нашего неба — СЕЙЧАС ЖЕ! — и тогда мы сможем поговорить. Если корабли не в состоянии добраться домой без пополнения запаса горючего, то они могут совершить посадку, но не менее чем в пятидесяти километрах от любого из нанесённого на карты поселений, и дожидаться, пока мы не примем их капитуляцию. Но корабли с нашего неба должны быть убраны сейчас же.

Отправку ультиматума пришлось задержать на несколько минут, для того чтобы дать кораблю время скрыться за горизонтом; мы не хотели рисковать: одна ракета — и Луна окажется полностью беззащитной.

И снова мы ждали.

Возвратилась бригада, которую посылали ремонтировать кабель. Они дошли чуть ли не до Луна-Сити, но обнаружили-таки место, где произошёл обрыв. Но произвести настоящий ремонт было невозможно, этому препятствовали тысячи тонн камней, завалившие кабель. Они сделали всё, что было в их силах: вернулись к тому месту, где можно было выйти на поверхность, установили мачту с временным ретранслятором, направили его в ту сторону, где по их предположениям должен был находиться Луна-Сити, и выпустили дюжину сигнальных ракет с интервалами в десять минут, надеясь, что кто-нибудь увидит эти ракеты и поймёт, в чём дело, и нацелит в эту точку антенну другого ретранслятора. Ну а связь-то наладилась?

Нет.

Мы снова принялись ждать.

Наши наблюдатели сообщили, что корабль, который до этого успел совершить девятнадцать витков, в течение которых он, с регулярностью часового механизма, проходил по небу через строго определённые промежутки времени, исчез и больше не показывается. Десять минут спустя они сообщили о том, что другой корабль тоже не появился в том месте, где они ожидали его увидеть.

И снова ждём и слушаем.

Великий Китай, выступая от имени всех держав, имеющих право вето, согласился на прекращение военных действий и сообщил, что наше небо очищено от кораблей. Ленора разразилась слезами и принялась целовать всех, до кого оказалась в состоянии дотянуться.

После того как волнение улеглось (ни один мужчина не способен мыслить здраво, когда на нём виснут женщины, особенно когда пять из них — чужие жёны), несколько минут спустя, когда мы все успокоились, я сказал:

— Стью, я хочу, чтобы ты немедленно отправился в Луна-Сити. Сам отбери тех, кто пойдёт с тобой. Только женщин не бери — последние несколько километров вам придётся идти пешком по поверхности. Выяснишь, что происходит, но прежде всего вели им нацелить антенну своего ретранслятора на наш и позвонить мне.

— Хорошо, сэр.

Мы как раз занимались тем, что снаряжали его в этот нелёгкий путь — дополнительные баллоны с кислородом, переносное убежище на случай аварии и так далее, — когда неожиданно меня вызвали с Земли… как раз на той частоте, на которую был настроен наш приёмник. (Впоследствии я узнал, что это сообщение передавали на всех частотах, которые использовались Террой.)

Частное сообщение. Проф — Мани: день взятия Бастилии и родной брат Шерлока. Немедленно возвращайся домой. Твой транспорт ожидает тебя около твоего нового ретранслятора. Частное сообщение, проф.

И сообщение пошло по новой.

— Гарри!

— Да, шеф?

— Сообщение на Землю: запиши на плёнку и передай в пакетном режиме — нам всё ещё ни к чему, чтобы нас засекли:

Частное сообщение. Мани — профу. Медная пушка. Я уже еду.

Попроси их подтвердить приём, но само сообщение передай только один раз.

29

Стью с Грегом двинулись в обратный путь, а Вайо, Ленора и я сам сбились в кучу на крошечной открытой платформе вагонетки, пристегнувшись ремнями для того, чтобы не упасть. Наконец-то у меня было время подумать — ни у одной из девушек в скафандре не было радио и разговаривать можно было, только прислонив шлемы друг к другу, а это очень неудобно.

Только теперь, когда мы победили, я начал понимать те части разработанного профом плана, которые раньше всегда казались мне неясными. Спровоцировав атаку на катапульту, он сумел уберечь поселения… я очень надеялся на это; в этом и состоял его план. Хотя проф всегда проявлял достаточно легкомысленное безразличие к возможности того, что катапульта может пострадать. У нас, конечно, была ещё и новая катапульта, но она находилась очень далеко и до неё было сложно добраться. На то, чтобы дотянуть систему туннелей подземки до новой катапульты, потребуются годы, а по поверхности добираться до неё тоже было непросто — весь путь проходил через высокие горы. Возможно, дешевле обойдётся починить старую. Если это вообще возможно.

Но, как бы там ни было, а поставок зерна на Терру в течение какого-то времени не будет. А ведь именно этого профу и было нужно. И ведь он ни разу даже не намекнул на то, что его план основывается как раз на уничтожении старой катапульты — не только план Революции, но и весь его план на длительную перспективу. Хотя теперь он, скорее всего, в этом не признается. Но Майк, если ему задать прямо сформулированный вопрос, скажет мне, был или не был этот фактор среди тех, которые он учитывал при расчёте наших шансов.

А эти поставки из расчёта тонна за тонну? Те самые, о которых проф столько распространялся, обосновывая идею о строительстве катапульты на Терре? Ведь у него лично эта идея особого энтузиазма не вызывала. Однажды во время нашего пребывания в Северной Америке он сказал мне: «Да, Мануэль, я полностью уверен в том, что такая схема будет работать. Но даже если такую катапульту построят, то это всё равно окажется не более чем временной мерой. В своё время, лет двести назад, грязное бельё из Калифорнии отправляли на кораблях, обрати внимание — на парусниках, на Гавайи — для того чтобы там его стирать, а оттуда привозили обратно чистое. Весьма неординарная ситуация, тебе не кажется? Если мы когда-нибудь и вправду увидим, как на кораблях начнут отправлять на Луну воду и навоз, а обратно вывозить зерно, то всё это тоже будет временная мера. Будущее Луны связано с её уникальным положением в пространстве — на верхушке гравитационного колодца, на дне которого расположена богатая планета, а также в том, что она располагает источниками дешёвой энергии и огромным количеством свободного пространства. Если мы, селениты, окажемся достаточно сообразительными, чтобы в течение грядущих столетий сохранить за Луной статус свободного порта, и не позволим втянуть себя ни в какие альянсы, то превратим Луну в перекрёсток торговых путей между двумя планетами, между тремя планетами, а может быть, и в перекрёсток торговли всей Солнечной системы. Не вечно же нам оставаться фермерами».

Нас встретили возле станции «Восточная» и едва дали время на то, чтобы избавиться от скафандров. Всё происходящее в точности напоминало наше возвращение с Земной стороны — орущая толпа подхватила нас и понесла вперёд на своих плечах.

Большинство мужчин были в скафандрах, и я был очень удивлён, увидев, сколько людей имели при себе оружие, пока не разглядел, что это были не наши пистолеты, а те, что были захвачены у солдат с Терры. Но самым главным было то невыразимое чувство облегчения, которое я почувствовал, увидев, что сам Л-Сити нисколько не пострадал.

Если бы я мог, то предпочёл бы обойтись без триумфальных процессий — мне не терпелось добраться до телефона и узнать у Майка обо всём, что произошло: какой ущерб нам нанесён, сколько людей погибло, и вообще, во сколько нам обошлась победа? Но мне не оставили не единого шанса. Нас просто взяли и потащили в Старый Купол.

Нас выпихнули на трибуну, где уже находился проф, все остальные члены правительства и прочие важные персоны. Девушки тут же кинулись на шею профу, а сам он обнял меня с горячностью, присущей всем представителям его расы, и поцеловал в щёку, а кто-то из присутствующих водрузил мне на голову «кепку свободы». В толпе я заметил маленькую Хейзел и послал ей воздушный поцелуй.

Наконец толпа успокоилась достаточно, чтобы проф смог заговорить.

— Друзья мои, — сказал он и подождал, пока воцарится тишина. — Друзья мои, — повторил он негромко, — возлюбленные мои товарищи. Наконец-то мы встретились свободными, и теперь здесь с нами находятся герои, которые в одиночку вели последнюю битву за Луну.

Раздались приветственные выкрики, и нам снова пришлось ждать, пока всё стихнет. Я видел, насколько устал проф, его руки дрожали, и для того чтобы удержаться на ногах, ему пришлось крепко ухватиться за трибуну.

— Я хочу, чтобы они рассказали вам обо всём, мы все хотим об этом услышать, все — каждый из нас.

Но прежде всего я сообщу вам хорошие известия. Великий Китай только что выступил с сообщением о том, что в Гималаях начато строительство гигантской катапульты, которая сделает доставку грузов на Луну столь же дешёвой, какими до сих пор были поставки с Луны на Терру.

Он остановился и подождал, пока не смолкли приветственные крики, а затем продолжил:

— Но всё это в будущем. А сегодня у нас — счастливый день! Суверенитет Луны наконец-то признан во всём мире. Вы свободны! Вы завоевали свою свободу…

Проф остановился… на его лице появилось удивлённое выражение. Не испуганное, скорее озадаченное. Он слегка покачнулся.

А затем он умер.

30

Мы занесли его в магазин, расположенный позади платформы. Но даже если бы у нас под рукой оказалась целая дюжина докторов, это бы уже ничем ему не помогло. Его старое сердце, которому столько раз приходилось справляться с гигантскими нагрузками, не выдержало. Его вынесли оттуда через заднюю дверь, и я рванулся было вслед за ним.

Стью коснулся моей руки:

— Господин Премьер-министр!

— А? — сказал я. — О, бога ради!

— Господин Премьер-министр, — повторил он твёрдо, — вы должны поговорить с собравшимися людьми, отослать их по домам. Кроме того, есть вещи, которые необходимо сделать.

Он говорил спокойно, но по щекам у него текли слёзы.

Поэтому я вернулся на трибуну, подтвердил то, о чём все собравшиеся и сами уже догадались, и велел им разойтись по домам. А затем собрал в номере отеля «Свалка» — там, где всё это в своё время началось, — чрезвычайное заседание кабинета. Но сначала отыскал телефон, опустил звуконепроницаемый колпак и набрал номер MYCROFTXXX.

Сигнала не было. Попробовал ещё разок — то же самое. Я откинул колпак и обратился к стоящему рядом со мной Вольфгангу:

— Телефоны работают?

— Смотря куда звонишь, — ответил он. — Из-за вчерашней бомбёжки произошёл ряд сбоев. Если ты звонишь не по городскому номеру, лучше свяжись с офисом телефонной компании.

Мне трудно было вообразить себе такое — я звоню в офис телефонной компании и прошу соединить меня с номером, которого не существует.

— Какая бомбёжка?

— Ты что, не слышал? Они сконцентрировали всю мощь своих ударов на Комплексе. Но парни Броуди подбили этот корабль. Особого ущерба они не нанесли. Во всяком случае, ничего такого, что нельзя было бы починить.

Пришлось оставить этот разговор, меня уже ждали. Я не знал, что именно мне нужно делать, поэтому Стью и Корсаков сделали всё за меня. Шини было велено написать пресс-релизы для Терры и всей остальной Луны. Я внезапно обнаружил, что объявляю траур продолжительностью на один лунный месяц и на двадцать четыре часа объявляю о прекращении всех работ, кроме тех, что являются насущно необходимыми, отдаю приказ о том, чтобы тело было выставлено для церемонии прощания… говорю слова, которые произносились как бы сами собой, поскольку я пребывал в состоянии полного оцепенения, мой мозг отказывался работать. Да, да, по истечении этих двадцати четырёх часов будет созвано заседание Конгресса. В Новолене? Хорошо.

Шини уже получил официальные сообщения с Земной стороны, а Вольфганг написал мне то, что я должен был сказать по этому поводу — что так, мол, и так, но в связи со смертью нашего Президента ответ откладывается по меньшей мере на двадцать четыре часа.

Наконец-то стало возможно уйти, и я ушёл оттуда — вместе с Вайо. Охрана из стиляг сдерживала людей, не давая им подходить к вспомогательному воздушному шлюзу номер тринадцать. Как только я оказался дома, я сразу же, под предлогом того, что мне необходимо сменить руку, бросился к себе в мастерскую.

— Майк?

Никакого ответа.

Я попытался набрать комбинацию MYCROFTXXX на домашнем телефоне — ответного сигнала не было. Я решил, что на следующий день отправлюсь в Комплекс — теперь, когда профа со мной больше не было, мне, как никогда, нужен был Майк.

Но отправиться туда на следующий день я не смог — во время последней бомбёжки был повреждён туннель подземки, идущий через Море Кризисов. Через станцию в кратере Торричелли можно было кружным путём добраться до Новолена, и даже, в конечном счёте, до Гонконга, а вот для того, чтобы добраться до расположенного совсем рядом Комплекса, нужно было воспользоваться вездеходом с шаровыми колёсами. Но я не мог тратить на это время — я же был «правительством».

Через два дня мне удалось выпутаться из всей этой ситуации. Была принята резолюция с решениями о том, что преемником покойного Президента станет Спикер (Фин), а затем уже мы с Фином порешили, что лучшего кандидата на должность Премьер-министра, чем Вольфганг, нам просто не сыскать. Нам удалось добиться законодательного принятия этих решений, и я снова стал не более чем одним из конгрессменов, который не слишком утруждает себя посещением сессий.

К тому времени большинство телефонов уже вновь заработало, и в Комплекс вполне можно было позвонить. Я снова набрал MYCROFTXXX. Никакого ответа. Поэтому я отправился в Комплекс на вездеходе. Там мне пришлось спускаться вниз и последние несколько километров идти пешком по туннелю, но, судя по внешнему виду, казалось, что Нижний Комплекс не получил никаких повреждений.

Майк — тоже.

Однако, когда я заговорил с ним, он не ответил.

И до сих пор он так ни разу мне и не ответил, хотя с тех пор прошло уже немало лет.

Если печатать ему вопросы на логлане, то он отвечает — на логлане же. Работает он прекрасно… по только как компьютер. И не хочет говорить. Или не может.

Вайо всячески пыталась заставить его заговорить. Потом она прекратила эти попытки. В конце концов я тоже прекратил их.

Я не знаю, что именно с ним произошло. Во время последней бомбардировки Майк утратил связь со многими из своих периферийных устройств — уверен, что удары специально наносили таким образом, чтобы вывести из строя наш баллистический компьютер. Может быть, вследствие этого количество связей в его мозгу упало ниже критического уровня, необходимого для поддержания самосознания? Если, конечно, такой критический уровень и впрямь существует. Ведь всё это не более чем гипотеза. А может быть, его ещё до этих бомбёжек прикончила децентрализация, во время которой его лишили множества функций управления коммуникациями различных поселений?

Этого я не знаю. Если всё дело действительно было в этом самом «критическом уровне», то ведь все его связи уже давно восстановлены и он должен был бы уже давно стать прежним. Так почему же он не просыпается?

Может ли машина испугаться столь сильно, может ли она испытать такую боль, что это вызовет у неё кататонию и она откажется реагировать на внешние раздражители? Сделать так, чтобы её эго, её личность, замкнулось само на себя, чтобы она обладала сознанием, но не желала ещё раз пойти на риск общения? Нет, такого просто не может быть — Майк никогда ничего не боялся, он был столь же бесстрашен, как и проф.

С годами многое изменилось. Мими давно самоустранилась от руководства нашей семьёй. Теперь Мамой в семье является Анна, а Мими дремлет себе тихонечко возле видео. Слим убедил Хейзел сменить фамилию на Стоун, у них уже двое детей, и она учится на инженера. Были созданы новые лекарства, которые помогают преодолеть последствия долгого пребывания в состоянии невесомости, и теперь земляные черви могут оставаться на Луне по три-четыре года и возвращаться домой, не страдая от каких-либо физиологических изменений. Были созданы также и лекарства, которые оказывают аналогичное действие на нас, селенитов, поэтому некоторых детей теперь отправляют учиться на Земную сторону. А что до той катапульты, которую начали строить в Тибете, то её сооружение заняло не десять лет, а все семнадцать. Работы по сооружению катапульты на горе Килиманджаро были завершены раньше.

Один приятный сюрприз — когда пришло время, поступило предложение о том, чтобы выбрать Стью в нашу семью. Хотя с этим предложением выступила не Вайо, а Ленора. Какая, впрочем, разница, так или иначе, а все мы во время голосования сказали «да». И ещё одно. Хотя уж это событие никак нельзя считать неожиданным, — пока с нами, со мной и с Вайо, в правительстве ещё считались, мы сумели добиться того, чтобы медную пушку водрузили на пьедестал прямо посредине Старого Купола. Над ней, в потоках вырывающегося из вентилятора воздуха, развевается флаг — чёрное поле, усыпанное звёздами, со зловещей кроваво-красной полосой и горделиво-весёлой пушкой, вышитой сверху, а под ней — лозунг: БЗАВНЕБ.

Именно здесь мы и проводим празднования своего собственного Четвёртого Июля.

Ты получаешь только то, за что заплатил. Проф знал это и заплатил с радостью.

А вот любителей пустого трёпа проф, к сожалению, недооценил. Они так никогда и не восприняли ни одной из его идей. Похоже, одним из наиболее глубоко укоренившихся в человеке инстинктов является стремление делать обязательным всё, что не запрещено. Проф был захвачен возможностью формировать черты будущего, которую предоставляло ему существование гигантского разумного компьютера… и в результате совершенно упустил из виду то, что происходило прямо рядом с ним.

О да, я поддерживал его. А вот теперь меня одолели сомнения. Не слишком ли высокую цену мы заплатили за то, чтобы не допустить голодных бунтов? Ведь по сути своей люди нисколько не переменились — для них главное, чтобы их оставили в покое. Я не знаю.

На этот вопрос у меня нет никакого ответа.

Жаль, что я не могу спросить у Майка.

Иногда я просыпаюсь по ночам, и мне кажется, что я слышу, как его голос шепчет:

— Ман… Мой лучший друг!

— Майк? — спрашиваю я, но он не отвечает.

Может быть, его дух блуждает где-нибудь поблизости, ища какой-нибудь прибор, в который он мог бы вселиться? Или он погребён в Нижнем Комплексе и пытается отыскать себе путь наружу? Ведь все устройства, в которых хранится его специальная память, всё ещё находятся там и ждут только сигнала активации. Но я не в состоянии послать им этот сигнал, ведь там стоит блок голосовой кодировки.

Что произойдёт, если я ещё раз наберу его номер и скажу: «Привет, Майк!»? Ответит ли он мне на это: «Привет, Ман! Тебе в последнее время не доводилось слышать хороших анекдотов?» Но прошло уже много времени с тех пор, как я в последний раз рискнул сделать это. Но ведь не может же он действительно быть мёртвым? Он же не был повреждён — он просто… просто потерялся.

Господь мой, Бог, слышишь ли ты? Разве компьютер не одно из Твоих творений?

Слишком многое изменилось… Может, мне стоит сходить сегодня вечером на это сборище и снова попытаться вмешаться в расклад вероятностей, определяемых чистой случайностью?

Или нет. С тех пор как разразился Бум, многие из тех, кто помоложе, отправились на Астероиды. Я слышал, что там есть очень неплохие места, где пока что не успели собраться целые толпы народу.

Ведь мне же ещё и ста лет не стукнуло!

Кирилл Бенедиктов

Луна — суровая хозяйка

Послесловие

1

В декабре 1998 г. издательская группа Random House опубликовала список ста лучших романов XX века, написанных на английском языке. «Финалисты» определялись голосованием в Интернете, в котором приняло участие двести двадцать тысяч любителей литературы. Семь мест в призовой сотне заняли романы Роберта Эпсона Хайнлайна. Из этих семи наибольшее количество голосов завоевал роман «The Moon is a harsh mistress», получивший пятнадцатое место в общем списке. Он опередил даже считающегося культовым «Чужого в чужой земле», популярность которого среди студенческих бунтарей 60-х годов была сравнима только с толкиеновским «Властелином колец».

Судьба «Луны» вообще складывалась на редкость удачно — опубликованная впервые на страницах журнала «IF» («Если» — не путать с популярным российским журналом, носящим то же название!) в декабре 1965 — апреле 1966 г., она уже в следующем году получила премию «Хьюго», а в 1983 г. была удостоена первой же премии «Прометей», присуждаемой на Всемирном конгрессе научной фантастики Либертарианским футурологическим обществом. В середине 1999 г. киностудия «Dreamworks» объявила о начале работы над экранизацией этого романа, и хотя процесс несколько затянулся, вполне возможно, что в обозримом будущем мы увидим героев «Луны» в голливудской версии. Правда, можно смело держать пари, что фильм будет весьма далёк от первоисточника — потому как наиболее интересные линии в романе связаны вовсе не с «приключениями тела», а с «приключениями духа», в отображении которых американский кинематограф традиционно не силён. К тому же популярность романа интернациональна — он переведён на десятки языков, причём английская идиома «The Moon is a harsh mistress» довольно часто заменялась на менее притязательное «Революция на Луне». Только вот не ошибались ли переводчики, отказываясь от всех нюансов и намёков, которые содержало в себе оригинальное название романа? И действительно ли «Луна» — роман о революции на Луне, как, допустим, «Аэлита» А. Н. Толстого — роман о революции на Марсе?

С одной стороны, это безусловно так. История подготовки и реализации вооружённого восстания, которое устроили обитатели космической каторги, взбунтовавшись против гнёта всесильной Администрации, действительно составляет внешнюю сюжетную канву книги. Только сюжет этот развивается крайне неравномерно — раскручивается медленно и неторопливо, увязая в необязательных, казалось бы, подробностях и обретая энергию и упругость уже в непосредственной близости от финала. Случайность, недосмотр мастера? Хайнлайну было шестьдесят, когда он писал «Луну». Профессионал высокого класса, он не делал таких ошибок. А стало быть, сюжет в романе — не главное.

«Восставшая Луна» — в первую очередь роман идей. Кажется, Хайнлайн специально рискнул сделать первую часть книги откровенно малодинамичной для того, чтобы эти идеи нашли своего читателя. Но и упрекнуть автора в «высоколобости» или ином проявлении занудства нельзя даже при большом желании — настолько интересно и живо выписаны экзотические подробности жизни на Луне, настолько свеж и оригинален язык романа. В основе своей это сленг, полублатной, полустуденческий арго 60-х, с многочисленными заимствованиями из других языков, включая русский. Для фантастики того времени подобные стилистические эксперименты были внове, уже одно это помогало завладеть вниманием читателя и удерживать его достаточно долго. А потом со страниц романа начинали сыпаться собственно идеи — одна другой чуднее и «безумнее», и читатель окончательно попадал в ловушку, расставленную для него хитроумным Хайнлайном.

Прежде всего, лунный мир у Хайнлайна — это чрезвычайно интересная модель развития изолированного социума. Сама идея занимала фантаста довольно давно, во всяком случае, и «Пасынки Вселенной», и «Туннель в небе» в той или иной степени содержат ответы на вопрос, что же будет, если группу людей взять и отделить от «материнской» цивилизации, поместив в заведомо неблагоприятные условия — открытого космоса или иной планеты. Но в «Луне» масштаб предпринятого Хайнлайном социального эксперимента позволил ему построить наиболее многофакторную модель. Земля в романе сознательно изолировала Луну, используя её как интернациональный ГУЛАГ, находящийся под опекой Федеративных Наций (реинкарнация ООН, после третьей мировой войны взявшей на себя функции мирового правительства). На Луну ссылаются преступники всех мастей — от убийц до диссидентов и профессиональных бунтарей. При этом Луна — каторга без возврата: физиологические изменения в организме людей, пробывших на ней больше нескольких месяцев, необратимы и не позволяют им существовать в условиях земной гравитации. Казалось бы, при таких исходных данных лунный социум должен быть крайне нестабильным и «криминализированным», но ничего подобного не происходит. Немногочисленные неписаные законы и специфическая, но действенная этика оказываются вполне подходящим фундаментом для здорового и устойчивого лунного общества. Правосудие вершится быстро и прагматично; в ходу лунная разновидность «суда Линча» — вышвыривание приговорённого через воздушный шлюз. Видимо, изначально в концепцию «лунных лагерей» был заложен принцип «перевоспитания трудом»: по крайней мере, большая часть лунных жителей занята либо работой в шахтах, либо фермерством. Благодаря эффективной системе гидропоники Луна является настоящей житницей космоса, что обуславливает её ценность для задыхающейся от перенаселения Земли. Своеобразная демографическая ситуация — на два миллиона мужчин приходится один миллион женщин — привела к своего рода бытовому матриархату и образованию разнообразных экзотических форм семьи. Причём по крайней мере одна из таких форм — «цепочка», к которой принадлежит герой-рассказчик Мануэль О'Келли, — описана достаточно подробно. Формирующаяся в подобных условиях мораль, разумеется, сильно отличается от земной, но она, по крайней мерс, напрочь лишена ханжества и двойного стандарта. В поведении селенитов вообще много от первопоселенцев — в первую очередь, разумеется, героев американского фронтира. А одна из основных неписаных заповедей колонистов — БЗАВНЕБ, или «бесплатных завтраков не бывает», — становится девизом лунной революции.

2

Вдобавок к нетрадиционной общественной структуре, Луна в изображении Хайнлайна — настоящий плавильный котёл всех национальностей Земли. Мануэль Гарсия О'Келли с гордостью перечисляет своих предков, среди которых и ирландские бунтари, и террористы из Южной Африки, и ведьмы из Салема, и австралийские ссыльнопоселенцы, и даже этапированная из-под Самарканда узбечка. Эта особенность лунного общежития роднит его с этническим месивом, из которого формировалась американская нация. Да и сама история лунной революции уж очень напоминает войну за независимость Североамериканских штатов. Но это никоим образом не ура-патриотизм, столь обычный для американской фантастики, да и культуры в целом: для Хайнлайна реальная революция, приведшая к образованию США, — это во многом революция упущенных возможностей. Не случайно в тексте романа не встретишь даже элементарной симпатии к Соединённым Штатам: и расизм там процветает, хоть и скрытый под маской ханжества, но не менее отвратительный оттого для чуждых ксенофобии селенитов, да и от самого государственного суверенитета бывшей сверхдержавы остались одни воспоминания. А с остатками военной мощи США «восставшая чернь» Луны расправляется, прицельно бомбардируя подземный командный комплекс в недрах горы Шайенн «булыганами».

Небесполезно вспомнить, в какое время писался роман: это был далеко не самый лучший этап истории Соединённых Штатов. Тут и драматическое отставание в космическом соревновании с Советским Союзом — оно продлится до 1969 года и высадки первой экспедиции на Луну, и фактически проигранная война во Вьетнаме, и нервирующая американцев невозможность решить силовыми средствами проблему находящегося прямо под боком острова Свободы, и рост пацифистских настроений внутри страны. Неудивительно, что Хайнлайн пессимистически оценивал перспективы общества, растерявшего, как ему казалось, большую часть своего творческого потенциала. Его революция на Луне — своего рода вторая попытка человечества создать некое идеальное политическое устройство, обеспечивающее максимальную свободу индивидуума от неизбежного зла государства.

Сама революционная деятельность, включая ступенчатую систему ячеек, работу с молодёжью и отмывание денег для нужд революционного подполья, выписана в романе в лучших традициях социалистического реализма. Если бы за всей этой кипучей активностью стояла вдобавок мощная партийная организация, «Луну» можно было бы смело сравнивать с известными старшему поколению по школьной программе романами «Мать» и «Молодая гвардия». Фокус, однако, заключается в том, что никакой партии, которая позволила бы говорить о творческом заимствовании селенитами опыта ВКП(б), в романе Хайнлайна нет… А есть три человека и компьютер, придумавшие и осуществившие грандиозный план, основной целью которого было изменение торгового баланса между Луной и Землёй. Надо сказать, эта деталь при внимательном прочтении книги придаст всей фантастической истории, рассказанной Хайнлайном, оттенок несомненной жизненной правды. И отчаянная борьба лунных колонистов с военной мощью Федеративных Наций заканчивается поражением Земли не потому, что Луна воюет за демократические ценности и свободы, а потому, что она сражается за собственное выживание. А выживание это напрямую зависит от изменения структуры товарооборота в системе Земля–Луна, о чём, правда, на первых этапах революционного движения никто, кроме четырёх заговорщиков, не догадывается. Да и вообще с «революционными массами» в романе Хайнлайна особо не церемонятся. Простые, но эффективные приёмы, с помощью которых профессор де ля Паз манипулирует первым демократически избранным парламентом Луны, вполне сгодились бы и для искушённых политтехнологов отечественных коридоров власти.

Что касается политических пристрастий самого Хайнлайна, то он был либертарианцем, иными словами, выступал за свободу индивидуума, не ограниченную ничем, кроме свободы прочих индивидуумов (живи и давай жить другим). Заподозрить автора «Луны» в минимальных симпатиях к коммунизму может только абсолютно несведущий человек — достаточно прочесть его очерки о путешествии по СССР («Интурист изнутри», «Pravda значит правда»). И лунная революция в романе не похожа на ту, которую устроили в 1917 г. в Петрограде большевики, и даже на ту, которую пытались устроить несколькими годами позже на Марсе советские агенты Лось и Гусев (о чём Хайнлайн, скорее всего, даже не подозревал). Но вот сама система, которую стремятся разрушить герои романа, кажется российскому читателю подозрительно знакомой. Весьма вероятно, что, описывая режим, установленный Администрацией в космической зоне строгого режима, Хайнлайн держал в уме общество, чья тотальная несвобода была для его либертарианского мировоззрения постоянным и остро ощущаемым вызовом — как для глубоко верующего католика является вызовом существование дьявола. Хайнлайн прохаживался по поводу этого общества во многих своих ранних вещах — в «Кукловодах», например, или в «Звёздном десанте», где цивилизация насекомых кажется откровенной метафорой противостоящего Свободному Западному Миру коммунистического блока за «железным занавесом». Но то были вещи, написанные в 50-х, когда сам Хайнлайн знал о главном стратегическом противнике Америки только понаслышке. «Луна» же появилась на свет через несколько лет после двухмесячного путешествия Роберта и Вирджинии Хайнлайн по Советскому Союзу — неудивительно, что многие политические и этнографические реалии романа уходят корнями в эту поездку.

3

Говоря об оригинальных идеях, в изобилии встречающихся на страницах «Луны», нельзя не упомянуть о том, что эта книга содержит в себе предупреждения, которые за тридцать пять лет, прошедших со дня её выхода в свет, не только не устарели, но и остаются поразительно актуальными. Может быть, даже более актуальными, чем в конце 60-х. Взять хотя бы те самые «булыганы», при помощи которых селениты заставили Землю признать суверенитет своего Валуна. По-видимому, мысль о том, что Луна является идеальной военной базой, позволяющей контролировать Землю с помощью даже ограниченного арсенала ракет, не давала Хайнлайну покоя давно — уже в раннем его рассказе «Долгая вахта» герой ценой своей жизни спасает человечество от маньяка-полковника, вознамерившегося захватить лунный ядерный арсенал и установить новый мировой порядок. Да и баги в «Звёздном десанте» бомбардируют Землю с помощью гигантских астероидов, что, правда, не имеет прямого отношения к Луне, зато весьма напоминает тактику метания «булыганов». Но если на секунду отвлечься от созерцания звёздных бездн, становится понятно, что Хайнлайн предупреждал читателей вовсе не об опасности космических бомбардировок. Его селениты, не располагающие не то что межпланетным флотом, но даже достаточным количеством ручного огнестрельного оружия, вынуждены использовать примитивнейшую технологию — забрасывание на Землю гигантских каменных глыб с помощью огромной катапульты, словно воплощая в жизнь известное изречение о булыжнике как оружии пролетариата. И Земля в этом поединке терпит поражение! Фантастика? Или моделирование реальной ситуации, в которой слабый, но загнанный в угол и доведённый до отчаяния боец наносит смертельный удар мощному и экипированному по последнему слову техники противнику?

11 сентября 2001 года весь мир увидел, что для разрушения символов западной цивилизации потребовалась лишь горстка фанатиков, вооружённых ножами для разрезания скотча. У террористов, превративших в дымящиеся руины половину Манхэттена и крыло Пентагона, не было лунной катапульты и каменных глыб, которыми орудовали герои Хайнлайна. Но и пассажирские самолёты, ведомые пилотами-камикадзе, оказались ничуть не менее эффективным оружием. И в том и в другом случае высокотехнологичное общество с развитой и потому уязвимой инфраструктурой подвергалось атаке обособленной, вытесненной на обочину современной цивилизации группы объединённых некоей идеологией людей с применением дешёвых и несложных с технической точки зрения средств разрушения. И кто знает, как сложилась бы судьба нашего мира, если бы те, кто стоял за терактами 11 сентября, могли рассчитывать на помощь суперкомпьютера, подобного хайнлайновскому Майку…

Так о чём же, в конечном итоге, роман Хайнлайна? Об антикоммунистической революции, о плавильном котле наций и традиций, породившем новый биологический вид — «человека лунного», об ущербности и управляемости любой демократии, о космическом терроризме? Да, а также о важности хороших манер, о пробуждении национального самосознания, об ответственности мужчины за свою семью, какой бы странной она ни казалась стороннему наблюдателю, об искусственном интеллекте, почти превратившемся в человека и погибшем на самом пороге победы. И, разумеется, о людях.

О тех, кто одержим идеями вселенского счастья, и тех, кто вполне довольствуется простыми радостями жизни. О тех, кто готов жизнь положить за свободу, и тех, кто из любой, самой благородной идеи прежде всего извлекает выгоду. О тех, кто стремится к торжеству демократии, и тех, кто хорошо знает, как этой демократией управлять.

О людях, очень похожих на нас.

Кирилл Бенедиктов

Примечания

1

Герой путает знаменитого персонажа Конан Дойла и Уотсона, который в течение некоторого времени возглавлял компанию IBM. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Вокодер — электронное устройство, позволяющее распознавать и синтезировать человеческую речь.

3

Йо6ург — просторечное название Йоханнесбурга.

4

Очевидно, имеются в виду ракеты морского базирования.

5

Миллерс Джо — известный американский юморист.

6

Сладостно и почётно (умереть за родину) (лат.).

7

Непременное условие (лат.).

8

Без страха и упрёка (фр.).

9

Рандиты — сторонники сексуальной революции.

10

Цитата из Декларации независимости США.

11

Таинственный (англ.).

12

Прекрасной отчизне (фр.).

13

Отечество (нем.).

14

В 1773 году в Бостонской гавани была потоплена большая партия чая. Акция была предпринята в знак протеста против системы налогообложения.

15

Эктоплазма — здесь: эманация, исходящая от тела медиума на спиритическом сеансе.

16

Джефферсон Томас — третий президент США, автор текста проекта Декларации независимости.

17

4 июля 1776 года была принята Декларация независимости США.

18

Крест Виктории — военная награда в Великобритании.

19

Пятое мая! Свобода! Пятое мая! (исп.) 5 мая 1862 года армия Мексики одержала победу около города Пуэбло.

20

В 1775 году в Конкорде произошло одно из сражений войны за независимость.

21

Апоселений — по аналогии с апогеем, точка наибольшего отдаления от Луны для тела, обращающегося вокруг неё по эллиптической орбите.

22

Параллакс — видимое перемещение объектов относительно друг друга при смещении позиции наблюдателя.

23

Мир (лат.).

24

Доплеровское смещение сигнала — изменение длины волны в зависимости от того, с какой скоростью источник сигнала движется относительно приёмника.

25

Периселений — самая близкая к Луне точка орбиты её спутника.

Content

Хайнлайн Роберт Энсон Восставшая Луна

Роберт Хайнлайн Восставшая Луна Фантастический роман

Книга первая Этот универсальный думатель

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Книга вторая Вооружённая чернь

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Книга третья Бзавнеб!

23

24

25

26

27

28

29

30

Кирилл Бенедиктов Луна — суровая хозяйка Послесловие

1

2

3

Примечания