СЕРГЕЙ ВОЛКОВ

ПРОРОК ТЕМНОГО МИРА

Будущее — в настоящем, но будущее — и в прошлом. Мы создаем его. Если оно плохо — это наша вина.

Анатоль Франс

Цивилизация шла, шла и зашла в тупик. Дальше некуда. Все обещали, что наука и цивилизация выведут нас, но теперь уже видно, что никуда не выведут: надо начинать новое.

Лев Толстой

Пролог

Права народная мудрость — никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь. И к добру, к худу ли такие потери и обретения — этого человеку понять тоже не дано. После памятной зимней рыбалки на Спасском озере, после того, как братья Возжаевы стали свидетелями боя между неведомыми жуткими обитателями «буржуйского поселка» и не менее жутким спецназом, Павел сильно изменился. Исчез придурковатый увалень, слюнявый, вечно улыбчивый деревенский дурачок, едва умевший самостоятельно штаны застегнуть да ложку с кашей в рот отправить. Теперь это был поджарый, быстрый в движениях и суровый в словах человек. Чужой человек. Он мало ел, почти не спал, а все ходил, ходил вокруг Разлогово, по полям, лесам, берегами Камаринки, и запавшие глаза его горели вызывающим оторопь даже у брата Петра огнем.

Дачники, понаехавшие с приходом лета в деревню, боялись этого нового, переродившегося Павла. Петр как-то краем уха услышал разговор двух дачниц, почтенных матрон, точивших лясы у колонки:

— Психа-то нашего видала? Раньше был теленок, а теперь — волк! Глянет, аж мурашки по спине.

— Да уж, дал Бог соседа. Теперь за детьми смотреть надо. На речку уже так, как раньше, не отпустишь. Прибил бы его кто-нибудь…

Прибить пытались. Развеселые компании, прикатывающие в Разлогово на выходные — покуражиться среди березок, водки нажраться, навести шороху на тихую деревеньку, — стали задирать парня. В прошлые годы такого не было. Обычно если Павел и подходил к городским гулеванам, одаривали его от щедрот хлебосольной пьяной русской души куском арбуза, пирожным, конфетами, пытались стопку налить. Теперь все изменилось.

— Чё смотришь? — наливаясь непонятной, тягучей злобой, поднимались от мангала мужики и шли на Павла, как в атаку. — Вали отсюда, козел!

Павел в ответ мрачнел, сводил поседевшие после того памятного дня брови к переносице и грозил готовым броситься в драку людям коричневым пальцем.

— Плохо живете! Нельзя так!

Пару раз доставалось. Побои он сносил молча, не рыдал, как прежде, не бился в припадках, не звал Петра на помощь. Получив пару затрещин, отсмаркивал кровь из носа, утирал разбитые губы и снова за свое:

— Плохо живете! Нельзя так!

К концу июня, когда неожиданно дуром поперло в огороде — только успевай поворачиваться, — заметил Петр в брате новую перемену. К Павлу начали льнуть животные. Кошки, собаки, коза старухи Иванихи, птицы, что испокон веку живут возле человеческого жилья, окружали худого, нелепого человека, бегали и летали за ним как привязанные. «Пан спортсмен», дачник, круглый год обитавший в Разлогово, возвращаясь однажды с одной из своих вечных пробежек, увидел, как по пыльному проселку вышагивает Павел, а за ним цепочкой семенит десяток ежей.

— Меня как по башке ударило, — рассказывал «Пан спортсмен» Петру. — Он ж как гаммельнский крысолов! Только дудочки не хватает.

Дудочки у Павла и впрямь не было. Чем-то другим привлекал он к себе разных тварей и зверюшек. Привлекал — и привечал. Кормил мышей хлебными крошками, пересвистывался с синицами, что-то ворчал горлом собакам, и даже самые злобные городские кобели, что вечное лето сидели на привязи за заборами хозяйских дач, переставали гавкать и начинали ластиться к человеку, точно щенки.

И еще одна странность замечена была всеми: Павел начал влиять на детей. При его появлении впадали они, избалованные московские мальчики и девочки, в настоящий транс. Капризы, истерики, грубость, все эти «хочу — не хочу», «буду — не буду» исчезали, как по мановению волшебной палочки. Завидев над забором лохматую голову Павла, дети смотрели на него, как на чудо, и когда он бросал на ходу:

— Природу любите! Города — зло! Бегите оттуда! — детские головенки согласно кивали.

В Разлогово сделалось неспокойно. Испуганные мамаши и папаши несколько раз приходили к Петру, требовали посадить брата под замок.

— Так он же ничего плохого не делает, — разводил руками старший Возжаев. — Никого не трогает…

— Еще б тронул! — ярились дачники. — Убьем! Милицию вызовем! Псих он! Нельзя такому среди нормальных людей жить.

— Раньше-то, когда и впрямь дурачком был, не боялись вы его, — с горечью говорил Петр.

— Пусть лучше дурачок, чем такой… Запри его, иначе пожалеешь!

Петр и запер. Сидел теперь Павел день-деньской в дальней комнатке их небольшого дома, глядел в окно, ждал осени, когда съедет обратно в городские квартиры дачная кодла. От нечего делать пристрастился он слушать радио. С утра до ночи, меряя шагами облупившиеся половицы, внимал Павел международным и российским новостям, интервью политиков и звезд шоу-бизнеса, песням и рекламе.

Лишь с наступлением темноты выпускал Петр брата в огород — подышать свежим воздухом. Павел сомнамбулой бродил меж дружно зеленеющих фядок, бормотал что-то, поднимал голову к звездам, иногда ложился на траву у забора.

Как-то Петр, собравшись уже спать — с утра надо было рано встать, картошку окучить, чеснок прополоть, — выглянул с заднего крыльца, чтобы позвать брата, и замер в дверном проеме, точно гвоздями прибитый.

Павел, освещаемый легким, призрачным светом полной Луны, стоял у калитки, а на заборных столбах сидели и смотрели на него огромными, жуткими глазами совы. И впервые с зимы увидел Петр, что брат улыбается. Нечеловеческой, умиротворенной улыбкой познавшего истину…

Старуха Иваниха, когда Петр рассказал о странном и страшном происшествии, безапелляционным тоном заявила:

— К батюшке веди. К отцу Валериану. В Завалишино. Знаешь, где церква?

Петр кивнул. Церковь, в советские времена бывшую детским садом, восстановили лет пять назад. Детсад закрыли за ненадобностью — все одно детишек в Завалишине, некогда многолюдном селе, теперь было всего несколько, да и на тех приходилось по полному комплекту бабок-дедок — есть кому приглядеть.

В церкви побелили стены, поставили над колокольней золотой куполок с крестом, навесили на окна кованые решетки, красивые, все в завитках и виньетках. «Душа, — многозначительно заявил глава сельского округа на торжественной церемонии открытия возрожденного храма, — это то, чем человек отличается от животного. И задуши моих односельчан я теперь спокоен».

Отец Валериан, назначенный приходским священником в Завалишинский храм, быстро приобрел в округе популярность, и со всех окрестных сел и деревень, а то и из райцентра потянулись к нему верующие со своими горестями и бедами. Петр с братом несколько раз бывал в церкви — на Пасху, на Троицу, ставил свечи за упокой матери и всей родни, с батюшкой разговаривал. Тот показался ему человеком рассудительным, добрым и отзывчивым.

От Разлогово до Завалишино путь неблизкий. Петр и Павел вышли засветло, чтобы успеть вернуться к вечернему поливу огорода. После трехнедельного затворничества Павел бодро шагал по пыльному асфальту, высоко держа обстриженную под ноль голову. Петр едва поспевал за братом, исподволь наблюдая за ним. «Совсем седой стал Павлушка, — крутились в голове невеселые мысли. — Седой, а телом ровно подросток. Ох, что ж батюшка скажет? Вдруг разглядит в брате сатанинскую силу какую — что тогда делать?»

Размышления Петра прервали две трясогузки. Примчались из духмяного травяного разлива полей и, поцвиркивая, закружились над головой Павла, закрутили хоровод, а потом уселись на плечи и замерли, точно приклеенные.

— Пашка, ты б птичек-то согнал, — испуганно попросил Петр.

— Нельзя, — убежденно ответил брат.

Так и вошли в Завалишино — Павел впереди, с трясогузками на плечах, Петр за ним, снедаемый тяжкими мыслями.

Отец Валериан был дома — для него с матушкой выстроили ладный коттеджик, по современной строительной моде облицованный сайдингом. Поповские ребятишки возились со щенком. Петр попросил вызвать батюшку, а когда тот вышел на крыльцо, в простой, мирской одежде, с недочитанной газетой в руке, поклонился.

— Вот, батюшка, брата привел. Неладное что-то с ним. Посмотрите.

Отец Валериан сощурил умные глаза, положил газету на перила, спустился с крыльца, улыбаясь.

— Здравствуй, Павел. Как поживаешь?

— Не спасете вы людей, — глядя в сторону, глухо произнес вдруг тот, и трясогузки с пронзительным писком вспорхнули, вновь закружив каруселью над стриженой головой. Дети бросили щенка, выстроились в линейку, преданными глазами глядя на чудного гостя.

— Спасем, — спокойно ответил батюшка. — Не мы — Бог. Души спасем.

— Это неправда. Правда — в природе. Она — сила. Все остальное — зло, — четко выговаривая слова, произнес Павел, и, повернув голову, посмотрел священнику в глаза.

— Гос-споди… — прошептал отец Валериан и начал часто креститься, пятясь к дому.

— Города — зло! — Голос Павла неожиданно обрел какую-то запредельную для человека силу, загремел, загрохотал над сонной летней улицей. — Техника — зло! Наука — зло! Отриньте все, идите в леса, живите, как предки жили, — только тогда спасетесь! Мрак идет на род людской. Смерть уже косу подняла! Древние силы будить нужно, только они помогут, только с ними выживут дети…

— Дети, — охнул батюшка, нетвердой рукой уцепившись за перила крыльца, испуганно оглядел двор. — Андрей, Владимир, Елена, Ольга — в дом! Быстро в дом!

— Дети умнее вас. — Павел властным жестом выкинул вперед руку. — Дети чувствуют истину! Я спасу их. Тех, кто слышит меня.

Ребятишки, дернувшиеся было исполнить приказ отца, снова застыли на месте, широко улыбаясь.

— Бес в тебе! — закричал отец Валериан, торопливо выпрастывая из ворота рубашки нательный крест. — Это бес вещает! Изыди! Во имя Господа нашего, во имя Святой Троицы! Изыди!

Петр, обмерший, едва только Павел начал говорить, почувствовал себя совсем плохо. Он разрывался между любовью к брату и желанием встать на сторону священника, принять его правоту. «Пашка и впрямь с нечистой силой снюхался. Ой, беда… Чего делать-то? Святой водой? Или в больницу?»

Собравшись с духом, он бросился к брату, попытался сгрести его в охапку, утащить с поповского двора, но Павел только качнулся влево-вправо, стряхивая с себя Петра, и вновь заголосил:

— Железный телец погубит род людской! Смерть носите вы с собой, на смерти едите, со смертью спите. Отриньте зло! Я знаю путь к спасению и поведу вас! Увидьте силу мою!

И тотчас же со всех сторон, изо всех домов и дворовых построек Завалишино пошел мощный звук — замычали коровы, завизжали свиньи, заблеяли овцы и козы, отчаянно закудахтали куры, и все это покрывал яростный собачий лай. Тучи птиц затмили солнце, под ударами копыт и рогов с треском вылетали двери сараев, как подкошенные, падали заборы, и к дому отца Валериана по проулкам, через огороды мчалось небывалое звериное войско.

Перепуганная, рыдающая матушка силой утащила детей в дом и заперла дверь. Мужа она тоже пыталась увести, но священник будто прирос к крыльцу, высоко воздев сияющий на солнце крест и выкрикивая слова молитвы:

— Господи помилуй! Запрещает тебе Господь, диаволе, пришедший в мир. Пречистою Приснодевою Мариею, истинною Богородицею, на спасение всего мира. Проклят бо еси и вся неприязненная твоя дела и помышления, яже во дни, и в нощи заклинаю тебя душе нечистый, великим именем Святой Троицы, да не влагаеши рабу Божию Павлу болезней вредных, помыслов неприязненных, но отыди в места пуста и безводная, идеже человек не обитает. Бог един призирает тебя! Бог един призирает тебя!!

Павел стоял напротив и улыбался. Над его головой крутился пестрый нимб из птиц, по обе руки расселись на траве кошки, собаки, кролики, нутрии; за спиной встали нестройными рядами коровы и лошади.

— Вот — сила! — звонко сказал Павел. — Она доказывает правоту мою.

— Бра-атка… — прохрипел Петр, вдоль палисада подползая к Павлу. — Брось! Уйдем…

По улицам Завалишино уже бежали следом за ушедшим скотом перепуганные хозяйки. Женский плач и крики слышались со всех сторон. Мужики, смекнув, что дело — дрянь, похватали кто ружье, кто топор, кто вилы и тоже устремились к дому священника.

— Заклинаю тя душе нечистый и лукавый, именем единородного Сына Божия, Господа нашего Иисуса Христа, да не соблазниши немощию и лукавыми мечтании раба Божия Павла, да всегда ко Господу Богу молитвы чисты приносит. Твоя же лукавствия дневная и ночная, да будет с тобою. За няже ответ воздаси в день судный. Аз же ко Господу Богу моему служу денноношно, тебе упраздняшу и прогоняшу, мене же укрепляшу и вразумляшу мя, за многую его благодать и человеколюбие славлю! Славлю! — в исступлении кричал древние слова изгоняющей беса молитвы отец Валериан.

— Я все равно спасу тех, кто поверит мне, — просто сказал Павел и коротким жестом отпустил зверье. Птицы взвились в воздух и порскнули в стороны, коровы, удивленно мотая рогатыми головами, принялись щипать жухлую придорожную траву. Кошки разбежались первыми, следом понеслись собаки. Петр вцепился в рукав брата, потащил его через мычащее, блеющее стадо прочь, но тут завалишинцы догнали братьев, и на них со всех сторон посыпались удары. Попытавшись что-то объяснить разъяренным, обезумевшим людям, Петр не успел даже понять, что его никто не слушает. Получив удар обухом топора в лоб, он упал в пыль. Спустя мгновение с окровавленным лицом рядом рухнул Павел. Толпа обступила братьев, а над людскими головами рвал воздух голос отца Валериана:

— Изыди, сатана, проклят буди и вся лукавая твоя сила! Я ко благословися и прославися пречистое имя Отца, Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков! Аминь!

…Петр вернулся в Разлогово через неделю. Сломанная рука в гипсе, лицо заплыло от синяков, на голове выбрита залитая зеленкой проплешина, поблескивающая скобками. Дом встретил выбитыми окнами, сорванной с петель дверью. Забор вместе с калиткой лежал, на проломленных досках отпечатались протекторы колес большого грузовика. В комнатах царил разгром, все было вверх дном, даже железные кровати разобраны и покорежены.

Окаменев лицом, Петр вышел на заднее крыльцо — и застыл, пораженный. Огород, семь дней не знавший полива, пожаре должен был лечь, пожухнуть. Но этого не произошло, наоборот! Зелень, капуста, огурцы, помидоры, репа, свекла, картошка набрали мощь, пошли в рост, задушив сорняки.

— Петя, — прошелестел из густых зарослей смородины голос старухи Иванихи. — Ты живой, че ли? Ой, че было тута, Петя… Милиция приезжала и эти… в штатском. Обыск делали. А где ж Павлуша-то?

— В спецклинике он, — с трудом шевеля деревянными губами, ответил Петр.

— А когда ж отпустят?

— Никогда…

Ночь выдалась темная, слепая. Низкие облака, еще с полудня затянувшие небо, не пропускали света волчьего солнышка — Луны. Все же Бойша различал край небосвода, очерченный изломанной линией Стражного леса. Мягкое, пепельное сияние лилось сверху, чуть разбавляя непроглядный мрак, затопивший землю. В темноте все кошки серы. Темнота — татям мать родна. И еще: темночь для итера — что день для чистуна-посадщика. Потому что есть у итеров филин-глаз. И всегда под рукой верное шибало.

Сухая тропа, где держал секрет Бойша, вилась меж оплывших бугров и редких рощиц Валдайского пустоземья. С полуночи на полдень, в обход путеводных плешей и людных посадов, в обход застав и пограничных постов Сухая тропа много лет была главным тайным трактом для контрабандистов, воров, убийц, беглых монахов, отступников, изгнанных, проклятых, отринутых, выброшенных из жизни, но цепляющихся за нее людей. Бойша и сам не раз хаживал по тропе, отсиживался в схронах, ночевал по норам и берлогам, встречался с прохожим людом. А вот сегодня должен был нарушить одну из неписаных заповедей — на Сухой тропе убивать нельзя. Если есть такая надобность — дождись, когда кровник или кто ненавистный тебе сойдет с тропы, и тогда уж боги вам судьи. Но тропу кровью полить не моги, ибо заповедна она и чиста от скверны. А уж коли нарушил ты запрет — не обессудь. Всяк свободный вправе на тебя оружие поднять и покарать жестоко. Чистые старцы давно таким отступникам-убивцам приговор вынесли — смерть. Вот то же и Бойшу ожидает, если что-то не по его задумке пойдет.

— Итер силен разумом и мастерством своим, — еле слышно прошептал засадчик девиз своего сообщества. — Для итера нет преград. Выпутаемся…

Чтобы приободриться, он даже начал про себя напевать недавно сложенную песню о Первом Учителе:

Вы в ночи его след не найдете,

Когда ветер развеет золу.

Когда дождь замерзает в полете,

Он уйдет в предрассветную мглу.

Босиком, без дороги, вперед,

Прикрыв плечи промозглым туманом,

За судьбою он следом бредет,

Без надежды. Но и без обмана.

Где-то шорох опавшей листвы,

Ветра свист в оголившихся ветках,

Да щетину увядшей травы

Переплел дождь хрустальною сеткой…

На лугу за рекой перекликались дергачи. В омуте плеснула большая рыба. Пронзительно завопила в чаще сова-сипуха. Полевки шуршали травой, а где-то в ветвях старой рябины, у корней которой устроил себе ухоронку Бойша, трекал сверчок. Ночь перевалила за средину и покатилась к утру, к волчьему часу. Совсем немного осталось до того, как на тропе появятся сыны Всеблагого Отца, будь они трижды прокляты. Они понесут тексты из разгромленной на Псковских болотищах лабы итеров. Вообще-то, по уложению все того же Всеблагого Отца, все обнаруженные книги и записи старого мира нужно уничтожать на месте, но так бывает не всегда. Вот и теперь верные псы наместника Всеблагого, Человека-Без-Имени, схоронили написанное профом Разглядом и несут своему властелину по тайной тропе. Сам проф, Бойша это знал наверняка, висит на воротах лабы вверх ногами вместе со своими верными менесами, и лица их уже изгрызли дикие звери. Но нарук Стило Трошсын, верховный итер Россейщины, отправляя его на задание, сказал четко: «Про месть не думай. Мракобесам другие воздадут должное. Твое дело — тексты. Принесешь — и я дам согласие. Будет Талинка твоей женой. Нет — не обессудь, решу в пользу Покраса».

Бойша понимал, почему нарук так суров с ним. Род Бойши, Логами именуемый, слыл среди итеров самым своенравным. Логсыны бродили по всей Россейщине, часто нанимались в проводники и сторожа к обозным чистунам, шли в посадные и городищенские дружины, меняли высокое звание итера и путь служения разуму на вольную долю. Не был исключением и Бойша. В свои два с половиной десятка зим обошел он всю землю — от Опоясных гор до закатных топей на Полесье, от яблоневых садов Колы до жарких пустынь у подножья Светлых гор. Ходил торными путеводными плешами, пробирался потаенными тропами, плыл водой, брел пущей, шлепал болотинами; бывало, и мертвоземье пересекал в своих скитаниях, потом неделями отлеживаясь в потаенных итерских болечебнях. Служил Бойша наймитом у торгового люда, бывал и приказчиком, подряжался охранять караваны, погонял коней, носил вести, бился, бил, бывал ранен. Прав нарук — такая судьба более не итеру, а чистуну под стать. Потому и воспротивился он, когда на ежегодном сборе всех родов итеров, на конфере, посватался Бойша к красавице Талинке, дочери главы рода Мехов старого Звана Точилы.

«Ничего, — успокаивал себя Бойша. — Тексты добуду, Стиле снесу, а под Годоворот и свадьбу сыграем. Сяду в лабе на Поворотном камне, дом поставлю, хозяйство оборудую, с ветряком, как положено, чтобы небесные искры в доме жили. Хватит, помотался по свету, пора и о детях подумать…»

Но мечты о будущей счастливой и спокойной жизни омрачало лишь одно — слово, опрометчиво данное Бойшей незнатю Атяму. Не то чтобы трудной казалась служба незнатева, да вот темной она была — это да. «А и если все обтяпать так, чтобы никто ни слухом, ни духом — все и ладно сложится», — решал-гадал Бойша, не забывая при этом по многолетней привычке сторожко прислушиваться к ночным звукам. Время от времени он задирал голову к небу и «ловил час», угадывая время. Если вдруг возникали сомнения, Бойша сверялся с древним времясчетом, что дал ему нарук Стило. Времясчет, легкий, удобный, крепился на запястье стальным браслетом и светился в темноте. Всем он был хорош, кабы не две вещи: тикал времясчет для опытного уха весьма различимо — это раз, и отдать его нужно было по возвращении — это два.

«Если все ладом сполню, попрошу у старика этот механизмус. Тексты Разгляда дорогого стоят, авось Стило не откажет», — лениво подумал Бойша и тут же напрягся, рукой нашаривая надолбом филин-глаз.

Со стороны Стражного леса, там, где Сухая тропа огибала путеводную плешь и перебегала через нее в небольшой низинке, послышались шорохи. Еле слышные, они не могли принадлежать зверью, дикая тварь ходит легко, если и заденет где ветку или сухой листок, то никогда второй раз такого не сделает. А тут звуки были частыми, повторяющимися — ширк-ширк-ширк. «Плащи о ноги трутся, — определил Бойша. — Идут четверо. Торопятся. А нарук говорил — трое должно быть. Может, не мои?»

Опустив филин-глаз, итер зажмурился, пережидая колючую игру небесных искр в удивительном приборе, и через овальное смотрило глянул на тропу, залитую теперь густым зеленым сиянием. Вот кусты бузины слева, вот заросли иван-чая справа. Тропа тут переваливала через невеликую горочку и лежала перед Бойшей как на ладони. Он уже давно прикинул, как сладит с чистунами, — дождется, когда они начнут спускаться с горочки, и положит всех. Шибало осекается редко, прицел выверен, пчелы остры, порох сухой и гильзы чищеные, без изъяна. Патроны Бойша снарядил как надо, смазал сурочьим жиром. Восемь штук их в самосдельном медном улье да три запасных за пазухой.

На вершине горушки качнулись ветки ивняка, темными полосами зарябив картинку филин-глаза. «Идут», — понял Бойша. По телу прокатилась волна жара, руки нашарили шибало, бережно обернутое в сшитый из беличьих шкурок чехол. Осторожно вытащив оружие, итер выставил длинный ствол из зарослей, поглядел в кружок прицела, приноравливаясь целиться с филин-глазом. Чистуны уже появились на тропе и теперь спешно бежали вниз, стараясь не поскользнуться на косогоре.

«Чего ж их четверо-то? — снова озаботился Бойша, ловя на прицел первого. — Может, дорогой кто прибился. Загублю невинного человека. И-эх, ну да раз так выйдет — стало быть, судьба у бедолаги такая!»

И, помянув Пятерых Отважных, Бойша скинул с затвора предохранительную скобку. Палец привычно лег на отполированный спусковой крючок. Подведя пенек мушки в прицельном кольце под голову первого чистуна, Бойша крепко вжал приклад шибала в плечо и мягко потянул спуск. Бухнул выстрел, приглушенный стволовым насадником. Пахнуло кислым, стреляная гильза, выброшенная из затвора, улькнула в кожаный мешочек, подвешенный к оружию. Человек на тропе осел, а итер уже поймал в прицел второго. Ещё выстрел — и второй чистун завалился на бок, нелепо взмахнув рукой. Двое оставшихся испуганно присели, поползли назад, в гору, не подозревая, что на этом и строил свой расчет Бойша. Если бы они сиганули с тропы в сторону, пришлось бы засадчику скрадывать чистунов по зарослям. На голом же склоне две человеческие фигуры виделись ясно, словно горошины на блюде. Выстрел — и третье тело покатилось вниз. В мешочке уловителя звякнули гильзы. Последнего чистуна Бойша подстрелил на самом верху, вогнав ему пчелу в спину.

— Все! — вслух произнес итер. Теперь надо торопиться — забрать тексты, спрятать трупы и уходить. Бойша вскочил, закинул за плечо котомку и, сжимая шибало, пригнувшись, побежал к неподвижным телам.

Тексты — тетрадь, завернутая в выделанную кожу, — обнаружились в мешке у второго чистуна. Быстро обшарив убитых, Бойша разжился парой ножей, манеркой пороха, пригоршней гильзе капсюлями, свинцовой пластиной и вырубкой для изготовления пчел, монетной мошной, широким кинжалом, тремя светунцами, кусом копченого мяса, сухарями, бутылью кваса. Все остальное — кольца, амулеты, одежду, наборные пояса — решил не брать, дабы случайно потом кто-то не узнал на нем вещей чистунов.

Оттащив два трупа в ложок за рябиной, у которой была его засидка, Бойша вернулся к тропе и тут обнаружил, что на ней лежит только одно тело. Четвертый чистун исчез, не оставив следа. Бойша пошарил рукой по траве в том месте, где еще минуту назад лежал мертвее мертвого застреленный им человек, и не нашел крови. «Незнать! — обожгла итера страшная догадка. — Незнать с чистунами шел! Храни меня Великий Постулат! Хана дело. Драть когти надобно. Если быстро уйду — может, и пронесет…»

Взвалив труп последнего чистуна на плечо, Бойша бегом доташил его до остальных, выпростал из котомки стеклянную пузатую флягу с едун-водой, облил тела и отшатнулся, когда с жутким шипением едун-вода принялась пожирать мертвую плоть.

«Все, теперь в Шибякину слободку», — сам себе сказал Бойша, глубоко вздохнул и рванулся прочь, уходя от Сухой тропы на закат. Он бежал, а в голове мотыльком у свечи билась одна-единственная мысль: «Может, и пронесет… Может, и пронесет…»

Бойша не видел, как со ствола бузины сползло на опустевшую тропу пятно мрака, как обернулось оно высоким тощим мужчиной с собачьей головой. Тихо взвыв, псеглавец выставил во тьму костлявые руки, плетя заклятие, и вот уже перед его глазами возникла во мраке и легла на ночную траву тонкая серебряная цепочка следов, оставленных итером. Опустившись на четвереньки, человек-пес шумно засопел и бросился за Бойшей…

На замшелом пне, кривым пальцем торчащем из земли у самой опушки леса, нахохлившись, сидел ворон. Подслеповато глядя на разгорающийся рассвет, он оглашал путеводную плешь хриплым карканьем, приветствуя рождение нового дня. В этот предутренний час все иные звуки и движения умерли. Молчаливой стеной темнел лес, остановился ветер и серые валы облаков в зеленеющем небе, чуть обметанные по краю розовой каймой, висели неподвижно, точно были высечены из камня.

Когда над лесом вспыхнул огненный шар, ворон поперхнулся криком, косо сорвался с пня и рванулся было прочь, отчаянно маша крыльями. Он ждал солнца, чтобы погреть старые кости, чтобы впитать остывшим за долгую ночь телом ласковый жар светила, но вместо этого подслеповатые глаза птицы обожгло яростное сияние, вдруг разлившееся окрест. Длилось оно недолго. На краткий миг высветив путеводную плешь, клуб пламени погас, и в сырую, росную траву кто-то вытряхнул из невидимого мешка две человеческие фигурки. Они с глухим звуком ударились о землю — и замерли, недвижимые.

Ворон, сделав на широких пальчатых крыльях круг над лесом, вернулся на свой пень. Вцепившись когтистыми лапами в черное крошево старого дерева, он наклонил голову и принялся разглядывать чужаков. Шло время. Ночные тени под пологом леса съеживались, умалялись, забираясь в расщелины коры, в заросли листореза, в ежевичные тенета, чтобы отсидеться там до следующей ночи. А на восходной стороне земли, багровое от потуг, щедро орошенное алой кровью небес, рождалось солнце. Вот его краешек прорезался над мглистым горизонтом — и лучи заиграли в мириадах капель, украсив каждую былинку, каждый лист россыпью самоцветов.

Но долгожданный восход светила уже не волновал птицу. Ворон коротко взмахнул крыльями, перелетая ближе к лежащим без движения людям. Ступив на землю плеши, ворон, делая длинные остановки на тот случай, если вдруг кто-то из них вскочит и кинется на него, боком, точно покалеченный, обскакал тела и удовлетворенно захрипел, чуть приоткрыв клюв. Это была пища. Еда. Сыть. Славный пир. Много дней покоя. Ворон блаженно зажмурился. Он жил долго. Он много видел. Крылья носили его по разным сторонам света, и опыт этих скитаний подсказывал птице — на этот раз трапезу не придется делить с другими падальщиками, как это бывает на полях сражений. Он здесь один. Стражный лес не пустит на плешь никакую тварь, что могла бы помешать ворону справить кровавую тризну по погибшим. Он будет пить кровь, рвать мясо, долбить клювом кости, а насытившись — громко каркать, извещая весь мир о своей удаче.

Распахнув книгу крыльев, ворон опустился на спину тому человеку, что лежал ближе. Он уже нацелился клюнуть белеющую между жестких волос на шее плоть, но неожиданно крохотный мозг старой птицы одолели сомнения. Ворон почуял неприятно знакомый, терпкий запах опасности, источаемый человеком. Человеком?! Нет! Истошно каркая, птица рванулась ввысь, но — поздно. Быстро перевернувшись, лежащий ловко ухватил ворона за лапы, дернул к земле, смял плещущиеся крылья и сильным движением оторвал голову. Сжимая бьющееся в ладонях тело птицы, он припал потрескавшимися губами к разорванной шее — как к кубку…

Тамара очнулась от холода. На лицо девушки текла вода, газовый шарфик промок, между лопатками было сыро. Пахло прелью, травой и болотом. Разлепив веки, Тамара увидела над собой сложенные ковшом большие красные руки. Они, эти руки, казались центром мироздания, единственной реальностью в зыбкой расплывчатости остальной вселенной. Но вот из туманной мглы возникло и приблизилось бородатое лицо с кошачьими глазами, и хриплый голос бывшего домового Мыри дрогнул, произнося:

— Живая.

— Очки, — прошептала Тамара.

— Щась, девка, щась. Отыщем. Где ж им быть-то… Они ж вместе с тобой. Вместе с нами…

Пока Мыря, забивая ногти землей, шерстил влажную траву окрест, Тамара села, натянула полу плащика на озябшие коленки, размотала шарфик, похожий на вытащенную из воды медузу, и с отвращением выжала его, стараясь, чтобы мутные капли на попали на одежду.

— Вот они, окуляры твои! — приглушая радостный рык, возвестил Мыря. Широко шагая и бережно держа в вытянутых руках Тамарины очки, он приблизился.

— Спасибо. — Девушка протерла стекла носовым платком, мысленно отругав себя за то, что не послушалась Чеканина и не надела контактные линзы.

Первым делом она взялась за телефон, но умный аппаратик бодро сообщил, что она находится «вне зоны действия сети». Разочарованно вздохнув, Тамара убрала трубку, попутно отметив, как оглушающе громко в затопившей все тишине прозвучал треск «липучки» телефонного кармашка. Оглядев окрестности «вооруженным взглядом» и выяснив, что они находятся на широкой, метров сто шириной, прогалине, поразительно ровно рассекавшей дремучий лес, Тамара с удивлением посмотрела на домового:

— А где это мы?

Мыря, уверенными движениями подтянув офицерский ремень, что перепоясывал его видавшую виды гимнастерку, хмыкнул в ответ:

— Вот чего не знаю, девка, того не знаю. Но место чудное. И дурное. Ты на лес погляди.

Тамара послушно поглядела. Лес стоял стеной. Опушенный по краю пьяным мехом чахлого, худоростого бурьяна, облитый по верхам утренним солнцем, он был пугающе ненастоящим — и в то же время настолько естественным, природным, что становилось страшно.

Могучие ели тянули во все стороны нагие обломки сучьев, изъязвленных пятнами белесыхлишайников, космы мхасвисали с ветвей редких осин и черных, сочащихся гнилью из трещин в коре, берез. То тут, то там вертикальные линии стволов наискось перечеркивали накренившиеся сухостоины, которым не суждено было упасть, чтобы сгнить и стать питательной средой для еще живых собратьев. Повиснув на их ветвях, умершие деревья обречены были остаться без лесного погребения и, густо облепленные чагами, казались лестницами, по которым можно подняться на небеса и вырваться из этого древесного ада.

Осклизлый мох, густо проткнутый сотнями крапчатых мухоморов, обволакивал корни. Обломанные пни залепила плесень. То там, то сям торчали из моховой мари скрюченные ветви, упавшие сверху. Они напоминали когтистые лапы неведомых существ, из-под земли тянувшихся к свету, да так и погибших без него. Ни звука не доносилось из густой чащи, лишь изредка вздрагивали темные еловые лапы, роняя в мох крупные, тяжелые капли.

Но более всего Тамару поразило то, что лес резко, без обязательного в таких случаях новороста, кустарника и одиноких деревьев-бегунков обрывался, словно существовала какая-то невидимая граница, переступить которую могла только трава — жухлые медвежьи дудки, квелая пижма и осот, таящий в своей тусклой зелени пурпурные колючие звездочки позднецвета. Но и бурьянина, едва отойдя от края леса на пять-шесть шагов, угасала, опадая в мелкие лопухи, и далее по прогалу расстилался уже и вовсе мелкорост — подорожник, пастушья сумка, хилый мятлик, мокрица. Мышиный горошек тянул соки из своих травяных собратьев; его фиолетовые цветы виднелись всюду. Они, да еще розовый туман кипрея вдали, там, где прогал поднимался по склону лесистого холма, да ядовитые пятна мухоморов во мхах были единственными яркими мазками на унылой картине здешнего бытия.

— И чарами тут пахнет, — продолжил Мыря. — Прямо воняет. Все тут чаровное — и лес этот, барма проклятая, и трава, и воздух. Не чуешь?

Тамара отрицательно покачала головой. Впрочем, воздух и впрямь был не подмосковный. Там, в окрестностях Можайска, на потаенном торжище незнатей, ветерок нес обычные пригородные ароматы — запахи бензина, недальней свалки, унавоженных полей и овощной гнильцы. Здесь же с каждым вдохом в Тамару будто вливалась мера ледяной, промозглой свежести. Слегка кружилась голова, грудь распирало от желания вдохнуть еще, еще этой дикой чистоты.

— Куды пойдем? — поинтересовался домовой, разгладив пятерней бороду.

— Не знаю, — пожала плечами Тамара, вновь принявшись оглядываться. Сбоку от холма над зубчатым окоемом леса поднималось тяжелое дрожащее солнце. «Значит, там восток, — поняла девушка. — А просека эта уходит на запад».

Она посмотрела туда, вдаль, где еще держалась у горизонта ночная мгла. Лес, лес, лес и лес — сколько хватает взора. Просека ударом исполинской плети рассекла чащобу, маня и словно предлагая себя: «Вот она я, торный путь. Идите, ну же!»

«Но на востоке, за холмом, эта вырубка наверняка тоже продолжается», — подумала Тамара и сказала, не глядя на домового:

— Надо бы на холм сходить, оглядеться.

— А и верно, — согласился Мыря. Пятнистый камуфляжный бушлат он где-то потерял и теперь остался в овчинной безрукавке-кожухе, надетом на гимнастерку, зеленых армейских галифе и валенках. В вырезе кожуха на груди домового тускло поблескивала медаль «За отвагу». Тамара посмотрела в желтые глаза Мыри и подумала, что если бы не ниточки вертикальных зрачков, домовой вполне сошел бы за человека. Этакого малорослого, но кряжистого мужика с сильными ручищами и кудлатой головой на короткой, толстой шее. Мужика, с которым «не пропадешь».

«Он опытный, бывалый. Куда бы нас ни забросило, сколько бы километров ни пришлось идти, Мыря выручит, выведет к людям, к телефону», — размышляла Тамара, бредя следом за домовым по постепенно поднимающейся просеке. По-прежнему не было ни дуновения. Отогревшаяся после ночи земля начала парить. Зыбкая дымка заткала дали, небо выцвело, тени укоротились. Вдали, над верхушками елей, медленно взмахивая крыльями, пролетела какая-то большая птица; еле слышно, на самом пределе слуха, донесся откуда-то протяжный, заунывный вой.

По дороге Тамара наткнулась в траве на обезглавленного, истерзанного ворона. Она уже хотела было окликнуть Мырю, но вспомнила, как домовой пучками травы вытирал руки, бороду, и решила не тревожить своего спутника. В конце концов, у всех свои обычаи и привычки…

До вершины холма оставалось не больше пяти десятков шагов, как вдруг Мыря присел, одновременно махнув Тамаре — стой! Она послушно остановилась, озадаченно вертя головой. Вроде ничего не произошло, всё осталось без изменений — и лес, и трава, и небо…

— Слышишь? — прошипел Мыря, едва не на четвереньках отползая назад. — Шумит. Ветер идет. Верховой.

Прислушавшись, Тамара тоже уловила ровный, далекий, но очень сильный — это чувствовалось — шум, похожий на звук морского прибоя.

— А я гляжу — сучьев в лесу накидано множество. Стало быть, должен тут быть ветер. Утром всегда поддувает, — вполголоса рассуждал Мыря. — Ан нет, тишина стоит. Не к добру…

Собравшись уже сказать домовому, что пугаться самому и пугать ее не надо, Тамара так и замерла с открытом ртом — высоко в небе над холмом появился вдруг нелепый пузырь, огромный, желтовато-бурый, раздутый и крест-накрест несколько раз перехлестнутый веревками. В нем то и дело вспыхивали и гасли красные и синие огоньки. Под пузырем на растяжках висела длинная рея, к которой был привязан большой грязно-серый парус, выгибавшийся под порывами еще недошедшего сюда ветра. От паруса вниз, к земле, тянулись два толстенных каната.

— Нут-ко, девка, ховайся со мной! — выдохнул Мыря, зайцем сиганув с холма. Тамара побежала следом, упала, поднялась, у самой подошвы холма снова упала, ссадив кожу на ноге, и наконец вломилась в сырой бурьян, привалившись к домовому и поглаживая закровянившее колено. Мыря молча сорвал лист подорожника, прилепил к ране. Тамара дернулась, с шумом втянула воздух через крепко сжатые зубы.

Дрогнула земля. Первый, еще слабый, еще бессильный, порыв ветра перепутал бодыли, приласкал траву на просеке, качнул ветви, а следом за ним уже катился тугой воздушный вал. Лес вздохнул — и зашумел, затрещал, заголосил, роняя сучья. Шишки грянули с верхушек елей, вонзаясь в напитанный влагой мох, как в воду, с плеском. Многоголосый этот плеск на мгновение заглушил все другие звуки, но шквал прошел, лес успокоился, и тогда Тамара и Мыря услыхали тяжелый, надсадный скрип, даже не скрип — стон, наплывавший с вершины холма.

Домовой тихо ругался в бороду, протирая запорошенные травяным сором глаза:

— Козлами бешеными его б размыкнуть, чаровника ентого.

— Какого чаровника? — поеживаясь от жутковатых, стонущих звуков, вполголоса спросила Тамара.

— Того, что обустроил тут все… Неужто не понимаешь: и леса такого быть не может, и ветер так не дует, зараза. Слышь, стонет? Это еще один подарочек шкандыбает. Счас увидим.

И они — увидели.

Над поросшей редкой травой макушкой холма, как над облысевшей человеческой головой, возникло что-то темное, большое, непонятное. Молодое рассветное солнце, бившее в глаза, мешало рассмотреть его толком, в деталях. Вот оно, влекомое за канаты надутым парусом, вползло на самый взлобок, замерло там на секунду — и медленно обрушилось вниз, поплыло по просеке. Тамара различила сплошную спутанную массу древесных стволов, уложенных вязанкой, как хворост, а под ними — исполинские катки, широченные колеса в рост человека.

— Экая тележина! — удивленно пробормотал Мыря.

Непонятное сооружение приближалось. Стонущий звук от медленно поворачивающихся катков затопил всю просеку. Пахнуло гнилью, прелью, чем-то тухлым и еще, остро — не то нефтью, не то нафталином. Вблизи стало понятно, насколько огромна вся эта движущаяся конструкция. Не меньше семидесяти метров в длину и тридцати — в ширину, она возвышалась над просекой, как пятиэтажный дом. Тамара теперь отчетливо различала, что никакая это не вязанка. Вырванные с корнем деревья были не просто навалены — они сплелись чудовищным клубком, подчиненные непонятной, нечеловеческой гармонии.

Стволы располагались горизонтально, комлями вперед. Перепутанные обнаженные корни, заплетенные нарвальими рогами, грозно торчали вверх. Космы мха, паутина и пряди сухой травы висели на них, трепеща под порывами ветра. Залишаенная кора деревьев повсюду была проткнута изогнутыми сучьями, бугрилась натеками капа, морщинилась угловатыми складками. Кое-где в трещины нанесло земли, и там зеленела чахлая сурепка. Несмотря на голые корни, деревья не казались мертвыми, наоборот, они будто бы продолжали жить, прорастая друг сквозь друга, выталкивая из стволов не молодые побеги, а толстые, корявые ветви, вплетающиеся в общий колдовской узор.

Листва шелестела лишь в задней части невозможного сооружения, где кроны деревьев образовали висящее в воздухе зеленое кубло. Меж листьев там шныряли какие-то зверьки, молчаливые и быстрые, точно мыши.

Разглядывая весь этот движущийся дендрарий, Тамара вдруг остро поняла, что с нею случилось нечто страшное. До того она как-то не задумывалась об этом, полагая, что в Можайске они с Мырей попросту попали под ментоудар Коща, сильного чаровника, за которым, собственно, и шла охота, а странноватая действительность вокруг — всего лишь последствия этого ментоудара, искаженное восприятие реальности.

Теперь же, с появлением движущегося живого бурелома, стало ясно — произошла беда. Москва, управление, Чеканин, Джимморрисон, Карпухин, дом, мама, отец, брат — все это отодвинулось, стало очень далеким, ненастоящим, словно с момента начала операции на торжище прошла не пара часов, а много-много лет. Настоящим же было это вот ползущее мимо уродливое чудовище. Еще настоящими были лес за спиной, просека и пузырь с парусом в небе. Настоящими — и пугающими, потому что Тамара осознала: это не привычная действительность. Они с домовым находятся в каком-то другом мире, чужом и непонятном.

Похоже, Мыря думал о том же. Закатив глаза, он встал на колени и принялся щупать сросшийся древесный ком, проверяя его на наличие чар. Тамара, закусив губу, внимательно следила за своим спутником, и когда домовой выдохнул, раскрыв помутневшие глаза, нетерпеливо спросила:

— Ну, что там? Что?

— Худо, девка… — прохрипел Мыря. — Так худо, что и сказать тяжко. Небывальшина эта — вся на чарах. Могуч был тот, кто сотворил такое. И ветер в небе, и пузырь, и парус, а попервее них — сами деревья, что растут лежа да дружка сквозь дружку. И еще кровь…

— Кровь? — вздрогнула Тамара.

— Кровь, — подтвердил домовой. — Много крови пролилось в древесных недрах этой тележины. Убивали там личеней и незнатей, оружием убивали и чарами, а то и голыми руками.

— И они, те, кто убивал… там сидят? — со страхом глядя на удаляющееся зловещее сооружение, тихо проговорила девушка.

— Нет, только мертвяков чую. А мы с тобой — давай-ка догоним эту кибитку. Мыслю я — пехом не выбраться из здешней пущи.

— Ты хочешь сказать… — начала Тамара, но Мыря перебил ее:

— Идти можешь?

Потрогав ноющее колено, девушка кивнула.

— Тогда давай, ходу!

Выбравшись из зарослей, они побежали по просеке за гигантской «кибиткой». Догнать ее оказалось не сложно — сооружение двигалось со скоростью спокойно идущего человека.

— Лестницу видишь? — крикнул Мыря, семеня сбоку от Тамары — у домового слетали с ног большеразмерные валенки.

— К-какую? Где? — запыхавшись, спросила она, всматриваясь в приближающийся колтун из стволов и ветвей. Спросила — и тут же увидела свисающую до земли веревочную лесенку, волочащуюся по траве.

— Хватайся и залазь! — распорядился Мыря.

— Как?! — завопила в ответ Тамара, до смерти напуганная даже не фактом того, что ей предстоит лезть на такую верхотуру по кажущимся такими непрочными веревочным ступеням, а тем — куда нужно лезть.

— Давай, девка, давай! — не слушая ее, надсаживался домовой. — Не влезем — к ночи на ентой прогалине взвоем, помяни мое слово!

«Черт бородатый!» — разозлилась Тамара и, добежав, вцепилась во влажную, осклизлую веревку. Наступив сапожком на самую нижнюю ступеньку, она повисла в воздухе, раскачиваясь, как маятник.

— Да лезь же ты! — рявкнул за спиной Мыря.

И Тамара полезла. Ветер, крепчавший с каждым метром подъема, бил ее о выпирающие стволы, сор и труха летели в глаза, забиваясь под очки, веревка резала руки, подошвы соскальзывали. Тем не менее она поднималась все выше и выше, стараясь удерживать себя от желания посмотреть вниз — много ли уже пройдено?

Потоки воздуха трепали волосы, полоскали плащ, колоколом раздували юбку. «Надо было брюки надеть! — подумала Тамара и тут же обругала себя: — Дурында! Знала б, где упасть, соломки б подстелила!» Слово «упасть» опалило мозг, руки сделались ватными, под ложечкой захолодело.

— Не останавливайся! — рычал снизу Мыря. Он тоже повис на лестнице, и лезть стало легче — под весом двух тел она перестала болтаться, веревки натянулись, как струны, басовито запели.

«Я смогу, смогу, смогу… — как заклинание, повторяла про себя Тамара. — Еще чуть-чуть. Когда-нибудь эта лестница кончится. Я смогу…».

Но самое трудное ждало ее впереди. Переброшенная через верхний ствол лестница глубоко врезалась в морщинистую кору, и девушке пришлось хвататься руками за ломкие ветки, покрытые коричневой пленкой влаги. Едва не сорвавшись, Тамара вцепилась в скользкий ствол. Ломая ногти, подтянулась, перевалила показавшееся девушке неимоверно тяжелым собственное тело через толстый сук и, ободрав фудь и живот о бугристую кору, рухнула на свитый из ветвей упругий пол — или палубу? — сухопутного корабля…

До Шибякиной слободки Бойша добрался, когда уже рассвело. Слободку эту, крохотную, скорее и не слободку, а укрепленный починок, когда-то давно, еще до рождения Бойшиного деда, срубил в низинке между двух клиньев Стражного леса неведомый человек, пришедший с полудня по Кривой плеши. Как звали его — так и осталось тайной. Возведя двухэтажный основательный дом, ригу, стайку и хлев для скотины, огородив свои владения могучим частоколом и расчистив с помощью огня изрядный кусок лесовины под пашню, хозяин слободки пару раз наведался в соседние поселения, оставив по себе дурную память — был он угрюм, скуп на доброе слово, норовил выторговать скотину или семена для посева за бесценок и худо говорил о Всеблагом Отце. Поэтому когда нашли его вскорости придавленным еловым стволом, никто особо не горевал. «Шибануло мужика — и вся недолга», — сказал староста Корчагского посада, и пришельца под именем Шибяка схоронили у ощетинившейся почерневшими идолами-охранителями ограды погоста. Починок облюбовали охотники, праздная пашня заросла лебедой.

И быть бы этому месту пусту, но нашелся в Займищах человек, кузнец-скобарь Самарка. Ему и приглянулся одинокий дом середь лесов. Скобари, они, известное дело, обособиться любят, чтобы мастерство свое, чистым людям противное, без чужих глаз творить. Не зря говорят в народе: «От скобаря до технаря — шаг шагнуть». Семейство у Самарки большое было, восемь душ детей, жена да свояченица. Зазеленела пашня, в перестроенной под кузню риге зазвенели молоты. Вскоре расстраиваться, расти начал починок. Городьба поползла вширь, встали новые избы, клети, сараи, дровяники. Уже только на Бойшиной памяти не меньше пятка свежесрубленных домов в Шибякиной слободе прибавилось. Но весь народ тамошний, и сродственники почившего уже Самарки, и пришлый люд, все за ремесло держались, за железо да огонь. Оттого и с итерами дела имели, не то что чистуны из других слободок. Пару раз хотели люди сжечь гнездилище скверны, да нашлись разумники, отговорили: «Избы спалить да скобарей по миру пустить — дело нехитрое. А кто будет скобяной товар ладить? Гвозди, насады, ножи, косы, вилы, топоры ковать? Петли да запоры дверные ладить? Именем Всеблагого Отца дверь от татей не запрешь». Так и осталась Шибякина слободка бельмом на глазу у всей округи.

Бойша вынырнул из зарослей краснотала, весь облепленный узкими блеклыми листьями. Справа темной дружиной встал Стражный лес, налево вдаль уходила путеводная плешь. На ней, по счастью, не было видно ни одного коня. До осенних ярмарок еще три седмицы, сейчас самая страда, по всей Россейщине урожай убирают, тут не до поездок. «Оно и славно, — подумал Бойша, перебегая через травянистую гряду, отделявшую низинку от речной долины. — Лишних разговоров не будет».

Слободка открылась сразу вся — как на ладони. Несмотря на близость к реке и приглубое место, сырости здесь сроду не знали, напротив, дома стояли как на подбор — звонкие, сухие, даже в погребах плесени не водилось. «Видать, знал Шибяка, где строиться», — уже спокойно, лесным размашистым шагом спускаясь к слободке, размышлял Бойша.

С караульной вышки, торчавшей на взгорке, у дороги, его запоздало окликнул сторож, сухорукий дед Лышка.

— Свои, — отмахнулся Бойша. — С охоты я. Малость плутанул вот. Спи себе.

— Да я ни в жизнь! — тоненько и обиженно заблазил дед. — Хто меня видел, что я спал? Ты видел? Нет? Тогда язык свой дурной…

Усмехаясь, Бойша приблизился к городьбе, стукнул в калитку. Приврат, крепкий мужик по имени Хват, по прозвищу Пол Лица, отпирая, заворчал на Бойшу:

— Почто деда обижаешь? Старый он, а службу свою блюдет.

Итер глянул на приврата, которому еще в юности красный медведь из мертвоземья смахнул лапой всю левую сторону головы от носа до уха, задержался взглядом на узкой щелке ноздри, в которой трепетала от дыхания мутная слизь, вздохнул и ничего не сказал.

Шагая по единственной улочке просыпающейся слободки, Бойша в уме решал непростую задачу. Можно было — и сердце горячо толкалось в груди при этой мысли — сейчас же, нынешним же днем побежать на восход, в лабу к наруку. При хорошей погоде да целых ногах дойдет туда Бойша за две седмицы. Дойдет, отдаст тексты, скажет Стило Трошсын свое веское слово — и шабаш, не посмеет ничего возразить верховному итеру отец Талинки.

Разум же подсказывал Бойше, что торопиться все же не надо. Утекший из засады незнать наверняка всполошил чистуновских набольших по всему краю, а то и до князя весть донес об итере-убойце. Коли начнется охота да облава, Бойшу на путеводной плеши легче легкого возьмут. Отсидеться надо, спрятаться, выждать, покуда не успокоится округа, не забудется за другими делами история со смертью трех чистунов. Верил Бойша, что сыны Всеблагого Отца большого шума поднимать не будут, ибо те, кого он убил на Сухой тропе, тоже закон нарушили, итерские бумаги храня.

«Зайду к связчику, передам весть наруку — и в схрон за Белую воду уйду, — решил наконец Бойша. — Там до Солнцеворота отсижусь, а потом уж и на восход побегу. Со Званом Мехсыном уговор у нас был на две зимы, а они только к Новогодью истекут. И Атяма-незнатя проклятый срок тогда же закончится. Время есть. Лучше переждать. Талинке я живой нужен».

…Первый раз Бойша сватался к Талинке три года назад, когда юная красавица едва вошла в возраст, отметив четырнадцатую прожитую зиму, — и получил отказ. С горя подался он на Оку, в богатые торговые посады Залесья. Хотел наняться в караванное охранение и уйти подальше от родных мест. Но судьба извернулась ужом — в Каширском городище на постоялом дворе встретился Бойше знакомый куплец по имени Громадин, прозванный Заячье ухо. Было у Громадина два коня и пятнадцать лавок по всему Залесскому княжеству. Бойшу куплец знал — итер как-то спас целый обоз его товара от ватаги лиходеев.

— Приказчик мне нужен для важного дела, — выставив четверть духмяной смородиновой браги, сообщил Бойше Громадин. — Возы с золотянкой в Нижний сопроводить. Путь не близкий. Плешей в тех краях нету, лошадями идти надо. Возьмешься? Плачу товаром, харчом, монетами. Не обижу.

И Бойша взялся — себе на беду…

Весь день они осматривали удивительный и страшный корабль, ползущий по прямой, как стрела, просеке средь зачарованного леса. Страшный — потому что прав оказался незнать — были в трюме корабля люди, но люди мертвые. Ни Тамара, ни Мыря не знали, кто они и откуда, вот только смерть эти неведомые хозяева или пассажиры сухопутного судна приняли жуткую.

Первый труп обнаружился в носовой части корабля, в обширном помещении под верхней палубой. Но еще до того, как спуститься туда, домовой обратил внимание своей спутницы на пятна крови, темневшие на плотно сплетенных ветвях настила.

— Девка, ты оружья огнебойного, часом, с собой не брала?

Тамара развела руками. Да и какое оружие, если она ехала на операцию в качестве консультанта, эксперта, наблюдателя, а никак не участника задержания?

— Вот и я тоже, чурбак стоеросовый… — пробурчал Мыря и полез в круглую дыру лаза, к которой снизу была приставлена лестница, сработанная из целого елового ствола. Ступенями служили короткие толстые сучья, попарно оставленные через шаг. Лестница качалась и норовила крутануться, сбросить с себя Тамару. Ей пришлось потратить немало усилий, чтобы спуститься вниз.

Просторное помещение освещалось дневным светом через овальные дыры в стенах. Тамара заметила, что дыры эти расположены не абы как, а попарно, образованные одинаковыми извивами древесных стволов. Это окончательно убедило девушку, что чаровная повозка, пассажирами которой они стали, была сработана неизвестными умельцами, а не природной аномалией.

Мебель — вполне человеческий деревянный стол, пяток стульев, пара лавок, шкаф — валялась на полу, переломанная. Под ногами хрустели черепки, на глаза Тамаре попалась деревянная ложка, кружка, медный кувшин с крышкой. В той части помещения, что примыкала к носу судна, имелось еще одно окно, большое, широкое. Там с потолка свисали какие-то веревки с привязанными к ним палками.

Вдруг Мыря зашипел и потянул из-за пазухи свой короткий и широкий костяной нож. В дальнем углу, у дверного проема, лежал лицом вниз мертвец. Сначала Тамара и не поняла, что это человек, продолжая бродить по разгромленной каюте, но домовой жестом остановил ее, на согнутых ногах подобрался к телу и потыкал его острием ножа. Убедившись, что человек мертв, Мыря умело перевернул труп на спину, и Тамара вскрикнула — у человека была разворочена грудь и из страшной раны торчали потемневшие от запекшейся крови ребра.

Принюхавшись, домовой скривился:

— Дня четыре как убоен. Подтухать начал.

Но самый страх начался потом, когда они спустились в чрево корабля. Трупы теперь попадались с пугающим постоянством. Они были везде — в коридорах, в тесных закутах и длинных темных помещениях, заваленных туго набитыми сырой шерстью мешками. В кормой части обнаружилось целое побоище — одиннадцать человек приняли здесь смерть, до последнего отбиваясь от неведомого врага. Ни один из мертвецов не умер легко — все тела были истерзаны, с разорванными шеями, с выпущенными кишками, проломленными головами…

От приторно-сладкого запаха разлагающейся плоти, от вида изувеченных людей Тамару вырвало. Домовой, с озабоченным видом обшаривавший трупы, оглянулся на девушку, покачал головой:

— Вот это ты, девка, зря. Жратвы у нас нет, и здеся, как я гляжу, ею нам не разжиться. Економить надоть.

После слов Мыри Тамару снова скрутило судорогой. Выбравшись на верхнюю палубу и отдышавшись, она вытерла лицо и спросила у присоединившегося к ней домового:

— Что это за люди? Откуда? Кто их убил?

— Чего не знаю — того не знаю. — Мыря, хмуря кустистые брови, вынимал из мешка и раскладывал на плетеном полу вещи убитых. Тут были грубокованые ножи с деревянными и костяными ручками, ложки, кружки, цепочки с какими-то странными амулетами, самодельные зажигалки, иголки, пригоршня монет, клочки бумаги, шило, несколько катушек ниток, сильно исцарапанное увеличительное стекло и большой кусок смолы.

Подойдя к домовому, Тамара присела рядом, разглядывая находки. Они напоминали экспонаты раздела «История нашего города» из какого-нибудь провинциального краеведческого музея. Более всего девушку заинтересовали монеты. Но, осмотрев их, Тамара вынуждена была с разочарованием признать — это ничего не прибавило к их с Мырей знаниям об окружающей действительности. Медные, бронзовые, серебряные, очень сильно истертые и грязные, монеты представляли чуть ли не все страны мира. Были тут и евро, и рубли, и норвежские кроны, и британские фунты и пенсы, и турецкие лиры, и китайские юани, и иранские риалы, и украинские гривны и копинки, и даже австралийские доллары разных годов выпуска — от конца девятнадцатого века до начала века двадцать первого.

Отдельно лежало оружие — несколько широких кинжалов, топорик с выщербленным лезвием, тяжеленная медная булава на короткой рукояти и сабля со сломанным клинком.

Более при мертвецах обнаружить ничего не удалось — ни документов, ни каких-либо бумаг или других вещей, позволяющих опознать, какой национальности убитые и где сейчас находятся Мыря и Тамара.

Нехорошее предчувствие, поселившееся в душе девушки, словно бы нашептывало: «Не удалось — и хорошо. И ладно, и пускай. Иногда неведение лучше, чем знание. Не спеши, может, все как-то само собой образуется…»

Но Тамара уже понимала — нет, не образуется. Слишком много вопросов и практически нет ни одного ответа. Причем вопросы-то не глобальные, уровня «кто виноват?» и «что делать?», а самые примитивные, бытовые: отчего такого дикого покроя одежда у убитых на древесном корабле людей? Почему ткань грубая и прокрашена плохо, пятнами? Почему вместо нижнего белья какие-то грязные тряпки? Почему оружие только холодное?

Очень хотелось бы ответить — да и напрашивался такой ответ на все вопросы разом — мол, прошлое вокруг. Засосало Тамару и Мырю во временную дыру и выбросило где-то в семнадцатом или даже пятнадцатом веке. В эту версию очень хорошо укладывалось все, кроме монет и обломка DVD-диска, обнаруженного Тамарой в куче мусора. На кусочке пластмассы, с одной стороны сияющей металлическим напылением, а с другой выкрашенной в синий цвет, ясно читалась надпись: «© 202.. г. Все права защищены. Предназначен для просмотра в домашни…» Какая цифра стояла после единицы, мешала рассмотреть глубокая царапина, но, в сущности, это и не важно. Важно было другое: там, в нормальной жизни, из которой Тамару кто-то или что-то выдернуло, как морковку из грядки, никакого 202.. года еще не было.

Причем разменять третий десяток новый век готовился не так чтобы и скоро.

«Вполне может быть, что эти предметы — монеты, диск — тоже попали в прошлое, как и мы», — размышляла Тамара и тут же одернула себя — она занималась типичной «подгонкой под результат». С другой стороны, версии о параллельном мире или заповедной зоне в нормальной, земной реальности тоже не выдерживали критики. Точнее, все эти варианты были одинаково бездоказательны.

— Нам надо добраться до живых людей, — сказала Тамара домовому, когда тот в очередной раз поднялся из чрева корабля.

— Так-то оно так, конечно, — согласился Мыря, — только опасаюсь я…

— Чего?

— Где люди, там и чаровники отыщутся. А тут они сильные, куда сильнее наших. Ты вот не чуешь, а я аж дрожу от мощи, что вокруг разлита. Все тут в чарах. Будто бы я снова молодой и в то время вернулся, когда незнати силу имели, а личени свое место знали. Даже ветер, в парус дующий, — он чаровной. Тяга это, специальная, для повозки энтой. — Мыря хлопнул ладонью по стволу. — Вот так-то, девка…

Воспоминания об обозной службе у Громадина были у Бойши так живы, точно вчера все случилось. Стоит только закрыть глаза и…

— И-и-и-икс! И-и-и-икс! И-и-и-икс!

Бойша поморщился. Колесо телеги скрипело, как кладбищенская калитка на ветру, — нудно, зловеще, неотвязно.

Хваленый окский деготь, полный жбан которого кривой дворовщик Смыка буквально впихнул приказчику перед отправкой обоза из Кундалокмы, оказался разведенной постным маслом сажей. Слава богам, у бывалого возчика дядьки Архипа случился при себе запасец старой, хозяйской еще дегтешки. Ею и смазали оси, да дорога-то не близкая: восемь десятков верст в одну сторону лесными дорогами, столько же — в оборот. Вот и рвет душу тоскливый скрип. И-и-эх…

Поплотнее запахнув тулуп — сентябрь выдался в этом году холодный, знобкий, — Бойша про себя чертыхнулся и прикрыл глаза. Помянутый нечистый словно услыхал мысли молодого итера — тут же подсунул ему видение: красавица Талинка, белозубо улыбаясь, павой плывет в свадебном танце с Покрасом Валсыном.

— Ах ты! — Бойша скрипнул зубами, потряс головой, отгоняя морок. Однако тряси — не тряси, все едино. Так оно и будет. Отдаст Зван Мехсын свою единственную дочку, ненаглядную Талюшенку, за сынка профа Шептала Валсына, отдаст беспременно. Тут уж грех воронить — на выкуп Валсын дает тайный заводик в Сасово, да пристань с амбарами в Берестянке, да дом двухэтажный в Муромской лабе. Породниться с самим Шептало Валсыном — это дорогого стоит. От такого родства обоим профам большая польза выйдет, а итерскому делу — прибыток. Куда уж тут Бойёшке-Ветошке соваться, с его-то капиталами — вошь под мышкой да блоха в армячишке. И-и-эх…

— Равуха! Погоняй! На ход! На ход! — раздался с передней телеги голос старшего возчика Архипа Скворца.

Худоносый Рава, что правил последней подводой, откликнулся гнусоватым, простуженным голоском:

— Да нейдет, проклятая животина! Перегрузили, чать!

— А ты жопку-то с телеги скинь, сделай лошадке облегчение! — весело пробасил дядька Архип и добавил, уже серьезным голосом: — Вишь, в подъем дорога! Торопиться надоть, ежли до темна на Топтаниху не выйдем — в дороге ночевать придется, а места тут лихие!

Бойша обернулся, для порядку поглядел — слез ли Равуха. Оказалось — не только слез, но и тулуп с собой прихватил, и волок теперь тяжеленную овчину на горбу, понукая лошадь. И то право, дядька Архип слов на ветер не бросает. Раз сказал чего, возчики умрут, но выполнят и прекословить не станут. Знают — хоть и с одной рукой, а в случае чего спросит с них бывший княжий дружинник Архип Скворец строго.

Мысли вновь вернулись к Талинке. Не абы с дуру отказал Зван Мех-сын Бойше. Видел седой проф, как заглядывается молодой итер на его дочь. Видел и то, что отвечала кровинушка долговязому (не иначе, жердей кроили!) парню томными улыбками да ласковыми взглядами. Видел-видел — да и решил оборвать все разом. С очей долой — из души вон. И-и-эх…

Не знал тогда Бойша, что куплен Заячье Ухо не кого попало, а именно его поджидал на постоялом дворе. Немалый куш отвалил Громадину Зван Точило, чтобы спровадить женишка подальше. Тут как раздело подвернулось, заказное. В Нижний, на ярмарку, яблоки доставить из Кундалокмы. Покуда туда — неделя, покуда в оборот до Муромского посада — седмица. Да от Мурома по Оке до Нижнего, да там, на ярмарке, торговля. Раньше Покрова-дня Бойше обратно никак не воротиться. А там и свадьба с Покрасом подоспеет, не до жердяя Талае Звание будет… И-и-эх…

Хитро все обставил старый проф, и себе не в убыток, и для дочери, дурищи малохольной, на пользу. Ну, на то он и равный среди первых в итерском сообществе Россейщины, самого нарука Стило Трошсына зам.

Вот и трясется Бойша с возчиками по ухабистой лесной дороге, слушает скрип колесный и мается болью сердечной. Эх, шапка оземь, что ж за жизнь такая, копеешная-то, а?..

Вот кабы надыбать где капиталу, монет тыщ хотя б пять! А лучше — двадцать, чтобы коня купить, «Самсона», что по Становой плеше бегает. Вот тогда б небось не воротил бы от него нос Зван Мехсын! Давно проф свою конюшню заиметь хочет, да Брань Смагсын, чистунский куплец из княжеских заемщиков, что коней по всей Россейщине гоняет, цену за «Самсона» заломил несусветную.

Бойша представил, как он, в синем набивном кафтане, в сапогах бутылками и при начищенном шлеме, является к профу и тихонько так, без позерства, говорит: «Я тут, Зван Мехсын, коняку прикупил, да. И имею желание дочерь вашу пригласить прокатиться, и вас с супругой, само собой. Рад буду, весьма…»

«От такого оборота дел, — улыбался Бойша, — вылезут глаза у Точила на самый лоб, клянусь Великим Постулатом!»

Домечтать сладкость самую не дал дядька Архип — заматерился, защелкал кнутом.

— Что там? — недовольно крикнул Бойша, привставая на локте. Возчик, что правил телегой, где сидел приказчик, уже бежал обратно от первой подводы.

— Лисина дохлый на дороге валяется, Бойша Логсын! Ну, лошадь у дядьки Архипа и встала, уперлася.

— Чего ж он сдох-то? — нахмурился Бойша.

— Да хрен его знает, тварюгу. Можа, недужный был, а можа — сам собой, в очеред. Время, стало быть, пришло… Но знак недобрый, тесть мой, охотник, царствие ему, любил приговаривать: «Живой лис — к разору, а мертвый — к замору!»

— Тьфу ты! — Бойша откинул полу тулупа, спрыгнул на мягкую глину дороги. — И чего? К какому замору-то? К рыбьему?

— Почему к рыбьему? К смерти это…

— Это к чьей же смерти-то, а?! — Бойша навис над возчиком, сдвинув брови.

— Не, ну я не знаю… Попутамши, может, чегось… — Уловив наконец настроение приказчика, возчик замялся, и, чтобы скрыть робость, заорал на лошадь: — Н-но, пошла! Пошла, шкелетина! Сыть волчья, племя косоротое! Н-н-но!

Махнув рукой, Бойша широко зашагал вперед, обгоняя телеги, и вскоре поравнялся с первой подводой. Архип Скворец вел свою лошадь в поводу, изредка понукая, но больше для порядка — дорога выровнялась, и телега катилась легко, без натуги.

— Слышь, дядька Архип, закат уже.

— Вижу, Бойша Логсын. Не беспокойсь, кривую сосну проехали, стало быть, ночевать на Топтанихе будем беспременно. Ну, можа, самую чуть темнины захватим.

— А что за место — Топтан иха?

— Да поляна в лесу, у тракта прямоть. Там и ручей, и трава живая для лошадушек. И шалаши должны стоять, ежли какие дурни или лиходеи не порушили. Хорошее место. Спокойное. Утишное…

— Название чудное. На что похожа полянка та, а? Кто топтал-то ее?

— Э-э-э… — Архип засмеялся в прокуренную бороденку, зыркнул желтым лихим глазом. — Про ту Топтаниху сказка есть чудная. Коли антирес у тебя, расскажу…

Бойша пожал плечами, мол, не то чтобы такой уж «антирес», но в дороге любой забаве рад будешь, и кивнул:

— Валяй!

— Ну, стало быть, дело это шибко давнее, вскорости после пришествия Всеблагого Отца случилося… Не, ну ты не скалься, Бойша Лог-сын! Я верно говорю. Слово в слово, как старики муромские баяли, а они — народ неврущий, сам знашь…

Ну так вот: жил в ту пору в здешних лесах народец один. Навроде залесян вот нашенских, но тока другой чуть. По болотам все больше обитали они, по рекам. Рыбу ловили, раков, птицу били, зверя промышляли. Тем и жили. Звались оне бармами, чащобниками, значит. Под рукой тогдашнего князька Буртасина ходили, дань, оброк то ись, ему отдавали.

А Буртасин энтот, он на Оке-реке сидел и с проплывных людей торговых виру взымал. И такую виру, что было это куплецам нашим, россейщинским, чистое разорение. Пожаловались куплецы князьям залесским, те и давай Буртаску прижимать. Видит он — каюк его лесному царству приходит. Взял тогда свою казну (а казна та была немалая, много злата-серебра да монетов драгоценных скопил Буртасин), да и сплавил по Мокоши-реке к бармам. Те его, понятное дело, приняли со всей душой, народец-то простой был, незлобливый. Пива наварили, мяса, рыбы наготовили, костры зажгли — все, как полагается.

Напировался Буртасин с дружиной, нагулевался. А ночью людей своих поднял да всех бармов и вырезал, до последнего дитёнка. Посля погост у их деревеньки устроил, похоронил каждого честью, и в скудельню вместе с мертвецами казну уложил. Хитрый, вишь, был князь Буртаска. И богатство свое упрятал, и стражу верную к нему приставил. Сам знашь, Бойша Логсын, нету для клада вернее сторожа, чем покойник.

Рассудил Буртаска по-хозяйски: вот придут к нему залесские князья, спросят: «Где казна?» — он и скажет: «А нету! А коли хотите — ищите!»

Не знал Буртасин, что один чащобник живым уцелел. Дед это был старый, Атямом звался. «Атям» на языке бармовском — просто «старик» будет. Дед не простой, а навроде чаровника-колдуна. Когда князь со своей дружиной к бармам нагрянул, ходил дед Атям на кереметь, в священное урочище, идолам бармовским поклониться перед смертью. Старый он был, вот и хотел попросить у громовника-Мельзедея доброй доли для людей чащобных. И вот ведь как бывает: пока ходил — доля смертная им досталась…

Возчик замолчал. Скрипели колеса, чавкала глина, посвистывали в рябиннике синицы. Пахло грибами, прелым листом.

— Ну, а дальше чего? — не выдержал Бойша.

— Вернулся Атям — пуста деревня, а рядом большой погост. Могилы свежие — и нету никого. Заплакал тогда старик слезами горючими, потекли те слезы наземь, проели песок и глину, и увидал дед Атям, что все бармы в домовинах лежат побиты, а с ними — Буртаскино золото.

Сильно осерчал тогда колдун. Проклял он и князя Буртасина, и всю дружину его, страшным проклятьем проклял. От того проклятия заблудился в этот же день князь на болоте и вместе со всей дружиною в топях бездонных сгинул. Но не дал им покоя дед Атям и после смерти. Кажную ночь змеи и гады всякие приползают к Буртасину и всем, кто бармов казнил, и гложут их тела, сосут кровя из них, грызуг кости. Страшно мучаются тогда мертвецы, криком кричат диким, не человечьими голосами стонут, и горе душе христианской, ежели она голоса эти услышит. А как взойдет солнышко — уползают гады, и мясо на костях Буртасова войска заново нарастает, до следующей ночи, стало быть…

— Экую ты жуть говоришь, дядька Архип, да еще на ночь глядя! — поежился Бойша. — Ну, а полянка-то при чем тут?

— А-а-а-а! Вот как раз и до полянки дошли. В те времена стародавние аккурат с этой полянки на полуночь тропинка уходила, что к деревеньке бармовской вела. Как проклял Атям Буртасина и дружину его, наложил он заклятье и на казну княжескую. Мол, кто ее искать будет — непременно кружить по лесу станет и всегда к одному месту возвращаться. Зачем заклятье такое — понятно. Не хотел, вишь, дед Атям, чтобы кости сродственников его да земляков, что по-княжески, в золоте все лежат, тревожили.

Вот и наколдовал он так, а потом сам пошел на тот погост и тоже в землю родную лег, со всеми, значит, рядышком…

— А далеко ль до того погоста от Топтанихи-то этой?

— Врать не буду, но люди сказывали, будто недалеко, верст пять всего. Да кто ж их мерил-то, версты эти… И потом: говорят, коли к закату уклониться — так в самый раз на гиблые трясины, на Буртасово болото, где проклятый князь с дружиной мается, попадешь, а ежели на восход двинешь — в чащобе загинуть можно…

— Это откуда ж ты так все обстоятельно знаешь? — удивился Бойша.

— Дык поначалу-то немало охотников до Буртасова золота нашлось. Бродили они по лесам, по болотам. Кто ума лишился, крики мертвецкие услыхав, а все больше кружили люди. Кружили — да к тракту и выходили. Так целую полянку и натоптали. Вот потому Топтанихой она и зовется.

— У-у-у… — протянул Бойша, — и такое чертово место ты утишьем называешь? Да я там глаз не сомкну и тебе не дам!

— Зазря беспокоишься, Бойша Логсын! В здешних местах про Топтаниху и Буртасово золото такая дурная слава ходит — что ты! Да ни один лиходей-душегубец, ни один тать полуночный или гулеван там какой и на тридцать три версты близко к Топтанихе не подлезет, не сумлевайся!

— Да тати-то — ладно, а мы-то? Нас-то как закружит, завертит… Останемся без товару, а то и… Мертвецы опять же…

— Дык мы-то люди честные, торговые! Нам чужого не надобно, в лес мы не пойдем, на краешке поночуем себе — и дальше двинем. Проверенное место, Бойша Логсын! Говорю тебе честью! И сам ночевал там не единожды, и отец мой, и дед его. На тех, кому золото без надобности, чародейство Атямово силы не имеет.

— Ну добро, коли так! — присудил Бойша, хлопнул возчика по плечу и отстал, дожидаясь своей телеги, — свечерело, и без тулупа стало зябко.

Солнце, пока Бойша слушал дядьку Архипа, закатилось за зубчатую лесную ограду, но все еще освещало редкие облака, румяня их мохнатые брюшины. Однако меж стволов столетних елей уже заклубился ночной мрак, а оглянувшись, Бойша заметил, как в оставленную обозом глубокую лощину потек из-под разлапистых ветвей седой жутковатый туман.

После рассказа возчика одолели Бойшу мысли. И самая верткая, самая шустрая, самая манкая из них была — про Буртасовы сокровища: «Вот же, вот, в двух шагах, почитай, лежит твое счастье, Бойёшка! И конь „Самсон“, и Талинка, и собственный домик при лабе, и дело свое, и жизнь новая, веселая да светлая…»

Гнал эту мысль Бойша от себя, изо всех сил гнал. Да только тот страх, что обуял приказчика, когда слушал он про проклятие старого чащобника, куда-то сгинул, а осталась лишь белозубая улыбка Талинки, Талушки, да щечки ее румяные, да брови собольи, да стан точеный… Ии-эх!

— Ну слав-те-Всеблагой! — донесся тут от головы обоза бас Скворца. — Вот и Топтаниха! Эй, чистоверные! Поднаддай! На ход! На ход!

Пока распрягли коней, составив телеги в рядок, пока запалили кострило, пока возчики обихаживали лошадей — обтирали сеном, задавали овса, поили, треножили и пускали подпастись на полянку — совсем стемнело.

— А вот прошу к нашему кулешу! — дурашливо закричал очерёдный кашевар Ефка Баборыкасын, звеня черпаком по закопченному, дымящемуся тагану.

Возчики чинно расселись вкруг костра на подстеленных потниках, по очереди вставали за кулешом и ломтем хлеба, что нарезал сгибками дядька Архип. Бойша невольно засмотрелся, как старшой возчиков умудрялся непостижимо ловко орудовать одной рукой, удерживая при этом и каравай, и нож-косарь.

Ели в благоговейной тиши, лишь фыркали поодаль лошади, потрескивали сучья в костре да перекликались где-то в темной лесной вышине ночные неведомые птицы.

После трапезы, сложив глиняные миски стопкой и обтерев ложки, обозники расположились на отдых. Курцы сворачивали цигарки, дядька Архип попыхивал трубочкой-носогрейкой. В лесу заухала неясыть, попискивали в траве мыши, где-то далеко, напугав лошадей, заголосил зубач.

Кто-то из молодых попросил старшого поведать, где и как тот распрощался со своей рукой. Скворец поломался для виду и завел рассказ про Белогородское сидение.

— Лезли степнячки с болотянами на нас, братцы, дуром просто. Их самострелы на пятьсот шагов бьют, а наши — на три сотни саженей, и только. Да и чаровники болотянские — не чета нашим. Много народа чистоверного в том Белогороде сгибло. Сам воеводский голова Сазан Дергасын! Ну-у-у, человек был! Умище! Силища! Ан и его безносая не обошла.

Ну, и меня сплеткой боевой садануло так, что руки-ноги потом в лечебне собирали-собирали, да вишь, не все собрали…

— Больно было, дядька Архип? — с дрожью в голосе спросил возчик Гавря, подавшись вперед, в круг кострового света.

— Дура… — беззлобно усмехнулся Скворец. — Больно — это когда лошадь на ногу наступит. А на войне, за Россейщину да Всеблагого Отца страдая, воин любую муку примет, лишь бы ворога одолеть. Так-то…

— Старшой, а сказывали в Нижнем на пристани, что ты с войны с двумя руками пришел, — влез в разговор вернувшийся от ручья Ефим Боборыка. — А вскорости пошел на куний промысел с Еремкой Вдовкасыном, вот в энти самые места вроде. Тут, босяки пристанные гутарили, тебя на тракте и нашли, чуть живого. Был ты весь пораненный, подранный, а руку твою словно свиньи жевали. Знахарь в Выксе тебе руку-то и оттяпал, чтобы, значит, нутряной огонь тебя не пожег. Ты в бреду все Еремку звал, винился перед ним, да сгинул Еремка, без следа сгинул. Не так разве?

— Ты сарынь всякую, что вроде собаки базлает, слушай-слушай, да не заслушивайся, — спокойно ответил дядька Архип, выпустив сизое дымное колечко. Однако от Бойши не укрылось, что Скворец нахмурился и глаза его заблестели, как у припадочного, — зло и дико.

Поговорили еще немного, кто о чем. Бойша достал звонник, спел любимую, обозную:

Закрыли путь через лес

Семьдесят лет назад.

Он дождем был размыт и бурей разбит,

И ничей не заметит взгляд,

Что дорога шла через лес.

Там, где нынче шумит листва,

А приземный слой — лишь вереск сухой,

Да пятнами сон-трава,

Лишь сторож помнит едва —

Где барсук проскакал да исчез,

Где горлица яйца снесла,

Когда-то был путь через лес.

Но если ты входишь в лес

Летним вечером, в час,

Когда холод идет от стоячих вод

И выдры, не чуя нас,

Пересвистываются через лес,

В подступающей полутьме

Вдруг зазвучит перезвон копыт,

И шелест юбок, и смех,

Будто кто-то спешит

Мимо пустынных мест,

Твердо держа в уме

Забытый путь через лес.

Но нет пути через лес.[1]

Возчики помоложе затеяли было чикой баловаться, но дядька Архип хлопнул в ладоши и сердитым голосом крикнул:

— Все, чистоверные! Утро вечера завсегда светлее. Ночевать будем.

Наскоро отмолившись, возчики полезли в шалаши, укрываясь тулупами. В костер сунули бревнину-долгушу, кинули жребий — кому до подзари сторожить, а кому — после, и вскоре все замерло на лесной полянке. Притухший костер давал мало света, и Бойше, проверявшему, хорошо ли засупонены возы с товаром, показалось, что лес сам собой надвинулся со всех сторон, стеной встал у подвод, поглотив и лошадей, и возчиков.

«Ишь ты, страх-то как разбирает! Ну и дикие ж места», — подумал он, возвращаясь к костру. Все уже спали, лишь горбился в сторонке Лyxa Борода, жребный сторож.

«С этим можно спокойно ночевать, не продаст, серьезный мужик», — успокоил сам себя Бойша, укладываясь на стеганый потник у костра. Лезть в душный шалаш не хотелось — блохи одолеют.

Он был уверен, что после тяжелого дня сон придет сразу, но ошибся. Думы толклись в голове, как комары над лампой. «Пять верст. Всего пять верст! Ежели сейчас тишком уползти да быстро побежать… К утру обернуться очень даже спокойно можно. Эх-ма, кабы дорогу еще знать. Скворец говорил — на полночь надо идти. А как тут, ночью, в чащобе, разберешь, где полночь, а где полдень? В лабах у профов специальные штуковины есть, чтобы знать, куда идти. Со стрелками бегучими. Да-а…»

Бойша заворочался, привстал на локте — пить захотелось. Пошарив взглядом в поисках баклажки с водой, он вздрогнул — лежащий поодаль, шагах в пяти, дядька Архип смотрел на приказчика, поблескивая в сумраке волчьими глазами, и кривил губы в понимающей ухмылке. сыпавшие в разрывы между серыми облаками звезды, спросил негромко:

— Чего ж посля не вертался? Али деньги не нужны стали?

— Недужил я долго, — хмуро ответил Скворец, одной рукой привычно набил свою трубочку, ширкнул кресалом, втянул ароматный дым и глухо добавил: — Два годочка, почитай, у Еремкиной старухи на полатях в жару горел. А когда сдюжил, к жизни воротился, сказала она мне: «Покуда жива я, не моги на те места проклятущие ходить! Не будет тебе удачи. Когда ж помру, то пойдешь, кости Еремеевы разыщешь первым делом и похоронишь по чистунскому обычаю. А коли по-иному сделаешь — пропадешь…»

— Так что? Жива ль старуха? — уже угадывая ответ, все же спросил Бойша.

— Преставилась… — Скворец перекрестился. — В августе месяце в одночасье Всеблагому душу отдала.

— Стало быть…

— Стало быть, можно идтить. Ну, Бойша Логсын, решай. Мне с одной грабкой никак с энтим делом не совладать. Товарищ нужон…

И все. Тихо стало — как в подполе. Не шуршат мыши, не фыркают кони. Даже ветер успокоился, запутавшись в ветвях.

«Вот она — судьба, — понял Бойша. — Шаг шагнуть — и будет. Все будет!»

— Как Луху обманем? — сглотнув тягучую слюну, спросил он вместо прямого ответа.

— На это есть у меня саван-трава. Мыстобой, БойшаЛогсын, морды холстинами мокрыми обвяжем, да я и кину в костерок шепотку. До утра все спать будут, словно дитятки у мамки в люльке.

На том и порешили. Вскоре, прихватив лопату, два топора и пару мешков из крепкой рогожи, двинулись кладопытцы по заросшей частым осинником прогалине прочь от погруженных в зачарованный сон возчиков…

…По ночному лесу идти — страх терпеть великий. Понял это Бойша давно и заучил накрепко. Пока лезли они трескучим осинником, еще ничего было. И глаз к темноте привык, и нога ступала уверенно, ходко. Но вот кончились серебряные заросли, и Архип, шедший первым, махнул единственной своей рукой — стой, мол.

Перед кладопытцами открылась неширокая прогалина. Уполовиненное волчье солнышко выплыло из-за резной кромки леса и осветило корявые, словно смертной мукой изломанные, деревья, что росли там и сям на голой земле.

— Ворная пустошь это. По сторонам не гляди, Бойша Логсын, за мной ступай, и быстро, быстро! — вполголоса распорядился возчик и стелющимся, охотницким шагом двинулся вперед.

В мертвенном свете луны все вокруг — деревья, кусты, заросли иван-чая — приобрело вдруг странный, пугающий облик. Чудились Бойше злобные лешие, что тянули к нему свои лапы, виделись дикие звери и гады ползучие, готовящиеся напасть на путников.

Заухал на кривом суку раскидистого дуба филин, сорвался с места и, мягко маша пушистыми крыльями — ш-шух! ш-шух! — пронесся над головами путников, едва не задев Бойшевой шапки.

От неожиданности приказчик присел, вскинул руку для обережного знаменья, но тут же зашипел на него ужом Архип:

— Не с-смей! Все дело сгубиш-шь! Поспешай, Бойша Логсын, скоро уже…

Волчье солнышко убралось за восходный окоем. Надвинулась тьма. Ворная пустошь кончилась, и ветви столетних елей сомкнулись над людьми. Тут лес и показал свой норов.

Загукали, заверещали на разные голоса неведомые твари, заскрипели стволы деревьев, зашевелился мох над узловатыми корнями. Враз припомнились Бойше сказки бабки Тряпихи. Когда он еще мальцом был, собирала бабка ребятишек со всей лабы к себе в избу, сажала на лавку и рассказывала жуткие побасенки про упырей, вурдалаков, колдунов, оборотней и иную незнать. Сказки ее страшные непременно оканчивались смертью парня или девки, которые с незнатской силой тягаться вздумали. У Бойши зашлось сердце — а ведь не врала бабка, ей-ей, не врала…

«Я ведь и впрямь точно в сказку попал! — со страхом думал Бойша. — Пропадет моя буйная головушка, как есть пропадет, а все через Вас, Талина Званна! Все — через Вас…»

Впрочем, возчик, по-прежнему шагавший впереди, на проделки нечистой силы, казалось, и внимания не обращал, знай помахивал легким сучкорубным топориком, ссекая мешавшие идти ветки.

Наступал самый глухой, черный ночной час. На далеком болоте (уж не том ли самом, где Буртасову рать гады гложут?) протяжно дунула выпь, и тут же, вогнав Бойшу в холодный пот, ответил птичьему гласу человеческий стон, полный муки и страдания.

«Все! Пропали! Счас разума лишимся!» — мелькнуло у Бойши в голове, и он обеими руками вцепился в кожух Архипа.

— Тихо-тихо, паря… Тихо… — скороговоркой, будто лошадь, утишил его возчик, достал из-за пазухи клочок бумаги, не спеша обернулся: — Посвети-ка, Бойша Логсын! Пришло время слово заветное читать… — В мятущемся свете огневицы звучным голосом прочел возчик три непонятных слова: — Нагар-ысь! Змар-ысь! Евтарп-ысь!

И едва замолчал он — зашумел, завыл ветер, заскрипели ели, соря хвоей, сизый туман поплыл отовсюду, окружая путников. Вот туман по колено, вот по пояс, вот по грудь уже…

— Ну, почитай, пришли! — выдохнул дрогнувшим голосом Архип и, спрятав бумажку с колдовским наговором, ступил меж двух неохватных елин, растущих из одного корня. Бойша поспешил за ним — и охнул, увидев, где очутился.

Перед ними расстилалась большая, с версту на полторы, поляна, по краю окруженная лесной стеной. На закатном, гибельном краю ее угадывался голый торфяник — озерца воды, кочки, тоненькие стволики иссохших на корню елочек.

У болота, сквозь чудные сумерки, что ночь собой заменили, виднелись остатки деревни — просевшие избы, пьяно шатнувшиеся в разные стороны плетни и прилегший на бугре частокол.

— К-р-р-а-в! К-р-р-а-в! — прокартавил с сухой березы ворон, птица злая. Бойше почудилось, будто крикнул он: «К-р-р-ови! К-р-р-ови!»

У подножия березы и начинался погост бармов — холмики глинистой земли, оплывшие за века, и у каждого — тонюсенькая ольшинка на ветру ветвями машет.

Чуть поодаль — с десяток холмиком побольше, наподобие горочек небольших. Поглядел на них Бойша — и кольнуло его в самое сердце. Вроде знак какой, а к добру ли, к худу — кто знает?

Архип, уверенно отмахивая рукой, пошел прямо к крайней могиле, вкруг которой непонятно зачем кто-то неведомый тонких колышков набил — вроде забора.

«Эван! — подивился Бойша. — На кой ляд забор-то такой? От ежей, что ли?» И еще подумал: «Вот она, значит, какая, деревня бармов. Не обманул возчик, вывел. И слово сказал, от беды уберег. Ну, теперь только бы до богатства добраться да ноги унести…»

Приятное виденье опять посетило приказчика: бежит по путеводной плеши конь «Самсон», пыхает огнем в летучем пузыре смердуний дух, туго выгибается подвесной парус, а на передке в белой мерлушковой шапке стоит Бойша под ручку с молодой женой и в трубу зрительную глядит…

Спохватившись, подвысил Бойша мешок, из которого черен лопаты торчал, и побежал следом за Скворцом. А тот уже у чудного заборчика остановился, нагнулся и — невиданное дело! — почтительно, шапку сняв, постучал в крохотную, не больше печной заслонки, дверцу.

«Это он к кому ж?» — не понял Бойша, но вдруг ударила с темных небес синяя молния, затрещал воздух, дохнуло холодом, земля зашаталась, и вырос из могилы человек. Голый, худой. Глянул на него Бойша — и дышать забыл. Обмер. Понял — все, пропал…

Росту в том человеке было две сажени без малого. Кожа желтая, сухая, вся струпьями. Кое-где на голове, босой, словно колено, полопалась кожа, и кость белая в те прорехи торчит. Жутко…

Еще разглядел Бойша: висит у человека до земли мочалом седая борода, ноги мосластые, на руках ногти в трубочки, как береста, завернулись. Старик, древний, разве что мхом не порос. Но глядит — будто насквозь глазами-угольями прожигает! Чаровник чащобный, сам Атям, не иначе! А ведь и не чаровник он вовсе. Незнать! От такого не спастись, не вырваться…

— Вот, дедушка… — кланяясь, зачастил Архип. — Слово мое крепкое. Обещал я откуп — принимай! Возвертай руку мою и обещанное золотишко не позабудь…

— Пришел. Привел. Вижу, — сказал дед, и почудилось Бойше, что в голосе его скрип веток древесных слышен. Шагнул старик вперед, у заборчика своего остановился. Ветер шевелил его бороду, разбойничьим высвистом пел в ветвях сухой березы.

— Держи свою руку! — каркнул колдун, и увидел Бойша, как летит по воздуху человечья рука. Подлетела она к Архипу — и враз приросла на пустом месте. — А вот и золото твое! — захохотал Атям, и тотчас полезли из могил своих мертвецы-бармы. Какие в одежке ветхой, какие — и вовсе без ничего, голые черные кости. И каждый нес Архипу меру с сокровищами, вываливая их у ног соляным столбом замершего возчика.

Деньги золотые и серебряные, жемчуга, чаши, каменья на подвесах — все наземь летело, и вскоре уже по колено в богатстве сказочном стоял Архип Скворец. А бармы все шли и шли, все несли и несли Буртасову казну.

— Постой, старик! — закричал Архип, силясь вырвать ноги из сверкающей груды. — Не снести мне за раз столько! Пощади! Довольно! Пощади!

Но незнать лишь смеялся в ответ, скаля длинные желтые зубы. Выл ветер, неслись по черному небу рваные белесые тучи, звенело мертвое золото, погребая под собой возчика.

Вот уже по микитки он в сокровищах. Вот уже по шею. А вот и скрылась под сверкающей грудой Буртасовых богатств плешивая голова Архипа Скворца.

— Поща-ади-и-и-ы! — простонал в последний раз возчик и затих. Некоторое время шевелилась еще блистающая гора, потом скатился с нее под ноги Бойше зеленый камешек-смарагд, что еще изумрудом зовется. Большой, с яйцо курячье, вспыхнул звездным лучом на прощание и канул в мутной лужице.

И в тот же миг исчезли мертвецы, а золотая груда глиняным холмиком обернулась, осела, набок скособочилась. И понял тут Бойша, откуда и другие такие же горушки взялись. Понял — и совсем с надеждой распрощался…

Тут как раз и тишина наступила. Ветер улегся, тучи расползлись. Вызвездило. Посмотрел Бойша на старого незнатя и заплакал. Взмолился из последних сил, на колени пав:

— Отпусти, дедушка! Не за корыстью ведь шел я к тебе… Отпусти…

— Отпустить? — вроде призадумался старик Атям, а потом руки к Бойше протянул — и принялись они расти, и росли до той поры, пока не достали до приказчика и в рубаху на груди не вцепились. — А что за себя дашь? — проскрипел незнать.

Совсем плохо стало Бойше. От страха круги перед глазами загуляли.

— Да что дать-то я могу? Нет у меня ничего. Добро — хозяйское, одежонка — плохенькая, палат не нажил, даже семьи у меня нет…

— Самое дорогое давай! — закричал старик.

— Да окромя жизни нет у меня ничего… — прошептал итер, а в голове словно колоколец серебряный зазвенел: «Талинка! Талинка! Прощай, душа моя, не свидеться нам боле…»

— Талинка… — вымолвил незнать, словно пробуя слово на зуб, и заледенел Бойша, руки-ноги отнялись. — Талинка… Талинка… — все повторял Атям, а глаза его жгли Бойшу, в самую душу заглядывали. Наконец проскрипел старик: — Вижу — не врешь. Самое дорогое она для тебя! Давай ее…

— Да не могу ж я ее дать! — зарыдал Бойша, в холодные стариковы руки вцепился. — Не моя она! Отцова дочь, и чужому обещана-отдана!

Незнать задумался, головой закрутил, пробормотал, вроде тихо, но Бойша услышал:

— Как так? Умом, что ли, тронулся? Самое дорогое — а не его…

Долго думал дед Атям. Бойша уже и ждать устал. Безразлично ему все вдруг сделалось, спать захотелось. Скорей бы уже кончал его хозяин древнего погоста…

— Каждый человек владеет чем-то, каждый что-то дать может! — закричал вдруг незнать, ногой топнул: — Думай! Сроку тебе — пока звезда Керемет не погаснет на небе. Если не придумаешь — тебя возьму, кровь выпью, жилы вытяну, мясо съем, кости сгрызу, остальное волкам брошу. Думай!

Покосился Бойша на звезду, что старик назвал, — горит на восходе, у самого окоема, красный огонек, переливается. А ночь-то уже к исходу! Скоро, скоро солнышко начнет путь свой, и лучи его затмят звезду Керемет…

Начал Бойша думать. По-любому выходило — сам он на растерзание незнатю отдаваться должен.

— Дедушка! — позвал тихонько старика Бойша. — А тебе-то вот самому чего надобно? Может, я службу какую отслужу?

Противно, тоненько захихикал Атям, руками так грудь приказчику сдавил, что кости затрещали.

— Все вы про одно толкуете! Ничего отдавать не хотите, а всё отслужить стараетесь! Вот и глиняшка этот взялся привести ко мне за себя другого, а чтобы не позабыл он про свое обещание, руку я у него отнял, сказал, что ворочу, когда придет он, и награду щедрую посулил. Когда б не жадность его — живым бы отсюда ушел. Ну, готов ли так же отслужить? Приведешь другого?

Сперва обрадовался Бойша, хотел крикнуть: «Да, готов! Приведу!», а потом понял — никогда он не сможет так, как Скворец, созлодейничать. Небылицы плести, головы дурить, жизнь свою выкупая. Да как жить-то после этого? И тут же встала перед глазами Талинка… Получалось: не согласись он на условие незнатя — всему конец.

— Да… — упавшим голосом сказал Бойша, но тут же вновь голову вскинул: — А может, диковину тебе какую? Или зверя? Птицу? Еду? Питье?

Снова захихикал старик:

— Как есть умом ты подвинулся, парень! Погляди на меня — я три сотни лет без малого в этой глуши живу, один, какая диковина мне надобна теперь, а? Думай! Восход близко, погаснет звезда — и ты погаснешь…

«Три сотни лет! — повторил про себя Бойша. — Один! Ни разговором себя потешить, ни словом обмолвиться… Авось не обидит незнать выкупника, не убьет».

— Звезда гаснет! Торопись! — каркнул Атям.

И, набравшись храбрости, сказал Бойша то, что самим дедом Атямом было ему подсказано:

— А не хочешь ли, дедушка, чтобы я какую иную девицу тебе доставил? Ну, убьешь ты меня, загубишь душу зазря. А так и я жив останусь, и тебе польза большая. Помогать тебе будет она, разговорами тешить. Ведь, поди, скучно тебе? Тоскливо? А?

— Не иначе сам Чам-паз твой рот открывал, твой язык двигал! — радостно хохоча, завопил старик. — Так пусть же так и будет! А чтоб не забыл ты, метку на душе твоей я оставлю и сроку дам — три зимы. И покуда службу не выслужишь — не бывать твоей свадьбе.

Колдун разжал руки и… провалился в могилу, будто и не было его!

Задрожал Бойша крупной дрожью, на бок упал, руками по земле, по глине мокрой заскреб, задышал часто-часто — и вдруг, как был на четвереньках, сиганул по поляне прочь. Только у леса на ноги поднялся и тут уж побежал так, как никогда еще не бегал.

…К рассвету проснулись возчики, утреню затеяли. Сторожа Луху обсмеяли — проспал караульный всю ночь, даже смену не разбудил. Когда каша уже поспевать стала, хватились приказчика да старшого. До полудня ждали, по лесу ходили, аукали, потом в дорогу засобирались — обозное дело промедлений не любит.

Версты три от Топтанихи отъехали, глядь — лежит на дороге человек. Сам весь ободранный, грязный, ветками расцарапанный, сучьями побитый. Подняли его, рассмотрели, лицо оттерли — и ахнули! Приказчик молодой, Бойша Логсын! Живой!

Молодой-то молодой, да только сморщенный весь, точно старик…

Молчит, щекой дергает, а в руке, в горсти, вместе с рыжей глиной камень зажат самоцветный, зеленый, с курячье яйцо…

— Смарагд это! — сказал тогда Ефка Баборыкасын. — Такая безделка тыщ семь стоит, Всеблагой Отец свидетель — не вру!

…Зря призывал Ефка Всеблагого Отца в свидетели — правда далеко от его слов оказалась. На ярмарке в Нижнем Новгороде камень оценили в двадцать три тысячи сто сорок монет. Сгорбленный Бойша, еще не отошедший от свидания с незнатем и мертвой землей, щедро одарил возчиков и нанял для них на целый день лучший кабак городища — гуляй, рванина!

— Бойша Логсын, а вы с нами? — чуть не плакал Гавря, провожая приказчика к коновязи.

Одетый в щегольской красный кафтан закамненского сукна, Бойша только подергивал щекой, поглядывая на времясчет у выезда с коновязи. До отхода коня к Муромскому посаду оставалось три минуты.

— Меня невеста ждет… — с трудом, ломая губы, вымолвил он и уцепился за нижнюю связку лестницы. — Не поминайте лихом, мужики…

Все время пути, пока конь, зовущийся «Байстрюком», нес его навстречу Талинке, Бойша лежал пластом, травя нутро снадобьями от невидимой смерти, что живет в мертвых землях. Был момент, думал, все, конец, не выдюжит. Но — пронесло, хвала Великому Постулату.

Талинка, увидев скрюченного, опустелого глазами Бойшу, заплакала. Зван Мехсын только глянул — и отвернулся. Но деньги, выложенные Бойшей перед отцом Талинки, перевесили все. Покрасу было отказано, другим женихам, коих набралось уже под десяток, — тоже. Бойша жил дорогим гостем в лабе Мехсынов; он отъелся, отоспался, шея выпрямилась, морщины разгладились, и Талинка рядом с ним сияла, как рассветное солнышко.

Все ждали благословения от нарука Стило, к которому Зван Мех-сын послал своего человека. Ответ пришел быстро, и десяти дней не прошло. Запретил всесильный нарук Бойше жениться на Талинке до тех пор, покуда не только деньгами, но и делом не докажет молодой итер свое право родниться с Мехсынами. И понял Бойша силу чар незнатя Атяма.

Талинка — в слезы, Покрас тут же под окнами нарисовался, одет франтом, глядит с улыбочкой. Хотел Бойша выйти и зубы сопернику посчитать, да несостоявшийся тесть удержал. Завел он Бойшу в кабинет свой, усадил в кресло, настойки налил и сказал:

— Пока Талинке семнадцать зим не минет — не отдам я ее ни за кого. Сумеешь ты к тому времени благорасположение нарука заслужить — милости просим. Нет — за Покраса пойдет. Понял?

— Понял, — ответил Бойша, одним глотком выпил горькую настойку, поднялся и ушел из лабы. С той поры не абы за златыми горами или дурной удачей бродил Бойша по Россейщине — искал он службы у верховного итера, а пуще того хотел долг перед незнатем сполнить. Службу нашел, а вот долг…

Скрипел, стонал, выл древесный корабль, влекомый туго надутым парусом в неведомые дали. Мерцал разноцветными огнями в шумящей ветряной выси перетянутый вервием пузырь. Ночь готовилась дать смену дню. За зеленеющей кормой уже вспыхнуло рассветное зарево, обагрив темную кору деревьев и уложив на землю длинные фиолетовые тени.

Тамара, поеживаясь от порывов ветра, сидела на самом носу, там, где сходились вместе комли стволов и диковинными рогами расщеперились их корневища. Мыря лазил в недрах судна, надеясь добыть какое-нибудь пропитание и питье. «Без еды человек может прожить месяц, а без воды — всего три дня», — подумала Тамара. Подумала равнодушно, словно и не про себя. Пить уже не хотелось. Губы запеклись, язык во рту лежал неошкуренным бревном. Болел живот. Болели глаза. Все болело, но пить — не хотелось. Желание ушло. А вот необходимость во влаге осталась, и организм требовал — дай, дай хоть каплю! «Если Мыря до утра ничего не найдет, придется или пробовать пить древесный сок, или бросать эту повозку и идти в леса — искать воду». Мысли в голове девушки ползли медленно, неспешно.

Небо становилось все светлее и светлее. Поднялся ветер, вступил в спор с чаровной тягой, что надувала парус, зашатал деревья. С северо-запада появилась и быстро выросла тяжелая грозовая туча с высоченной белой шапкой наковальни. Солнце, еще скрывающееся за окоемом, раскалило эту наковальню, и она стала похожа на огромное красное знамя, пламенеющее в небесах.

Глубины тучи то и дело освещали зарницы. Неожиданно короткая ослепительная молния ударила в лес. Это было далеко, в паре километров, но Тамара все равно испугалась. Она представила, что с ними будет, если в этом лесистом краю начнется пожар.

А туча тем временем разрасталась. Ее исполинские крылья заволокли все небо, притушив краски рассвета. Пошел дождь, загрохотал гром. Надо было бы спуститься вниз, взять посуду и подставить под дождевые струи, но Тамара, завороженная мощью стихии, лишь ловила пересохшим ртом холодные капли, вцепившись в кривой носовой корень, увенчанный белым лошадиным черепом.

Стемнело. Молнии ветвились над головой. После каждой вспышки тьма, удушившая нарождающийся день, казалась еще более густой, глубокой. От грохота заложило уши. Дождь хлестал наотмашь, потоки воды текли по палубе, смывая с нее кровь и мусор.

Неожиданно Тамара поняла, что справа лес кончился и она видит широкий луг, прорезанный извилистой рекой. И там, на этом лугу, в нескольких сотнях метров от нее стоит, широко расставив ноги и подняв к небесам короткие руки, огромная человеческая фигура, облаченная в развевающиеся на ветру лохмотья. Она была выше леса. Голова исполина упиралась в тяжелое брюхо тучи. Неведомый великан вышел на открытое место и спорил со стихией, бросая ей вызов. Это было страшно. Тамара ничего не замечала вокруг, полностью отдавшись созерцанию этого поединка. Она не видела, как за ее спиной Мыря, выбравшись из трюма, расставляет по палубе котлы и ведра, как натягивает между ветвей на корме полотнище ткани, устраивая водосборник.

— Тварюшки кормовые зубасты оказались — упокойников наших наполовину объели. Оно и к лучшему — меньше мороки, — пробурчал домовой, задумчиво разглядывая гиганта. — Ишь ты, какая хреновина…

«Молния всегда бьет в высокие, одиноко стоящие объекты. Его убьет, — не слушая Мыри, переживала за неведомого великана Тамара. — Он погибнет, и мы так и не узнаем, кто он, откуда. А может, и хорошо. Если он заметит нас…»

Она не успела додумать — голова титана озарилась вспышкой разряда, по всему телу промчалась извилистая голубая змея молнии и растеклась светящимся озерцом по мокрой земле у ног исполина. Одежда загорелась, ветер понес полыхающие обрывки во тьму. Девушка увидела, как обнажаются огромные плечи, шея, руки… Но под сгорающей одеждой не было живой плоти, лишь какие-то перекрещивающиеся балки каркаса.

«Он не живой, — с горечью и одновременно с облегчением поняла Тамара. — Это… Это… Да это же просто опора линии электропередач!»

Только теперь до нее дошло, что она видит. Но знание это напугало девушку. Лишенная проводов, мертвая опора, обряженная неведомо кем в тряпье, украшенная множеством ленточек, веревок, лоскутов, казалась еще более невозможной, еще более пугающей, чем зачарованный лес, чем сухопутный древесный корабль, чем мертвецы, чем зубастые твари, что ели их разлагающуюся плоть. Невозможной, потому что существование опоры вот в таком искаженном виде означало — ни для чего другого она более не нужна, ей незачем и некому передавать энергию, свет, тепло, жизнь…

Обернувшись к столбом застывшему поодаль домовому, Тамара схватила его за отвороты кожуха, крикнула в невозмутимое бородатое лицо:

— Что это? Где, где мы оказались?!

Слободка жила своей обыденной, привычной жизнью. По кузням капелью стучали молотки, в огородах ковырялись бабы — пора стояла страдная, горячая. Бойша кивал знакомым, улыбался молодкам, степенно раскланялся с гревшимися на последнем в этом году солнышке стариками, обсевшими вытертую задами колодину у избы слободского старшины Самарки-третьего. Путь итера лежал на самый край поселения, где бобылем жил связник, медных дел мастер Охта. Еще в юности он обезножел и с той поры дни и ночи свои проводил на устланной дырявой кошмой лавке, стуча молоточком-выгибкой. Из-под умелых рук Охты выходила дивная посуда — блюда, кувшины, плошки, разносы. Мастер умел не просто выколотить по форме нужную вещь, но и украсить ее цветочным узором, резцом насечь медные завитки так, что они играли, точно живые. Изделия Охты славились на весь край, от княжьего двора к нему заказы шли, и даже в иных землях, связанных путеводными плешами — на Полесье, в Коле, Ухтомье, Прикаменье, полевых княжествах и далеких Заопоясных крепостях, — Охтова посуда была в цене.

Сам мастер нигде, кроме Покровского городища и родной Шибякиной слободки, не бывал, но творения рук его широко разбежались по миру, принося Охте славу, а землякам и соседям — богатство. Другой бы на месте безногого медника озолотился, разбогател, но Охта не был стяжателем. Иная страсть имелась у мастера — в отрочестве повезло ему набрести на книжный клад у Старых Ямин. Выучившись фамоте, одолел тогда еще куда как споро управлявшийся со своими ногами Охта древнепечатные труды и начал искать новые, ибо поселилась в сердце его тяга к знаниям. Она и привела будущего медника к итерам. Те заприметили смышленого парня и не дали ему пропасть, когда нарвался он во время охоты на матерого секача-таскуна. Зверюгу Охта убил, но тот, издыхая, сжевал ему ноги. Несколько дней червем выползал будущий медник к людям, а как добрался до приплешной Сорокиной слободы — провалился в горячий, огненный омут. Три седмицы тонул в нем Охта, и не знал он, как ночью, тайно, приходили на постоялый двор, где сгорал парень, итеры, как кололи они пылающую плоть иглами, как отняли пузырящиеся гноем ноги и, заплатив хозяину за молчание, сгинули в лесах.

Только спустя год, когда уже обучившийся у седого, как лунь, деда

Панука основам медного ремесла, обживался Охта в Шибякиной слободке, явились к нему те, кто спас его из лап смерти. С той поры и стал безногий медник местным связчиком. Через него летели на невидимых крыльях сквозь пространства слова, что не предназначались чужим ушам, к нему приходили ответы. Даром что калека, а хорошо жил Охта — и дело делал, и красоту творил. Бойша, перекати-поле, в чем-то завидовал меднику, но никогда бы в этом не признался даже Талинке.

Избушка Охты, низкая, но о двух трубах и с большими прорезными окнами, задней стеной приткнулась к слободской частокольной городьбе. У самых дверей громоздились поленницы, а в рубленом сарае, ухватившемся за избу рукой-гульбищем, хранился древесный уголь для горна. Бойша толкнул дверь и без стука вошел. Охта, убрав длинные светлые волосы под кожаную шапочку, сидел за верстаком у открытого окна, поглядывая на заросли крапивы, и задумчиво постукивал тонкоклювым чеканком.

— Один? — спросил Бойша, оглядывая горницу-мастерскую. Повсюду здесь с потолка свисали ременные петли, непонятно для стороннего человека зачем были расставлены скамьи и табуреты.

— Один, — спокойно ответил мастер, откладывая чашку-поливник. — Что слышно на плешах?

— Куплецы ехали, товар просыпали. Бабы собирали — подолы рвали, мужики брали — руки посбивали. Я шел, орехи колол. Скорлупки на брос, а ядра принес.

Охта понимающе улыбнулся — итеру нужна связь, и дело связчика — обеспечить ее. Ухватившись за ближайшую петлю, медник легко поднял в воздух свое искалеченное тело и ловко пошел по избе, перехватывая руками. Опустившись на скамью у дальней стены, он сунулся за широкий дверной косяк и двумя пальцами вытянул оттуда плоский брусочек питалыцика, хранящий в себе небесные искры. Перебросив питальщик Бойше, хозяин избы вихрем пронесся к печи, скрылся за ней и вскоре появился, держа в зубах за стебелек антенны дырчатую связницу.

Кинув себя на кровать, Охта бережно положил прибор рядом и тихо приказал Бойше:

— Дверь припри. И окошко.

Связником медник был аккуратным, исправным. Бойша не помнил, чтобы хоть раз не оказалось у него живого питальщика, чтобы связница забарахлила или по иной какой причине отказал Охта кому-то из итеров и близких итерскому духу людей, посвященных в тайну.

Со щелчком вставив поданного Бойшей питальщика в связницу, медник дождался, пока не зазеленеет крохотное окошечко-писанница, старательно набрал известное лишь ему цифровое имя. Связница попискивала, точно мышонок, а Бойша представил, как срываются с антенны удивительного прибора невидимые сигналы, ласточками взмывают в небо и мчатся в запредельные дали, до которых конному не одну седмицу ехать.

Ответ пришел быстро. Охта бережно поднес связницу к уху, произнес положенное запретное слово:

— Алло. Здесь тринадцатый. Дайте связь.

— Алло, тринадцатый, здесь сотый. Запрашиваю пароль, — кузнечиком протрещал в связнице далекий неизвестный голос.

— Синхрофазотрондетерминантколлайдер! — тихо, но быстро и четко выпалил Охта. Отзыв пришел секунду спустя:

— Котангенснорсульфазоладиобата.

Бойша знал — ни один из чистунов, а тем паче незнатей никогда в жизни не сможет повторить древние и тайные слова. Что они означают, ведали лишь верховные иерархи итеров.

— Связь даю. Говорите, — стрекатнула связница.

Охта протянул прибор Бойше. Итер облизнул разом пересохшие губы. Он всегда волновался, беря в руки дырчатую коробочку. Сейчас его слова превратятся в сигналы и умчатся в восходные земли. И это будет сделано не чарами Всеблагого Отца, а едино лишь силой человеческого разума.

— Здесь Бойша Логсын, — хрипло выговорил итер. — Инфа для господина нарука: дело сделано, пакля со мной, доставлю по случаю. Ждите.

— Понял тебя, Бойша Логсын. Это все?

— Все, — зачем-то кивнул итер, несколько мгновений тупо смотрел перед собой, потом отдал связницу Охте.

— Здесь тринадцатый. Конец связи, — произнес медник и отключил прибор. Выщелкнув питалыцика, он поджал губы — на торце брусочка горел красный огонек, означающий, что небесные искры заканчиваются и питалыцика пора кормить новыми.

Кормежку творили на мельнице, где к ветряку была тайно приспособлена чудо-машина генератор. Ведал генератором Самарка-третий, но даже он, слободской старшина, не знал, для чего Охте заряженный питал ыцик.

Упрятав связницу, медник по ремням вернулся к верстаку.

— Надо чего? — спросил он Бойшу, берясь за чеканок.

— Барахлишко примешь? Ножей пара, по мелочи кое-что.

— Горячее?

— Ага.

— Тогда вполцены.

— Идет, — беспечно согласился Бойша. За вещи убитых чистунов выручить хоть что-то — удача. Не было ведь ни гроша, а тут — алтын.

— Еще что? — Охта глянул на итера.

— Патронов бы зарядить пару дюжин. У тебя больно точнобойные выходят.

— Сделаем. Подай-ка с полки набойник да мерку. Жрать хочешь?

— Потом, ввечеру. — Бойша передал Охте требуемое, сел на табурет, вытащил из мешка коробку с гильзами, положил на край верстака. Есть хотелось так, что в брюхе словно мартовские кошки завывали, но объедать хозяина итер не собирался — тот без бабы живет да без ног, какой уж тут харч, какая готовка?

— Тигель на огонь поставь. Углей там нагреби, да не протряси, — распорядился медник, быстро отбирая нужные по калибру гильзы и пропуская их через трубку обжимника.

Свинец расплавился скоро. Бойша, натянув на руку суконный прихват, перенес тигелек на верстак, где уже готов был ряд форм для пчел.

Охта сам разлил сверкающий металл, бормотнул что-то и взялся за капсюли. Постукивая деревянной выколоткой, он снарядил гильзы и принялся отмерять порох. Вскоре двадцать четыре патрона стояли в ряд, ожидая, когда остынут пчелы. Их медник вставлял щипцами и в два оборота сдавливал обжимником.

— Готово! — Охта глянул на Бойшу.

— Спасибо. — Итер убрал патроны, разложил по местам инструменты. — Пойду я пока… Самарку повидать надо, к Горчиле зайти. На закате жди, с гостинцами, повечеряем. Бывай!

— И тебе не хворать, — отозвался медник, уже постукивая молоточком по краю чашки.

А начиналось все более чем прозаически: утром, придя на работу, Тамара встретила у лифта старлея Женю Стеклова, за внешнее сходство и длинные волосы прозванного в Управлении Т Джимморрисоном. Стеклов выглядел озабоченным.

— Привет! Шеф велел тебе зайти, как появишься.

— А что такое? — поинтересовалась Тамара, помня древнюю мудрость: «Предупрежден — значит вооружен».

— Какое-то взаимодействие с ментами, кажется, — пожал плечами Джимморрисон. — Ну давай, я побежал!

— А ты куда?

— Карпухин во Владик с инспекторской проверкой летит. Мне оборудование отправить надо, — уже из кабины лифта ответил Стеклов и исчез за сомкнувшимися дверями.

Начальник гвардмейстерского отдела Управления Т полковник Терентий Северьянович Чеканин ждал Тамару в своем старомодном, имперского стиля, кабинете. Сидя за огромным столом, он при свете сталинской лампы с зеленым стеклом просматривал распечатки, доставленные из информотдела.

— Здравствуй, душа моя. Проходи, садись. — Чеканин отложил сводку, выключил лампу. — Ты чем сейчас занимаешься?

— Законом парных случаев применительно к Темному миру, — ответила Тамара. — Но это скорее исследование, чем…

— Ясно, — перебил ее Чеканин. — Чайку не желаешь?

— Спасибо, Терентий Северьянович.

Полковник налил Тамаре стакан чая, вставил его в серебряный подстаканник, пододвинул блюдце с сушками.

— Вот какое дело, душа моя: смежники наши из спецкомиссии МВД вышли на группу Коша. По имеющейся у них информации, под Можайском, на торжище диких незнатей, сегодня в пятнадцать ноль-ноль должна состояться сделка между неким неизвестным и самим Кощем. Предмет сделки — якобы энное количество чаровной силы, собранной и заключенной в бурдюк из кожи нетопыря. Многие незнати занимаются таким промыслом — собирают и продают уже сплетенные заклятия. Покупатели, как правило, люди, чаровники, использующие чужие запасы, дабы попусту не тратить свою энергию. Так что тут вроде бы все вполне нормально, за одним только исключением — почему Кощ сам выступает в качестве покупателя, не отправив в Можайск кого-нибудь из своих подручных? У нас имеется полученная через осведомителей информация, что на самом деле Кощ собирается купить артефакт из числа «бесценных древних вещиц».

— А что это? — удивилась Тамара. — Никогда не слышала такого термина.

— Это дословный перевод с арабского, — ответил полковник. — В шестнадцатом веке сирийский маг Нахур Аль-Дамаси впервые поименовал так предметы из собрания тамплиеров, обнаруженные в могиле одного из орденских братьев, похороненных у крепости Тортоза. «Камень богов», «Меч пророка», «Цепь Святого Антония», «Ветвь Адама» и прочие артефакты, хранящие в себе частицы мощи великих чаровников давно прошедших эпох. Постепенно в число «бесценных древних вещиц» вошло двенадцать предметов, каждый из которых может в сотни раз увеличить способности как людей-чаровников, так и незнатей, обладающих ими. Поэтому все эти артефакты находятся под жестким контролем властей и тщательно охраняются. Четыре артефакта находятся в России, шесть — в США, по одному — в Германии и Франции. И вот вроде бы как появился тринадцатый предмет.

— Есть предположение — что это?

Чеканин отрицательно покачал головой:

— Нет. Но я думаю, это привет от Хорста Убеля. Ты помнишь, что из обрпункта-14 сумели ускользнуть двое незнатей?

— Да, я читала отчет. — Тамара кивнула и тут же вскинулась: — То есть вы хотите сказать, что они унесли с собой то, что Убель вынес из архива?

— Я ничего не хочу сказать, потому что ничего не знаю. Это все лишь гипотеза. И чтобы подтвердить либо опровергнуть ее, ты возьмешь передвижной следящий комплекс «Зрак» и поедешь на милицейскую операцию в качестве консультанта-наблюдателя. Я бы сам поучаствовал, да у нас совещание в «головном офисе». В общем, собирайся, бери «Зрак», и — с Богом. Будь осторожна, никуда не лезь. Твоя задача — зафиксировать энергетический отпечаток артефакта.

Тамара поднялась. Чеканин тоже встал, протянул девушке подписанную заявку для техотдела.

— И вот еще что, душа моя. Возьми-ка ты с собой нашего сержанта. И ему полезно развеяться, и я за тебя спокоен буду.

— Хорошо, Терентий Северьянович. Во сколько выезжать?

— В тринадцать двадцать. Полковник МВД Закряжин, ты его должна помнить по делу Убеля, будет ждать вас на Минском шоссе у поворота на Кубинку.

«Я еще успею в аптеку!» — прикинула в уме Тамара. Неожиданное задание особо не взволновало ее. Исполнять обязанности наблюдателя девушке было не впервой, техномагический мобильный комплекс «Зрак» она изучила если не досконально, то, уж во всяком случае, на твердую четверку. Гораздо больше Тамара переживала из-за просьбы соседки Татьяны Сергеевны. Та, вдова, пожилая, но крепкая еще женщина, жила тем, что держала дома пару породистых мопсов, регулярно продавая через международный клуб собаководов щенков. Накануне, во время прогулки, одного мопса искусал дурной ротвейлер из сорок девятого дома. Раны воспалились, и Татьяна Сергеевна, безотлучно сидевшая со своим любимцем, попросила Тамару зайти в ветеринарную аптеку — купить антибиотик цефалексин.

Она сбегала за лекарством, выпила в кофейне чашку капуччино, вернулась в управление, отнесла заявку в техотдел и спустилась в подвал за напарником.

Домовой уже почти месяц сиднем сидел в своем блоке и хандрил. Потеряв зимой во время операции в Зареченске двух своих напарников, Охохонюшку и Мочану, Мыря блестяще проявил себя в весеннем рейде сотрудников отдела по городам Уральского региона, в Магнитогорске взял практически без борьбы гварда-отступника, а вот летом загрустил.

— Пошто живу, небо копчу? — тяжко вздыхая, спрашивал незнать то ли у Тамары, то ли сам у себя. — Смыслу не вижу. Кажный день как другой — и все вместе на цепь похожи. Тянется моя цепь, по рукам-ногам путает. Мочи нет. Уйду я. Совсем уйду. Судьба, знать, так желает. Спать буду. Не зови меня и начальнику скажи — не пойду. Хватит.

— Но ты же самый лучший из всех незнатей, принявших Красную печать! — убеждала девушка Мырю. — Как мы без тебя? А судьба… Судьбу люди сами творят. И незнати тоже. Будешь сиднем сидеть — совсем пропадешь. Поднимайся, поехали.

Опустив мохнатые брови на желтые глаза, Мыря вздыхал, дергал себя за бороду, шуршал сеном, наваленным на нары. Тамара терпеливо ждала, поглядывая на часы. Времени оставалось мало, но девушка понимала — торопить домового не надо.

Свесив босые ноги, Мыря посидел на краю нар, спрыгнул наконец вниз и начал одеваться.

— Вот скатаюсь с тобой, погляжу на мир тварный последний разок — и на покой, — ворчал он, наматывая портянки. — Был сержант Мыря, да весь вышел. Амба!

До Можайска добрались быстро. Закряжин встретил микроавтобус управления в условленном месте, забрался в салон. Вежливо поприветствовав незнатя и Тамару, он предложил кофе из термоса и коротко объяснил коллегам детали предстоящей операции.

— Коща уже ведут. Торжище наши люди держат под контролем. Там сейчас тихо. Главный минус, так сказать, узкое место, — мы не знаем, откуда появится продавец и кто он. Двое наших незнатей отслеживают все перемещения биоэнергов в окрестностях. Но у нас нет уверенности, что им удастся зацепить артефакт.

— То есть вы думаете, что возникнут проблемы с захватом? — спросила Тамара.

Закряжин, смущенно почесав гладко выбритый подбородок, покосился на Мырю и кивнул:

— Уверен, что возникнут. Поэтому мы и обратились к вам. Ваши приборы в состоянии зафиксировать энергетический слепок артефакта. План такой: прервать сделку в самом начале, взять Коща на месте, а продавца с товаром — чуть позже, где-нибудь в укромном уголке.

— А почему нельзя арестовать всех сразу? — удивилась Тамара. Закряжин улыбнулся, но ответить не успел — в разговор вмешался Мыря:

— Коли Кощ штуковину энту хоть на миг получит — больших делов наворочать сможет. Нельзя ему в руки такое давать, что б там оно ни было. Поняла?

Тамара покраснела — ей объясняли очевидные вещи. Разговор пресекся, некоторое время в салоне микроавтобуса царила тишина. За окнами проносились скошенные луга с длинными копнами подготовленного к вывозу сена. Дальние леса уже тронула желтизна, хотя было только начало сентября. «Ранняя в этом году осень. — Тамара скользнула взглядом по сосредоточенному лицу Закряжина, по нахохлившемуся Мыре. — Буду проситься у Чеканина на оперативную работу. Совсем я закопалась в информотделе…»

Торжище незнатей раскинулось на окраине Можайска. Непосвященному человеку, личеню, сложно было догадаться, что вот этот заставленный старыми железнодорожными контейнерами, заросший лебедой, замусоренный пустырь — оживленная торговая площадка обитателей Темного мира.

Пустырь граничил с обнесенным сеткой-рабицей пристанционным мелкооптовым рынком. Здесь было многолюдно, можайцы и гости «Священного города русских», как именовали Можайск туристические справочники, толкались меж торговых рядов, пахло прогорклым жиром, овощами, автомобильным выхлопом, гремел из колонок над ларьком с дисками очередной шлягер-однодневка:

Мой любимый ушел к другой,

Потеряла я сон-покой.

Лишь колечко на пальце осталось.

А граната ему досталась!

Гра-а-на-а-ата, разорви мою любовь!

Гра-а-на-а-ата, пусть измену смоет кровь!

Закряжин оставил Тамаре рацию, сообщил позывные, откатил дверцу и канул в толпу.

— Где встанем? — поинтересовался водитель, повернувшись в салон.

— Вон там, у деревьев, — указала Тамара, расчехляя «Зрак».

Микроавтобус, урча двигателем, протиснулся через толчею машин и замер на обочине разбитой дороги. Отсюда хорошо просматривался весь пустырь. По краю его, у забора рынка, сидели в ряд торговцы всевозможной рухлядью. Облаченные в телогрейки выпивохи, бабки, закутанные в платки, какие-то вовсе опустившиеся личности разложили на газетах и картонках старые вещи, инструменты, поношенную обувь, безделушки вроде значков, статуэток, разнокалиберные вилки-ложки и книги. Поодаль мелькали силуэты нескольких бродячих собак, какие-то смазанные тени шныряли между контейнерами, в воздухе кружили воробьи и голуби. Обычная, ничем не примечательная картина провинциального быта начала двадцать первого века.

Направив раструб прибора, Тамара вставила в ухо серебряную капельку наушника, включила питание, краем глаза заметив, как оживившийся домовой привстал с сиденья, разглядывая пустырь. «Зрак» загудел, экран пошел полосами, затем на нем возникло четкое в своей невозможности изображение: весь пустырь оказался заполнен незнатями. Не менее сотни их деловито расхаживали туда-сюда, о чем-то оживленно беседуя, некоторые подходили к торговцам, над которыми дрожали разноцветные ауры, указывающие, что это не просто люди, а личени-чаровники.

На торжище собрались в основном стихии, прикиды и перевертыши из разных родов. Хотя Тамара и потратила полгода с лишним на изучение многообразных видов биоэнергов, сейчас, «в поле», она с ходу смогла опознать только колдобенника, шипуху и пару лесовиков, да и то исключительно потому, что у этих незнатей имелись явно выраженные приметы — колдобенники отличались огромными ступнями, у шипух все тело было усеяно мелкими колючками, а лесовики носили одежду навыворот, с застежками на женскую сторону. Все остальные, обряженные в личины, завернутые в тряпье, ежесекундно меняющие облик, идентификации не поддавались. Тамара хотела уже поинтересоваться у Мыри относительно самых необычных участников торжища, но тут ожила рация.

— Я первый. Объект приближается, — пробился сквозь треск помех голос Закряжина. — Общая готовность. Повторяю: общая готовность!

Дождавшись своей очереди, Тамара сообщила полковнику, что они готовы, и снова устремила взгляд на экран «Зрака». Когда Кощ появится на торжище, ее задача — отслеживать перемещения главного московского чаровника-нелегала, дождаться встречи с продавцом, зафиксировать артефакт и дать сигнал Закряжину. «Знал бы шеф, что вместо его „никуда не лезь“ мне придется быть чуть ли не главным действующим лицом всей операции — пожалуй, сам бы поехал», — усмехнулась Тамара, но тут Мыря хлопнул ее по руке, указывая на темно-зеленый «Уазик»-«буханку», неуклюже переваливающийся на колдобинах.

— Кощ? — тихо спросила Тамара.

— Он. Хорошо прикинулся, хрен подумаешь… — Незнать нахмурился. История его вражды с чаровником была давней, темной. Тамара знала только, что Мыря значился в «мертвецком списке» Коша едва ли не на первом месте, а уж у незнатя чаровник шел вне всяких списков — «Сколько раз увижу — столько раз убью». И вот сейчас заклятый враг был буквально в двух шагах от домового — и тот не мог, не имел права ничего сделать. Впрочем, даже если бы у Мыри и появилась возможность поквитаться с Кощем, вряд ли чаровник прибыл бы в Можайск без охраны. — А вот и догляды ментовские, — с неожиданной усмешкой фыркнул домовой. — Вишь, уличенихи-травницы двое стоят? Греча и Багульник. Телепени ушастые. Кош небось срисовал их уже. Эх, гранатомет бы мне…

Тамара, никак не отреагировав на горестный вздох незнатя, касающийся гранатомета, продолжила следить за «уазиком» Коща. Вот он втиснулся в ряд машин, припаркованных у ворот мелокооптового рынка, вот открылась дверца, и некоронованный монарх Темного мира столицы ступил узконосой модной туфлей в рыжую можайскую глину.

Сопровождающих у Коща оказалось трое — двое людей, чаровников средней руки, зато поражающих своими размерами, и неприметный незнать из мимикризантов, прикинувшийся крохотным кроликом-альбиносом с красными злыми глазками. Уютно устроившись на руках Коща, незнать внимательно следил за происходящим вокруг — аура его пылала, как фальшфейер.

— Это первейший догляда Коща, око его и ухо, — прошипел с ненавистью Мыря. — Шорох именем Мука. По его наущению немало добрых незнатей загибло.

Кощ перешел дорогу и в окружении бодигардов двинулся вдоль ряда торговцев-личеней. Чаровник был облачен в дорогой черный костюм-тройку, под хрящом кадыка искрился бриллиантами кокетливый галстук-бабочка. Ни дать ни взять столичный модник приехал в провинцию побродить по местному блошиному рынку. Кощу почтительно кланялись. Тамара несколько секунд смотрела на узкое темное лицо всесильного чаровника, потом перевела взгляд на экран «Зрака». Шедший слева от босса телохранитель нес на растопыренных пальцах сплетки боевых чар, правый сунул руку за отворот куртки, видимо, держась за рукоять пистолета.

Греча и Багульник юркнули за рассевшийся ржавый контейнер, чтобы не попасться на глаза Кощу. Мыря сердился, катал в горле рык, как взбешенный кот. Время сделалось тягучим, как патока. Тамара сжала повлажневшей рукой рацию, готовая в любой момент подать сигнал людям Закряжина.

Откуда вывернулся вислоусый овинник, она не поняла. Казалось, он просто возник из воздуха и встал перед Кощем, покачиваясь с пяток на носки коротких грязных сапожков. В руках овинник сжимал обыкновенный дерюжный мешок. За спиной незнатя маячила раздерганным комком шерсти обдериха, ее скукоженная мордочка то выступала на свет, то пряталась в серой мути.

— Он это! — взвыл Мыря, подскакивая от возбуждения. — Этот! В мешке, там! Ох, ярок, слепит… Чего сидишь?!

Последняя фраза адресовалась Тамаре. Девушка вскинула рацию, но в эфир выходить не торопилась — «Зрак» не показывал, что в мешке овинника что-то есть.

— Давай, девка! Поздно будет! — бесновался домовой. — Плюнь ты на свою технику, голоси на всю ивановскую! Говорю тебе — поздно будет!

— Но нет же ничего! — растерянно выкрикнула Тамара, и тут на экране «Зрака» будто вспыхнуло крохотное солнышко — это овинник раскрыл горловину мешка, показывая Кощу свой товар. «Зрак» взвыл процессором, записывая параметры энергетической составляющей объекта. — Первый, я пост наблюдения! Они встретились! Артефакт зафиксирован! — едва ли не провизжала Тамара в рацию.

Улиткой проползла томительная секунда, пошла вторая. Кощ сунул руку в мешок. «Где же оперативники?! — закусив губу, переживала девушка. — Он же сейчас возьмет ЭТО…»

Дальнейшее произошло настолько быстро, что вычленить какие-то конкретные моменты задержания чаровника Тамара не смогла бы при всем желании. Вот Кощ стоит, рука в мешке. А вот он уже летит на землю, бодигарды валяются поодаль и шорох Чука белой снежинкой мчится прочь. Вокруг суетится множество людей и нелюдей, свившихся в причудливый многорукий и многоголовый клубок.

— Взяли! — восторженно цокнул языком Мыря. — Ай, молодца! Теперь бы только не выскользнул. Он же как налим, гнида…

Домовой точно в воду глядел.

Кощ каким-то невероятным усилием вместе с пиджаком стряхнул с себя повисших на плечах оперативников. Оставшись в жилете, чаровник рысью отскочил в сторону, рванул с шеи галстук-бабочку. Украшавшие ее бриллианты ослепительными искрами сыпанули в разные стороны, превращаясь в глыбы льда, отливающие на неярком сентябрьском солнце зеленью.

— Ой! — вскрикнула Тамара. Водитель, дремавший за баранкой, поднял голову, оглядываясь.

— Что тут? А? Ах ты черт…

Последнее восклицание относилось к Кощу — тот, размахивая мешком и делая гигантские прыжки, мчался через пустырь прямо к их микроавтобусу. Вытащив пистолет, водитель распахнул дверцу. Одновременно с ним наружу полез отчаянно ругающийся Мыря.

Что случилось потом, Тамара не поняла. В памяти осталось только обезглавленное тело водителя, застывшее возле машины, красный луч, вылетевший из руки Мыри и вонзившийся в грудь Коща, а затем на нее навалилась тьма…

* * *

Весь день Бойша провел в заботах. Уходить из слободки он собрался ночной порой — днем одинокий путник с шибалом больно заметен. За Белой водой имелось у итера приметное одному ему местечко — островок на болотине. Идти туда, правда, хлопотно, урема кругом, бучила, что дышат злым духом, да тварей всяких окрест не счесть, ну зато на островке, что Бойша прозывал Лягухиным, никто его не найдет — и искать не станет.

Запасясь харчем, выменяв у жены слободского старшины Самарихи на пару скакуньих шкурок вязаную поддеву, разжившись у лудильщика Жихана горючей слезой, перед закатом отправился Бойша, как и обещал, к меднику — повечерять. Потом, в сумерках, перемахнет он городьбу за Охтиной избой и канет в лес — только его и видели.

«По чарке выпьем, закусим — и в путь», — неспешно шагая по слободке, размышлял Бойша. Тревожный свист караульщика с вышки толкнул его в спину, точно ветер. Сердце сразу взялось в разбег, лицу стало горячо. «Это по мою душу, — понял Бойша. — Незнать, тварь, выследил. Уходить надо».

Огромными прыжками итер понесся к городьбе. Изба медника, откуда доносилось звонкое постукивание молоточка, осталась в стороне. Перебросив мешок через городьбу, Бойша подпрыгнул, изогнулся, цепляясь носком сапога за отесанный верх заплотного бревна, подтянул тело вверх и, сдирая слой мха, наросший на острие, перевалился на внешнюю сторону. Спасительный лесок темнел совсем рядом. Но уже наладившись нырнуть в частый осинник, Бойша на мгновение замер, прислушиваясь к звукам, метавшимся над низинкой, — и остановился.

Он не мог просто так уйти, бросив жителей Шибякиной слободки на милость чистунов. Судя по крикам и звону клинков, у ворот на другой стороне городьбы уже шел бой. Это значило, что незнать привел большой отряд княжьих дружинников или, что еще хуже, сынов Всеблагого Отца, безжалостных и беспощадных. Они с ходу налетели на слободку, а раз так, стало быть, ждет поселение разор и смерть.

«Проберусь краем частокола и погляжу, — решился Бойша. — Если чего — вдарю из шибала. Коли мужики на городьбе упрутся, да я точно бить стану — авось отмашемся».

Все обернулось как нельзя хуже. По следу итера и впрямь пришли сыны Всеблагого, головорезы, каких поискать. Бойша опознал их издали по крупночешуйчатым кольчугам и особым, прямым мечам-палашам. Осыпав защитников слободки стрелами из больших, чужеземной работы, самострелов, поимщики двинулись на приступ. Пока одни пытались перемахнуть через заплот, несколько рослых воинов вырубали в леске бревнину для тарана.

Когда стесанный наобум комель ударил в затрещавшие створки, когда полетели через головы слобожан факелы и головни, Бойша выбрался на удобную для стрельбы позицию и изготовил шибало. Он собирался выцелить и первым делом положить незнатя, но того нигде не было видно. И тут рухнули в клубах пыли и дыма воротины. Сыны Всеблагого с воплями рванулись внутрь.

«Пропадай, моя головушка», — стиснул зубы итер и начал слать пчелу за пчелой в облитые кольчугами спины. Ветер, раздувший пожар в слободке, потянул дым верхом, застя глаза нападавшим. Бойше это не мешало — метавшиеся у ворот фигуры он видел отчетливо. Спрятаться за заплотом сынам не давали последние уцелевшие защитники, насмерть вставшие в воротном проеме, и итер стрелял, как по тетеревам, особо не заботясь, что враг спрячется — некуда ему прятаться.

Незнатя Бойша заприметил случайно — меняя ульи-магазины, вскинул голову, увидал на путеводной плеши идущего к слободке коня, а потом скользнул глазами ниже и вздрогнул. Псеглавец. Хуже плохого это. Умны, сильны, злы псеглавцы, первейшие слуги Человека-БезИмени. Такие не спустят и не отступят.

И еще: коли псеглавец сопровождал тех чистунов, что тексты несли, стало быть, ух как непростые это бумаги…

Оборотень крался через осинник, уверенный, что итер его не замечает. «Чаровать будет, — понял Бойша, перекладывая горячий ствол шибала на левую сторону. — Что ж, поглядим, кто из нас скорее да точнее…»

Незнать метнул свою сплетку первым, но опередил свинцовую пчелу на полвзмаха ресниц. Бойша хотел торжествующе вскрикнуть — но вместо этого заскрипел зубами от досады. Пчела краем задела незнатю руку, всего лишь сбив бросок. Сплетка полетела не в Бойшу, а по кривой на пылающую, объятую криками слободку. Полетела, развернулась — и потекла вниз, в земной ад гибнущего селения, угольная тьма.

«Черная небыть! — ахнул Бойша. — А там два с лишком десятка душ шибякинцев да сынов под четыре десятка. Всем конец. Распухнет небыть, всю низину зальет по маковки…»

И следом возникла другая, простая и ясная в своей очевидности мысль: «Бежать надо! Тексты уносить! Незнатю изничтожить их важнее, чем заполучить».

Рванулся итер через заросли, полез вверх по склону — прочь от черной небыти, прочь от смерти, но тут свистнуло меж ветвей, и он уперся грудью в незримую преграду.

— Погань незнацкая! — зверем оскалился Бойша, срывая шибало с плеча. — Л-ладно, гнидовин, давай померяемся, у кого жилы туже…

Дождевая вода была сладковатой на вкус и почему-то отдавала рыбой. Но Тамару это уже не волновало. После видения озаренной молниями опоры ЛЭП, превращенной неведомо кем в языческого идола, после истерики, случившийся с ней, девушка обессилела и дрожала то ли от холода, то ли от нервного потрясения.

Мыря собрал почти три ведра воды и теперь, дав напиться Тамаре и утолив жажду, развесил на ветках свою мокрую лопотину, щеголяя в одних сатиновых трусах до колен. Холод домовому был нипочем, Тамару же он заставил переодеться в сухое, притащив из трюма замшевые штаны, суконную куртку и подбитый коротким бурым мехом плащ. Откуда вещи, с кого их снял Мыря, Тамара не поинтересовалась. Молнии ли выжгли ей душу, дождь ли вымыл из нее что-то очень важное, человеческое, но девушка только вяло принюхалась к одежде — тухлятиной не пахнет — и переоделась, сунув домовому сырой ком на просушку.

— А ведь пава павой, лясимкая такая, — прищелкнул языком Мыря, окинув взглядом Тамару. — Порты особливо моднявы.

Девушка хотела улыбнуться в ответ на шутку домового, но не сумела выдавить из себя и подобия улыбки. Мыря покачал головой, сердито дернул себя за бороду и убрел с палубы.

Тучи разошлись, солнце поднялось к зениту; припекало. Местность окрест начала меняться. Угрюмые леса все чаще сменяли прозрачные, веселые перелески; открылись дали. Стайки молодых березок, выбегая к прогалине, щедро рассыпали вокруг себя золотые монетки листьев. «Осень, — поняла Тамара. — Как и у нас. Сентябрь. Бабье лето». И, словно в ответ на ее мысли, с высоты прилетел пульсирующий клик журавлиной стаи. Птицы летели косым клином и с палубы древесного корабля казались росчерком, ожившей «галочкой», небрежно поставленной кем-то на бледно-голубой странице небес.

А потом она увидела ежика. Тощий, взгорбивший колючки зверь выполз из зарослей лещины, принюхался, тыча узкой, неприятной мордой в траву, споро перебежал прогалину и канул в осиннике по другую сторону. И все бы ничего, да вот только размерами тот ежик был с добрую свинью…

Дважды за день корабль пересек вброд неширокие, спокойные речушки. Тамара, оправившись от утренних потрясений, попыталась разобраться в системе управления, дергая за палки и веревки, свисавшие с потолка в «рубке», как окрестила она носовое помещение судна, но больших успехов не достигла. Однажды ей вроде показалось, что скорость корабля увеличилась — отчаянно, навзрыд застонало дерево, скрипы и шорохи слились в общий, истошный визг, но тут прибежал взъерошенный Мыря и, сверкая глазами, велел «дурью не маяться».

— Везет нас эта телега — и пущай везет! Когда что-то работает — не лезь, боком выйдет! — сурово отчитал Тамару домовой. Девушка молча развела руками и поднялась на палубу. Мыря был прав, но безделье, голод и отсутствие информации, словно гири, пригибали к земле, и хотелось сбросить эту тяжесть, выпрямиться, снова стать сильной и уверенной в себе.

Перевалило за полдень, солнце покатилось к закату. Теперь оно било в глаза, бликуя на стеклах очков Тамары, и, чтобы посмотреть вперед по ходу корабля, приходилось козырьком приставлять ладонь ко лбу, закрываясь от слепящих лучей. Поэтому, а может, и из-за отсутствия привычки распознавать в этих мглистых, серо-коричневых, крапчатых каких-то далях приметы человеческого жилья, деревню Тамара заметила не сразу.

Небольшая, в полтора десятка домиков, она умостилась в тенистой низинке у подножия леса по левую руку от прогалины, по которой двигался древесный корабль. Домики окружала потемневшая городьба, выслав ближе к вершине холма сторожевую вышку, на которой сейчас бесновался, размахивая руками и что-то крича, бородатый человек с луком в руках.

Тамара крикнула Мырю, жадно всматриваясь в первое человеческое поселение, увиденное ею в этом странном месте. Домовой выбрался из трюма, вытирая о штаны испачканные липким руки.

— Трупаков-то зубачи, что в кормовом бучиле обретаются, подъели почти. Руки-ноги только остались, — буркнул он. — Чагось тут?

— Вон деревня! — едва не вывалившись за борт от возбуждения, крикнула Тамара и осеклась — караульщик на вышке вдруг выронил кривульку лука и полетел вниз. А из багряной кленовой рощи к запертым воротам деревни грязно-блескучей многопальчатой лапой метнулись люди, поблескивая зажатыми в руках длинными клинками.

— Эх ты! — вскрикнул Мыря, жадно вглядываясь в разворачивающийся перед ними штурм деревеньки. — Во попали мы, девка! Оне счас резаться начнут, а нам-то аккурат рядышком пройти придется. Вишь, дорога прямо краем по холму проложена. Кабы и нам не отгрести…

У Тамары все внутри похолодело. Она представила себе грязных бородатых мужчин с окровавленными мечами в руках, взбирающихся на палубу древесного корабля. Не нужно было гадать, что ждет ее, если это случится.

— Где кинжалы? — без голоса спросила она, неотрывно глядя, как нападавшие облепили ворота и городьбу, пытаясь с помощью лестниц перебраться через заплот сразу в нескольких местах.

— Ага, — сразу смекнул, что к чему, Мыря. — Я счас, принесу… И лестницу втяну.

От деревни доносился звон оружия. По верху частокола замелькали люди. Копьями, вилами, просто жердями они пытались оттолкнуть, сбросить лестницы, поразить карабкающихся по ним находчиков.

— Коли нормальная, личеньская деревня, мужиков тут десятка два будет. Приступщиков раза в два больше. Не сдюжат поселяне, — прокомментировал штурм вернувшийся Мыря. — Ежели подмоги не будет — хана всем.

У Тамары бешено колотилось сердце. Она сразу встала на сторону неведомых ей жителей прилесной деревеньки и теперь отчаянно переживала за них, скорбя, что ничем не может помочь этим несчастным.

Два клинка, принесенные домовым, девушка положила на палубу возле себя. Чем бы все это ни закончилось, как бы ни обернулось, живой она им не дастся — хватит, была уже заложницей, месяц потом в больнице провела. Мыря, похоже, размышлял сходным образом. Он вооружился топориком, за голенище валенка сунул пару ножей, а верный кистенек-гирьку повесил на пояс — чтобы всегда под рукой был.

Штурм между тем перешел в новую фазу. Не сумев одолеть частокол, находчики притащили с опушки корявое неокоренное бревно, видимо, наспех вырубленное в леске, и принялись бить им в ворота. В гуще столпившихся у городьбы людей вспыхнули факелы. Объятые пламенем палки взмыли в воздух, огненным дождем окропив деревню. Крытые соломой и дранкой кровли изб занялись быстро, и белесый дым поплыл над низиной, заволакивая побоище.

— Гляди-кось, ворота сбили! — воскликнул Мыря, кулаком пристукнув по бортовому стволу. — Ну все…

И тут над деревней гулко раскатился звук выстрела, а следом за ним — второй, третий…

— Стреляют, — прошептала Тамара.

— Приметный звук, — вслушиваясь, прищурился домовой. — Пулей бьет. Одиночными. Наш вроде патрон, но не фабричный. «Калаш»? «Сайга» мабуть?

— Откуда тут «Сайга»? — пожала плечами Тамара. — Пищаль какая-нибудь. Гаковница…

— Не, девка, это не пищаль. Я пищальный бой хорошо помню. Там как ахнет, да как откликнется — грачи с веток падали. А тут злой удар, короткий. Во, слышь, слышь? Тах-х, тах-х! С потягом, значит, ствол длинный. На эту… как ее? Знайперку похоже, во!

— Снайперскую винтовку. СВД, она без глушителя.

— Точно. — Мыря раздвинул бороду в щербатой улыбке. — Коли патронов хватит — должны отбиться. Пуля, она хуч и дура, но ежели верной рукой пущена… Это как с бабой — умеешь, дык всего добьесся.

Древесный корабль тем временем медленно, но верно вползал на косогор, намереваясь пройти краем подковообразного холма прямо по-над горящей деревней. Полыхало там теперь вовсю, запах гари ясно ощущался и на палубе. Что творилось между объятых огнем домов, разглядеть не было никакой возможности, но сквозь треск пожарища явственно доносились грубые крики, женский визг, собачий лай — и выстрелы. Тамара считала про себя — девятнадцать, двадцать…

Вдруг сизая дымная шапка, разметавшая космы над лесом, разом осела, прильнула к земле, а над деревней вспухла черная клякса, мгновенно распустившая сотни коротких щупальцев. Одиноко грохнул последний выстрел, и наступила неправдоподобная тишина. Исчезли все звуки — треск горящих домов, крики людей, звон оружия.

— Эх ты! Чары! — испуганно расширил глаза Мыря. — Чего столбом торчишь — никшни! Прячься!

Присев за борт, Тамара и домовой через щель между стволами борта продолжали наблюдать за гибелью деревни. То, что она погибла, не вызывало никаких сомнений — настолько чуждой всякой жизни была тьма, объявшая низинку. Уже не видно было ни городьбы, ни воротин, ни изб. Сторожевая вышка, оказавшаяся по колено в непроглядном озере, неожиданно подломилась, точно подрубленная, и беззвучно канула в аспидную мглу — как в бездну.

— Никогда допреж о таких чарах не слыхал, — бормотал Мыря. На лбу домового выступили крупные капли пота, в голосе слышалась Дрожь. — Он, чаровник-то, что створил такое, всех уравнял. Мертвое место тут теперь. И чернь эта, она надолго — я чую. Ох, надо бы нам ходу давать, ну как зацепит… Вишь, лес мрет?

Тамара видела. Тьма, на поверхности которой не было ни отблеска света, медленно расползалась в стороны, и там, где она лизнула корни деревьев, водопадом осыпались в черноту желто-красные листья, а следом немо рушились и стволы. К тому моменту как их корабль взобрался на самый верх холма, овальное пятно, темневшее прямо под ними, поглотило все — и живое, и неживое.

— Оно дальше не поползет? — громким шепотом спросила девушка.

— Ный его знает, — хрипло ответил ей Мыря. — Нам другая забота счас — кабы на чаровника не нарваться. Он, хибарник, должон тута бродить. И беда — не чую я его. Знать, сокрылся, убивец.

Грузно переваливаясь на травянистых ухабах, корабль полз и полз по своему невесть кем выверенному пути. Он прошел больше половины холмистой подковы, и теперь смотреть вниз стало легче — закатное солнце светило в правый борт, вызолотив темные дали на востоке, там, где они были нынешним утром.

Тамара, поднявшись с колен, перевесилась через борт. От высоты у нее захватило дух. Многометровый корабль, а прямо под ним — почти отвесный склон, заросший мелким березняком. Еще ниже, там, где черная мгла подступила к изножью холма, в зарослях дикой сирени и черноплодки девушка заметила какое-то шевеление.

— Куда ты?! — зашипел Мыря, пытаясь сдернуть Тамару на палубу. — Заметит!

— Человек! Человек внизу! — ответила она. — Сам смотри!

Домовой подпрыгнул, лег грудью на ствол борта и поглядел туда, где трещал ломкими ветками неизвестный. Вот он проломился сквозь мелколесье и вывалился на небольшую полянку. Тамара вскрикнула — у человека была собачья остроухая голова!

— Перевертыш! — ахнул Мыря. — Незнать! Так вот оно что…

Договорить он не успел — из сохранившего листву куста бузины в нескольких шагах от псеглавца выполз, опираясь на локти, мужчина с окровавленной головой. Оборотень глухо заворчал, припав брюхом к жухлой траве. Он готовился прыгнуть, и дико было видеть Тамаре, как задние лапы незнатя, облаченные в зеленые штаны, не по-человечьи вывернулись, упираясь когтистыми ступнями в землю.

Раненый что-то крикнул и потянул из зарослей длинноствольное ружье. Его противник понял, что медлить нельзя, и прыгнул, оскалив длинные клыки. Ударил выстрел, голубоватое облачко дыма поплыло над ветвями. То ли человек промахнулся, то ли незнать оказался живучим, но пуля его не остановила. Псеглавец набросился на раненого, торжествующе завывая.

— Сделай что-нибудь! — Тамара повернула к домовому красное злое лицо. — Он же его убьет!

— С ума спятила! — рыкнул Мыря. — Ты видала, что с деревней сталось?! Хочешь, чтобы и нас так же?..

Но мужчина внизу справился и без посторонней помощи. Невероятным усилием сбросив с себя псеглавца, он сжал в руках свое оружие и, точно копьем, узким прикладом ударил незнатя в грудь. Тот отшатнулся, подсек лапы о трухлявый поваленный стволик и спиной вперед упал в черный мрак. Короткий отчаянный взлай — и вновь тишина объяла мир. Человек обессиленно выронил ружье и уткнулся лицом в землю.

— Лестницу давай! — распорядилась Тамара, не глядя на домового.

— И не подумаю, — невозмутимо ответил Мыря. — Сама посуди — мало ли кто этот парняга? Можа, он первейший в здешнем крае злодей…

— Лестницу давай!! — завизжала Тамара, сдирая очки с лица. — Живо! Мы его спасем, понял?!

— Понял, понял… Вожжа тебе под хвост попала, что ль? — проворчал в бороду домовой, устремляясь к свернутой в моток лестнице.

…Раненый мужчина — да не мужчина, парень, молодой, лет двадцати четырех — двадцати пяти, не больше — оказался неожиданно тяжелым. Тамара прокляла все на свете, вместе с домовым волоча его по крутому склону наверх, к удаляющемуся кораблю. Но поднять безжизненное, залитое кровью тело на гребень холма — это лишь половина дела. Предстояло еще каким-то образом доставить раненого на палубу. Времени на раздумья — как это сделать — не было вовсе. Древесный корабль уходил на запад, а из парня уходила жизнь. Он уже почти не дышал, многочисленные раны кровоточили, руки похолодели, испачканный сажей нос заострился…

— Надо было перевязать его там, внизу! — задыхаясь, крикнула домовому Тамара.

— Успеется, — отмахнулся тот. — Жилы не задеты. Давай, рассупонивайся. Мне ремень нужон — буду его к лестнице вязать.

Поколебавшись секунду, Тамара проворно вытянула из прорезей в замше чужой сыромятный ремешок с бронзовой пряжкой, подала Мыре. Домовой тем временем снял свой ремень и споро примотал раненого к веревочным ступенькам.

— Давай, наверх лезем! — распорядился он и первым принялся карабкаться на борт корабля. Тамара сняла штаны — все равно без ремня они не держались, — обвязала вокруг шеи и единым махом взлетела следом за домовым, нимало не задумываясь о том, как она выглядит на качающейся лестнице, оставшись в узеньких трусиках танга.

Но самое сложное ждало их впереди. Начав втягивать парня, и Тамара, и Мыря скоро поняли — не осилить. Никак. Слишком неподъемный груз висел внизу, слишком мало сил было у девушки, а домовой в одиночку не мог справиться с такой тяжестью.

— Блок… нужен… — с трудом глотая раскрытым ртом воздух после нескольких бесплодных попыток, выкашляла из себя слова Тамара.

— Блок, говоришь? — прищурился Мыря. — Вяз — дерево мылкое… Ну-ка попробуем…

И, схватив топорик, он принялся с остервенением рубить ствол, через который была перекинута лестница. Древесный корабль завыл, затрещал ветками, словно живой, гневаясь на незнатя, но тот не останавливался. Стесав кору, домовой сделал несколько глубоких засек, аккуратно снял белую щепу, подчистил образовавшуюся выемку, провел по ней корявым пальцем.

— Мокро. Давай лестницу сдвигать. Со смазкой оно веселее пойдет.

Веселее — не веселее, но дело и впрямь пошло. Но каких сил стоило Тамаре, да и Мыре, втащить бесчувственное тело на корабль! Упираясь плечами в просмоленные выбленки лестницы, они уподобились тягловым животным, шаг за шагом втягивая непосильную ношу. Багровый от натуги домовой ругался сквозь зубы, брызгая слюной. Тамаре казалось, что вся она превратилась в туго натянутую струну, которая вот-вот не выдержит — лопнет, и тогда… Что будет тогда, девушка старалась не думать. А потом ушли и мысли, и чувства. Мыча что-то нечленораздельное, скользя каблуками по переплетенным ветвям палубы, она мечтала лишь об одном — чтобы все это когда-нибудь закончилось.

И это произошло. Перевалив нелепо дергающего руками парня через борт, Мыря и Тамара рухнули рядом с ним. Домовой дышал с таким звуком, точно у него в груди бурлил ручей, Тамара смотрела на него — и не видела. Красная муть плавала перед глазами, в ушах звенело.

— Вс… вставай! — прорычал Мыря. — Отвязывай его! Ж-ж…живее! Мне еще ствол евоный… ох, лышенько… ствол поднять надоть!

Тамара думала, что не сможет не то что встать — даже пошевелиться, но в голосе домового лязгнул металл, и она, удивляясь сама себе, подползла на четвереньках к раненому и непослушными пальцами начала распутывать ремни.

Мыря обернулся быстро.

— Одному чисто удовольствие по веревкам энтим лазать, — жмурясь, сообщил он Тамаре, свалив на палубу ружье и отороченный мехом кожаный рюкзак, подобранный в зарослях. — Бежать только пришлось — далеко ушкандыбала наша тарантайка.

Улыбнувшись запекшимися губами, Тамара вернулась к раненому. Пока Мыря отсутствовал, она раздела его, как смогла, промыла раны на теле и глубокую ссадину на голове дождевой водой и теперь перевязывала парня, пустив на бинты свою просохшую батистовую блузку.

— Эх, да кто ж так… — нахмурился домовой, увидев ее старания. — Ну-ка дай! Широко рубаху-то распустила. И замотала туго. А вот тут вообще не надо ничего. Это тьфу, царапина, само заживет. Вот, на брюхе прореха — это да. И на плече — вишь, глубокая какая? Кровь нутряная идет… А на башке чегось? У-у-у, худо. Эх, боюсь, девка, не выдюжит парень. Черва под кожей, сырь земная. Колом али топором ему звезданули — как еще в сознании-то был? Гной тут пойдет, жар начнется, антонов огонь потом — и все, каюк. Я ранетых на своем веку перевидал тыщи. Зря упирались…

— И ничего не зря! — вскочила Тамара, топнула ногой. — Ты ж незнать! Чары примени! Травки какие-нибудь вспомни.

— Боюся я, — простодушно признался Мыря и тут же поправился: — Ну, не то чтобы — а опасаюсь. Тут дела такие творятся, что только чаровать начнешь — враз на заметке окажешься.

— У кого?

— У набольших здешних. Не, девка, нам до поры тишиться надоть. Да и не знаю я ни травок особых, ни сплеток целебных, чай не бабка-золотуха. Так, по краю чегось… Подорожник там, мать-и-мачеха, брусничный лист, зверобой, матрешка, кровохлебка…

— Вот и давай, пока светло еще, — немедленно отозвалась Тамара.

— Да что я, мартына хвостатая — цельный день по веревкам скакать? — огрызнулся домовой, но послушно полез вниз.

Обиходив раненого, Тамара попыталась напоить его, но парень упрямо стискивал крепкие белые зубы и вода бесполезно текла по заросшим соломенной щетиной щекам. В себя он так и не пришел, однако дышать стал чаще, ровнее, и мертвенная бледность, затопившая было лицо, схлынула, смягчив линию губ и высокие скулы.

«Покой ему нужен, — догадалась Тамара. — У него черепно-мозговая, наверняка сотрясение. Первая помощь в этом случае… О Господи, все из головы повылетало! Ликвор… Это жидкость, в которой находится мозг. Кровянистые выделения из носа и ушей… нет, это при повреждении основания черепа. Ни черта не помню!»

Рассердившись на себя, девушка прикрыла лицо раненого последним оставшимся обрывком блузки, чтобы солнце не светило тому в глаза, и принялась надевать штаны — до этого просто времени не нашлось, — вполголоса ругая свою забывчивость.

Ночь выдалась тревожная, бессонная.

Осталась далеко за кормой несчастная деревня, поглощенная колдовским мраком. Окрест лежали пустынные земли, перевитые петлями речушек. По желтым спинам пригорков носились какие-то крупные рогатые животные, но ни Тамара, ни Мыря не смогли определить, какие именно. Однажды путь древесному кораблю пересекла вполне обычная проселочная дорога — вытертые до глины колеи, трава по обочинам. Еще видели путники в стороне развалины — серые, объеденные ветрами да дождями стены, утонувшие в зарослях крапивы.

Было тепло, душно. Похлопывал под порывами верхового чаровного ветра парус, пищали в зарослях на корме проворные зубачи. За день они полностью очистили трюмы, подъев всех мертвецов.

— Оно и ладно. Видать, в заводе тут такое, — легко согласился с таким положением вещей Мыря, но Тамару передернуло от одной только мысли, что и ее тело, случись что, вот так же просто сожрут безо всякого погребения.

Едва отполыхал закат, как в темнеющем небе закружили стаи птиц. Взошла бледная, криволикая луна. Высыпали звезды.

— Спать в очередь будем, — предложил Мыря. Тамара молча кивнула — сил на разговоры не осталось. Домовой сел у борта, подтянул к себе охапку набранной накануне травы, взялся сортировать ее и раскладывать на кучки.

Но едва Тамара уронила голову на свернугый кожух домового, как очнулся раненый. Он выгнулся дугой, скребя ногами по палубе, закричал страшно и яростно. В неровном, сполошном свете пузыря, висящего над кораблем, лицо парня казалось черным, глаза закатились. Сильными руками он драл повязки на ранах, выкрикивал несвязные слова, выл, рычал.

— Держи его! — заорал Мыря, всем телом наваливаясь на бьющегося в припадке человека. Тамара вскочила, обхватила ноги парня. — Вязать его надо, иначе сам себя искалечит. — Домовой крабом повис на дергающемся теле раненого. — В мешке его пошарь, может, там веревка сыщется.

Веревка действительно нашлась. Целый моток волосатого шнура хранился в боковом кармане рюкзака. Спеленав парня, путники растерянно уставились друг на друга. У раненого пошла изо рта пена, затылок колотился о ветви палубы.

— Во как лихоманка его скрутила, — вздохнул Мыря. — Огонь нужен. Отпаивать будем, теплым, личеньим питьем — чтобы тело вспомнило, что живо оно. Вытряхай мешок, карманы обшарь, а я сучьев нарублю.

Подхватив топорик, домовой убежал на корму, и вскоре оттуда послышался стук и треск. Древесный корабль снова недовольно затрещал, палуба заходила ходуном. Парень перестал биться, лежал неподвижно, лишь широкая грудь, покрытая кровавыми пятнами, проступившими сквозь повязки, мерно поднималась и опускалась. Тамара опростала рюкзак, разгребла горой высыпавшиеся вещи, отыскивая спички, зажигалку или какое-нибудь приспособление для добычи огня. Ничего не обнаружив, девушка взялась за одежду раненого. Плоская зажигалка, вполне современная, бензиновая, нашлась в нагрудном кармане стеганой вытертой куртки. Крутанув колесико, Тамара обрадованно улыбнулась — горит! Правда, пахло от зажигалки не бензином, а какой-то сивухой, ну да когда надо огня добыть, тут уж не до парфюмерных изысков.

Притопал Мыря, свалил у борта охапку дров, выругался:

— Ный его возьми, ветки здеся как каменные!

Костер развели в одном из опустевших ведер, пробив в стенках дырки для тяги. Сверху домовой приспособил котелок, сокрушенно покачал головой над остатками воды, но скупиться не стал — налил щедро. Сунув в котелок пучки листьев подорожника и пустырника, он сел рядом с импровизированным очагом, взлохматил бороду.

— Не знаю, поможет ли… Дохтор ему нужен, хороший. И больница, где машины всякие с проводами. Вишь, как било человека…

Тамара молча кивнула — а что говорить, если и так все ясно? Чтобы как-то занять себя, девушка взялась разбирать веши раненого. Ей сразу бросилось в глаза, что хозяин кожаного рюкзака — человек бывалый и опытный. В его скарбе не было ничего лишнего. Тут обнаружилась еда — узелок с сухарями, завернутый в промасленную бумагу кусок сала, пяток вареных яиц, три вяленые рыбы — самые обыкновенные подлещики, — берестяной туесок с толченой картошкой, сдобренной подсолнечным маслом, долбленая коробочка с солью и старая, потертая серебряная фляжка, наполненная самогоном.

Одежда была сложена аккуратно: две пары шерстяных чулок, толстый вязаный свитер, меховые рукавицы, странная войлочная шапка, более всего похожая на капюшон, отстегнутый от куртки. Тамара более всего обрадовалась отрезу льняного полотна метра полтора на полтора — будет из чего нарезать новых бинтов. Среди вещей девушка наткнулась на завернутое в мешковину медное складное банджо с причудливыми прорезями на барабане.

Отдельно лежало оружие — нож в деревянных ножнах, кожаная трубка с порохом, коробочка с разнокалиберными гильзами, завернутые в обрывок кожи капсюли, слиток свинца, какие-то металлические инструменты, видимо, предназначенные для отливки пуль, пара медных пустых магазинов, квадратных, перевязанных бечевкой, и брезентовый подсумок с десятком необычных патронов. На вид это были автоматные патроны калибра 7,62 для АК.М, но свинцовые пули, короткие, с тупыми оголовками, явно сработали в кустарных условиях.

Боеприпасы напомнили Тамаре об оружии парня. Мыря приволок это странное ружье вместе с мешком, и оно так и валялось в самом носу судна. Девушка подняла ружье и удивленно вскрикнула.

— Чего там? — Задремавший Мыря вскинул голову.

— Посмотри, какая интересная вещь! — Тамара показал незнатю оружие.

— Да чего там больно интересного… — проворчал тот. — Самосдельный огнестрел, обычное дело.

— Да уж, обычное, — прошептала Тамара, разглядывая ружье. Точнее, никакое это было не ружье, а самый настоящий автомат, штурмовая винтовка, если брать по натовской классификации. В предках у него явно числился все тот же «Калашников», и основные элементы конструкции остались неизменными. Но как они выглядели! Ствольная коробка, угловатая, высокая, была кованой, и по бокам ее вился травленный по стали орнамент. Ствол, многогранный, имел в длину не менее метра, газовую трубку неизвестный мастер сделал цельнометаллической и тоже более длинной, чем у оригинала. Ручка затворной рамы торчала в бок не менее чем на пятнадцать сантиметров и имела вид чешуйчатой змеи, изогнувшей головку в сторону выстрела. Флажок предохранителя-переключателя отсутствовал вовсе, зато имелась прикрепленная винтом к коробке поворотная Г-образная скобка, которая в нижнем положении и запирала затвор. На пистолетной рукоятке обнаружился тот же орнамент, что и на коробке, а в центре Тамара разглядела крохотный значок или герб: скрещенные молотки на фоне шестерни. Магазин у автомата отличался от калашниковского — прямой, короткий, на десять патронов. Но самым примечательным, пожалуй, был приклад. Длинный, узкий, резной, с выложенными серебряными гвоздиками узорами, в тыльной части он имел закрытую крышкой глубокую выемку, где хранились не только отвертка и масленка, но и короткий цельнометаллический нож, пяток патронов и десяток монет, отлично сохранившихся российских рублевиков двухтысячных годов — видимо, запас на самый крайний случай.

— А узор-то по сторонам приклада разнится, — хмыкнул Мыря, через Тамарино плечо разглядывая оружие.

— И что это значит?

— Я так мерекаю: кажный гвоздик — душа загубленная. Стрелил хозяин автомата кого — и тюк гвоздик в приклад. Так и натюкал…

— Да уж… — прошептала Тамара, откладывая оружие.

Еще в мешке обнаружился тяжелый квадратный сверток. Развернув тонко выделанную черную кожу, девушка увидела стопку бумаги, заключенную между тонких деревянных пластин. Это была не книга, а скорее тетрадь или альбом, исписанный более чем наполовину. Тамара листала желтоватые рыхлые страницы, пытаясь прочесть рукописный текст, но не понимала ни слова. Буквы были русскими, точнее, кириллическими, но написанные слитно, без пробелов, строки не поддавались переводу. «Это шифр», — поняла девушка. Она попыталась припомнить институтский курс криптографии, но, кроме «шифра Цезаря» и литореи, ничего на ум не пришло. «Ладно, отложим эти загадки на потом», — решила Тамара и убрала тетрадь обратно в рюкзак.

Но более всего поразил девушку прибор ночного видения. Обычный армейский ноктовизор, старый, обшарпанный, но при этом с заряженной батареей…

Подоспел отвар. Мыря остудил его, переливая из котелка в найденный кувшин и обратно.

— Давай, девка, голову ему подержи.

Присев рядом с неподвижно лежащим раненым, Тамара осторожно прикоснулась ладонями к мокрым, свалявшимся завиткам русых волос. Домовой тупой стороной ножа разжал парню рот и влил туда немного коричневого отвара. Влил — и зажал нос. Раненый всхлипнул, закашлялся, но питье проглотил.

— От и хорошо, — обрадовался Мыря, вливая новую порцию. Так он споил парню полкотелка.

— Давай и ты глотни. Не помешает. — Мыря протянул закопченный котелок Тамаре. Она приняла посудину, глотнула и скривилась:

— Горькое какое, фу!

— Конечно, горькое. В горечи самая целебность, — рассудительно сказал домовой. — Оно ведь как: горечь лечит, сладость калечит. Горечь в помощь, а сласть — грязь. Пей, девка, пей.

Тамара выпила. От травяного отвара по всему телу разлилась истома, голова сделалась тяжелой, сонной.

— Развязать надо парня, — пробубнил Мыря. — Руки передавит вервьем. Ну, я погляжу пока, а ты спи. Под утро разбужу…

…Проснулась Тамара, сама не зная от чего. Костерок давно прогорел, луна закатилась, канула в дальние леса. Палубу освещали лишь мягкие вспышки воздушного пузыря. И в этом неверном свете девушка увидела, что Мыря вместо караула сладко спит, привалившись нечесаной головой к мешку раненого, а вот хозяин мешка очнулся и теперь ползет к своему оружию, не сводя горящих ненавистью глаз с домового.

Вскочив, Тамара бросилась к автомату, схватила его за холодный ствол, спрятала за спину. Парень заскрипел зубами, приподнялся на руках и выкашлял:

— Ты-ы! Ты же… человек! А с незнатью… Тьфу-у!!

Силы покинули его, и забинтованная голова с глухим стуком упала на палубу. Разбудив домового, Тамара обозвала того засоней и велела спрятать автомат и прочее оружие от греха подальше.

— Я лучше калеченника энтого заново свяжу, — рассудительно сказал заспанный Мыря и споро примотал обеспамятевшего парня к борту древесного корабля.

— Мне кажется, или пузырь наш действительно сморщился? — озабоченно спросила у домового Тамара, указывая вверх.

— Так и есть, — кивнул Мыря. — Второй день уже как. И пыхает в нем слабже.

— Чаровство кончается?

— Да в нем-то как раз никаких чар нету. Тварюшки там какие-то копошатся — это я вижу. И боле ничего.

Тамара собиралась еще что-то сказать, но тут застонал, забился в путах раненый, и девушка бросилась к нему. И начался уже привычный ад: человек выламывался из рук, хрипел, пуча налитые кровью глаза, выл, скрипел зубами, рвал ремни, чтобы вдруг затихнуть, застыть обмякшим кулем — до следующего припадка.

Утихомиривая парня, Мыря и Тамара пропустили момент, когда древесный корабль вполз на очередной увал, и впереди открылся широкий, долгий луг, зеленым платком расстелившийся по обе стороны от спокойной, медлительной реки.

На лугу раскинулось поселение — не малодомная деревенька вроде той, что съела жуткая тьма у кривого холма, а настоящий город, обнесенный полноценной стеной с валом и рвом. Тамара, случайно оторвав взгляд от раненого и заметив вдали укрытые тесовыми шатрами пузатые башни, испуганно вскрикнула. Мыря проворно вскочил на изгиб кривого корня, хватаясь за гнущиеся отростки, поднялся повыше, жадно вглядываясь в разворачивающуюся панораму.

Выстроенный из дерева город рябым блином прилег у речной излучины, ощетинившись коньками теремных крыш. На длинных шестах трещали флажки и мотались змеиные хвосты бунчуков. Угрюмые стены, почерневшие от времени, нависали над пьяно сползшими в овраги избами посада. Торная дорога, по которой двигался древесный корабль, упиралась в необъятной ширины ворота, единственная створка которых, представляющая собой целый кусок срубной стены, была откачена в сторону. За воротами дорога шла дальше, деля город надвое, пересекала по мосту реку и уходила к замглившемуся горизонту.

— Вот и добрались до людей, — устало сказала Тамара. — Скоро все и узнаем…

— Соскочить бы, — озабоченно жуя бороду, промычал Мыря, — да оглядеться… Не, не успеем. Пока калеченного нашего спускать станем, уже внутрях окажемся. Да-а, попали мы, аки кур в ощип. Припрячу-ка я винтовочку-то.

— Думаешь, поможет? — усмехнулась девушка. — Тут на глаз тысяч пять народу живет. Без рук затопчут.

— Поможет — не поможет, а быком на бойне я не буду, — зло сверкнул глазами домовой. — Я тебе не говорил допреж… Тут Красная печать молчит. Совсем. Так что никакой подмоги нам не обломится. Вся надёжа — на самих себя. А потому бери вон косари и чуть чего — пластай всех подряд. Судьба — она отчаянных любит.

— Да с чего ты взял, что нас тут врагами посчитают? — взвилась Тамара, хотя в душе понимала — это спор ради спора, шансов быть встреченными гостеприимно у них нет. Чужаков нигде и никогда не любили, об этом вся мировая история не говорит, а прямо-таки кричит.

— Я не взял. Я — знаю, — просто ответил Мыря и, взвалив на плечо автомат раненого, убрался в трюм.

Солнце стояло высоко. С юга наползали пласты облачных полей, сизые, будто отлитые из свинца. По сторонам от корабля поплыли жердяные заплоты, за которыми чернели вскопанной землей недавно убранные огороды. В придорожных зарослях одурело стрекотали кузнечики, спешащие всласть наораться перед зимним небытием. В воздухе цвирькали стрижи, промышлявшие мошек. Они тоже торопились набить зобики — птах ждал долгий осенний путь к теплым берегам чужих морей.

Первые домики, низенькие, точно по самые окна вбитые в землю, поразили Тамару какой-то общей неухоженностью, бесприютностью. Гнилая солома на крышах, зеленые пятна лишайников на темных бревнах, кривые крылечки — и всюду грязь, грязь, грязь…

По левому борту открылась длинная лужа, из которой торчала облепленная голубями коряга. В луже, подставив солнечным лучам блестящие от грязи животы, возлежали свиньи. Тут же плескались ребятишки, десятка полтора мальчишек и девчонок. Завидев корабль, они дружно выбрались из своей купальни и, разбрасывая по лопухам темные брызги, заплясали поодаль, выкрикивая на разные голоса:

— Конь пришел! «Гиблец» пришел! Ха-ха! «Гиблец» притащился! Гиблый гиблых к гибели везет! Ха-ха!

Тамара усилием воли заставила себя сузить вытаращенные от страха глаза и сжала кулачки так, что ногти впились в ладони. Ей и без того было до обморока жутко — стоять на самом пороге неизвестности. Но вот выяснилось, что местные жители разговаривают на русском языке, и это почему-то напугало девушку еще сильнее.

Дома вокруг пошли гуще, теснее. Солому на кровлях сменила дранка, у заборов подняли кудрявые головы яблони, в палисадах вспыхнули золотые шары, распустили свои розовые и красные губы высокие гладиолусы. Заквохтали куры, где-то заржала лошадь, протяжно взмыкнула в хлеву корова. Люди в огородах и на дворах бросали работу, распрямляя натруженные спины, и из-под рук смотрели на тащащийся мимо древесный корабль — и на одинокую фигурку Тамары, возвышающуюся над бортом.

Мыря высунулся из трюма:

— Девка, ты дальнозорочью страдаешь али близорукием?

— Дально… а зачем?

— Очки сымай! Сымай от греха.

И домовой скрылся.

Городские ворота приблизились. Из низкого барака, притулившегося к изножью привратной башни, не спеша выходили стражники. Были они в шлемах, с копьями, у поясов качались в такт шагам кривые сабли. Но Тамара смотрела не на них.

Поверх откаченного в сторону воротного заплота горбатилась виселица, а на ней в петле висел голый человеке мешком на голове. Руки у казненного были огрублены по локоть, ноги — по колена, в синем вспученном брюхе чернела дыра, и оттуда с веселым чириканьем нет-нет да и выпархивали воробьи…

Стражники, которых набралось под два десятка, разошлись по обе стороны дороги. Вперед вышел осанистый мужчина с черной окладистой бородой. На груди его золотом горела разлапистая бляха, подвешенная на толстенной цепи.

— Эй, на коне! — зычным голосом крикнул он. — Отвечай как на духу — чужие, недужные абы итеры есть?

Тамара беспомощно развела руками — она поняла вопрос, но не знала, что ответить.

— Ты, дурында, граблями не маши, а мужика какого позови! — повелительно рявкнул начальник стражи. — Али нету мужиков?

— Нету, — ответила Тамара.

— Чего ты там пищишь? Громчее! Гляди, плетей на коновязи дадим, чахолка ободранная, — глумливо улыбаясь, откровенно издевался стражник. Вокруг собирался народ, уже слышался хохот, выкрики.

— Тебе что, зенки жиром залепило?! — гаркнул над ухом Тамары выбравшийся наверх Мыря. — Я здесь мужик! Чего надо?

— Эва как базлает, — нахмурившись, обратился к старшему один из стражников. — Чужинец, точно. Снимать будем?

— Да это ж незнать! — ахнул кто-то в толпе. И тотчас потек поверх людских голов приглушенный говор:

— Незнать! Незнать! Конь «Гиблец» незнатя привез!

А дальше случилось такое, что Тамара забыла и про страх, и про обиду: стражники поснимали шлемы, люди в толпе содрали с голов шапки и платки — и весь народ по сторонам от древесного корабля повалился на колени, глухими голосами бубня:

— Пощади, господин! Пощади-и-и…

— То-то! — остывая, сказал Мыря, но Тамара видела — во взгляде, которым домовой оглядывал склоненные спины, сквозила растерянность и непонимание происходящего.

В кованом поставце горела лучина. Угольки черными кривыми червячками падали в выдолбленную из елового корня чашу, наполненную водой. Тамара, положив локти на стол и подперев кулачками щеки, задумчиво глядела на еле заметно трепещущий огонек. Несмотря на внешнее спокойствие, в голове девушки листопадом кружились мысли. Этот сумбур настойчиво требовал какого-то упорядочивания, но Тамара никак не могла сосредоточиться на чем-то одном, все время перескакивая с пятого на десятое.

Слишком много второстепенной информации — и слишком мало прямых ответов на вопросы, интересовавшие девушку. Взять самые простейшие — какой сейчас год? Макша, служанка в тереме городского старшины Гнатило Зварсына, ответила так:

— Две сотни, однако, есть, как Всеблагой Отец явился.

Сам Гнатило, мерзковатый старикашка с блудливо бегающими глазками, сказал по-другому, еще непонятнее:

— Двести сорок восьмой год.

А дружинный голова городища Зубан, которого все в глаза и за глаза звали Брекатилом, растолковал иначе:

— Нового времени двести сорок восьмой, а старого — шесть тыщ какой-то там год сейчас. Ты, девка, у незнатя своего спроси, кто, как не он, знать должон. Али боишься?

— Опасаюсь, — в тон ражему Брекатилу ответила Тамара, и дружинный голова понимающе кивнул. Незнатей тут боялись все, боялись до судорог, до одури и чуть что — падали Мыре в ноги, умоляя не гневаться. Домового это, судя по всему, особо не удивляло. Выбрав момент, Тамара спросила — почему?

— А в древние времена, девка, пращуры твои нам, Людям Ночи, завсегда кланялись, — важно ответил домовой.

«Древние времена… — размышляла Тамара, следя, как очередная черная чешуйка оторвалась от прогорающей лучины и канула в чашу, тонко щипнув на прощание. — Но это не может быть прошлым! Пусть я и не профессиональный историк, но даже того, что мне известно, с лихвой хватает, чтобы понять — не было в нашей истории ТАКОГО прошлого! Да и опора ЛЭП, обломок компакт-диска, монеты и автомат с патронами никак не могли появиться ни в пятнадцатом веке, ни раньше».

Она вспомнила об увиденном в городище, пока конь — так здесь называли древесные корабли — вез их по путеводной плеши к терему старшины. Конь, на котором путешествовали Мыря и Тамара, носил жутковатое имя «Гиблец».

Сразу от городской стены начинались избы, поставленные очень близко одна к другой. Рубленные из потемневших бревен, они наползали одна на другую, смыкаясь крышами, а на задах щепились кровли сараев. Закопченные трубы курились дымками, сиротливо торчали в небо жердины колодезных журавлей. Крохотные окна изб казались подслеповатыми глазами недужных людей, угрюмо глядевших на Тамару из-под низко надвинутых шапок крыш. При этом ни одно строение не приближалось к путеводной плеши ближе чем на десять шагов.

Никаких тротуаров не было и в помине. Накануне прошел дождь, и земля между домами жирно блестела, растоптанная в грязь множеством ног. Всюду стояли лужи, валялся сор, объедки. Жители городища ходили преимущественно босиком, лишь у некоторых Тамара заметила грязные опорки, перевязанные полосками ткани. Сапоги носили только дружинники и привратная стража.

Одевались горожане в домотканое тряпье — иначе и не скажешь. Длиннополые кафтаны, куртки, рубахи вызывали из глубин памяти слова, связанные с произведениями русских классиков — зипун, армяк, панева, душегрея. Все мужчины носили бороды, все женщины повязывали головы платками. Ярких цветов не было, господствовали бурые, серые, темно-зеленые тона.

Ближе к центру городища избы немного раздались, стало просторнее. Появились двухэтажные терема, сидевшие за высокими заборами, как грибы во мхах. Народу прибавилось, Тамара заметила несколько телег, запряженных лошадьми. Рыночная площадь поразила девушку страшной вонью. В воздухе носилось сонмище мух. Собственно, ужасный запах нечистот и гнили преследовал ее с самого начала, едва «Гиблец» пересек ворота, но на торжище вонь стояла особенно густая, вязкая, как кисель. Пахло навозом, мясной тухлятиной, мочой и какой-то непередаваемой кислятиной. Меж торговых рядов толкались люди. Стоял неумолчный ор, из которого выделялись то поросячий визг, то детский плач, то женские вопли, а то и отчаянный крик:

— Держи его! Украли! Вора держи-и!!

Блеяли овцы, мычали коровы. Звонко кричали петухи, и им хрипло вторили, будто передразнивая, многочисленные вороны, рассевшиеся по крышам теремов и башен.

«Боже мой, — подумала тогда Тамара, — неужели мне предстоит тут жить?! Какой кошмар! Я не выдержу…»

Но самое ужасное ей еще предстояло увидеть. Когда конь выполз на средину городища, открылся вид на странное здание с высоким крыльцом, нечто среднее между теремом и башней, окруженное по второму этажу крытой галереей и все покрытое затейливой резьбой. Свободное пространство перед строением полнилось людьми, но что это были за люди!

Безногие, безрукие, изувеченные так прихотливо, что разум отказывался понимать причины, вызвавшие такие чудовищные травмы; исхлестанные шрамами, с провалившимися носами, без нижних челюстей, без ушей, слепые, покрытые язвами, расчесами, нарывами, сыпью, сочащимися сукровицей и гноем ранами, все эти несчастные единым оглушающе низким голосом выли:

— Оте-е-ец! Бла-а-ага-а! Да-а-ай бла-а-ага-а!!

Они тянули руки, культи, головы, обратив навечно искаженные лица к широким запертым дверям дома-башни. Ударил невидимый Тамаре колокол, двери распахнулись, и над толпой возник седой человек в белых одеждах. Площадь взорвалась криками. Человек мелкими шажками вышел на крыльцо, неся перед собой большую сверкающую чашу.

— Бла-а-ага-а! Да-а-ай бла-а-ага-а!! Оте-е-е-ец!!! — с новой силой зарыдали люди, густо облепив перила крыльца. Чаша взметнулась ввысь и обрушила на сгрудившихся калек кровавый водопад. В том, что алая жидкость была именно кровью, Тамара не сомневалась ни секунды. Те из калеченных и недужных, кого окропило хотя бы каплей, торжествующе завопили, остальные с негодующим ревом рванулись со всех сторон к крыльцу. Возникла давка, над площадью повис уже не крик, а стон. Человек с пустой чашей скрылся, двери вновь закрылись. Теперь перед домом-башней ворочалось лишь безобразное и жуткое в своей безжалостной обреченности окровавленное чудовище толпы. Пока конь объезжал площадь, калеки немного успокоились, отхлынули от крыльца, и Тамара увидела на земле сплошной ковер из затоптанных и раздавленных заживо.

— Дурни, — кратко прокомментировал увиденное Мыря. — Личени, одно слово.

— Я тоже личениха! — со слезами на глазах повернулась к незнатю Тамара.

— И ты дура, — спокойно сказал домовой. — Была б умной, не глядела бы. Нас другое заботить должно — вишь, впереди?

Впереди была пристань, или, как говорили местные, коновязь. Путеводная плешь тут расширялась «из горлышка в бутылку», и по сторонам стояли в несколько рядов низкие длинные склады, вокруг которых суетился работный люд. На плеши Тамара заметила груду вырванных с корнем деревьев; в небе одиноко висел тусклый пузырь, подобный тому, что вез их коня все эти дни.

Поравнявшись с древесной кучей, «Гиблец» остановился — и вдруг палуба ухнула вниз, борта расселись, из трюма горой вывалились мешки, стая зубачей с писком прыснула в разные стороны, исчезая под складами. Тамара увидела, как оголенные корни деревьев, слагавших борта «Гиблеца», зашевелились, впиваясь в землю, точно черви.

— Вот, оказывается, как. Кормиться будет наша повозка. Ты очки спрячь получше — на всякий случай, — еле удержав равновесие, пробормотал Мыря. Он подал Тамаре руку, помогая подняться. Девушка бросилась к раненому, но тот перенес превращение коня в буреломный завал без последствий, все еще пребывая в беспамятстве.

А от высокого трехшатрового терема к ним уже двигался отряд дружинников в начищенных панцирях, сопровождавших тщедушного человечка, обряженного как напоказ — в шитый золотом халат, красные мягкие сапожки и высокую шапку с перьями. Это и был городской старшина Гнатило Зварсын. Мыря с самого начала повел себя с местными весьма удачно, хотя Тамаре показалось, что домовой особенно и не задумывался над своим поведением — просто с ходу начал орать и гневаться, словно все вокруг были виноваты.

Началось все с невинного в общем-то вопроса, последовавшего от Гнатилы следом за пышным приветствием:

— Не будет ли угодно господину незнатю поведать нам, откуда он и по какой надобности держит путь через земли княжества?

Тут Мыря и показал себя. Налившись кровью, он сдвинул брови и закричал, потрясая кулаками:

— Допрос мне учинять?! Дерьмоед! В землю вобью, в Ныеву падь!

Старшина, дружинники и собравшиеся вокруг жители — «Гиблеца» от ворот сопровождала изрядная толпа — немедленно рухнули на колени, склонив головы. Мыря довольно крякнул и начал спускаться, даже не оглянувшись на Тамару.

Так и пошло — незнать всюду шел первым, обращались все только к нему одному, кланялись ему же, а Тамаре досталась невзрачная роль «воспитанницы». И это было еще хорошо! Поначалу ее приняли за служанку, а жалкие попытки назваться «секретарем» едва не погубили все дело.

— Ученые слова знаешь?! — подозрительно нахмурился дружинный голова Зубан Брекатило. Спасло девушку вмешательство Мыри. Незнать небрежно бросил:

— Скаженная. Воспитанница моя. Не забижать! — И все стало на свои места. Так же легко разрешился и вопрос с раненым. Мыря сообщил Гнатиле, что если он умрет, всему городищу не поздоровится, — и бредящего парня тут же поместили в лечебню, приставив к нему лучших знахарей и сиделок.

И вот сидит теперь «скаженная воспитанница» в светелке одна-одинешенька и думу думает — что с нею случилось и как быть дальше. Собственно, «дальше» — это на самом деле был вопрос вопросов, потому что Мыря сразу сообщил старшине, что в городище они задерживаться не собираются. Вот раненого подлечат — и в путь. Какой путь, куда — это домового не заботило. Важно встопорщив бороду, он прочно утвердился в «золотой» горнице терема Гнатило, попивал брагу, взгромоздив ноги на свободную лавку, и время от времени ронял, обращаясь к пьяненькому старшине:

— Дело у нас. Тайное. Не вашего ума. Смотри, личень, чтобы барахлишко мое в целости было и ни одна душа живая к нему не приближалась!

Барахлишко — кожаный мешок раненого и завернутый в грязный Тамарин плащ его же автомат — сложили в светелке, где поселили девушку, поместив все в огромный ларь, запиравшийся винтовым замком. Ключ, больше похожий на пест от ступы, домовой носил с собой, Упрятав в карман галифе.

Тамара поежилась — осень вступала в свои права, по ночам землю били первые заморозки. В тереме тем не менее печи не топились, а люди на ночь укрывались тулупами. Овчины кишели блохами и омерзительно пахли. Тамара брезговала даже прикасаться к висящему в светелке тулупу и по ночам сворачивалась калачиком на жесткой лавке, натягивая на себя шерстяной платок, выданный ей вместе с остальной приличествующей девушке ее возраста и положения «воспитанницы» незнатя одеждой.

Наряд этот был страшно неудобным и сложным. Когда Тамара, кое-как вымывшись с помощью Макши в темной, закопченной бане, вышла в предбанник, стыдливо прикрываясь руками, и увидела разложенные на лавках и предназначенные для нее по приказу незнатя обновы, она растерялась.

— Ты что ж, матушка, всю жизнь в мужицкой справе ходила? — удивилась отжимавшая темные волосы Макша. Поглядев на трусики танга и сиреневый лифчик, она покачала мокрой головой: — Да-а, с незнатями вона как приходится… Недольщица ты, бедная… Бери, бери рубаху, натягивай. Срам упрятать надобно.

Рубаха, желтоватое рубище из жесткого льняного полотна, Тамаре показалась вполне сносной одеждой. Но это оказалось только основой многоступенчатого наряда. Рубаху полагалось подпоясать нижним, тканевым «срамным» поясом. Затем следовала юбка-панева из синей бязи. Сверху надевался просторный сарафан-колокол, затем полушерстяная душегрея, а поверх всего — летник, застегивающийся на множество оловянных круглых пуговичек. Все это подпоясывалось еще одним поясом — «нарядным», украшенным вышивкой, бисером и начищенными бронзовыми бляшками в виде маленьких солнышек. По бокам к поясу были подвешены расшитые цветными стеклышками кармашки-лакомники, куда Тамара сразу спрятала замотанные в тряпицу очки. В тереме летник полагалось снимать, а «нарядный» пояс перевязывать. На голову Тамаре Макша умело повязала платок-убрус, отошла на шаг, прищелкнула языком:

— Княжица! Просто княжица. А незнать твой не осерчает?

— Нет, он добрый, — беспечно отмахнулась Тамара.

— У-у, знать, крепко ты его за сучок держишь, раз такая смелая, — с завистью в голосе протянула Макша. Тамара сперва не поняла, о чем она, а когда дошло, приобрели совсем иной, стыдный смысл и другие слова служанки. «Так они ж все считают, что я… — ахнула Тамара. — Вот что означает „воспитанница“! Ну Мыря!»

Впрочем, следовало признать — для конспирации нынешнее положение дел было как нельзя лучшим. Незнать, гораздо свободнее Тамары ориентировавшийся в реалиях этого мира, пьянствовал в терему с городскими набольшими, собирая (как надеялась Тамара) информацию, а «воспитанница» сидела в светелке и прилежно ждала, когда господин призовет ее к себе для сеанса «воспитания».

Выходя из бани, Тамара на пороге споткнулась, наступив на подол длинного летника.

— Плюй, плюй на руку да по волосам проведи! — всполошилась Макша. — Плохая примета это — на банном пороге споткнуться. Плюй же!

— Да не верю я, — спокойно ответила Тамара, мысли которой в тот момент были заняты исключительно новым нарядом. Ходить в таком виде было ужасно неудобно. Кроме того, вся одежда, сшитая «на руках», не очень умело и аккуратно, пахла прокисшей кухонной тряпкой и, на взгляд Тамары, была просто уродливой. Но более всего девушку поразило не это. У местных женщин не было нижнего белья! Вообще. Только во время месячных они перевязывали чресла полосками материи, используя в качестве впитывающего материала сушеный болотный мох-серец.

«Пусть я буду дурой и „скаженной“, пусть самой распоследней „воспитанницей“, но без трусов я ходить не стану». И Тамара решила самостоятельно сшить себе несколько комплектов нижнего белья. Нитки и полотно у Макши наверняка найдутся.

Когда схлынуло нервное напряжение первых дней жизни в городище, именовавшемся Покровским, Тамара вспомнила о раненом. С тех пор как его унесли в лечебный покой при дружинном доме, пошли вторые сутки, а вестей оттуда не было. «Надо сказать Мыре, чтоб спросил», — подумала Тамара и пригорюнилась — незнатя она увидит не раньше обеда.

Трапезничали в большой горнице терема. За столом, помимо городского старшины и дружинного головы, собралось два десятка человек — дьяки, богатые куплецы и тот самый седой старец, что окроплял искалеченных людей с крыльца Дома Всеблагого Отца. Старца звали Волосием, и был он местным жрецом, «даряшим благо». Тамара узнала, что, согласно местным поверьям, освященная именем Всеблагого Отца в зачарованной чаше кровь нерожденного младенца способствует исцелению.

— В Володимирском посаде старец живет, Осанфий именем. Он с молодых лет без ног обретался — мозжун на охоте отдавил, — рассказывал жрец. — Когда чашу туда привезли, родня Осанфиева притащила калеку к Отцову Дому. Принял старец кровь святую на голову свою — и выросли ноги! Третий год пошел, как сам ходит!

— Вот что благодать Отцова делает! — важно кивали смазанными постным маслом головами куплецы, сдвигали кубки: — Да не обойдет и нас стороной милость Его!

Тамара сидела в самом конце стола, наблюдала. Мыря, утвердившись между городским старшиной и Зубаном, лучился довольством, поглощая жареного тетерева. Гости то и дело обращались к нему с предложениями выпить «на раз». Пили много. Водопадами лилась в кубки и ковши брага, шипел, исходя духмяной сладостью, хмельной мед в кувшинах, самогон шибал в нос ядреным запахом сивухи. Штофы, корчаги, братины гуляли над столом. Под стать выпивке была и закуска. Никаких правил, никакого этикета не было. И хозяева, и гости жрали, как в последний день. Запеченных поросят рвали руками, ножами кромсали пудовые колбасы и окорока, квашеную капусту брали горстями, запихивая в волосатые пасти. Куплецы мочили долгие бороды в мисках с фибами, вытирали о расшитые золотыми нитями опашни жирные пальцы.

— Как ты, господин, пошутковал-то по приезду — я, мол, тут мужик. — Гнатило Зварсын затрясся в мелком смехе, скаля гнилые зубы и дергая себя за куцую бороденку. — Теперя много времени народ про ту шутку и про тебя вспоминать будет.

— А без шутки забыл бы, что ли? — спросил Мыря, расслабленно откинувшись на спинку широкой скамьи и поглаживая округлившийся живот.

— Прости, господин, глупое слово сказал! — тут же согнулся в поклоне городской старшина. — Язык мой — враг мой…

— Тебе не язык, а голова — враг, — веско заметил домовой, лукаво подмигивая Тамаре. — Ладно, подымайся — прощаю… Вели подать еще меду — соскучился я по нему. И вот чего растолкуй — пошто конь, что доставил нас, «Гиблецом» зовется?

— Меда, господин незнать, вот тебе полная ендова. А про коня — это дело давнее. — Гнатило приложился к кубку, утер жиденькие усы и принялся рассказывать: — Изладился он во вторую очередь на Смоленской коновязи, стало быть, новиком считается и числится как тяжковозлый конь. Брюхо у него, сам видел, обширное, товару много влезает. Выплатил виру за «Гиблеца», в ту пору звавшегося «Мошной», куплец Стыка Шугайсын из Сасова городища. Набрал Стыка товара — клубеней, кож мятых, отрезов льняных, словом, всего, чем край Смоленский славится, приказных посадил, люд работный и погнал коня по Серебряной плеши на торговый посад, что Камским зовется. В назначенный день пришел конь на посад — товар цел…

Тут историю «Гиблеца» прервала громкая здравица в честь «гостя нашего дорогого, господина незнатя». Пирующие поднялись с мест, выпили, потрясли пустыми кубками и чашами над столом в знак того, что уважили домового по полной.

— Дык о чем я? — усевшись на лавку, проговорил городской старшина. — А, про коня! Так вот: товар цел. А ни куплеца, ни приказных, ни работников нетути. Ну, посадский подождал положенный срок да и выставил коня на торг. И взял его сам Потап Большая Рука, боярин Камского князя Урсуляка Дыйсына. Набил он коня под завяз рыбой вяленой да солониной и погнал на полудень, в Завольные земли. Там как раз засуха случилась, голодовал край, люд людей жрал. Большой куш собирался получить Потап, а только иначе все вышло — и самого боярина, и дружину его, и, опять же, приказных с той поры никто не видал боле. Конь же пришел сам-ход в стольный Завольский град Птицын пустой. Куды люди делись и весь товар — про то никто и по сей день не ведает. Да-а… Князь тамошний Симеон Карноух взял «Гиблеца» себе и снарядил к Черному болотищу — за целебной грязью. Сорок чанов в брюхо коню поставили, сорок на пять работников в поход ушло…

Новая здравица прервала рассказ Гнатилы. На этот раз пили за «чистого боярина, нашего городского старшину Гнатилу Зварсына». Снова зазвенели чаши, снова дождем посыпались капли из опустевшей посуды.

— Ну дык и вот, — уже с трудом ворочая языком, продолжил хозяин терема. — Перехватил коня на Кривой плеше дозор украйников. Чаны на месте, грязь в них черноболотинская, а людей опять же нетути. Тут к коню имечко его нынешнее и пристало. Гетман всея Украйщины Малодав Байстрюк повелел гнать такого коня прочь из его земель. Так «Гиблец» у тульцев очутился — их княжество с Украйщиной граничит. Тульцы не пальцем деланы, смекнули, что к чему, и незнатя из-за пущи позвали. Пришел незнать, чары навел, плату взял положенную — трех красных девок. Князь Тульской Жох Голая Голова, что нашему князю братом приходится единоутробным, коня в челноки назначил — товары по струне, «из Колы в Тулы», возить. Год проходил по струне «Гиблец» — и опять та же оказия. Малое число людей на нем было, шестеро тульцев всего — и все пропали. Осерчал Жох, продал коня за бесценок брату. Так «Гиблец» в наше пользование перешел. В последний-то раз погнали его из стольного града Можая мимо мертвоземья на восход, к Опоясному камню, за шерстью. У овец тамошних шерсть уж больно славная, теплая да ноская. Старшаком пошел Лугша Акимсын, Сивоплясом прозванный. Матерый приказной, бывалый. Ан и он, видать, сгинул. Вы-то где «Гиблеца» встретили?

— Шут его знает, — пожал плечами с интересом слушавший рассказ Гнатилы домовой. — В лесу. Но на второй день железного идола видели в поле, тряпьем обернутого…

— Ух ты, совсем близко ж! — Городской старшина наполнил кубки гостю и себе. — Тока не идол это, а перст диаволов, что из земли-матушки торчит. Всеблагой Отец с неба молоньями в него бьет, извести хочет, да пока силен еще проклятый, не поддается. Ну, господин незнать, выпьем!

Застолье повернуло на третий час. Уже храпели, уронив буйные головы прямо в объедки, самые нестойкие; уже вращал налитыми кровью глазами Брекатило. Грохоча кулаками по столу, он требовал у всех признания силы и мощи его дружины:

— Наши, посадские, любую другую дружину в княжестве за опояску заткнут! Всеблагой Отец свидетель — кто на кулачных игрищах в прошлом годе всех побил? Да что там в княжестве — по всей Россейщине другой такой нету! Князь-батюшка не зря меня, первого воинского голову, здесь посадил! Эй, Ливорний, мочало тухлое, ты что, мне не веришь? Мне?! Да я тебя на одну ладонь…

Дьяк Ливорний, ведавший в городище съестным припасом, прижимая к груди узкие ладошки, испачканные чернилами, клялся, что ничего такого он и в мыслях не имел и всеми силами уважает Зубана Оголсына.

— Ну тады я желаю силу свою показать! — рявкнул дружинный голова и потянул из ножен широкую саблю. — Верите, други, что за взмах один развалю я вот энтого молодца напополам?

Молодец, служка, притащивший к столу огромное блюдо с печеными налимами, застыл с побелевшим лицом — ни жив ни мертв. Блестящая сабля Зубана со свистом рассекла воздух. И быть бы тут зряшному кровопролитию, да вовремя вмешался Мыря. Оттолкнув в сторону изрядно охмелевшего старшину, он выбрался из-за стола, встал перед Брекатилом и усмехнулся:

— Такого сопляка всяк развалить сумеет. А ты вот меня попробуй!

Из дружинного головы хмель как ветром выдуло. Бормоча извинения и кланяясь, он сунул клинок в ножны, добрался до застеленной ковром лавки у стены, рухнул на нее и тут же заснул. Гости одобрительно зашумели — диковатый, тяжкий нравом Брекатило надоел всем. Служка, поставив блюдо, упал домовому в ноги, благодаря за избавление.

Очнувшийся от хмельной дури хозяин терема зычным голосом велел позвать музыкантов и девок-плясуний. В дверях немедленно возникла сутолока и ругань — все наперегонки торопились исполнить приказ старшины. Наконец на свободное место подле стола выбежал табунок девок в коротких сарафанах. Лица их были грубо и ярко размалеваны, заплетенные косы уложены в высокие прически.

Музыканты расселись в дальнем углу, достали инструменты — кувиклы, сопелки, брелки, жалейки, трещотки, бубен. Отдельно разместился заросший черной бородищей мужик, воткнувший в рот варган.

Грянула дикая, варварская мелодия, плясуньи закружились в танце, высоко выбрасывая голые ноги. Гости за столом начали посмеиваться, перемигиваться, потом полезли с лавок, присоединяясь к девкам. Началась форменная вакханалия, грозящая перерасти в оргию. Тамара скривилась и, улучив момент, пробралась к сыто отдувающемуся Мыре, который наблюдал за пляской, пристукивая ложкой в такт мелодии.

— Надо бы раненого нашего проведать, — прошипела она в волосатое ухо домового. — Или господин незнать уже и забыл про него?

В последнюю фразу Тамара вложила столько сарказма, что Мыря дернулся и повернул к ней красное лицо.

— А? Ну это… надо, конечно. Ты, девка, не сумлевайся, я тут делом занимаюсь. Вызнаю, как нам лучшее… В опщем, счас! Эй, Гнатило, брюхо тебе разорви! Вели воспитанницу мою в лечебню сопроводить. Слышь-нет?

…Раненый умирал. Тамара поняла это сразу, едва переступила порог лечебного покоя. На голове парня вспух огромный нарыв, фиолетово-бурый, сочащийся зеленым гноем. Лицо его пожелтело, руки истончились, глаза ввалились, губы обметала серая блекоть. От лежащего на широкой холстине тела, обряженного в мокрую рубаху, ощутимо веяло теплом. В себя раненый не приходил, не ел, не пил, сгорая в жару, как свечка.

Знахари, два по-родственному похожих друг на друга старичка, только разводили руками: «Не в силах мы, тут на все воля Всеблагого Отца». В лечебне было неуютно, царила жуткая грязь. За бревенчатой стеной кто-то надрывно выл, в углах по ведрам кисло тряпье, от вони слезились глаза.

— Как лечили? — сухо спросила Тамара.

— Толченый бараний рог прикладывали, — начал перечислять один из знахарей, загибая тонкие пальцы. — Водой заговоренной обмывали, ключи городищенские на грудь клали, траву-заболью жгли, землю с-под бани в раны втирали, ну и кровью из Отцовой Чаши кропили. Не помогло. Видать, пришла ему пора уходить в кущи…

— В кущи, — еле сдерживаясь, чтобы не врезать знахарю по физиономии, повторила Тамара.

— В кущи златые. Куда всякая душа человечья после смерти уходит, чтобы поближе к престолу Всеблагого Отца быть, — спокойно подтвердил второй старик.

«Мракобесы! Уроды вы, а не знахари! — сжимая кулачки, негодовала про себя Тамара. — Что делать теперь? Мырю звать — пусть чарует? Ах да, он уже говорил, что лекарских чар не знает. Что же делать, что?! Стоп! Есть!»

И, подпрыгнув на месте от охватившего ее возбуждения, Тамара повернулась на одной ножке и бросилась к дверям, едва не запутавшись в длинном подоле сарафана.

— Нож прокалите! И воды горячей приготовьте побольше! — крикнула она с порога. — Я сейчас. Снадобье принесу!

…Вытребовав у совершенно пьяного Мыри, дремавшего за столом, ключ от ларя, Тамара по стеночке быстро покинула горницу, где пир горой превратился-таки в гору совокупляющихся под музыку и храп тел. И почему слово «оргия» воспринимается людьми как нечто веселое и даже манящее? Более отталкивающего зрелища трудно придумать! «Скоты». С омерзением морщась, Тамара выскользнула за дверь и бросилась в светелку.

Коробочка с предназначенным для соседского мопса цефалексином так и лежала во внутреннем кармане плаща. Плащ оборачивал самодельный автомат раненого, автомат лежал в ларе. Все как в сказке — игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце. Вот только сказка уж больно страшная…

Дрожащими руками девушка достала сложенную в несколько раз бумажку-описание, развернула и углубилась в чтение. «Цефалексин — антибиотик из группы цефалоспоринов I поколения для приема внутрь». Нет, это не то. «Производное 7-аминоцефалоспорановой кислоты…» Опять не то. Так, а вот это… «Фармакологическое действие. Действует бактерицидно, нарушая синтез клеточной стенки микроорганизмов. Препарат активен в отношении грамположительных микроорганизмов: Staphylococcus spp., Streptococcus pneumoniae, Corynebacterium diphtheriae; грамотрицательных микроорганизмов: Neisseria meningitidis, Neisseria gonorrhoeae, Shigella spp., Salmonella spp., Escherichia coli». «Вот! To, что нужно! Раз он собакам помогает от гнойных ран, значит, и человеку подойдет. Так, а дозировка? Ага, вот… В общем, ничего страшного не случится, если я немного превышу положенную дозу». И Тамара, свернув бумажку, быстро выщелкала из блистера таблетки, размолола их тяжелым глиняным горшком, в котором Макша хранила угли для печки, разделила горку белого порошка на десять равных доз и упаковала их в бумажные кулечки.

По ночному городищу Тамара не бежала — летела, как на крыльях. Двое дружинников, назначенных в сопровождающие, еле поспевали за ней. «Только бы получилось, только бы все правильно сделать», — стучало в голове у девушки. На бегу Тамара придерживала обеими руками поясной кармашек-лакомник, в котором лежали заветные фунтики с антибиотиком.

В лечебне все было по-прежнему — вой за стеной и полумертвый человек на столе. Операцию пришлось делать при свете масляных коптилок и жировых свечей. Наказав дружинникам держать парня, Тамара глубоко вздохнула, перекрестилась и резким движением взрезала чудовищный гнойник. Старцы-знахари в сторонке только охнули, когда по спутанным волосам парня потоком хлынул дурно пахнущий гной. Окуная чистую тряпицу в кипяток, Тамара смыла с головы всю накопившуюся дрянь, подступилась к кровоточащему разрезу. Раненый застонал, начал биться, и дюжим помощникам девушки пришлось навалиться на него изо всех сил.

— Голову держите! — закричала Тамара, выдавливая из раны желто-зеленую сукровь. Старцы бросились к ней, пораженно поглядывая на творящую небывалое дело девку. Вычистив рану и засыпав ее антибиотиком, Тамара велела принести нитки, иглу, самогону и чашку с питьевой водой.

Прокалив иголку над пламенем свечи, она окунула нитку в самогон, высушила ее и неумелыми частыми стежками зашила разрез. Раненый обессилел и только глухо стонал, со свистом втягивая воздух. Растворив одну дозу порошка в воде, Тамара улучила момент и влила лекарство в открытый рот парня.

— Сколько времени? — устало сев на край топчана, спросила Тамара, закончив.

— За полуночь перевалило, матушка, — с уважением в голосе пропел один из знахарей.

— Вот вам восемь бумажных узелков с зельем. Оно страшно дорогущее и должно ему помочь. Если он умрет — значит, кто-то зелье украл. Так что смотрите… Зелье давать с водой четыре раза в день, начиная с сегодняшнего утра. Кашу овсяную протрите через сито — и кормите с ложки. Молоко теплое. Брусника у вас есть? Морс… Отвар сделайте — и поите понемногу, но часто. Если что — шлите за мной. И упаси вас бо… Всеблагой Отец спороть какую-нибудь отсебятину! Незнатю пожалуюсь. Ясно?!

— Все поняли, матушка, все сделаем. — Знахари в пояс поклонились Тамаре.

— И помойте его, — двинувшись к дверям, сказала девушка напоследок. — Смердит же… Сами неужели не чувствуете? Да, и кто там у вас воет?

— Да бабенка одна, Красава, Замая Шубсына женка, — охотно пояснил один из знахарей. — Дитё еёное померло давеча у нас.

— Дитё? Ребенок? А что случилось?

— Младенчик, — кивнул знахарь. — Кашлял, хрипел. Как положено, запекли в пирог, а он, вишь, не сдюжил. Сюда принесли, когда уже и гукать перестал. Потом помер…

Зажав рот рукой, чтобы не закричать, Тамара бросилась прочь из лечебни.

…Поднимаясь по темной лестнице в светелку, совершенно обессиленная девушка столкнулась во мраке с каким-то человеком.

— Кто тут?! — испуганно вскрикнула девушка.

— Не пугайся, госпожа. Я это, Теребенька, служка теремный. Незнать сегодня меня от смерти спас в горнице, руку Брекатилову отвел.

— А-а-а, — протянула Тамара. — Ну и чего тебе? Устала я…

— Так ить Всеблагой Отец заповедал нам не ходить в должниках, — жарко прошептал Теребенька. — Нет ли службы какой у хозяина твоего? Или я тебе пригожусь — мало ли…

Поморщившись от слова «хозяин», Тамара отмахнулась:

— Да какая там служба. Хотя… Есть в тереме место надежное, про которое никто, кроме тебя, не знает?

— Есть, есть такое! — обрадованно вскинулся Теребенька. — На чердаке, за трубой! Я там мальцом еще от стольника ныкался.

— Тогда пошли со мной. Спрятать кое-что надо. — И Тамара решительно потащила служку вверх по лестнице…

Когда все имущество и автомат перекочевали из ларя в тайник Теребеньки, за оградой терема уже началась петушиная перекличка. На темном, затянутом облаками небе не было видно ни звездочки, ночь казалась вечной, но Тамара знала, чувствовала — скоро утро. Утро, а она еще не ложилась.

Отворив дверь в светелку, девушка не раздеваясь без сил рухнула на узкую кровать и провалилась в сонный омут лишь затем, чтобы спустя буквально несколько минут быть безжалостно выдернутой из него.

Комнату озаряло мятущееся пламя факелов, звенели доспехи, пол дрожал от топота множества ног.

— Что случилось? — спросонья по привычке пытаясь нашарить подле кровати очки, спросила Тамара.

— Подымайся, девка! — мрачно пробасил кто-то из толпящихся в дверях дружинников. — Наказано тебя в Главную палату доставить немедля!

— А что такое…

— Нам то неизвестно. А ну пошла!

Главная палата, что-то вроде зала приемов и рабочего кабинета городского старшины, располагалась на первом этаже основного сруба терема. К приходу, а точнее, приводу Тамары там уже толпился народ — непроспавшиеся бражники-дьяки, дружинники, слуги. На лавке посреди зала сидел Мыря и щурил желтые глаза на пылающие всеми свечами шандалы. Гнатило с опухшим лицом, подперев кисельно съехавшую набок щеку ладонью, маялся похмельем за обширным столом, заваленным бумагами. Подле него закованной в золоченые доспехи башней высился Зубан Брекатило, почему-то с обнаженной саблей в руках.

«Что-то случилось, — поняла Тамара ловя на себе неприязненные взгляды. — Но что?» И тут она увидела старичков-знахарей, выглядывающих из-за спины дружинного головы. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия.

— А, привели… — простонал городской старшина, страдальчески морща лоб, и обратился к знахарям: — Ну, почтенные, говорите…

— Она вон сегодня раненого обихаживала. Ножиком рану резала, гной спускала, затем нитками зашила, ровно холстину. Потом прах белый нам дала, велела больного им пользовать. Всяк знает — такие снадобья только у итеров в заводе, — зачастил один из стариков.

— А еще она велела помыть недужного — смердит, мол. Ясно дело, смердит, коли он на лавке лежит и под себя ходит. Только итеры противу природы идут, тело свое обмывая едва ль не каждую седмицу!

— Вы о главном, о главном говорите, почтенные, — снова поморщился Гнатило.

— Говорим, батюшко, говорим, — закивали знахари. — Не посмели мы ослушаться, раздели раненого, начали тряпицами обтирать и вот тута, под мышкой, значит, знак углядели…

Палата огласилась многоголосым говором. Тамара видела, как сдвигали брови дьяки, как каменели лицами дружинники.

— Что ж за знак? — тонким голосом выкрикнул городской старшина, выпрямляясь за столом.

— Картинка там итерска проклятая — молотки, которыми они, поганцы, Всеблагого Отца к воротам адовым прибили, и корона железная, что главный итер носит! — отчеканил один из стариков, а второй тут же добавил:

— Итер он! И они тоже!

Поднялся гомон:

— Смерть итерам! Смерть!!

Гомон перешел в крики, заскрежетали вытягиваемые из ножен клинки. Тамару кто-то толкнул в спину, и она вылетела на середину зала, едва не сбив Мырю с лавки. Домовой ловко подхватил девушку, усадил рядом.

— Не дергайся, девка, — тихо шепнул он. — Если чего — на пол кидайся и лежи пластом. Энтих-то я враз положу…

— Ты говори, почтенный, да не заговаривайся! — подал голос Зубан Брекатило. — Где ж это видано, чтобы незнать — и итер? Но дело тут нечисто. Ответ надо получить…

— Тихо! А ну цыц все! — Гнатило поднялся над столом, и Тамара увидела, что вся левая сторона лица городского старшины заплыла синим — что и говорить, славная вышла накануне гулянка. — Господин незнать, — обратился Гнатило к Мыре, едва только утихли крики. — Понятности нет в делах ваших. Не угодно ли вам будет… растолковать нам, темным, что и как?

— Да как смеешь ты, личень пустой, меня пытать и в дела мои совать нос свой курной?! — тихо, но отчетливо выговаривая каждое слово, ответил вопросом на вопрос Мыря. Он поднялся с лавки и сделал шаг вперед. Наступила оглушительная тишина. Все замерли. Гнатило присел, сунул руку в стол и что-то вытащил оттуда. Голос городского старшины зазвенел:

— Всеблагой Отец свидетель: мы — чистуны, люди чистые от скверны итерской, от знаний темных, человекопротивных. За то даровал нам наместник Всеблагого Отца на земле, что имя отринул, длань свою — на защиту и управу со всяким лихом. Отступись, незнать, супротив повелителя хода тебе нет!

И Гнатило принялся тыкать в сторону Мыри какой-то коричневой веткой. Тамара пригляделась и поняла — не ветка это, а иссохшая, скрюченная кисть человеческой руки.

Домовой сделал еще шаг — и вдруг отшатнулся, присел.

— Вон все подите, — глухо сказал он, возвратившись на лавку. — Я старшине слово говорить буду. Оно лишних ушей не терпит.

— Служек и дружинников — за дверь, — распорядился Гнатило. — А дьяки мои, уж не обессудьте, господин, останутся. Дело-то важное…

Когда в зале остались лишь советники городского старшины, Мыря поднял на них глаза и начал говорить — как по весеннему льду пошел:

— Итер этот — мой. И он мне живым нужон. Ходили мы с… с воспитанницей моей, ведунихой тайной, в далекие далеки по прямому повелению… сами знаете кого. Вот с добычей возвращаемся. Еще раз повторю — не вашего ума это дело. Кабы не рана у итера — нипочем мы б в вашем городу не задержались.

Домовой замолчал. Дьяки сгрудились вокруг старшины, ручьем потекло тихое толковище. Совещались они недолго. Гнатило снова поднялся, помял ладонью бледное лицо.

— Темны слова твои, господин. И веры им, не гневайся, у нас нет, потому как итер твой опознан. Это бродник известный, что под разными личинами червем зловредным копошится меж нас, чистунов. Имен у него множество, равно как и обличий. Такому, коли пойман он будет, одна награда — смерть на плахе. Тело его надлежит расчленить на двенадцать равновеликих кусков, дабы разослать их во все двенадцать концов земли нашей Россейской. Так уложение княжеское велит. Ты же утверждаешь, что нужен он тебе. Тут своей властью я решать не могу, а посему: поедешь ты, и девка твоя, и итер этот под княжьи очи в стольный град княжеский Можай. Это слово последнее. Именем Всеблагого Отца объявляю — будет так!

— А если я не поеду? — нагло спросил Мыря, встопорщив бороду.

— Длань Человека-Без-Имени на то есть, — ледяным голосом ответил Гнатило, показав незнатю мумифицированную руку.

— Ага, — кивнул Мыря. — Вот так, значит. Что ж, ладно. К князю — так к князю. Только прежде итер мой подняться должон, иначе не довезем — помрет дорогой. А коли он помрет, тебе, Гнатило, не сносить башки. Уразумел?

Старшина поморщился, но смолчал, жестами подзывая к себе дьяков. Вновь началось толковище, и продолжалось оно на этот раз долго. У Тамары слипались глаза, Мыря откровенно зевал. Незнать явно был доволен собой — он при минимуме информации сумел, говоря нормальным языком, «провести переговоры, сведя риски к нулю».

Пока суд да дело, Гнатило куда-то отослал одного из дьяков. Тот вернулся через несколько минут, с порога взволновано крикнул:

— Нетути! Унесли, сныкали все барахлишко!

Дьяки, все как один, повернули головы к Мыре. Городской старшина оскалился, точно хорек:

— Значит, умысел! Почто унесли из ларя вещи свои? Где они? Бежать думали?

— Ну, это и вовсе зряшный спрос, — хохотнул домовой. — Хотели б бежать — давно б утекли. А где бугор наш — про то я говорить не стану. Али дыбой пригрозишь? Тебя тогда никакая длань не спасет…

Лицо Гнатилы свело, как от зубной боли. Пристукнув ладонью по столу так, что бумажные листы взвились в воздух, он крикнул:

— Десять дён даю итеру вашему на оклёмку! Пойдете на коне, что вас сюда привез, на «Гиблеце». Иных свободных коней у нас нету. Зубан, тебя назначаю старшим в сем походе. Возьмешь людей и припаса вдоволь. А до дня отъезда жить тебе, незнать, и воспитаннице твоей вместе с итером под одной кровлей — и под присмотром.

— Ну и славно, — кивнул незнать, прикрывая зевок рукой. — Я уж побоялся — до обеда решать будете. Пошли, девка, тута боле нам делать неча…

Осень мало-помалу вступала в свои права. К отъезду, что выпал на начало октября, облетели окрестные леса. Уже давно стояли ледяные утренники, над городищем темными лентами тянулись к югу бесконечные птичьи караваны. Они уносили лето — и надежду Тамары на хорошее, лучшее. Сидя в низком приделе лечебного покоя, ставшем для них едва ли не тюремной камерой, девушка сутки напролет смотрела в узкое окно-волокушу и ждала момента, когда они наконец покинут этот грязный, темный, дурной, невежественный город.

Поначалу она пыталась анализировать происходящее: «Городской старшина не решился казнить итера, оставив все решения неведомому князю, к которому мы и поедем в сопровождении двух десятков дружинников под началом самого дружинного головы Зубана Брекатило. Что за князь? Почему Можайск — стольный град? А куда делись Москва, Рязань, Смоленск, Тверь, Ярославль, Владимир? Хотя о каком-то „Володимирском посаде“ кто-то вроде упоминал… И про Смоленск было… Что же это за мир такой? Если он — не прошлое и не настоящее, получается — будущее? Нет, такого будущего быть не может. Значит, правы те ученые и фантасты, что утверждают, что существуют параллельные миры? Впрочем, главное не в этом. Главное — как отсюда выбраться?»

Тамара пыталась мыслить логически — чтобы найти выход, надо сперва понять, как они сюда попали. Но кто поможет, кто подскажет, если кругом беспросветное невежество, а теперь еще и откровенная враждебность? У дверей стража стоит, в туалет под присмотром ходить приходится. Одно радует — раненый, оказавшийся каким-то ужасным Итером, пошел на поправку. Антибиотик сделал свое дело, рана перестала гноиться, парень очнулся, начал есть и уже садился на топчане, придерживаясь за край исхудавшей рукой.

Когда он впервые открыл глаза и осознанно огляделся, Тамара спросила, как его зовут.

— Где я? — вопросом на вопрос ответил раненый.

— В городище Покровском, — пробасил сидевший поодаль Мыря. — Казнить, слыш-ко, тебя собирались, да вроде минула эта гроза. Теперя к князю поедем.

— Незнать! — охнул парень, потемнев лицом. — Убью!

— Успеешь! — ухмыльнулся домовой. — Время будет. А пока ответька, мил-друг: что ты за человек и пошто и мы с тобой в переплет попали?

Но раненый лишь плюнул в сторону, скрипнул зубами и отвернулся. Тамара укоризненно посмотрела на Мырю и попыталась разговорить парня — безуспешно. Посверкивая ненавидящими глазами из под повязки, тот молчал как рыба.

— Небось расшевелится, когда делом докажем, что не враги мы ему, — туманно сказал девушке незнать, но больше к раненому не ходил, сутки напролет просиживая в приделе, где резал из липовых колобашек ложки и звериные фигурки.

Еду затворникам носили из терема городского старшины. Однажды с котлом и караваем хлеба под мышкой явился Теребенька. Тамаре удалось коротко переговорить с ним. Служка заверил, что долг свой помнит и что вещи пленников лежат в ухоронке нетронутыми.

— Если сумеешь скрытно передать их нам перед отъездом — считай, отплатил ты за спасение свое, — сказала ему девушка. Теребенька просиял — чувствовалось, что его тяготило то положение, в которое он попал, но долг есть долг, и служка ходил, как хворью согнутый. Теперь же появилась возможность освободиться от тяжкой ноши.

— Все исполню — комар носа не подточит, — заверил Теребенька, прихватил пустую посуду, оставшуюся с прошлого раза, и был таков.

Назначенный Гнатилой срок приближался. Раненый поднялся и теперь молчаливой тенью слонялся по лечебному покою, волком зыркая на всякого входящего. Лишь однажды он спросил у Тамары, принесшей ему брусничный отвар:

— Снаряга моя где? Шибало? Тексты?

— Все цело, — шепотом ответила девушка, поразившись, что обитателю этого мира знакомо слово «тексты».

— Я спросил — где? — гоняя желваки по обтянутым пергаментной кожей челюстям, повторил парень.

— Где надо! — обозлилась Тамара. — Придет время — узнаешь. Думаешь, ты молчун, а мы вокруг скакать станем? Даже «спасибо» не сказал, а ведь я тебя с того света вытянула!

— Зачем? — с горечью сказал парень. — Чтоб Князевым катам отдать? Небось со всеми орать будешь от радости, когда мне руки-ноги рубить станут.

— Ну, знаешь ли… — Тамара сунула ему в руки крынку с отваром и, задохнувшись от возмущения, выскочила из лечебного покоя.

…Утро отъездного дня выдалось хмарным. Накрапывал мелкий, нудный дождь. Дружинный голова Зубан Брекатило лично явился за пленниками. Его сопровождало с десяток здоровенных — кровь с молоком — бойцов в полном вооружении.

— Пошли, что ли. Коня уже подняли, пора, — прогудел он в дверях. «Только бы Теребенька не подвел», — кусала губы Тамара, надевая поверх летника суконный охабень-однорядку. Мыря набросил на плечи шерстяную епанчу. Итера обрядили в старую ватную шуйку, расшитую по швам красными и зелеными шнурами, на голову поверх повязки нахлобучили дерюжный колпак.

У коновязи, окруженной низкими длинными сараями, толпился народ. Городской старшина явился в сопровождении дьяков и дружинников, посадский люд собрался вдоль путеводной плеши. Конь уже перестал быть грудой бревен, вновь обернувшись древесной повозкой. Пузырь, с помощью ворота притянутый к земле, почти не светился, Чуть колтыхаясь под легким ветерком. Парус лежал свернутым. Вокруг суетились работники коновязи, полуголые, несмотря на ледок, сковавший лужицы. От них валил пар.

— Ох и тяжкие чары на энтом коне лежат. — Мыря натянул лисий треух на самые глаза. — И первый раз вижу я, чтобы личеням такие сплетки подвластны были. Дарованные чары, надо ж…

— Смердунов кормить будут! — восторженно взвыл в толпе мальчишеский голос.

— Фу-ух, готовьтесь, братия, сейчас начнется, — прогудел за спиной Тамары один из дружинников. — Я это зловонье с детства не переношу.

— А ты ротом дыхай, — со смешком посоветовали ему. — Ротом оно не пахнет…

Путников подвели к коню. Поодаль коновязчики, забравшись на А-образную лестницу, рассупонивали туго стянутую горловину под брюхом пузыря. Несколько человек в кожаных запонах отворили двери ближайшего сарая, и оттуда шибануло навозным духом.

— Смердунов берегите! — заорал старшой над работниками, грозя кому-то кулаком. — Коли подавите — шкуру спущу!

Из пузыря под ноги коновязчикам посыпался какой-то мусор, а затем Тамара увидела толстых зверьков с лоснящимися тугими животами, беспомощно вываливающихся на землю. Они пищали, еле шевеля короткими лапками, и вертели безглазыми мордами, тычась во все стороны, как кутята.

Запах между тем сделался нестерпимым — к навозной вони примешалось амбре, издаваемое смердунами.

— Шлаки отгребай! — надрывался старшой. Отвесив не слишком расторопному работнику пинка, он повернулся к сараю: — Назьмо давай! Пора, а то застудим! Игаха! А ну, живее, дупло тебе раздери!

Мужики забегали, таская носилки и волокуши с навозом. Вилами и лопатами на длинных черенках его загружали прямо в пузырь, распихивая по боковинам.

— Хорош навозец-то! — принюхиваясь, одобрительно крякнул сутулый дьяк с лоснящимся плоским лицом. — Сласть просто. Сам бы ел. Надолго хватит…

Тамару едва не вырвало. Она уже давно воспользовалась советом неизвестного ей дружинника и «дыхала ротом», зажав нос пальцами, но навозный аромат был так силен, что слезились глаза. Хватаясь за плечо Мыри, девушка изо всех сил старалась не потерять сознание и поэтому не сразу поняла, что кто-то настойчиво дергает ее за откидной рукав охабня.

— Госпожа, я это, — зашептал в ухо ящеркой вывернувшийся из толпы Теребенька. — Все сполнил! Добро ваше в клети позадной лежит, по левой стороне, ежели к носу встать. Ветками закидано, сучьями закрыто.

— Как же ты сумел? — в нос спросила Тамара.

— Дык шуряк у меня в коновязах, — радостно похвалился Теребенька. — Он и изловчился.

— Хорошо, спасибо, — кивнула девушка.

— То исть свободен я? — изогнулся глаголем парень.

— Как ветер, — нашла в себе силы улыбнуться Тамара.

— Благодарю, госпожа, за добро ваше. Господину незнатю поклон земной. И вот чего еще: коли вам без пути плутать наскучило, ступайте в Каменный урман, к кликуше тамошней. Она все про все знает. Авось поможет. Ну, прощевайте…

И Теребенька исчез — будто его и не было.

Погрузка навоза закончилась. Работники на руках поднимали смердунов и запускали их в пузырь. По шерсти зверьков побежало знакомое радужное сияние. В стороне двое мужиков собирали вилы и лопаты.

— Не звякать, не звякать, руки переломаю! — ярился старшой. — В Калязинке вот так звякнули, одна искра — и цельное городище спалилось! Ну, всех подсадили? Затягивай!

Упершись в слеги, мужики принялись крутить ворот, стягивая горловину пузыря. За полупрозрачными стенками вспыхивали огоньки. Пузырь надувался, разбухал, рвался ввысь.

— Ветрило цепляй! — распоряжался старшой. — Коня к отправке! Эй, чистуны, плешь ослобоните!

— Грузись, братие! — скомандовал дружинникам Зубан. Тамару Подтолкнули к свисавшей с борта коня лестнице. Итер уже карабкался наверх, Мыря сопел позади. Городской старшина в стороне улыбался, о чем-то переговариваясь с дьяками.

Поднявшись на палубу, Тамара оглядела городище, людей внизу и облегченно вдохнула. Свежий ветер разогнал вонь, надул парус, зашумел кормовыми ветвями.

— Ну, Всеблагой Отец тебе в помощь, Зубан! — крикнул Гнатило. Толпа завопила, в воздух полетели шапки, рукавицы. Конь вздрогнул, заскрипел, чуть скособочился — и сдвинулся с места, постепенно набирая ход. Поплыли мимо крыши, башни, терема, стена со стражей — и Покровское городище осталось позади. Конь по широченному мосту миновал реку и пошел в подъем.

«Никогда по своей воле сюда не вернусь! — решила Тамара. — Как там сказал Теребенька? Каменный урман. Кликуша какая-то… Надо бы узнать, кто это».

Первый день пути прошел гладко. «Гиблец» бодро тянулся за высоко поднявшимся пузырем. Вокруг расстилались обжитые земли — пашни, покосы со стогами сена, деревни. Всюду ощущалось присутствие человека. Тамара видела то стадо, выгнанное на последнюю в этом году травку, то рыбаков с неводом на реке, то вереницу телег с дровами. Над крышами домов вились дымки, в рощах стучали топоры и вжикали пилы.

Вечером, когда солнце алым колесом укатилось в закатную дымку, окрасив небеса кровавым заревом, конь подъехал к заставе. Крепость, а точнее, острог — две квадратные низкие башни в кольце частокола — стерегла границу земель Покровского удела. Стояла застава на голой вершине скособоченного холма, наполовину съеденного оврагом. Путеводная плешь уходила дальше, в леса.

С башни коня окликнули. Зубан велел поднять свой личный стяг, протрубил в рог. На заставе поднялся переполох, ворота отворились, и к «Гиблецу» устремилось несколько всадников.

— Помощи не надо ль? — привстав на стременах, спросил один из них, рослый воин в красном плаще.

— Не надо, — степенно ответил с борта Брекатило. — Лебонтий, как застава?

— Все спокойно! — зычно выкрикнул заставный голова. — Доброго пути, скорого возвертания!

Дружинники на коне одобрительно закричали. Мыря послушал-послушал, плюнул и спустился вниз. Здесь, в тесной комнатушке, отгороженной от большого зала, где поселились люди Зубана, разместились пленники. Итер, еще слабый после болезни, целый день пролежал на соломенном тюфяке, Тамара сидела грустная, бездумно водила пальцем по трещинам коры. Незнать уселся на пол, притворил дверь и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Вот и пустоземье началось. Пора, однако…

— Что «пора»? — встрепенулась Тамара.

— Двигать надо. Боюсь я, у князя нас пампушками потчевать не станут.

Итер удивленно поднял голову, посмотрел на незнатя, но ничего не сказал.

— Вот только куда податься… — продолжил рассуждать Мыря. — К какой силе прислониться?

— Мне тут посоветовали к какой-то женщине обратиться. — Тамара помахала в воздухе растопыренной ладошкой. — Она, наверное, ясновидящая. Говорят, про все-все знает.

— И где ж такая обитает?

— Каменный… урган? Урбан? Гурман? — Тамара пожала плечиками. — Забыла! Чего-то каменное…

— Урман, — глухо сказал итер. — Каменный урман. А живет там кликуша Зажилиха, ее еще Чистоворотью зовут. Только…

— Что — «только»? — немедленно вцепилась в слово Тамара. — Ну, Договаривай!

— Только не утечь вам с коня. Двадцать дружинников, да у Брекатила заклятие какое-то в кисете — даровень незнатский. Зряшный разговор. Спать давайте.

— А что кликуша — и впрямь будущее может предсказать? — словно бы и не слыша последних слов итера, спросила девушка.

— Мочь-то она может… Не, зряшный разговор. Подсадный.

Мыря полыхнул на Тамару кошачьим глазом, бочком передвинулся к парню:

— Ты, молодец, дорогу-то в этот урман знаешь?

— Может, и знаю, — неопределенно протянул тот, отворачиваясь к стене, — только незнатю слова не скажу.

— Ну и ладно, — кивнул домовой. — Утро нас рассудит…

Они вскоре уснули, а Тамара еще долго лежала в наполненном скрипами и древесными стонами полумраке, прислушивалась к смеху дружинников над головой и думала о маме, о доме, о Москве…

…Незнать проснулся первым. Потянувшись, он тихо выбрался из клетушки и по суковатой сходне поднялся на палубу, поеживаясь от утренней свежести. Здесь уже было людно.

Низкий, мусорный лес, ползущий за бортами коня, серебрился инеем. Небо сплошь затянули облака. Дали тонули в дымке. Где-то трубили лоси, одиноко расхохоталась в зарослях сойка.

На большой куче песка в носовой части коня горел костер. Над огнем висели два артельных котла, в одном варился кулеш, в другом побулькивал сбитень. Дружинники сгрудились у живого пламени, грели руки, переговаривались.

— …А ты не бойся, твое дело служивое. Вот прошлым летом я на Опоясный камень ходил, — продолжая разговор, начал рассказ крепкий, не старый еще мужик со шрамом в углу рта. — Старшина нас пять десятков отрядил — княжьего посланника сопровождать. Шли мы двумя конями, не долго, не коротко, пока до Волыни-реки не добрались. Тут нас итеры и приняли. Как начали пчел пускать — страсть! Кого насмерть побили, кого ранили. Ну, посланник, боярин Колгуй Дран-сын — слыхали небось? — он рассуждать не стал, заклятие Всеблагого Отца достал да ка-ак вдарил по силе итерской! Лес на пять десятков шагов выжег, камень поплавил, оба коня спалил. Нас шестеро только и уцелело, а уж итеры-то все легли. Во как! Так что не дрожи, заячье ухо! У нас итер всего один, и тот недужный да без шибала.

Серая ворона уселась на торчащий корень и протяжно каркнула.

Кто-то из дружинников запустил в нее веткой. Кашевар длинной ложкой снял пробу и объявил:

— Скоро готово будет.

— Давай, не тяни! Жрать охота! — зашумели дружинники.

— Что я, брюхом котлы греть должон? — возмутился кашевар. — Сказал — скоро…

Заметив незнатя, он осекся и поклонился, придерживая бороду. Дружинники посуровели, поднялись на ноги, тоже принялись отвешивать поклоны. Мыря кивнул им, приблизился к костру, заглянул в котлы.

— А и правда скоро, — усмехнулся он. — Где ж Брекатило-то? Проспит харч.

— Господин дружинный голова отдыхают, — важно сообщил давешний дружинник со шрамом.

— Вот ты, говорливый, мне его и позови, — распорядился Мыря. — И этого, как его… итера с девкой моей приведи.

Переглянувшись с товарищами, дружинник спустился вниз. Тамара и итер вскоре появились, а вот Зубана пришлось ждать. Наконец и он, позевывая, выбрался на палубу:

— Что случилось?

— Еще не случилось. — Незнать прищурился. — Но сейчас случится. Все, голова, кончился ваш поход. Вылазьте!

— Как так — вылазьте? — изумился Брекатило. — Куды ж?

— Туды! — в тон ему рявкнул Мыря, хмурясь и тыча пальцем за борт. — Я два раза повторять не стану. Считать буду. Как дойду до десяти — чтоб никого из вас тута не было, иначе смерть. Раз!

— Измена! — тонким голосом крикнул кашевар. Дружинники схватились за сабли, окружили Зубана, выставив клинки. Сам Брекатило, выпучив глаза, рвал с шеи парчовый кисет.

— Два! Три! Четыре! — Незнать считал ровно спокойным голосом. Остолбеневшая Тамара постепенно приходила в себя. «Ну тихушник! Мог бы и предупредить». Девушка заметила, что домовой растопырил пальцы правой руки, а левую собрал в щепоть, словно бы присаливая невидимое кушанье. «Он чары плетет, — поняла она. — Ох, что же будет…»

— Пять!

Дружинники взвыли. Брекатило распустил завязки кисета и вытряхнул что-то себе на ладонь.

— Шесть!

Мыря поднял руки, сделал шаг в сторону блистающего сталью строя дружинников.

— Семь!

— Раздайся! — заорал Брекатило. — Ну, незнать обманный, получи!

Строй рассыпался. Тамара вскрикнула — на ладони дружинного головы заплясали голубые искорки. Мыря жутко улыбнулся.

— Восемь!

— Ложись, — услышала Тамара голос итера. — Счас заполыхает…

— Девять!

— А-а-а!! — дико вскрикнул дружинник со шрамом и сиганул через высокий борт. Брекатило с натугой стряхнул уже набравшее силу заклятие на незнатя. Искры сплелись в пульсирующий шар, тот вспух, рванулся вперед…

— Десять! — Мыря щелкнул пальцами так звонко, точно они были железными. Сплетку незнатя Тамара увидела как узорчатую желтую сеть, развернувшуюся в воздухе. Сеть упруго отразила голубой шар, отбросила его куда-то в сторону, в лес, а потом вдруг распалась на множество пылающих стрел, ударивших в людей подобно молниям. Слитный грохот упавших тел потряс палубу. Запахло горелым. — Вот так вот! — торжествующе выкрикнул Мыря, сорвался с места и принялся переваливать мертвых людей через борт. — Помогайте, чего застыли?! — гневно прорычал он через плечо итеру и Тамаре.

Минуту спустя палуба опустела. На ней валялись лишь выпавшие из рук убитых чарами домового дружинников сабли да чей-то слетевший шлем.

— А теперь, — повернулся к итеру тяжело дышащий Мыря, — твоя очередь, паря. Давай как на духу — кто, что, откуда. Нам терять нечего, сам видел.

— Видел, — ошарашенно кивнул итер. — Токмо я…

— Без «токмо», — сурово отрезал незнать. — Я в ваши здешние бирюльки играться больше не стану.

— Хорошо, хорошо! Ух, дайте с мыслями собраться… Звать меня Бойшей, я итер из рода Лога, одного из Трех Присоединившихся…

Древний город, основанный тысячу лет назад, просыпался медленно, как и положено глубокому старцу. Люди давно покинули его, улицы и площади заросли травой, между домами поднялись деревья, и дикие звери бродили там, где некогда кипела суетливая, многообразная жизнь гигантского мегаполиса. Теперь все это в прошлом. Не горят больше фонари, не шумят машины, разноязыкая толпа не наполняет собой широкие тротуары проспектов и подземные тоннели метро.

Город перестал быть городом. Он стал просто местом, просто территорией, он дал прибежище множеству тварей — животных, птиц, гадов, насекомых — и таким образом продолжил свое существование, но уже в новом качестве. Город стал частью природы, вернулся туда, откуда когда-то вышел.

Посреди кленовой рощи, наполовину облетевшей, прозрачной, возвышался бронзовый болван. Он был воздвигнут сотни лет назад в память о человеке, имя которого когда-то значило слишком много для всех живущих. Сейчас имени нет. Есть только статуя, зеленая от наросшего малахита, с оплетенными вьюнком ногами, с птичьим пометом на голове и плечах. Юный рассвет выкрасил голову статуи в нежно-розовый цвет, расплескал по рукам и груди солнечные кляксы, наполнил воздух синичьим пересвистом, вплел в движение воздушных струй тончайшие серебряные нити паутины. Но мертвы глаза бронзового человека, и дела его мертвы. Он, как и город, перестал быть тем, чем создавался. Старуха, что жила в хижине у подножия болвана, иногда сушила на вытянутой руке статуи низки грибов.

Старуха поднималась с рассветом. Открыв глаза, она некоторое время лежала в темноте своего жилища, вспоминая, кто она, что было вчера и что будет сегодня. Потом с кряхтением, с задушенным криком боли она поднимала свое дряхлое тело с лежанки, заставляя себя двигаться, ибо знала: движение — это жизнь.

Старость аскетична. Она не нуждается в комфорте, довольствуясь малостью. Кувшин родниковой воды, лепешка из овсяной муки, горсть ягод, изредка птичье яйцо или сушеная рыба — вот и вся трапеза. Старуха ела раз в день, чтобы еда не крала ее время, не отвлекала от других, куда более важных дел.

Покончив с едой и завернувшись в облезлую лисью шубу, старуха покидала свое жилище, отправляясь по заросшей чертополохом и крапивой улице к Круглому дому. Когда-то это был обыкновенный магазин, супермаркет, вечно наполненный голосами, шумом и запахами. Старуха давным-давно забыла об этом, приспособив одинокое строение на окраине города для встреч с жаждущими получить ответы.

Они звали ее по-разному: Ведьмой Каменного урмана, Зажилихой, Чистоворотью, Хозяйкой Круглого дома, а все больше просто — кликушей. Старухе не нравились эти имена. Старухе не нравились люди, что приходили в Круглый дом и задавали свои вопросы. Она устала, устала давно, много-много лет назад. Она хотела умереть, хотела — но не могла и вынуждена была каждый день просыпаться в своей хижине, взваливать на плечи ношу, тяжелее которой не знала, и до самого вечера, до смерти дня сгибаться под ее гнетом.

Посетители Круглого дома боялись старуху. Иногда она чувствовала, что их страх настолько силен, что им проще убить ее. Но старуха знала — ей суждено умереть только когда найдется та единственная, которой она передаст свою силу. Единственной не было. Старуху боялись, ей поклонялись, ею пользовались — и только. Один раз маленькая девочка из Тверской земли, которую привели в Круглый дом богатые родители-куплецы, улыбнулась кликуше и назвала ее Бабой Лисой за рыжую облезлую шубу, накинутую на костлявые плечи. Тогда в холодной груди старухи что-то дрогнуло. Она вдруг вспомнила, что невообразимо давно, бездну лет назад, тоже была маленькой девочкой с рыжими косичками и какая-то женщина, от которой только и осталось, что память о тепле и покое, называла ее «Моя лисичка».

Старуха предсказала юной тверичанке хорошего мужа, семерых детей и милость Всеблагого Отца. Мать заохала, суровый отец, прячущий свой страх перед кликушей за крепко сжатыми зубами, растаял, и в чашу для подаяний щедрым дождем посыпались монеты. Вечером старуха отдала их слепому Гладу-Вороне. Тот унес подарок Хозяйки Круглого дома в свою деревню Утайку. Там он разделит их между соседями, и деревня всю зиму будет в сытости, дети останутся живы, а весной в землю лягут хорошие семена. Это правильно. Это часть ее жизни.

Старуха, предсказывая, посмотрела девочку-тверичанку. Душа у той оказалась чистенькой, как мартовская льдинка. Солнце навылет освещало ее. Человеку с такой душой нужно жить ясно и просто — растить детей, любить мужа, работать и умереть вовремя, просто уснуть в окружении домочадцев. И старуха отпустила девочку с миром.

…Утро началось, случилось. Бронзовый человек бестрепетно смотрел в лицо встающему над дальним лесом солнцу. Старуха выбралась из хижины, налила воды в черепок, лежащий у порога. Из зарослей квелых лопухов выскочила трехцветная кошка, упруго потерлась о черные ноги старухи. Цепко схватив зверька за шкирку, старуха ощупала раздутое мохнатое брюхо, и улыбка растянула ввалившийся рот. Хорошо — скоро кошка родит котят. В последние годы крысяки заполонили подземелья Каменного урмана. Они несут Черную смерть. Нынешние люди не умеют бороться с нею. Значит, нужны кошки. Много кошек. Старуха кормила и привечала пушистых созданий, и вокруг ее хижины хороводилось уже больше сотни разномастных усатых зверьков.

Налетел ветер, зашумел верхушками кленов. С тихим шорохом посыпались большие кожистые листья. Старуха принюхалась. Ветер пах тонкой горечью палой листвы. Это был аромат осени, увядания, грядущего вечера года.

Жизнь — вечное движение по кругу, от рассвета к закату, от ночи к дню и обратно. Она проста и понятна тем, кто хочет постичь и познать ее суть. Надо лишь поднять голову и глянуть чуть дальше остальных, тех, кто топчется на этой круговой дороге, не умея или не желая оторвать глаза от повседневных свершений. Каждый день и каждая ночь жизни наполнены множеством событий, мелких, ничего не значащих происшествий, которые тем не менее кажутся людям наполненными решающим смыслом в своем воздействии на судьбы мира. Рассвет приносит надежду, закат отбирает ее, и отчаяние охватывает души живущих. Но после мрака ночи наступает очередной рассвет, и надежда вспыхивает с новой силой. Так было, есть и будет всегда.

Но старуха учуяла в движении воздуха и еще что-то. Еле ощутимый запах перемен, обновления бытия заставил ее узкие ноздри затрепетать, как это бывает только у молодых девушек, готовящихся стать женщинами.

— Они идут, — прошамкала старуха, повернувшись лицом к бронзовому болвану. — Слышишь? Они идут…

Рассказ Бойши, простой и бесхитростный, многое прояснил и расставил по местам. Многое — но не все. Тамара так и не поняла, кто такие итеры, чем они отличаются от жителей городища, именуемых чистунами, и почему между ними вражда.

— Итеры — хранители древних знаний, — важно пояснил парень. — Мы многое помним и многое умеем. А чистуны… Они Человеку-Без-Имени, что заветы Всеблагого Отца извратил, поклоняются, порядки его поганые чтят. Живут как дикари. Знаний у них нету и с незнатями… Эх, да чего говорить! Быдляки, они быдляки и есть.

— А Трое Присоединившихся — они к кому примкнули? — продолжила выспрашивать Тамара.

— Когда была Последняя война и войска итеров разгромили у Сонного брода, Пятеро Отважных вызвались задержать рати Всеблагого Отца, чтобы остальные смогли уйти и спастись. Семь дней удерживали они Чальную теснину, семь дней насмерть стояли на волоке, не пуская врага к верховьям Вольной реки. А остатки армии итеров вместе с обозом, в котором были женщины и дети, двигались к озеру Вольго. И вот в дороге вышла у них распря, и трое мужчин сказали: «Надо помочь храбрецам, ибо медленно идет обоз и не успеть нам». Они были ранены, но все равно нашли в себе силы превозмочь запрет старейшин и вернуться в Чалую теснину. И в день, когда Человек-Без-Имени бросил своих чистунов в решающую атаку, трое встали рядом с пятью и не дали врагам пройти.

Бойша замолчал, его голубые глаза затуманило.

— Они погибли. Все. Но итеры уцелели, сумев уйти вниз по Вольной. С тех пор мы чтим всю Восьмерку Героев — Пятерых Отважных и Трех Присоединившихся. Правда, наши набольшие — учителя и профы — считают, что Трое, среди которых был и мой пращур, нарушили приказ Первого нарука и потому недостойны такого уважения, как Пятеро. Им, конечно, виднее, и никто не спорит. Мы, итеры, сильны укладом своим…

— А по-моему, эти Трое — еще большие герои, чем те, Пятеро, — задумчиво накручивая локон на палец, сказала Тамара. Итер с удивлением на нее посмотрел, но ничего не сказал.

Похлебав подогретый кулеш и запив его сбитнем, они еще долго сидели у затухающего костра. Бойша сходил в обозначенный Тамарой закуток и принес свои вещи. Больше всего итер обрадовался автомату и тетради.

— Век буду помнить. Спасибо тебе, девица!

— Я не одна. Если бы не Мыря… — улыбаясь, начала Тамара, но, заметив, как помрачнел Бойша, не стала продолжать, а спросила про тетрадь.

— Вот чего не знаю — того не знаю, — развел руки итер. — Проф взгляд на болотищах под Псковом-градом пять лет сиднем сидел, выноски рассылая. Только Великий Постулат да нарук знают, чем он занимался. И теперь не спросишь — убили профа и менесов его. Чистуньг да незнати убили! А текст тайным словом написан. Никому его не Разгадать, кроме нарука.

Мыря, с которым Бойша старался не разговаривать, ушел спать. Свечерело. Высыпали звезды, по-осеннему крупные, яркие. Слушая рассказы итера, Тамара открывала для себя новый, совершенно неизвестный мир, и это открытие пугало ее и манило, как манит все неизвестное.

Бойша говорил о разных землях и разных народах, о горах и реках, о городищах и лесных чащобах, о зверях и птицах. Молодой итер много где побывал, но Тамара смотрела на здешние диковины его глазами и очень многого не понимала. Временами ей казалось, что в странных названиях она угадывает отголоски знакомых слов и топонимов, но порой слова Бойши ставили ее в тупик. Как понять, кто такой срыга? Как выяснить, где находится долина Тысячи капель? Почему чистуны отказались от технологического пути развития?

Хорошо хоть звезды тут светили такие же, как дома. Тамара без труда нашла Большую Медведицу, уже наклонившую ручку своего ковша к горизонту, обозначив тем самым приход осени. Бойша, проследив ее взгляд, убежденно сказал:

— Там, на звездах, живут люди. Все — итеры. Когда-то мы тоже умели строить железных коней, способных подниматься в запредельные выси. Но по велению Человека-Без-Имени и силой его чар все высшие знания погибли в огне…

— Да кто такой этот ваш безымянец? — раздраженно воскликнула Тамара.

— У-у-у, это великий, величайший чаровник, — с некоторой боязнью в голосе произнес Бойша. — Он служил Всеблагому Отцу, который переиначил наш мир, проторил для людей новый путь. Всеблагой оживил чары, дал свободу незнатям. Некоторые профы говорят, что он погубил человечество, некоторые — что, наоборот, оно стояло на краю гибели, а Всеблагой Отец нас всех спас и теперь дело итеров — возродить цивилизацию. Но Всеблагой сгинул, а его место занял Человек-Без-Имени — и началась Последняя война. Не знаю… Я не умею заглядывать так глубоко. Одно скажу точно: итеры не прибивали Всеблагого к вратам ада. Это брехня. Во-первых, у ада нет никаких ворот

Во-вторых, вряд ли даже наши могучие и мудрые пращуры справились бы со Всеблагим. Он сам ушел. Сгинул куда-то, и мне кажется… — Итер опасливо оглянулся, словно кто-то мог подслушать его слова, и, понизив голос, быстро проговорил: — Мне кажется, что он по-прежнему здесь, в нашем мире. Сидит где-то и смотрит, как мы все живем. А может, и не просто смотрит…

И тотчас же где-то на юго-востоке тучи окрасило темное пламя. Бойша осекся, подтянул к себе шибало и большим пальцем правой руки скинул предохранительную скобу.

Больше они в тот вечер ни о чем ТАКОМ не говорили, обсуждая насущные, ближние, как выразился итер, дела — как им быть дальше.

— Мне на восход надо, в лабу к наруку — тексты отнести. Тал инка, невеста, меня ждет, — рассуждал Бойша. — Токмо коня повернуть я не смогу. Стало быть, пока к Пятипалой росстани не подойдем, мне с вами ехать придется.

— А если Мыря сумеет коня этого… ну, перечаровать?

— Мыря… не верю я незнатям. Твари они. Себеумцы.

— Да ты что! — возмутилась Тамара. — Мыря — он не такой! У нас незнати вообще другие, не как здесь!

— Где это — у вас? За Краем мира, что ли? — хмыкнул Бойша.

— Вроде того, — уклончиво ответила девушка. — Ладно, давай спать. Я устала…

— Хорошо. Иди, ложись, а я тут посижу. Выспался за недужные дни, — пробурчал итер, подбрасывая в притухший огонь охапку веток.

Тамара поднялась, запахнула плащ. Перед тем как уйти, она задала последний вопрос:

— Ты сказал — у ада ворот нет. А сам ад есть?

— Ясное дело. Наши туда выноску делали, давно, я ещё не родился. Ад на закате, далеко, за Белой пущей, в сорока днях пути от нее. Там между ледяных полей в земле дыра, большая. В ней огонь и чад стоит. А вокруг незнатей видимо-невидимо. Он и есть ад.

Утром путники собрались у остывшего кострища на совет. Мыря, спозаранку ощупав наведенные на коня чары, уверил Тамару, что сумеет снять их, чтобы повернуть древесный корабль туда, куда надо. Осталось только решить — куда.

И тут девушка снова вспомнила про слова Теребеньки о кликуше из Каменного урмана.

— Ого! — Итер покачал головой. — Гиблое место. Прошлый раз я решил, что зряшный ты вела разговор. Но про Зажилиху слава давняя идет, широкая. Может, и вправду поможет она вам себя найти. Ладно, проведу я вас к Круглому дому, а потом уж своей дорогой пойду.

…Бойша, привалившись к спинке лавки, водил ножом по столешнице, вычерчивая путеводные плеши Россейщины.

— Вот Прямоточная плешь. Она ведет с восхода, от городищ Опоясного камня мимо Повольных земель, через Нижний, Володимирский посад, Покровское городище — прямо к Пятипалой росстани. Нам до нее осталось два дня пути. Здесь, по сторонам, всюду мертвоземье и стоят Стражные леса. На Пятипалой Прямоточная разбегается в стороны. К полуночи, на Псковщину, Болотье и Колу, ведет Яблочная плешь. На полуночь и восход, к Ухтомью, бежит Серебряная плешь. На закат уходит Пущева плешь. В Черные земли и Украйщину вот так. через Полесье, можно попасть по Дымной плеши. И наконец, вниз, на полдень, к Светлым горам и землям жаркого солнца, уползает плешь, зовущаяся Кривой. Она как раз ведет в обход Каменного урмана, вот так, так и так. Если незнать повернет коня и мы пойдем по Кривой плеши, то у Прямой воды кинем его и ногами, пешим ходом двинем в урман. Конь идет в обход день-ночь и еще день. За это время нужно отыскать Хозяйку Круглого дома, перетолковать с ней и успеть перехватить коня вот тут, где плешь переходит через речку, называемую Сухонкой. Она течет из Мертвых земель, что к закату от Каменного урмана. Если все сделаем как надо, то и княжеских доглядов избежим, и с Зажилихой повстречаемся.

— Я так понимаю, — сказала Тамара, глядя на Мырю, — самое узкое место этого плана — поворот коня? Точно справишься?

— Не боись! — дурашливо фыркнул незнать. Похоже, его радовала возможность проявить себя. После вчерашней бойни он словно подрос, расправил плечи, во взгляде появилось что-то хищное. Тамара догадалась, что все дело именно в смерти дружинников, подпитавших незнатя тем, что в документах Управления Т обозначалось как «некробиологическая энергия».

— Если он чары сбросит, я даже вручную смогу. — Бойша сунул нож за сапог, но на домового смотреть не стал. Он до сих пор не мог преодолеть неприязнь к незнатю, неприязнь, впитанную им с молоком матери. «Увидишь незнатя — убей» — это знал каждый итер. И вот теперь злейший враг оказался и не врагом вовсе, а едва ли не первейшим другом — от смерти спас не единожды, руку судьбы отвел и почти что одно дело с Бойшей делает. Умом понимая все это, все равно не мог Бойша говорить с Мырей — скулы сводило, а рука сама к шибалу тянулась. Тамара все видела, но молчала, понимая — словами ничего не исправить, тут нужно время.

Готовиться к походу начали загодя. Съестного припаса в трюме оказалось с избытком — все ж не на троих, на два десятка здоровых мужиков заготовлялось. Оружие, теплую одежду, воду в долбленых баклагах, всякие необходимые в дороге мелочи, от иголок с нитками до соли и зажигалок, разложили по мешкам, увязали их по всем правилам — чтобы спину не давило, грудь не пережимало, книзу не оттягивало.

Бойша вычистил автомат, набил магазины-ульи патронами, передернул затвор и легко вскинул длинноствольное оружие, как бы в шутку прицелившись в спину незнатя, согнувшегося над мешком.

— Не балуй, — не оборачиваясь, низко, утробой прогудел Мыря. Итер стер с лица усмешку, опустил оружие и ушел на нос коня. Тамара пошла следом. Растущая с каждым днем пропасть между ее спутниками пугала и тревожила девушку.

— Он же тебя спас! — втолковывала она итеру, но Бойша только выше задирал окаменевший подбородок, оглядывая земли по ходу путеводной плеши.

Прошел день, минула неожиданно спокойная, тихая ночь. Скрипел, бормотал на разные голоса, постанывал, как от боли, древесный корабль с чудным и страшненьким именем «Гиблец», неся двух людей и нелюдя навстречу их судьбе.

Ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться на закат, но ещё не поменяло цвет, Бойша тревожно окинул взглядом окрестности и велел уйти с палубы.

— А что случилось? — удивилась Тамара.

— Мертвоземье близко. Учителя говорят, что в таких местах лучше под крышей быть.

— Ты вот часто говоришь — мертвые земли, мертвые земли. А что это такое?

— Учителя рассказывали нам, что еше до пришествия Всеблагого Отца в тех местах, где ныне мертвоземье, падали с неба особые снаряды, излаженные где-то в очень далекой стороне. Внутри снарядов содержались… ну, искры такие невидимые, вроде тех, что дают жизнь связницам, светочам стеклянным или филин-глазу. Только эти искры убивают. Поэтому на мертвых землях никто не живет. Вернее, не жил раньше. Теперь же, сказывают, селится там разный люд, те, кому в княжеском ярме тяжко. Болеют, но живут.

— Ясно. — Тамара поежилась. — И много у вас зараженных территорий? Мертвых земель то есть?

— Много. — Бойша для убедительности развел руки в стороны. — Там, где путеводная плешь через них либо около проходит, Всеблагой Отец Стражный лес насадил — для защиты.

Сидя в темноте трюма, путники коротали время до вечера. Итер достал свое странное банджо, называемое звонником, разложил гриф, вытащил из пенальчика струны, долго настраивал инструмент. Наконец, тряхнув волосами, он запел, выбивая пятерней рваный, тревожный ритм:

Горящим факелом в берлогу — ногу обожгло.

Два глаза мелкого калибра целятся насквозь.

Четыре лапы на спасенье — когти и клыки.

Беги, сынок, скажи, что завтра будет новый день.

Медведь выходит на охоту душить собак…

Медведь выходит на охоту душить собак…

За дальним лесом выйдет солнце на новый лад.

Сверкнут арканы, сети, плети, суки на цепях.

По деревянному помосту тяжело бежать,

Промокла шкура под нагайкой — рёв и разворот!

Медведь выходит на охоту душить собак…

Медведь выходит на охоту душить собак![2]

Тамара глядела на порозовевшее, но все еще худое после болезни лицо парня, на твердый подбородок, поблескивающие глаза и чувствовала, что ей приятно рассматривать этого вроде чужого, но в то же время ставшего уже близким человека. «Он мне нравится, — поняла девушка. — Сильный, ловкий, умелый. С незнатем один на один схватился, не побоялся. Среди врагов держался с достоинством. Да уж, Тамара Павловна, вот тебя и угораздило…»

Отношения с молодыми людьми у Тамары, надо признать, складывались трудно. Было несколько ухажеров в институте, но их, похоже, больше интересовала возможность улучшить свою успеваемость за счет умненькой однокашницы. Впрочем, никаких романов ни с кем у Тамары не случилось, и виной тут была она сама, точнее, ее характер. Знакомые ровесницы вовсю крутили с парнями, кто-то выскакивал замуж, а про Поливанову говорили втихаря: «Не такая уж она и страшненькая. Очки снять, прическу сменить — вполне ничего будет. Но не умеет себя подать. Синий чулок. Так и просидит в девках до климакса». Тамара про эти разговоры знала, но относилась ко всему спокойно, уверенная — придет время, и она встретит того единственного, которому не важна будет ее внешность и ради которого она изменит свое отношение к мужчинам. И вот неужели? Неужели это произошло? И где — в чужом мире, с парнем, у которого есть невеста?

Рассматривая поющего Бойшу, Тамара украдкой кусала губы. В конце концов она решила: «Пусть все идет как идет. Пока нам надо в Каменный урман к кликуше. Вот доберемся, поговорим, а дальше видно будет…»

…Бойша растолкал Тамару затемно.

— Что случилось? — зевая, спросила девушка.

— Буди незнатя — коня пора заворачивать. Пятипалая росстань на подходе! — встревоженно сказал итер.

Мыря поднялся легко, точно и не спал. На палубе он скинул епанчу, кожух и, оставшись в одной гимнастерке, с хрустом размял пальцы.

— Как лучше-то? Ветер повернуть или парус схлопнуть?

— Скажи ему, что у коня путь надо отнять, — зло и непонятно прошипел Тамаре стоящий в двух шагах от незнатя Бойша.

— Слышь, мил-друг! — озлился и Мыря. — Ты или по чести давай, или иди отсюда. Умник, мать твою!

Итер пробормотал себе под нос что-то нелицеприятное для домового, но больше ваньку не валял, отвечая на вопросы незнатя быстро и четко.

— Расчаровку сделать не сложно, — задумчиво рассуждал Мыря. — Да только как бы не увело коня в сторону. Нет, вначале остановлю-ка я его…

И остановил! Кинул сплетку, скатал в тугую трубу парус, приопустил пузырь. Сразу стих треск и скрежет, смолкли стоны. Древесный корабль темной громадой застыл на плеши, и жуткая тишина затопила Стражный лес.

— Ох ты! — водя руками перед собой, вскрикнул вдруг домовой. — Побежало, побежало… Затейливо тут все обставлено, затейливо… Ладно, вот тут почистим, это перевяжем… Ну, готово! Дальше чего?

— Надо, чтобы на Кривую плешь он повернул и до Сухонки по ней шел, — ответил итер.

— Ага, — кивнул незнать, не открывая глаз. — Стало быть, на другую линию переводим. Вот так, так и так… Запускаю?

Бойша промолчал, за него добро дала Тамара. Парус с треском развернулся, тягловые жилы зазвенели, и конь тронулся, содрогаясь всем своим древесным нутром…

— Ну вот, — мрачно и торжественно сообщил Мыря. — Теперя тем, кто все это измыслил да изладил, считай, сигнал пошел. Кабы эти монтеры не явились по наши души…

Стояло сырое, волглое утро. Солнце взошло, но где-то не здесь, не в этой реальности. Солнце пряталось за завесой облаков, как вор, и небеса мягко светились, словно отлитые из матового стекла. В низинах дрейфовали пласты тумана. Слоеными пирогами они поднимались над землей, повисали на кронах облетевших деревьев, где каждая ветка была украшена множеством капель-жемчужин. Погруженный в тишину, нарушаемую лишь журчанием сокрытого во мгле ручья, мир дремал и не желал просыпаться.

Пахло прелью, палой листвой, гниющим травяным прахом, болотом, засыпающей землей, растерявшей за лето всю свою буйную силу. Ветра не было, временами моросил не по-осеннему теплый дождик.

— Сейчас бы на печку — и спать, — зевая, сказал Бойша, возглавлявший их маленький отряд. Итер, несмотря на едва зажившую рану, шагал уверенно, широко, свободно, но держал автомаг-шибало наготове, и Тамара поневоле начала тревожно озираться, сжимая рукоять сабли. Ей временами казалось, что из сизого туманного марева проявляются какие-то силуэты, доносятся шорохи и приглушенные голоса.

Мыря, напротив, смотрел себе под ноги, пыхтел в бороду, а топорик его был приторочен к заспинному мешку. Незнатя не волновало ни это акварельное утро, ни возможные опасности, подстерегающие путников в тумане. Тревоги домового были связаны с другим: перечаровывая коня, он в полной мере проявил свои способности, нарушив Ровное, упорядоченное течение энергетических потоков, и теперь Ждал, как отзовутся на это здешние чаровники.

По краю заросшего камышами бучила маленький отряд вышел к травянистому косогору. Возможно, это был склон холма, вершину которого съел туман, но Тамаре показалось, что холм больше похож на искусственную насыпь.

— До полудня надо выйти на Топлянку, — сказал Бойша, не поворачивая головы. — Там будет Косая гать. Одолеем болотину — и мы, считай, в Каменном урмане.

Склон закончился, они очутились на узком — шагов пять в ширину — гребне, за которым колыхалось туманное море. Кое-где над ним застывшими взрывами торчали купы деревьев.

— А что означает слово «урман»? — вполголоса поинтересовалась Тамара.

— Урман? — удивился итер. — Нешто не знаешь? Где деревья гуще растут — там и урман.

Тамара хотел уточнить — всякий ли лес называется урманом, или, к примеру, только лиственный, но обо что-то запнулась в мокрой траве и едва не упала.

— Под ноги гляди, — буркнул сзади Мыря. Тамара поглядела — из земли торчал обросший рыхлым ржавым панцирем обрубок рельса. Не успела она удивиться и осмотреть находку — низкий, протяжный вой разлился над гребнем, заставив сердце сжаться в тугой пульсирующий комок. Вой был многоголосым и шел, казалось, со всех сторон.

— Что это?! — прошептала девушка.

— Псы, — коротко ответил Бойша. — Далеко покамест. Торопиться надо. Они по осени сытые должны быть, но лучше не проверять. Ежели чего — беги ко мне и за спину вставай.

— Хорошо, — с дрожью в голосе сказала Тамара. То, что итер ничего не сказал незнатю, она уже не заметила. Страх переполнял ее, как вода — плотину. Удивительно живописное утро обернулось зловещим и смертельно опасным днем, при этом что-то подсказывало Тамаре — в Каменном урмане будет еще хуже.

Вой теперь неотступно преследовал отряд. Туман мало-помалу таял, расслаиваясь на длинные пряди, уползавшие в лощины подобно змеям. Тамара вертела головой, пытаясь заметить их клыкастых преследователей, но пейзаж вокруг был безжизненным — только деревья, кусты, трава и мгла, отступающая вдаль.

— Топлянка! — объявил Бойша, легко сбегая с заворачивающей насыпи. То, что это насыпь, густо заросшая травой, Тамара поняла уже давно, а рельс навел ее на мысль, что насыпь могла быть железнодорожной! Впрочем, сейчас все это не имело особого значения — вой начал перемежаться отрывистым лаем, по обе стороны от насыпи затрещали кусты. — Скорее! В урёмник они не сунутся, там лягвы! — Итер оглянулся поверх голов Тамары и Мыри, привычным движением скидывая предохранительную скобу шибала.

— Что еще за лягвы?.. — пискнула Тамара, вламываясь в густой карандашный кленовник, заполонивший подножие насыпи.

— Они троих не одолеют, — отмахнулся Бойша. — Осокорь черный видишь? Да не там, левее! Вот на него и держи. Я последним пойду, можа, и пришибу пару тварей.

Под ногами захлюпало, земля сделалась упругой, подпружинивая каждый шаг. Осокорь темной пятерней маячил сквозь густой переплет тонких веток. Мыря нагнал Тамару, пробухтел, тяжело дыша:

— Саблю достань!

Сам незнать уже сжимал в руках топорик, на ходу срубая мешающие идти тонкие деревца. Лай доносился теперь отчетливо, и Тамаре казалось, что она уже чувствует жаркое дыхание неведомых псов, сжимавших вокруг путников гибельное полукольцо.

Грохнул выстрел, за ним — второй, и кленовник огласился жалобным скулежем и рычанием. Бойша что-то крикнул, но из-за треска веток слов итера было не разобрать.

Заросли кончились внезапно, и Тамара едва не влетела в черную, стоялую воду, по которой во множестве плавали бурые листья. Незнать обогнал девушку, без сомнений шагнул в болотину, сразу провалившись по пояс.

— Тут неглубоко, а от осокоря гать начинается, — крикнул подоспевший Бойша. — Если лягва появится, не бойтесь. Вперед!

И они пошли вперед, бедрами раздвигая пузырящуюся, пахнущую гнилью воду. Позади псы выметнулись на край болота, и их злобный лай ударил Тамару по ушам. Она обернулась и ахнула — стая насчитывала не менее пяти десятков крупных лохматых зверей песчано-палёнойой масти. Но более всего поразил Тамару вид тварей. С собаками они имели мало общего — кривые толстые ноги, длинные крокодильи морды и огромные, выпученные глаза. Жуть!

— Хвала Великому Постулату, повезло, — бросил итер, заметив, куда посмотрела девушка. — На ровном месте сожрали бы за милую душу. Они не волки, отступать не умеют…

Лишенный коры, почерневший, точно от горя, тополь возвышался над болотом подобно стражу. К его стволу было прислонено несколько кривоватых шестиков-щупачей. Гать нашлась легко — из воды по ее краям торчали вешки.

— Долго болотина-то будет? — спросил низкорослый Мыря, которому приходилось тяжелее других — вода местами достигала незнатю до груди, моча бороду.

Бойша проигнорировал вопрос домового, тыча щупачом перед собой. Гать скрывалась под водой, но идти стало намного легче — ноги теперь не вязли в иле, не проваливались в ямы. Тамара посмотрела вперед. Болото широко разлилось окрест, то там, то сям над застывшим зеркалом воды поднимались мертвые деревья. Параллельные линии вешек уходили вдаль, заворачивая влево, к темнеющей сквозь дождевую пелену возвышенности.

— Это Заплотный увал, — пояснил Бойша. — От него считают границу Каменного урмана. Там привалимся, перекусим, посушимся.

— А собак… ну, псов в смысле, там нету? — шагая следом за итером, не могла не спросить Тамара.

— Не, в урмане псы не живут, — весело отозвался Бойша. — Клювачей вот там полно, но они уже спят, их время — ночь. Ну, и крысяки…

— Крысы?! — округлила глаза Тамара.

— Не, крысяки. Не знаете, что ли? Но мы же в увалы да камни не полезем, по путям двинем. Не боись!

— Как же, «не боись», — проворчал за спиной девушки незнать. — Тут бы артиллерией поработать да дивизию танковую туда-сюда прогнать раз десять, тогда можно и не бояться…

Они уже почти прошли гать, оставив болото позади, когда вода поодаль вдруг взбучилась белесым пузырем и над поверхностью появилась огромная зеленая морда, плоская, широкая, вся в бородавчатых наростах и подтеках ила.

— Стойте! — скомандовал Бойша. Все замерли. Маленькие глазки жуткой твари внимательно оглядели людей и остановились на Тамаре. Девушка медленно передвинула руку и взялась за рукоять сабли. Ей было уже не страшно. В ушах гулко толкалось сердце, во рту пересохло. Существо, обитавшее в болоте, по габаритам могло соперничать с джипом, каким-нибудь «хаммером» или «субурбаном». И пасть его не уступала размерами автомобильному капоту.

«Просто так не дамся, — обреченно решила Тамара. — Почему Бойша не стреляет? Почему медлит?..»

Несмотря на кажущуюся неуклюжесть, обитатель болота прыгнул так быстро, что девушка не успела даже вскрикнуть. Вмиг оказавшись совсем рядом, тварь распахнула беззубую пасть и выметнула толстый, неприятно-розовый язык. Он липкой полупетлей охватил Тамару и сдернул с гати.

— Ай-я-я! — взвизгнула она, отчаянно пытаясь вырваться.

— Не бойся! — крикнул итер, даже не подумав снять с плеча шибало. — У нее слабые…

Хватка языка исчезла, едва Тамара очутилась в пасти чудовища. Мягкие холодные челюсти сжали ее где-то в районе талии — ноги внутри, голова и руки снаружи. Задохнувшись от ужаса — ее ели заживо! — Тамара забилась, как муха в паутине, разбрызгивая мутную воду. Она выронила саблю, потеряла шестик-щупач, каждую секунду ожидая, что через миг скользнет в сжимающуюся глотку болотной твари. «Она сейчас меня проглотит!!!» — жарко звенело в голове девушки.

— По-о… По-могите-е-е!!! — отчаянно заорала Тамара.

И неожиданно увидела совершенно спокойное лицо итера. Бойша, стоя на гати, протягивал ей шестик.

— Хватайся!

Судорожно сжав руками скользкое дерево, Тамара зажмурилась — и оказалась в объятиях Бойши! Разочарованно заклокотав горлом, упустившая добычу лягва попятилась и канула в бурлящей болотной жиже.

— Дурак!! Чурбан! — едва не с кулаками набросилась на итера Тамара. — Мог бы предупредить! Почему не стрелял?

— Да я… — растерялся Бойша. — Я же… патроны беречь надо! И так два на псов потратил.

— А ты чего смотрел?! — переключилась девушка на невозмутимого незнатя. — Хоть бы пальцем пошевелил!

— Он же сказал, что это не страшно, — пожал плечами Мыря. — Чего разошлась-то? Давай, пошли, немного уже осталось. Ночевать, что ль, на этом болоте?

И они пошли. Тамару трясло от пережитого, ноги были точно ватные, перед глазами качалось темное колючее пятно. «Я сейчас грохнусь в обморок, — решила она в какой-то момент, — и пусть несут! На себе пусть несут, гады!» Но обморока не случилось. Болото заканчивалось, вода поднялась до щиколоток, потом и вовсе освободила осклизлые бревнышки гати, а впереди уже поднимался заросший травами, заплетенный ежевикой, ощетинившийся кустами дикой малины и сарытника Заплотный увал…

Привал был недолгим. Костер разжечь не удалось — слишком промокло, отсырело за предыдущие ненастные дни все вокруг. Погрызли сухарей, пожевали сушеных яблок, выпили по полчашки холодного сбитня из баклаги. У Тамары зуб на зуб не попадал. Когда стало понятно, что огня не будет, девушка разозлилась.

— Тоже называются мужчины! Если я заболею… — с угрозой в голосе начала она и осеклась, поняв, что угрожает самой себе. Если она заболеет здесь, в этом страшном, непонятном мире, то просто умрет. И все.

— Отвернитесь, — сердито бросила спутникам девушка и полезла в мешок за мужской одеждой, снятой незнатем с неведомого покойника еще до прибытия «Гиблеца» в Покровское городище.

— Ты так на отрока похожа, — улыбнулся Бойша, когда Тамара закончила переодеваться. — А штаны-то на тебе лиходейские, да и плаш ихний.

— Лиходейские?

—

— Ну, лиходеи такие носят, — охотно объяснил итер. — Лиходеи… Не знаешь, что ли? Куплецов которые потрошат, коней приступом берут, деревни на выкуп ставят.

— Бандиты? — удивилась Тамара.

— Ну ясно же, — влез в разговор Мыря. — Разбойники. Видать, там, в коневом брюхе, кто-то из них свой край и нашел, а одежа его, вишь, послужила.

— Все, пора дальше двигать, — сразу посуровел Бойша. Итер всегда напрягался, когда слышал голос домового. С незнатем он все так же подчеркнуто не разговаривал и даже не смотрел в его сторону.

Перевалив через гребень Заплотного увала, поросший корявыми, разлапистыми соснами, путники проломились через мелколесье к видневшимся вдали скалам. Тамара шла следом за Бойшей, тревожно озираясь. Вместо потерянной на болоте сабли она привесила к поясу позаимствованный у незнатя длинный тесак с пилообразной тылиной клинка и на всякий случай держала правую руку на оплетенной кожаным ремешком рукояти оружия. Мыря же, напротив, не выказывал никаких признаков беспокойства. Шагая позади девушки, он вертел головой, разглядывая окрестности, щурился на светлеющее небо и даже фальшиво насвистывал сквозь зубы какой-то трудноузнаваемый мотивчик.

Очень скоро Тамара поняла, почему это место называется Каменным урманом. Камень был здесь повсюду. Из земли торчали поросшие мхом валуны, меж деревьев высились покрытые ковром жухлого хмеля и плюща утесы, то и дело встречались провалы, в которых чернела застойная, мертвая вода, густо усеянная ольховым листом и древесным сором.

Идти было трудно. Плотные заросли, кусты и достигавшая колен травяная подушка, сплошь перевязанная плетями ежевики, зелено-бурой стеной поднялись на пути. Бойше приходилось буквально прорубать дорогу, словно в джунглях.

— До Дырявых гольцов доберемся — и на полдень свернем, — тяжело дыша, сообщил он в краткий миг отдыха. — Там барме конец, — прямоходный путь начнется, Торным логом зовется. По нему мы должны к Красной осыпи выйти и вдоль реки идти на восход…

— Река-то как у вас теперь зовется? — странно спросил Мыря, но итер, как обычно, ничего не ответил незнатю.

Заросли кончились, дурноплет расползся в стороны, и Тамара увидела впереди издырявленные множеством каверн серые скалы, пятнистые от лишайника. Над обломанными зубьями вершин кружили птицы, где-то прострекотала белка. Между скал открылась широкая травяная лощина, ведущая на юг. Она постепенно понижалась, и было видно, что скальные массивы тянутся по обе стороны на много километров.

«А ведь это не скалы! — присмотревшись, поняла девушка. — Дома… Многоэтажные дома без крыш, с выбитыми окнами, разрушенные, заросшие всякой дрянью, мертвые… Город. Каменный урман — просто заброшенный город. Природа вернула себе то, что было отнято у нее. Интересно, как он назывался?»

— А ты не поняла еще? — вопросом ответил на ее невысказанный вопрос Мыря.

— А ты понял? — в тон незнатю произнесла Тамара.

— Я-то? Ясное дело. Вот гляди, девка: мы Кольцевую минули, дворами шли долго и теперь на перекрестке стоим. Вот так — одна улица, вон — другая, а Торный лог — просто шоссе. Альтуфьевское, не иначе…

— Это… Москва?! — У Тамары дрогнул голос.

— Она, матушка, она, родимая, — кивнул домовой. Он хотел еше что-то добавить, но тут шедший впереди итер сердито зашипел, присев и указывая рукой куда-то вдаль.

— Что? — на четвереньках подобравшись к нему, шепотом спросила Тамара.

— Нарывники. Ватага стан разбила в логу. Во-он там, видишь, дымок? Они за Смерть-рекой живут, ума не приложу, чего их сюда занесло… — В голосе итера слышался испуг.

— А нарывники эти, они… опасные?

— Чужаков убивают сразу Обычай такой. Головы отрезают и на колья ставят. У них городище есть, так вокруг в шесть колец городьба с черепами.

— И как мы теперь?

— Сквозь гольцы пойдем, — решительно тряхнул чубом Бойша. — Но чур — за мной след в след! Иначе смерть. Камень посыплется — и все.

…Здесь уже ничего не напоминало о присутствии человека. Окна без стекол, проемы без дверей, квартиры без мебели. Безжалостное время, ветер, вода, зимняя стужа и летняя жара оголили стены, сожрали краску, обои, металл труб и поручней, рамы и косяки. Полы укрывал толстый слой земли, через выкрошившиеся подоконники перекинулись ветви деревьев, стебли трав, повсюду росли грибы, пятна плесени темнели на щербатом бетоне. В углах колыхались полотнища паутины.

Даже гвозди, когда-то забитые в стены, изглодала ржавчина, и от них остались лишь дырочки, заполненные бурым оксидным порошком. Правда, в одной квартире Тамаре попалась на глаза уцелевшая вещь — стеклянная рамка, косо висящая на пушистом от чешуек разлагающегося металла нержавеющем кронштейне. Что в ней было — фотография, картина, грамота, — установить было уже нельзя, но сама рамка осталась. Впрочем, судя по множеству мелких трещинок, вскоре и ей суждено было кануть в небытие.

Один лишь пластик стоял насмерть, нет-нет да и напоминая, что когда-то в этом сером царстве праха жили яркие цвета. Тамара замечала то торчащее из зарослей мокрицы оранжевое горлышко бутылки, то белый провод, змеящийся из дыры в стене, то подлокотник кресла, а то и детскую игрушку, розового пупса с залепленным грязью лицом, тянувшего к ней бессильные согнутые ручки.

Она не знала, сколько времени прошло с тех пор, как город обезлюдел, понимала только, что очень много, возможно, не одна сотня лет, но даже теперь было заметно, что здания разрушило именно время и стихии. Жители уходили из целого города, хотя и уходили в спешке, иначе не бросили бы детские игрушки.

Второй час пробирались они через мертвые дома, второй час Тамара плакала без слез, ощущая, как наливается в душе тяжестью и болью новое, неизвестное ей доселе чувство — чувство всеобщего горя.

Теперь в ее городе жили нарывники, отрубающие людям головы, хищные твари вроде псов с крокодиловыми пастями, клювачей и крысяков, да еше какая-то кликуша. Нормальных людей не осталось. Совсем.

«Они никогда не покинули бы Москву по своей воле. Беда, страшная беда выгнала их из домов, заставила бросить квартиры, вещи — и бежать. Что же случилось? Что произошло с моим городом?» Следом за этой мыслью пришла другая, еще более черная: «А ведь я могу зайти и в свой дом…»

У Тамары перехватило горло. Она остановилась, без сил опустилась на кучу какой-то гнили, привалилась спиной к осыпающейся стене. Бойша, обернувшись, поспешил к девушке.

— Здесь нельзя быть долго, — тихо сказал он, склонившись к самому уху. — Вставай! Надо идти…

Мыря молча снял с Тамары заплечный мешок, повесил себе на грудь. Итер взглянул на незнатя, и во взгляде его впервые промелькнуло уважение.

— Вставай! — повторил он. — У страха глаза велики, но тут и правда дурное место. Крысяки…

— Да, да. — Тамара сквозь слезы попыталась улыбнуться, но у нее вышла только жалкая гримаса. — Все, я уже… Это просто нервы, эмоции.

— Что? — не понял Бойша.

— «Что-что», — передразнил его Мыря. — Видишь, девка не в себе? Не тормоши ее.

И маленький отряд продолжил свой путь через застывшие в немоте дома мертвого города, пролезая через оконные проемы, поднимаясь по лестницам, замытым наносами до состояния пандусов, обходя провалы и нависавшие над головой плиты перекрытий. Давно уже остался позади стан зловещих нарывников, но итер все не решался выбраться на открытое пространство, тревожно прислушиваясь к каждому шороху. Тамара обратила внимание, что Бойшу волнуют именно тихие звуки. Когда где-то неподалеку, в соседнем здании, скрытом от глаз стволами деревьев, с грохотом обрушилась бетонная плита и густая пыль замглила пространство между домами, он даже не оглянулся. А вот осторожный скрип и попискивание, то и дело раздающиеся по сторонам, тревожили его. Верное шибало уже давно перекочевало из-за спины в руки итера, и девушка тоже волей-неволей насторожилась, на время отвлекшись от своих переживаний.

— Сзади идут. Много, — вдруг сказал незнать, когда путники покинули очередной дом и пересекли кочковатую проплешину, готовясь нырнуть под сумрачные своды следующего здания.

— Впереди тоже, — ответил Бойша. — Давайте-ка сворачивать. На чистом месте они не нападут.

Тамара хотела было спросить — кто «они», почему не нападут, но поняла, что не это сейчас главное, и промолчала.

Выбравшись из окружавших дом-голец зарослей, отрядец остановился в узком прогале, настоящем ущелье, когда-то бывшем переулком в центре Москвы. Бойша посмотрел на расчистившееся небо, что-то смекая, и махнул рукой:

— Туда! Мы взяли слишком на закат. До Красной осыпи еще топать и топать…

Продравшись через густой рябинник, они вышли на открытое место, окруженное лесистыми холмами. «Наверное, это какая-то площадь», — решила Тамара. Она потеряла направление и не могла определить, где они находятся.

— Я ошибся! — радостно воскликнул Бойша. — Вон там Красная осыпь, а за ней Смерть-река.

— Раньше она называлась Москва. И этот город тоже, — поправила его девушка.

— Может быть, — равнодушно дернул плечом итер. — А теперь если попить из нее — умрешь.

— Почему?

— Дык она ж через мертвоземье течет, через Рублеху! Ну, пошли скорее, до заката мы должны выйти к Круглому дому.

Речная долина открылась им с вершины холмистой гряды. Обращенные к реке склоны действительно краснели языками осыпей. Тамара присела, набрала горсть пористых чешуек, пачкающих пальцы.

— Это кирпичная крошка, — объяснил ей Мыря. — Кремль. Здесь стояла крепость Красной печати.

Бойша наклонился к девушке, прошептал:

— Что такое Красная печать?

Тамара припомнила «Глоссарий Темного мира», составленный ею в первые месяцы работы, ответила тоже шепотом:

— Красная печать — совокупность артефактов и магических сил, на протяжении нескольких веков сконцентрированная вокруг первых лиц Российского государства. Сила «Красной печати» позволяет сдерживать давление Темного мира. «Красной печати» служат и личени, и чаровники, и незнати.

Итер округлил глаза, непонимающе пожал плечами. Девушка вздохнула, разжала пальцы. Чешуйки с шорохом просыпались на траву.

…Мимо дубравы, темнеющей на месте высотки на Котельнической набережной, путники поднялись по косогору, с которого сбегало вниз множество ручейков, берущих начало от родников, выбивающихся из тела приречного холма. Сама река, испятнанная полосами отмелей, утыканная серыми бетонными клыками, отмечающими места, где когда-то через нее были перекинуты мосты, серебрилась по правую руку, унося свои отравленные воды через мертвый город — прочь. Тамара, прикрыв глаза ладонью от слепящего солнца, посмотрела на Замоскворечье. Над стеной пожелтевших деревьев тут и там поднимались дымы костров нарывников.

— Как они переходят реку? — спросила она у итера.

— Клади соорудили. Не здесь, у Одной ноги.

— Одной ноги?

— Угу. На закат отсюда из земли возле берега нога торчит железная. Чистуны верят, что это боги низвергли с небес кибернетического человека, которого итеры отправили убить Всеблагого Отца.

— Ты знаешь слово «кибернетический»? — изумилась Тамара.

— Конечно! Я же итер, — ответно удивился Бойша.

Девушка благоразумно решила не спрашивать у парня о значении этого слова, переведя разговор на другое:

— А много еще у вас… таких вот пустых городов?

— Много. Сто, наверное. Или даже больше.

— Но почему люди покинули их?

Бойша хмыкнул, в очередной раз посмотрел на Тамару, как на ребенка:

— Известно почему — Всеблагой Отец велел. «И рек он: города старого мира есть средоточие скверны и греха. Покиньте их, забудьте о „технической силе“, оставьте диаволово — диаволу, и спасетесь». Это каждый знает.

…Теперь они шли строго на восток по широкому прогалу, бывшему когда-то шоссе Энтузиастов. Здесь не было таких зарослей, как в северной части города, лишь изредка встречались светлые березовые рощицы да в низинках корявились полуоблетевшие ивы. Мосты, столбы освещения, эстакады — все разрушило беспощадное время, и высокий бурьян вольно зеленел там, где когда-то проносились бесконечные вереницы машин.

Остовы зданий тонули в крапивном море. Высоченная, заматерелая к осени крапива была повсюду. Уже битая ночными заморозками, она потемнела, опустив к земле большие зубчатые листья. Толстая дернина, наросшая поверх асфальта, питала эти заросли соками. Ковырнув носком сапожка слой палых листьев, Тамара брезгливо отдернула ногу — в жирной земле копошились черви, разлагающие отжившую лиственную плоть, обращая ее в гумус.

Солнце опустилось к изломанному горизонту, ветер нагнал облака, захолодало. Тамара по силуэтам осевших домов пыталась понять, гДе они сейчас находятся. Получалось, что прошли станцию метро «Авиамоторная» и подходят к перекрестку шоссе Энтузиастов с проспектом Буденного. На душе у девушки после шока, который она пережила в самом начале пути, поселилось умиротворенное спокойствие. Мертвый город больше не пугал ее, не надрывал сердце. Прав был сын Давидов Экклезиаст, царь Иерусалимский: «Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки. Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: „Смотри, вот это новое“; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после».

Две вещи волновали теперь Тамару — как понять, что здесь произошло, и как вернуться домой? Но волнение это было далеким, фоновым, как сказали бы ее коллеги из Управления Т. Она уже поняла — в этом мире нужно жить сегодняшним днем, не загадывая далеко вперед, а вопросы решать по мере их возникновения. Сейчас их целью была Хозяйка Круглого дома, до которого еще нужно суметь добраться.

Бойша закричал, когда по левую руку от путников взметнулись в вечернее небо багряные вершины Измайловского парка, превратившегося в непролазный буреломный лес. Итер ушел довольно далеко вперед, выискивая приметы, указывающие на тропинку к Круглому дому. Теперь он сломя голову несся обратно, размахивая автоматом, и надрывался от крика:

— Прячьтесь! Туда, в утесы! Уходите в утесы!!

Сообразив, что утесами Бойша именует городские развалины, Тамара, а следом за ней и незнать вломились в крапивную чащу. Итер догнал их чуть погодя. Он был бледен, губы дрожали.

— Дурень! — обругал он себя, едва путники втиснулись под своды какого-то разрушенного здания. — Выперся на чистоход, как козел по весне!

— Что случилось? — не поняла Тамара.

— Клювачи! Целый выводок. Высоко кружили, можа, и не заметили.

— Птицы?

— Смерть крылатая, — содрогнувшись, ответил итер.

Вновь пришлось пробираться через руины, избегая открытых пространств, и пересекать проплешины между домами бегом.

— Счас свечереет — и хана нам. Ночью тут и часу не прожить. Раступа я. Безумок, — корил себя Бойша. Мыря только похмыкивал, пряча в бороде улыбку. Когда молодой итер в очередной раз принялся браниться, Тамара не выдержала:

— Перестань, пожалуйста! Завел бодягу — тошно слушать.

Бойша удивленно посмотрел на девушку, но нытье прекратил.

Тропы все не было. Начало смеркаться, в небе зажглась облачная гарь.

— Если нам дальше к востоку надо, может, через метро попробовать? — предложила Тамара.

— Метро? — не понял итер.

— Ну, подземелья такие, по ним раньше поезда… железные повозки ходили. Неужели не знаешь?

— Какие подземелья? — Бойша постучал себя по голове согнутым пальцем. — Вода там. По самое горлышко все затоплено.

«А ведь и верно, — смекнула Тамара. — Грунтовые воды в случае остановки насосов в момент затопят все подземные коммуникации. Стало быть, все эти наши книги и фильмы о жизни людей после ядерной войны в системе метро основаны на весьма зыбком, и в прямом, и в переносном смысле, фундаменте».

— Еще час — и на ночлег встанем, — вдруг сказал, даже не сказал — распорядился молчавший от самой Красной осыпи Мыря. — Инда и впрямь туго придется.

Итер вскинулся, хотел, видимо, что-то возразить, но вместо этого Радостно хлопнул ладонью по прикладу автомата:

— Тропа! Вот она, родимая, куда упетлялась!

И Тамара увидела, что между груд обросшего мхом мусора, между Жестковыйного, колючего дурнотравья, между серых выкрошившихся стен и впрямь вьется дорожка, обросшая обычной тимофеевкой да Мятликом. Среди мрачных развалин она будто бы светилась мягким зеленым светом, манила, звала в далекие и наверняка счастливые далека.

— Добрые чары, — принюхался Мыря. — Добрые — и знакомые, что ль?..

Наверное, здесь и впрямь было какое-то колдовство. Залишаенный, переломанный древопадом, пересыпанный каменным прахом, бурьяном проросший, утонувший во мхах древний город у жилища кликуши вдруг словно сбросил с себя груз столетий, поднялся в полный рост, стряхнув с бетонных плеч сор и мерзость запустения.

Дома стояли под крышами, в окнах поблескивали грязные, но целые стекла. Крапивы стало меньше, да и была она тут пониже да пожиже. Исчезли заросли кустов, деревья высились стройные, с полными, живыми кронами. В воздухе разносилось гудение шмелей, и, глянув под ноги, Тамара увидела розовые цветы клевера, усыпавшие все вокруг.

Сам Круглый дом, бывший, видимо, во время оно каким-то торговым центром, возвышался на открытой лужайке, когда-то наверняка заасфальтированной. Окна нижних этажей оказались заложены кирпичом, над плоской крышей вился дымок. Из открытой двери навстречу путникам вышла… кошка. Обыкновенная трехцветная мурка с разорванным ухом и бабочкой усов вокруг лукавой морды.

— Кис-кис-кис! — позвала кошку Тамара. Та, услышав чужой голос, сердито натрющила губы и проворно юркнула за дверь.

— Тяжелая она, — пояснил Мыря. — Никого, кроме хозяйки, не подпустит.

И тут до их слуха долетели слова, сказанные, казалось, не громко, но эхом отозвавшиеся по всей лужайке:

— Поднимайтесь. Время дорого. И дверь заприте.

…Таких старых людей Тамара не видела никогда. Истончившаяся до прозрачности кожа, кисея бесцветных волос на голом черепе, покрытом проплешинами. Бугры суставов на скрюченных веточках пальцев, синие ногти, согнутые, каменные. Глаза, ушедшие во впадины черепа, как улитки в раковины. Лицо из одних морщин, крюком нависший над темным провалом безгубого рта нос.

Одежда старухи тоже была старой, ветхой. Рыжая шубейка с вытертым на локтях мехом, темно-зеленая долгая юбка, войлочные опорки на ногах. Хозяйка Круглого дома сидела на низенькой скамеечке посреди светлого зала, пустого и невозможно чистого после заросшего по самую маковку грязью города, а вокруг нее расхаживали, терлись о ноги, сидели, лежали не менее десятка кошек. Пахло странно — глаженым бельем и почему-то земляникой.

Бойша низко, в пояс, поклонился, Тамара тоже склонила голову перед кликушей. Старуха молчала, рассматривая гостей. Мыря подтолкнул своих оробевших спутников, вышел на средину зала. Некоторое время они с хозяйкой буравили друг друга взглядами, наконец незнать произнес свое любимое:

— Вот, значит, оно как…

— Чужой век заедаю, — надтреснуто проблеяла старуха голосом, не имевшим ничего общего с тем раскатистым гласом, что они слышали на лужайке.

— Тяжко?

— Ты знаешь.

— Что ж не уйдешь? Воли нет?

— Преемницы. — Старуха уперлась руками в колени, медленно, с трудом, поднялась со скамеечки. Тамара услышала, как щелкают, трещат износившиеся суставы. — Да вас вот ждала…

Домовой вздохнул:

— Кабы знать… Надежда-то есть?

— Она всегда есть.

Старуха, клюкой отодвигая с дороги кошек, прошаркала к темному кособокому шкафу, со скрипом открыла дверцу.

— А она не подойдет? — спросил Мыря, глядя в горбатую спину старухи.

— Она — нет. У нее другая судьба.

«Это они про меня, что ли?» — не поняла Тамара.

С трудом сняв с полки шкатулку из полированного дерева. Хозяйка Круглого дома повернулась к гостям:

— Эй, молодец, прими-ка…

Бойша, опустив на пол мешок, прислонил к стене автомат и бегом бросился исполнять просьбу кликуши.

— А ты, Томочка… — Голос старухи пресекся, в горле заклекотало. Она затрясла головой, ухватилась за плечо взявшего шкатулку Бойши, всхлипнула, но быстро пришла в себя. — Ты столик пододвинь. Вон тот, треногий. Он легонький.

Ничего не понимающая, но тоже вдруг ощутившая небывалое волнение Тамара подхватила невесомый пластиковый столик, утвердила его возле скамеечки. Старуха села, жестом показал Бойше, куда поставить шкатулку, сняла с шеи цепочку с ключом. Скрежетнул замочек, откинулась крышка. На столик легли потрепанная книга, блюдце с золотистой каемкой и желтое яблоко.

— Молодец, ты — первый.

Положив яблоко на блюдце, кликуша легко подтолкнула его ладонью — и оно пошло по кругу, все убыстряя свой бег. Зал озарился столбами красноватого закатного света, ударившими через высокие окна зала. Крохотные алые пылинки повисли в воздухе, кошки разом зашипели, врассыпную бросились прочь.

— Смотри! — торжественно провозгласила старуха. Бойша наклонился над блюдцем и с минуту вглядывался в него, бледнея на глазах.

— Госпожа… — пораженно прошептал он. Кликуша дробно рассмеялась — словно просыпала горсть камешков.

— Все понял?

— Да, — выдохнул итер, отступая от столика.

— Запомни — и молчи. Нить тонка, оборвешь — ничего не будет. Ступай. Теперь ты, красавица…

Ощущая в груди холод, на подгибающихся ногах Тамара подошла к старухе. Время точно остановилось. Где-то мяукнула кошка — и снова воцарилась тишина. Будто во сне, девушка следила за тем, как Хозяйка Круглого дома убирает в шкатулку блюдце, яблоко и подвигает к себе книгу. Это была странная книга — с потемневшей кожаной обложкой, хранящей на себе следы огня, покрытой рубцами, истершейся по краю до белизны, без названия и автора. Отстегнув позеленевшие медные крючки, кликуша начала перелистывать страницы, невнятно бормоча:

— Полиамид… Полибактерин… Полибий… Поливак… Нет, раньше… А, вот — Поливанова Тамара Александровна, да?

— Н-нет, — пискнула Тамара. — Я по отчеству Павловна…

— Да помню я, — раздраженно перебила ее старуха. — Вот, нашла. Читай. Про себя. В смысле — не вслух.

Нагнувшись над чаровной книгой, девушка ожидала увидеть что-то вроде энциклопедической статьи, а вместо этого перед ней предстала лишь чистая бумага разворота.

— Здесь же ничего… — начала она, но кликуша снова перебила, гневно каркнув:

— Внимательно смотри!

Тамара всмотрелась. Желтоватая бумага, еле заметные трещинки, крапины какие-то… И вдруг все вокруг девушки замглилось, воздух потек, как патока, на мгновение глаза заволокло пеленой, а потом из нее проступили знакомые — и незнакомые сдновременно — очертания Среднерусской равнины и окружающих ее земель.

Узнаваемая блескучая змея Волги. «Здесь она зовется Волей-рекой», — прошептал в голове незнакомый голос. Другая змейка, убегающая на юг, — Днепр. Тамара тут же услышала, как голос шепнул: «До Припяти — Свитязь, а после — Славута». Реки поменьше, тонюсенькими прожилочками перевивающие малахит лесов, зеркальные пятна озер. Все это расчерчено ровными линиями путеводных плешей. И серыми лишаями — идеально круглые оспины Мертвых земель. Их оказалось неожиданно много, кое-где оспины сливались, занимая собой обширные пространства. Не нужно было сильно напрягать память, чтобы понять — большинство безжизненных территорий находились на месте крупных городов, центров промышленности. Уцелели буквально несколько десятков — Тверь, Смоленск, Псков, Муром, Рязань, но и они обезлюдели, как Москва. Люди селились поодаль от них, иногда именуя свои городища старыми названиями, как Нижний Новгород, Можайск, Казань или тот же Муром, иногда придумывая новые. Голос все шептал и шептал: «Приплешск, Первогород, Троереченское городище, Увальное городище, Сурское городище».

Вдоль путеводных плешей горстями коричневых зерен рассыпались деревни и слободки. Желтели убранные поля, на заливных лугах бродили стада, высились повсюду бородавки сенных стогов. Земля, ныне именуемая Россейщиной, была густолюдной, но только в сравнении с лесистой северо-восточной глухоманью и выжженными степями на юге. Впрочем, там тоже жили. Проследив взглядом ведущую на полночь плешь, Тамара увидела такие же обжитые районы, как и в центре. Вся бывшая Ленинградская область, Беломорье, Кольский полуостров пестрели полями, садами, курились дымками многочисленных поселений; морские берега обросли пристанями, над свинцовыми волнами белели паруса кораблей.

И восточнее, в Архангелогородчине, в земле Коми, в Пермской области, на Северном Урале оказалось неожиданно многолюдно. Тайгу проредили частые вырубки, всюду лежали поля, по рекам, торопясь успеть до ледостава, гнали плоты, по плешам бежали древесные кони, нагруженные товарами для поволжских, или, точнее, повольских ярмарок.

Урал, ныне Опоясный камень, встал седой, замшелой громадой, ощетинился башнями городов, сдвинул густые туманные брови. Здесь мертвоземья почти не было, лишь на юге резали глаз знакомые серые пятна.

А вот Приуралье лежало в запустении. Поволжье превратилось в узкую зеленеющую полосу, а дальше от реки вольготно разлеглись полупустыни, сливающиеся в бывшем Ориенбуржье с настоящим песчаным морем, простирающимся к югу и востоку насколько хватало глаз — до самых великих азиатских горных систем, до Алтая, Саян. Памира, Тянь-Шаня, Гималаев. Каспийское море обернулось исполинским солончаком, и белесые самумы вились над его просторами, неся смерть всему живому.

Западную Сибирь скрывала сизая мгла. «Здесь вечно стоят тучи. Идут дожди, гремят грозы, шумят ураганы, — шепнул голос. — А далее к восходу разлились хляби земные, ибо потаяла вечная мерзлота. Тайга умерла на корню, и новые растения и животные пришли на те земли. Люди почти не живут там, но пройдут столетия, высохнут болота, оживет земля и станет благодатнейшим краем».

Смутное беспокойство овладело Тамарой, и она стремительно перевела взгляд на запад. Белоруссия, испятнанная по северо-восточной границе мертвоземьем, съежилась, обросла пущами, притулилась к Россейщине, как воробьи жмутся к орлиному гнездовью. Украина подтянулась обжитыми территориями к северу, к лесам и горам, весь же центр и юг захватили пески. А еще южнее… Тамара едва не вскрикнула горестно. Черного моря не было. Совсем. И Азовского тоже не существовало. Вместо них от крымских скал и обрывистых берегов Тавриды разлеглось болото, смрадное, темное, сплошь поросшее камышом, рогозом и тростником. Поля цветущего лотоса выглядели на общем фоне как пятна белой плесени. «Черноболотище, — прозвучало в голове. — Моря больше нет».

Рядом белела раздвоенная вершина Эльбруса. Кавказ, весь в ожерельях водопадов, по колено утонувший в дремучих лесах, высился над Черноболотищем богатырской дружиной, закутавшейся в снеговые плащи. «А что дальше, на юг? Турция, Израиль…» — спросила Тамара, тщетно силясь пронзить взглядом клубящиеся по краю страницы облака. «Слухи ходят разные, но моя книга не может заглянуть так далеко». — «А Европа?» Голос секунду помедлил и ответил: «Смотри сама…»

И Тамара увидела. Польша, Чехословакия, Венгрия лежали пустыми, обезлюдевшими. Тут уже прошли первые снегопады, забелив поля и леса. По многочисленным круглым пятнам на месте городов Тамара поняла — здесь тоже падали ядерные боеголовки. Германия, Центральная Европа, Франция, Испания превратились сплошь в мертвоземье, засыпанное толстым слоем снега. От Итальянского сапога осталось только голенище, а на месте Сицилии рдела сквозь пепельные тучи незаживающая язва разлома. «Водородная бомба, — тише, чем раньше, произнес голос. — Земная кора не выдержала…»

Англию сковывали льды. Льдом была покрыта и вся Северная Атлантика. Здесь трещали морозы, и вьюга белым саваном укрывала Старый свет, павший жертвой собственного безумия.

«Гольфстрим теперь течет через Техасское море и Великоозерный пролив прямо в Гудзонское море, а затем на полночь, мимо Баффиновой земли, закатнее Гренландии. Он пересекает Северный полюс и восточнее Груманта падает в Белое море, упираясь в Канин Нос и остров Колгуев». — «Техасское море?!» «Оттуда били точечно, по местам скопления войск нашествия, — непонятно ответил голос. — Системы ПВО Большого Кольца уберегли Москву. У нас автоматика на командных пунктах РВСН сработала штатно, ответив массированным ударом. Вместо Восточного побережья США теперь цепь островов. Мир изменился». «Поэтому Европа замерзла, а у нас в Заполярье стало тепло?» — спросила Тамара. «Судьба карает за гордыню и глупость. Так-то, Томочка… — печально ответил голос. — А теперь самое важное…»

Перед глазами у девушки зарябило, вновь мелькнули леса и реки Россейщины — и она увидела людей. Изможденные мужчины и женщины взмахивали серпами. Потом надсаживались на молотьбе. Худые лошади волокли скрипучие телеги, груженные мешками с зерном, по раскисшим дорогам к мельницам. Каждый третий мешок муки шел князю, каждый второй — Всеблагому Отцу, точнее, его сынам и первому из них — Человеку-Без-Имени. Осенней порой в деревнях жрали в три горла перед суровой, проголодной зимой. Чад стоял в топящихся по-черному грязных избах. Сыпала белая пороша. Входил в силу мороз. Припасы заканчивались, кадки с квашеной капустой и сусеки с мукой показывали дно. Босоногие чумазые ребятишки плакали от голода, люди ели печево из ивовой коры пополам с сушеной лебедой, жарили коровьи лепешки, грызли льняные жмыхи, давили втихаря котят и щенков. Мычала некормленая скотина. По снегам к жилью выходили стаи псов-мутантов, нападая на все живое. А следом за ними шли и вовсе неведомые звери — плотоядные огромные твари, горбатые, клыкастые, на сильных когтистых лапах. Эти не боялись и не жалели никого. Разваливая заплоты, они сшибали с петель двери, врываясь в хлева и дома. Приходила весна, и люди — даже не люди, живые скелеты — выбирались из вонючих, заросших копотью жилиш. Они, как овцы, ели первоцвет, всякую живую травку, что выбилась из земли навстречу теплу. Подкрепившись, на себе волокли по мокрым полям сохи и бороны, кидая в землю чудом сбереженное зерно. По согбенным спинам хлестали дожди, следом налетали суховеи. Взрослые дневали и ночевали в полях — сев, прополка, косовица, жатва. Дети росли как трава. Заболевших лечили заговорами, отливали водой, рисовали на дистрофично выпяченных животах цветной глиной обережные знаки, особо недужных запекали в пирог. После такого лечения выживали единицы. Но женщины рожали много, обильно, зачастую за машущей граблями в поле бабой волочился выводок голопузых ребятишек — самый маленький примотан платком к спине, а живот снова круглится, скоро новые роды. Мужики надрывались на лесосеках, гибли на охоте, тонули на сплаве, умирали от хворей или от ножа лихого человека на темной лесной дороге. Редко кто доживал до седин. Вокруг деревень, посадов и городищ ширились, множились погосты. Стон и плач стоял над землей Россейщины.

«Зачем такая жизнь?!» Тамара почувствовала, что сейчас не выдержит, закричит. «Другой нет», — печально ответил голос. «Но все же было не так! Почему? Почему?!» «Судьба…» — вздохнул голос. «Что же мне делать? Зачем, для чего вы все это мне показываете? Что я могу?»

Тамара почувствовала, как слезы катятся по ее щекам, подняла голову, отрываясь от страшной в своей правдивости книги. Старуха смотрела на нее, скорбно поджав губы. Пауза затянулась надолго. Наконец Хозяйка Круглого дома заговорила:

— Ты можешь главное — сделать так, чтобы ничего этого не произошло.

— Я? — растерялась Тамара. — Вы смеетесь?

— Я уже давно не смеюсь, девонька. Разучилась…

— Да если вы — чаровница, прожившая столько лет, ничего не можете сделать… — возмущенно начала Тамара, но старуха перебила ее, возвысив голос до звона:

— Ты старше меня, Тамара Павловна! Да, старше. Я помню тебя молодой женщиной, мне же в ту пору было лет на пять меньше. Не пытайся, ты не сумеешь разглядеть в моем нынешнем обличье черты той, что когда-то спасла тебе жизнь. Только вот он… — кликуша указала на незнатя, — узнал меня сразу, ибо смотрел не глазами. Впрочем, все это суета. Главное — над тобой не властна судьба этого мира. Ты должна спасти его. Понимаю — звучит… дико. Да, дико, но это так. Едва оказавшись здесь, ты приняла на себя этот долг. И обязана его исполнить.

— Но я не хочу, — прошептала Тамара. — И не могу. Я жива-то до сих пор только потому, что…

— Это не важно, — сверкнула глазами старуха. — Я не знаю, как, каким образом, но твой путь предопределен. Будущность темна. Всегда темна. Зажги светоч в душе своей — и иди.

— И все? — У Тамары опять затряслись губы. — Вы… вы отправляете меня в неизвестность безо всякой помощи?

— Будущность темна, — повторила старуха. — Иди. Больше я ничего не знаю. Впрочем, постой! Вчера, когда я уже знала, что вы явитесь сюда, во сне было мне видение — светловолосый мужчина в золотом рогатом шлеме указывал на полдень, и меч в его руке горел огнем. Почему-то мне кажется, что это видение — не случайность.

Кликуша тяжело вздохнула и захлопнула книгу.

— Теперь ты, незнать. Лишь одно скажу: иши себя. Не найдешь — все потеряешь. Понял?

Мыря потемнел лицом, сдвинул брови, но ничего не ответил.

— Ночевать будете здесь. Тут безопасно и тихо. Очаг вон там, дрова — под лестницей. Утром меня не ждите, ступайте на перехват своего коня и дальше — всякий по своему пути. Прощайте.

Старуха поднялась и, не глядя на путников, вышла из зала. Тамара смотрела ей вслед, надеясь, что Хозяйка Круглого дома обернется, но этого не произошло…

Ночью они долго не могли уснуть. Сидели по сторонам от очага, в котором едва теплились угли, и молчали — каждый о своем. Бойша, пораженный чем-то, увиденным в чаровном блюдце, таил мысли. Он бездумно точил кинжал, водя плоским черным камнем по роняющему блики лезвию. Потом отложил клинок, достал звонник, потренькал струнами и негромко запел, глядя в костер:

В холода, в холода

От насиженных мест

Нас другие зовут города, —

Будь то Минск, будь то Брест, —

В холода, в холода…

Неспроста, неспроста,

От родных тополей

Нас суровые манят места —

Будто там веселей, —

Неспроста, неспроста…

Как нас дома ни фей —

Не хватает всегда

Новых встреч нам и новых друзей, —

Будто с нами беда,

Будто с ними теплей…

Как бы ни было нам

Хорошо иногда —

Возвращаемся мы по домам.

Где же ваша звезда?

Может — здесь, может — там…[3]

Тамара удивленно посмотрела на замолчавшего итера:

— Откуда ты знаешь эти стихи?

— У нас в лабе, в отцовом блоке, богатство было. Тексты. Старинные. Те, что чистуны недожгли. Ну, и листочки отдельные. Я малым читал их все время. Думал, так ума больше станет. Вот тогда и выучил. Там много всякого…

— А теперь?

— Что — теперь? — не понял Бойша.

— Теперь не думаешь, что чтение ума прибавляет?

— Теперь-то я понимаю — ум в голове. А книги — это знания. Они ума не прибавляют, они для дела разного нужны. Ум сам по себе. Много думаешь — вот и ум.

Тамара не нашла что сказать и замолчала.

Итер улегся спать. Мыря, нахохлившись сычом, молчал. Тамара, растревоженная песней Бойши, вздыхала, пытаясь понять, что ее ждет, при чем здесь сон кликуши и кто она такая: «Она сказала, что спасла мне жизнь и что я старше ее. Может, это просто старческий маразм? Но домовой вроде бы узнал ее. Спросить? Нет, ему сейчас тоже не сладко… Мужчина в золотом рогатом шлеме… Огненный меч… Это можно толковать до бесконечности. И по Фрейду, и по Юнгу, и по Миллеру… Но при чем тут я? Долг… Что значит — „он пал на тебя“? Я в чем-то виновата? В чем? „Над тобой не властна судьба этого мира“. Почему? И почему у каждого из нас свой путь? Ну, этот молодой итер — с ним все ясно. Его ждет невеста. А Мыря? Что означает: „Ищи себя“?»

Так и не найдя ответа ни на один вопрос, Тамара забылась тяжелым сном.

Утром, оставив Круглый дом, крышу которого украшали зубцы из рассевшихся на солнышке кошек, путники двинулись прочь из мертвого города — навстречу коню «Гиблецу» и своей судьбе. Идти было легко — на полдень вела нахоженная тропа, по которой они быстро вышли к ложбине, когда-то бывшей Кольцевой дорогой, и покинули пределы Каменного урмана.

Ветер стих. Зачирикали в зарослях какие-то птахи. Бойша на ходу начал напевать. Тамара прислушалась и разобрала слова:

Мы были как все и жили как все,

Ни в чем никого не виня…

Свободой реки поили нас,

На перекатах звеня.

Но где-то за черной закатной чертой

Кто-то решил все за всех.

И стих в цветущих наших лесах

Детский веселый смех…

Тогда мы встали за отчий край

И вышли на смертный бой.

Когда к щиту прижимается щит

И надо держать строй.

Незнати… Злая наша судьба!

Холоден незнатя глаз.

И заросли сорной травой

Могилы лучших из нас.

Дружинники — сила, дружинники — спесь,

Не скажешь им — нас не трожь!

И запылала меж голых холмов

Наша несжатая рожь…

Мертвым светом горит Луна

Слышится волчий вой.

Но если встали — надо стоять.

Надо держать строй!

Хитрый Закат, коварный Восход

Будь прокляты навсегда!

Багровое око в спину глядит,

В глаза зрит смерти звезда.

За право жить на своей земле,

За право всегда быть собой —

Сдвинем, братья, покрепче щиты —

Надо держать строй!

Бей, волчья кость, в тугой барабан,

Зови всех, кто сможет встать.

Вновь воеводы из Чистых земель

Ведут в наши земли рать.

Вновь лезут твари из горных пещер

Идут на нас темной стеной.

И пусть за нами уж нет ничего,

Надо держать строй!

Вьется черный пожарищ дым…

Песен не сложат о нас…

Валится наземь твой друг и брат,

Битый стрелою в глаз.

Встанем теперь — спина к спине.

Это последний бой…

Что ж, напоим вражьей кровью клинки

И будем держать строй!

— Это песня о Последней войне. Тогда нас разбили, и итеры сделались тайным народом, — помолчав, сказал Бойша, заметив, что Тамара слушала его пение.

— А кто сочинил?

— Сочиняют небылицы. А песни складывают, — как маленькой, разъяснил ей итер. — Эту сложил я…

К вечеру путники достигли Кривой плеши и разбили стан на ее краю. Мыря, весьдень прошагавший молчком, послюнил пальцем ноздри, шумно принюхался и тихо сказал:

— До полуночи конь будет здесь. Надо подождать.

Незнать не ошибся. Костер не успел прогореть, как послышался знакомый заунывный скрип катков, и из тьмы, заслоняя холодные осенние звезды, выплыл светящийся пузырь. Следом за ним надвинулась темная громада коня.

— Пустой, — снова принюхавшись, сообщил Мыря. — Полезли наверх, спать пора.

— Да, но куда же нам дальше? — подала голос Тамара.

— Утром говорить будем, — отрезал незнать.

И утро пришло — холодное, туманное, с мокрым снегом и пронизывающим до костей ветром. Позавтракав, путники собрались на носу коня, кутаясь в плащи.

— Дикая земля пошла, — посуровевшим голосом многозначительно произнес Бойша.

— А ране, стало быть, домашняя была? — усмехнулся Мыря.

Итер неожиданно ответил незнатю, кивнув вполне благожелательно:

— Обжитая. Под княжей шуйцей, под Всеблагого Отца десницей лежит. Отсель же пустоземье начинается. До Воли-реки на восходе, до Черного болотища на полдне тянется. Стерегитесь, ни за грош пропасть тут можно. Народишко здешний лихой да безжалостный. Сперва бьет, потом спрашивает.

Мыря закряхтел, сплюнул за борт, в волглую снежную кипень, натянул на глаза треух.

— Пустоземье там, не пустоземье… Ты вот чего скажи, мил-человек: бумаги-то свои куда понесешь? Мерекаю я, нам с вашими набольшими погутарить было бы неплохо.

Бойша вскинул голову, хотел что-то сказать, но сдержался, притушив порыв. Заговорил он чуть позже, медленно, взвешивая каждое слово.

— Набольший наш, господин нарук Стило Трошсын, ждет меня у Воли-реки в тайном поселении. Если согласны вы со мной идти, надо будет коня через пару дён завернуть на Чернолесскую плешь. По ней и выйдем. Две седмицы всего.

Оба, и итер, и незнать, повернулись к Тамаре. Последнее слово оставалось за ней. Девушка, завернувшись в плащ по самые глаза, молчала. Ее обуревали противоречивые мысли. С одной стороны, то, что она увидела в чаровной книге Хозяйки Круглого дома, требовало немедленных действий. С другой — впереди клубилась непроницаемая мгла. Куда идти? Что делать? Как, с чего начать? Логика подсказывала, что единственной реальной силой, могущей помочь, были итеры. И этот вот парень с его загадочной тетрадью — главной ниточкой, что напрямую выводила на предводителя странного племени. Итеры могли дать главное — информацию.

А предчувствие, треклятая женская интуиция буквально кричали совсем о другом: «Не лезь! Твоя задача — выбраться отсюда. Ищи выход, беги! Менять мироустройство, готовить революции, модернизировать здешнее общество — не твоего ума дело, да и не под силу тебе. Мало ли что там говорила старуха про долг. Ты попала сюда не случайно, но волей совершенно определенных обстоятельств. Там, на торжище в Можайске, Кощ применил какие-то чары, которые и забросили тебя и домового в этот мир. Взявшись за кончик нити, можно распутать весь клубок. А долг… Это только Господь не дает трудов не по силам. Кощ — не он. Злой волей чаровника оказалась ты здесь. Старуха ошиблась. Еще сон этот. Воин в рогатом шлеме, меч… Ерунда! Что можешь ты, слабая, простая женщина? В лучшем случае бесславно погибнуть, а в худшем сделаться рабой, наложницей какого-нибудь здешнего князька…»

Тамара с досадой сжала зубы. Десна отозвалась тупой болью. Месяц назад девушка лечила зуб, и вот теперь он неожиданно напомнил о себе. «А если разболится — что делать? Где здесь его лечить? У кого?» — эта мысль стерла все трудные размышления и оказалась той самой соломинкой, что ломает спину верблюда.

— Ты когда-нибудь слышал о чаровнике по имени Кощ? Об очень сильном чаровнике? — обратилась Тамара к Бойше. Итер закатил глаза, припоминая, Мыря же разочарованно, как показалось девушке, фыркнул.

— Среди живущих такого я не знаю, — ответил Бойша. — Но прозвание почему-то кажется знакомым. Уж не читал ли я о Коще в старых текстах?

— А где эти тексты? — подалась вперед Тамара.

— В лабе верховного итера, господина нашего нарука, — важно ответил парень. И тут же поспешил добавить: — Я могу посодействовать, чтобы тебе разрешили с ними ознакомиться.

— Да уж, все дороги ведут в Рим, — улыбнулась Тамара. — Что ж. уговорил. Едем к твоему наруку.

— К господину наруку! — важно поднял палец Бойша. Он тоже улыбался, но ни Тамара, ни Мыря не знали чему.

Хмарный день перешел в студеную ночь. К полуночи взвыла за бортом коня злая метель — и не успокаивалась до самого утра. Проконопаченные стены клетушки, в которой содержались путники, когда были еще пленниками, хорошо держали тепло. Угревшись под плащами на соломенных тюфяках, Тамара и Мыря вскоре уснули. К Бойше же сон не шел. Улыбка, что расцвела на лице итера еще утром, не сходила с него весь день. Тому была одна, но важнейшая причина — слово деда Атяма.

С Кривой плеши в убежище нарука можно было попасть тремя путями, и тот, что предложил Бойша, вряд ли кто-нибудь назвал бы самым скорым. Но Чернолесская плешь, огибая петлей излучину Сараны-реки, проходила всего в четырех верстах от мертвого селения бармов, а стало быть, от обиталища незнатя, что наложил на итера страшный урок — привести взамен себя красну девку. То, что он сам предложил это Атяму, Бойша предпочитал не вспоминать. Его куда больше тревожило, что Тамара окажется недостаточно «красной» для старика.

Совесть итера не мучила. Он все сделал правильно, по уложению братства: за добро своего спасения из когтистых лап смерти отплатил добром, проведя новых своих товарищей через Каменный урман к Круглому дому. Более им ничем не был Бойша обязан. Другие у него имелись дела — тексты доставить да на Талинке жениться. Конечно, будь чужинская девка с короткими волосами и статью отрока одна, может, и пожалел бы ее итер. А так, с незнатем пришлым, отчего бы и не отвести к Атяму?

Втайне Бойша надеялся, что побьет крепыш-домовой браминского старца, слово Атямово силу потеряет и все ладно сложится.

«К бармовскому погосту приведу вроде как невзначай, плутанием или заманихой какой, — раскладывал все по разным ларцам Бойша. — Незнатя этого, Мырю, сразу настропалить надо будет. Атяма на девку отвлечь. Ну, а там если чего, то и из шибала добавить. Золотишко отрыть, на коня перетаскать — и к наруку, а там, глядишь, и к Талинке!»

Под разбойничий посвист ветра Бойша наконец уснул, но с лица его даже во сне не сходила все та же счастливая улыбка…

…Зима навалилась на земли Россейщины внезапно, как захватное войско из чужедальней стороны. Еще вчера светило солнышко и желтые листья порхали на опушках вызолоченных лесов, трубили в урочищах лоси, посверкивали в нагретом воздухе блескучие паутинки, а в выцветшем небе тянулись последние косяки улетающих на полдень птиц. Но суровые ветры наморщили облачные лбы, надули тугие щеки — и осень кончилась.

За ночь намело изрядные сугробы. Леса стояли белые, каждое дерево — как сахарный леденец. Ударил первый, легкий еще, морозец. Все живое попряталось; залегли в спячку медведи, ежи и всякая животная мелочь, а те, кому суждено коротать зиму на ногах, схоронились в укромных ложках, берложках, чащобах. Зайцы позабивались в ухоронки, волки сбились в стаи, время от времени пробуя звенящий воздух на голос, косули середь потаенных полянок тыкались мокрыми носами в хрусткий, рассыпчатый снег, чуя под ним еще живой травяной лист. Над помертвевшим глухолесьем порхали на легких крыльях лишь неугомонные сороки. Завидя волокущегося по плеше коня, они пускали по-над снеговыми шапками леса тревожный стрекот и мчались прочь, подхваченные студеным ветром.

— Это не коренной снег, — сказал Мыря, оглядев выбеленные дали. — Месяца полтора еще ждать. Но осень холодной будет. Слышь, девка, ты без нужды по верху не шляйся. Простудишься — чего делать станем?

— Не простужусь, — заверила незнатя Тамара, с тоской посматривая на низкие серые тучи, грозящие новыми снеговыми зарядами.

— Ну-ну, — проворчал домовой и ушел с верхней палубы.

Бойша, отчего-то дурашливо улыбающийся, колдовал у разведенного под кожаным пологом костра. Рядом лежало банджо-звонник. Заметив, что девушка смотрит на него, итер выпрямился, махнул рукой:

— Иди, погрейся!

Тамара подошла, принюхалась — из котла вкусно пахло ягодным сбитнем. Сразу вспомнился дом, мама, заваривающая после поездки на дачу травяной чай с мелиссой и боярышником, отец, удовлетворенно подводящий итог дачного сезона: «В этом году урожай — как никогда!»

Дом, мама… У Тамары защипало глаза. Вернется ли она когда-нибудь домой? Сняв очки, девушка протерла стекла носовым платком, тяжело вздохнула.

— Не тужи, — ободрил ее итер. — Первый снег всегда на душу падает. Вот на Чернолесскую плешь свернем — там и места повеселее, и дельце одно у меня есть — развеешь грусть-тоску! Вот, послушай песню. Я сам сложил!

Итер запел, восьмеркой гоняя пальцы по струнам:

Я видел осколки разбитых сердец.

Я многое знал. Я устал, наконец!

Я чувствую времени тяжкое бремя,

Но я контролирую время!

Дождем осыпаются звезды с небес.

И скалится месяц, рогатый, как бес.

И умер мой конь, в прах рассыпалось стремя.

Но я контролирую время!

Уходит дорога в полночную даль…

И снова того, что не будет, мне жаль…

Пожухлые травы — пропало их семя.

Но я контролирую время!

Я больше не буду копаться в песке!

Я снова, смеясь, ухожу налегке!

Пусть бесится ваше ползучее племя,

Но я контролирую время!

Тамара непонимающе посмотрела на Бойшу и медленно пошла прочь от костра. В итере что-то изменилось. Девушка почувствовала это, и он сразу стал для нее неприятен. А кроме того, после Каменного Урмана у нее началось то, что психологи называют «откатом». «Ив самом деле, неплохо было бы развеяться, — медленно, как гусеницы, пол-

мысли. — Что там за дело у этого парня? Леса ж кругом, глушь…

Везет ему — он у себя, в своем, понятном и простом мире. Наверное, он его даже любит. Есть такое слово — Родина. А моя Родина… Нет, все, хватит. Тома, не раскисай! Надо чем-то себя занять. Мама всегда говорила: „Если голове тяжело — значит, рукам легко!“ Рукам… Была бы шерсть — связала бы чего-нибудь. Только спиц нету. Тьфу ты, зараза — чего не коснись, ничего нету!»

Развернувшись с полдороги, Тамара вернулась к костру и попросила у Бойши те самые тексты, что нес итер.

— Зачем тебе? — удивился тот. — Все одно ни словечка не поймешь.

— Я без книг соскучилась, — уклончиво ответила Тамара.

Спустившись вниз — домовой вовсю храпел в клетушке, — она присела у окна, возле которого за ночь намело длинный снежный язык, открыла выданную итером тетрадь и принялась вспоминать все, что знала по криптографии.

… Бойша с самого утра, чтобы скрыть охвати вшее его вол нен ие, взял на себя всю готовку — варил похлебку, сбитень, пек на угольях вяленое мясо — так, горячим, его сподручнее жевать. Скоро, скоро все случится, спадет с души камень, повешенный проклятым Атямом, и пойдет для Бойши совсем иная жизнь — веселая да ладная.

Пока ж таиться надо, чтобы не заподозрили чего незнать и его девка. Поэтому пусть сидит она над текстами, пусть спит домовой в клети. Того, что Тамара разгадает тайнопись профа Разгляда, Бойша не опасался. Грамотеев в Россейщине хватает — и бояре, и дьяки, и сыны Всеблагого писать-читать умеют, потому и пользовались итеры старой хитростью, шифруя свои записи. Простые аспы или менесы литореей писали, а учителя и профы, те или сами какие шифры составляли, или применяли буквоворот древнего мудреца Виженера. Кто ключа не знает — нипочем не разберет замороченного текста.

Подошло время обеда. Итер поднялся по заледенелым извивам носовых корней повыше, огляделся, приметил сухую лесину с обломанными ветками. Стало быть, до коневорота на Чернолесскую плешь оставалось с час, не меньше. Как раз хватит времени с душой набить брюхо чем Великий Постулат послал. Он достал миски и принялся разливать похлебку, вылавливая со дна котла куски мяса. Самострельный болт-иголка ударил в бортовое бревно неожиданно. Бойша дернулся, расплескав хлебово, и оно чадно зашипело на углях.

Оголовок иголки, ссадив кору, выставил наружу точеное жало. Болт был синим, а к древку синей же нитью неизвестный стрелок примотал грамотку — кусочек розоватой бересты. Тревожно оглядываясь, Бойша ногтем соскреб берестинку, присел от греха, развернул, прочел.

«Коня в стой, сами — вон, — плясали по бересте выдавленные буковки. — Будет тихо — не трону». И подпись: «Гуляй Барсын». Бойша похолодел. Лиходеи. Сам Гуляй! Только этого недоставало…

Окарачью добравшись до люка, итер ссыпался вниз, пинком поднял незнатя, махнул рукой встревожившейся Тамаре — иди сюда!

— Засада на плеши. Лиходей Гуляй Барсын с ватагой! Попали мы, как мыши в бочку…

Незнать, хмурый спросонья, потер ушибленную сапогом итера бочину, недовольно зыркнул по сторонам:

— Ну и че теперь? Много их?

— Народ гуторит — до пяти десяток выводит Гуляй на плешь, — с дрожью в голосе ответил Бойша. — Правда, летом на Залесском майдане бирючи кричали — поймали его вроде и на кол посадили…

— Ну, дык мало ли кто именем этого Гуляя назваться мог, — рассудительно сказал незнать.

— А иголка-то самострельная! Синие — только у него.

— Ладно, чего гадать. — Мыря поднялся на ноги, подмигнул перепуганной Тамаре: — Пошли, поглядим, как они с незнатем управятся.

— Эх, что Гуляю незнать, — горько произнес Бойша. — У него, почитай, над каждым десятком по незнатю стоит.

— Все одно котомочка уже развязана, — непреклонно проворчал Мыря и полез наверх.

Лиходеи не прятались. Их и в самом деле оказалось много — человек семьдесят. Рассыпавшись по плеши вдоль кромки леса, одетые в суконные зипуны и овчинные тулупы люди потрясали топорами и самострелами. Слышались грозные крики:

— Эй, куплен! Стой-постой! Глухой, что ли?

Тамаре вновь, как тогда, у Шибякиной слободки, привиделись лезущие на борт бородатые хари.

— А если не останавливаться, что будет? — тонким голоском спросила она, прячась за спиной Бойши.

— Пузырь иголками издырявят — и вся недолга. А потом озлятся, коня сожгут, а нас по осинам развесят, — хмуро ответил итер.

— Тьфу ты, пропасть! — выругался Мыря, оглядев толпу разбойников. — Незнати, незнати… Лесовик, банник, торопень да обдериха. Ай, пропадай, шапка, коли голова с плеч! Недосуг нам лясы тут точить. — И, навалившись широкой грудью на борт, домовой заорал, вздув жилы на покрасневшей шее: — Хрена вам квашеного, оглоеды! Юшкой умоетесь! Пшли прочь!

Внизу загомонили, гомон перешел в гневный ор — и вдруг стих, точно отрубленный. Тамара приподнялась на цыпочки, выглянула из-за плеча итера — шагах в десяти от медленно ползущего по плеши коня стоял высокий кудрявый мужчина в дорогом кафтане, расшитом по красному золотом. У пояса сабля в серебряных ножнах, на ногах зеленые сапожки с загнутыми носками.

— Кто будешь? — негромко, но веско поинтересовался он у Мыри. — Под кем ходишь?

— Я — незнать Красной печати. Уйди с дороги! — зарычал домовой.

Главарь лиходеев удивленно оглянулся, словно спрашивая у своих — что за печать такая? Те разводили руками в недоумении. Видимо, решив, что его дурачат, Гуляй нахмурился, притопнул ногой, рванул саблю из ножен:

— А ну слазь! Счас стрелить начнем!

Бойша скрипнул зубами, потянул руку к шибалу.

— Стой спокойно, — не оборачиваясь, прошипел ему домовой.

Когда Мыря успел сплести заклинание, Тамара не заметила. Наверное, это было что-то очень простое, но необыкновенно мощное. С выброшенных вверх рук незнатя на людей буквально рухнул огненный водопад. Мыря захохотал, заухал, как филин, а внизу бушевало пламя, с треском пожирая деревья. Девушке на ум пришло древнее чаньское изречение: «Что невыразимо в словах — неистощимо в действии». В нос ударил запах паленого, отчаянные человеческие крики утонули в огневом гуле.

— Как коня подстегнуть?! Сгорим! — обернул к потрясенному Бойше разгоряченное лицо домовой.

— Счас! — кивнул итер и умчался вниз, к управильным вервиям.

Спустя несколько секунд древесное нутро коня застонало, держащие пузырь канаты поползли вверх. Скорость движения и впрямь увеличилась. Полыхающий лес и сожженные заживо разбойники остались позади.

— Силен ты, незнать, людей губить! — не то с восторгом, не то с осуждением бросил Бойша, поднявшись на палубу.

— Там и сокровнички мои были, — равнодушно ответил Мыря и тут же поинтересовался: — Чего там с харчами? Живот к хребтине прилип, кишка кишке шиш кажет.

Поворот на Чернолесскую плешь прошел как по маслу, даже пузырь спускать не пришлось. Конь бодро покатил по подтаявшему за день снегу, вокруг раскинулось овражье, густо поросшее мусорным подлеском. Потеплело, небеса перестали сеять то мелкий снежок, то дождик; налетел южный ветерок, вымел из воздуха студь, зачернил леса. Сытые, довольные, незнать с итером развалились на вытащенных снизу тюфяках поодаль от кострища, Тамара присела на скамейку в самом носу коня, вновь достала тетрадь.

Итер, сказать по правде, отчаянно трусил. Пришло время вести спутников к Атяму, но после того, как домовой одним махом сжег всю Гуляеву ватагу, много лет наводившую ужас на все Залесье, Бойша как захолодел нутром, так все и не мог отойти.

«Незнать Красной печати… Что за печать-то это, коли ее именем одним людишек можно палить, как мурашей в лесу? — с трудом унимая дрожь, размышлял итер. — А на вид и не скажешь. Ну, как разгневается он, когда с Атямом подлог мой вскроется, и не его, а меня в пепел обратит? Известное дело — незнать с незнатем всегда дотолкуется. Ох, неладно все выходит, да отступать поздно. Позднехонько отступать, Бойша Логсын! Взявшись за управило, глаз не жмурят. Надо начинать…»

И, собравшись с духом, итер завел разговор о разных чудесах и странностях, что дошли до сих дней из прошлого и ныне существуют еще на свете, — о железных столбах, каменных плотинах, рукотворных фотах под скалами, потаенных схронах, набитых огнебойным оружием, утопленных в реках непонятных машинах и белых шарах, что высятся в укромных горных урочищах. Приманку, на которую должны были клюнуть незнать и Тамара, Бойша заготовил давно и теперь, как опытный рыбак, не торопясь готовился забросить ее в воду…

Как он и ожидал, разговор вызвал интерес. Тамара оживилась, отложила тетрадь и начала сыпать непонятными словами: «железнодорожные туннели», «гидроэлектростанции», «командные пункты», «радары» и прочее, столь же неизвестное итеру.

— А не желаете ли своими глазами на диво древнее поглядеть? — собравшись с духом, как можно ленивее спросил Бойша. — Тут всего-то несколько верст по лесу. Конь все одно петлей идет, потом нагоним…

— Что за диво? — так же неспешно ответил незнать, выгибая лохматую бровь.

— Подземелье каменное, веревки какие-то по стенам, двери толстые. А в большой палате с круглым потолком — телега железная, громадная. О восьми колесах черных, с горбом наверху и железными же бревнами заостренными в кузовке. Никто не знает, что оно тут, только я. Случай был — нашел. Мерекаю — вам оно сгодится.

Тамара и Мыря подскочили разом.

— Военный бункер? — быстро спросила девушка, глядя на незнатя.

— И техника какая-то, — кивнул тот. — Восемь колес, две ракеты… Сколько верст дотуда?

— Ну, четыре где-то, ежели напрямки. — Бойша приподнялся на локте, указат на темнеющую лесную даль: — Вон тама это. Можно к дороге выйти, по ней — на Топтаниху, место такое есть. А можно прямо чащей двинуть.

— А коня, говоришь, потом перехватим? — продолжил выспрашивать незнать.

— Ну. Петля тут, как вокруг Каменного урмана, только поменьше. Плешь на полночь ведет, а потом обратно на полдень заворачивает.

— Что-то многовато у вас петель, — проворчал незнать и спросил у Тамары: — Идем, что ли?

— Конечно! — Девушка всплеснула руками. — Может быть, там мы и получим ответ на главный вопрос…

Какой вопрос — она не сказала, а Бойша не стал выспрашивать. Теперь он боялся только одного — как бы столь удачно схватившая приманку добыча не сорвалась.

Путь до погоста, на котором упокоились бармы, занял не больше часа. Здешний лес оказался редким и чахлым. Такие в Россейщине называли «пусторостом». По мере того как путники приближались к обиталищу деда Атяма, Бойша становился все молчаливее и сосредоточеннее. На кону стояло — Талинка, судьба, жизнь…

«Главное — сразу крикнуть старику: вот, мол, исполнил я уговор, снимай заклятие. А там пусть незнать разбирается, отдавать ему девку или нет. А может, всех и положить из шибага, когда замятия начнется?» От этой мысли сделаюсь Бойше горячо, как в бане. Еще бы — три пчелы и концы в землю! Грехом больше, грехом меньше…

— Что-то не похоже, чтобы здесь бункер был, — перешагивая гнилую осину, буркнул Мыря. В наступивших сумерках глаза его вспыхнули желтым светом, движения стати мягкими, плавными.

«Заподозрил, проклятый!» — обмер Бойша.

— Почему не похоже? Коммуникации на поверхности могли и разрушиться, — ответила незнатю Тамара. — Ты же видел, что с Москвой стало. А тут лес. Ему, кстати, лет сто с небольшим. Видишь — старых, толстых деревьев нету.

— Не чую я этих твоих ком-му-ни-ка-ций, — буркнул Мыря. — Другое чую.

«Точно — засекся я! — Рука итера сама собой поползла к ремню висевшего на плече шибала. — Сам в своих удах засекся! Теперь все. Сожжет меня незнать. Великий Постулат, помоги!»

Неизвестно, чем бы все это закончилось, но тут лес кончился, и перед путниками открылась пустошь бармовского поселка. Здесь все было так же, как и год назад, — рассевшиеся, заросшие бурьянной дурниной избы, расшатанный частокол на бугре, кривые плетни. Сухая береза на краю погоста торчала в потемневшее небо, как белая рыбья кость.

Невольно остановившись, Мыря и Тамара беспокойно озирались, силясь понять, куда завел их итер. Воспользовавшись этим, Бойша шагнул в сторону — раз, другой, третий. Он был наготове, спиной вперед отступая по краю опушки. «Даже если незнать чаровать начнет, я успею шибануть первым», — бубенцом звенела в голове Бойши единственная ясная мысль.

— Где же бункер твой? — сняв очки и доставая платок, спросила Тамара. — Заблудился, что ли? Место забыл? Эх ты…

Итер не ответил ей. Вытянув шею, он закричал, обращаясь к хозяину погоста:

— А-Атям!! Я сдержал слово! Сдержи и ты свое!

Земля над скудельницей вспучилась, кусты пьяно замахали голыми ветками. Зловещим, хриплым басом каркнул с сухой березы ворон. «Сейчас, сейчас! — тиская в руках уже взведенное шибало, не то молил, не то звал Бойша. — Ну, старик! Где ты?»

И вдруг в наступившей тишине раздался смех. Негромкий, но заливистый, что называется — от всей души. Итер оторопело глянул на Мырю, а тот уже не просто смеялся — хохотал, дергая себя за встопорщенную бороду:

— Ох-хо-хо-хо! Вот оно, значитца, как! Ох-хо-хо! Себя ищи! Ну. дела! Ох-хо-хо-хо!

Обиженно каркнув, ворон сорвался с березы и, тяжело взмахивая крыльями, улетел в сторону болота. Тамара, глядя на заходящегося домового, непонимающе улыбалась. Сквозь расползающиеся тучи мутно глянула луна. Бойша с досады плюнул в сторону погоста — проклятие, все пошло не так, как он задумывал! Не вылез из сырой глины дед Атям, испугался. «Как людей мордовать, так грознее бури, а как незнатя учуял — в штаны наложил! — Стервенея, итер упер приклад шибала в плечо. — Ну, только появись, гнидник! Завалю с первой пчелы!»

И он снова заорал, обращаясь к немым глинистым кучам:

— Эй, Атям! Вылазь, кривословень!

— Вылазь, вылазь, не боись! — поддержал Бойшу незнать, утирая выступившие от смеха слезы. — А ты, паря, ствол опусти. С тобой разговор после будет, особый.

— Да я тебя… — задохнувшись от ярости, взвился итер, поворачивая шибало в сторону домового, но осекся на полуслове — Мыря держал на руках серебристо мерцавшую сплетку заклинания, в любой момент готовый пустить ее в ход. «И когда он успел-то?» — с досадой подумал Бойша, опуская автомат.

— «Вылазь, вылазь», — проскрипел за спиной знакомый голос. — Ну, вылез, и чего?

Тамара вскрикнула от неожиданности — дед Атям стоял совсем рядом, тощий, бледный, с грязной бородой. Мыря внимательно оглядел его и со вздохом покачал головой:

— Да-а… запустил ты себя… Побираешься, гляжу. Личеней давишь на погосте, как мошевик какой. Стыдоба! А ить Красная печать спросит…

— Нету! Нету Красной печати!! — завизжал Атям, размахивая костистыми руками. — Продались незнати, все продались Безымянцу, Ный его разорви! Ничего нету! Мрак!

— Что мрак — сам вижу, — спокойно ответил Мыря. — И печати Не чую. Но сгинуть она не могла. Спит просто.

Домовой замолчал. Умолк и хозяин погоста. Они стояли напротив, один кряжистый, лохматый, другой сухой и немощный, разглядывая друг друга. Тамаре показалось на миг, что она видит ожившего непонятным образом Охохонюшку, давнего напарника и друга Мыри, погибшего весной, во время боя с гвардами-демонами Хорста Убеля. Но, приглядевшись, девушка поняла, что общего у этого оборванного старика и аккуратного, куртуазного Охохонюшки немного, а то и вовсе нет.

Бойша, воспользовавшись тишиной, сглотнул и выговорил:

— Дык эта… Привел я девку…

— Цыц! Хлебало прикрой! — хором рявкнули незнати, и итер отшатнулся, выронив автомат.

— Ну, — снова улыбнулся Мыря. — Признал наконец?

— Да быть того не может… — прошептал Атям. Глаза его округлились, и Тамара заметила в них знакомый желтоватый отблеск.

— Не может — ан вот есть. Давай, что ли, обнимемся, сморчок гнилой? — Домовой шагнул к старику, разводя лапищи.

— Ты… — Атям жалко скривился, пошатнулся, наступил на бороду и едва не упал. — Пришел…

— Да что происходит-то? — не выдержала Тамара. — Мыря! Кто это?!

— Это я, — просто ответил домовой. И вновь стало тихо на лесной опушке, только шумел в отдалении верхушками елей легкий ночной ветер…

— Но ведь этого просто не может быть… — растерянно лепетала Тамара, переводя глаза с одного незнатя на другого. — То есть мы в будущем?! А как же парадоксы хронопутешествий? А причинно-следственные связи? Закон этого… этой… бабочки? Если вы — один и тот же человек… незнать, я хотела сказать, то вы… вы не можете существовать одновременно! Если вы войдете в контакт — то просто аннигилируетесь, что ли, я не знаю…

Мыря усмехнулся, протянул руку и дернул Атяма за бороду. Старик зашипел, оскалив лошадиные зубы.

— Вишь, девка, ничего мы не это… не ани… не исчезли, короче. Так что не балаболь попусту. Еще и не такое бывает.

— И что же теперь делать? — окончательно сбитая с толку, пробормотала Тамара.

— А вот это вопрос! — поднял палец вверх домовой и повернулся к маячившему в отдалении Бойше: — Слышь, ухарь! Разведи-ка костерок, чаечек вскипяти, а мы тут с… с ним, — Мыря кивнул на Атяма, — переговорим чуток сам на сам.

Чуток растянулся на добрый час. Тамара, нахохлившись, как озябшая птица, сидела у костра, не глядя на итера. До нее только сейчас дошло, что Бойша, человек, которого она спасла от смерти, который был ей симпатичен, да чего там, который ей нравился, зачем-то хотел отдать ее костлявому старику Атяму, или Мыре-из-будущего, как утверждал домовой.

Впрочем, мысли о коварном предательстве Бойши быстро ушли на второй план. Совсем иные думы захватили девушку. «Такое ощущение, что кто-то из нас сошел с ума. Может быть, я? Или Мыря? Или оба? — гадала Тамара, вороша угли обгорелой веткой. — А если оба — как узнать, что произошло? Нет, бред, это все бред! Хотя… У незнатей не пять чувств, а гораздо больше. Вряд ли Мыря стал бы говорить, что старик — это он сам, если бы не был уверен на все сто. Незнати, биоэнергетические организмы, имея подпитку, могут прожить неограниченно долго. Но если все — правда, то сколько же лет прошло?! В каком мы веке? И почему он, этот век, вот такой?» От вопросов некуда было деваться. Тамара поднялась, пошла бродить по пустоши, стараясь на всякий случай не отходить далеко от костра. Лес жил своей обычной ночной жизнью — трещали ветки под чьими-то неосторожными лапами, перекликались странными голосами полуночные птахи, где-то на самой границе слуха переливчато журчал ручей.

Когда Тамара вернулась к костру, беседа незнатей закончилась, и Окончилась она, судя по всему, размолвкой. Теперь они уже не говорили — кричали, сверкая одинаково желтыми глазами. «Пожалуй, г°лько это у них и похоже», — мелькнула у девушки короткая мысль.

— Ты на себя-то глянь! — обозленно рычал красный как рак Мыря. — Чучело, сухостоина желтая! Сидишь тут паук пауком, зверей ешь, корни грызешь, кости гложешь. Тьфу, пропасть, глядеть на тебя срамно.

— А и не гляди! — тонко выкрикнул Атям. — Тем паче на себя глядеть неудобно, ежели без зеркала! Сам напрокудил, а теперь явился не запылился и туда же — жизни учить! Жил я без тебя две с половинкой сотни лет — и еще столько же проживу! Шкандыбай отселе, ищи свой вчерашний день в завтревом.

«Двести пятьдесят лет, — ужаснулась Тамара. — Значит, сейчас и вправду две тысячи двести шестьдесят какой-то год! Мамочки!»

— Э нет, друг любезный, — сдвинул брови Мыря. — Один я не уйду. Мы вот как поступим: ты со мной пойдешь. А ты, — домовой глянул на Бойшу, — Тамару Павловну к набольшему своему сопроводишь…

— Я с этим, — девушка презрительно кивнула в сторону итера, — никуда не пойду!

— Ты не боись, — понизив голос, улыбнулся ей Мыря. — Он теперь тебя как зеницу ока беречь станет. Повязали мы вас золотой цепочкой. Случись чего с тобой — и ему не жить.

Бойша вздрогнул, выбелился лицом под стать старой березе.

— Ка-акой еще цепочкой?! — взвилась Тамара. — Зачем это?

— Затем, что надо нам оба-два сбегать кое-куда, а прежде подкормить доходягу энтого…

— Я с места не двинусь! — опять завизжал Атям.

— А то я спросил, — буркнул Мыря, вдруг ухватил старика за бороду и потащил за собой, широкими шагами удаляясь к лесу.

— Стой! — закричала Тамара. — А я?

— Не боись! — донесся до нее сквозь вой Атяма голос домового. — Я вернусь! Золото не ищите — нету его. Придумка это. Ну все, встренемся еще!

* * *

Конь «Гиблец» полз по Чернолесской плеши на восток. Угрюмая Тамара бездумно смотрела на пейзаж за бортом. Она чувствовала себя ужасно одинокой и никому не нужной. Домовой ушел, бросил ее, куда-то потащив отвратительного старика, якобы самого себя из нынешнего времени. Молодой итер оказался мерзавцем, собиравшимся принести Тамару в жертву этому самому старику. Если бы не Мыря, даже страшно подумать, ЧТО ожидало бы девушку.

Бойша еще и оправдываться пытался!

— Я же знал, что твой незнать справится с Атямом! — горячо доказывал он, пряча глаза. — Мне ж без Талинки не жить! Люблю я ее, понимаешь?

— Любишь?! — бешено выкрикнула Тамара. — И за любовь свою другую… другого человека готов на смерть обречь? А если бы Мыря не сумел ничего сделать? Если бы Атям этот и его, и меня… Сволочь ты! Зря я тебя спасла. Подох бы — и все.

— Не кричи, — попросил Бойша. — Виноват я. Но повинную голову и меч не сечет.

— Еще как сечет! — снова взбесилась девушка, хватаясь за кинжал. — Вот возьму сейчас и проверю…

— Не, нельзя, — покачал головой итер. — Мы ж теперь чарами связаны, златой цепью. С тобой чего случится — мне не жить, со мной — тебе.

— Да будь ты проклят! — Тамара швырнула клинок на палубу и ушла на нос коня, на ходу пинком опрокинув котел с остатками похлебки.

— Ну так-то зачем? — примирительно заворчал Бойша, поднимая котел. — Еда ж все-таки. Негоже это.

— Да заткнись ты… — кошкой прошипела девушка.

Больше они не разговаривали. День прошел, наступил вечер. Конь Двигался по пустынным землям, медленно приближаясь к Поворотному камню, где обитал верховный итер господин нарук Стило Трошсын. «Как-то меня там встретят? — гадала Тамара. — Если все итеры такие, как этот Бойша, ничего хорошего ждать не приходится».

Ночь прошла спокойно, если не считать окончательно испортившейся погоды. Зима все же догнала путников, и на «Гиблеца», на путеводную плешь, на леса обрушился снеговой заряд невиданной силы.

Все вокруг погрузилось в белую мглу, ветер наотмашь хлестал Тамару по лицу, и она решила спуститься вниз. По палубе пришлось пробираться, согнувшись в три погибели, ноги вязли в настоящих сугробах, выросших буквально за несколько минут.

— Быстрее, быстрее! — высунувшись по пояс из люка, кричал ей сквозь вой метели Бойша. — Сейчас конь закроется!

Тамара не поняла, что он имел в виду, но через минуту сама увидела, на что, оказывается, способно чаровное средство передвижения. По всему корпусу «Гиблеца» прошла сильная судорога, стволы зашевелились, как будто пластилиновые; ветви изгибались, точно змеи. Палуба над головами забившихся в клеть людей поднялась горбом, вздыбилась, сбросила с себя снег и стала похожа на двускатную крышу.

— Котлы-то! — с досадой хлопнул себя по лбу итер. — Котлы-то там, наверху, остались! Все, теперь валяются где-то позади, в снегу…

Ничего не ответив, Тамара пододвинула к себе масляную коптилку и, чтобы отвлечься, опять принялась за расшифровку записей неведомого ей профа Разгляда. Дело шло туго — без ключа и компьютера со специальной программой тайнопись упорно не поддавалась. Тамаре, правда, удалось выяснить, что Разгляд использовал шифр Виженера. относящийся к довольно сложным полиалфавитным шифрам. Девушке пришлось вспомнить курс лекций по истории криптологии, который был вводным в их Институте криптографии, связи и информатики при Академии ФСБ России.

— Квадрат Виженера… В качестве ключа используется часть текста самого сообщения… — шептала Тамара, листая тетрадь. — Льюис Кэрролл считал шифр Виженера невзламываемым. И конечно, его тут же и взломали. Первым это сделал… Кто? А, Фридрих Касиски, в конце девятнадцатого века. И как он это сделал? Думай, Тамара, думай! Вспоминай… Так: «Тест Касиски опирается на то, что некоторые слова, такие как, например, „the“ в английском языке, могут быть зашифрованы одинаковыми символами, что приводит к повторению групп символов в зашифрованном тексте». Ну-ка, ну-ка…

Развернув на колене кусок бересты из запасов, сделанных еще дружинным головой Зубаном, Тамара принялась острой щепкой выписывать на него последовательность символов. Очень скоро стало понятно, какова длина ключа, и пришло время начертить «квадрат Виженера».

Когда зловредный шифр наконец сдался и Тамара прочла первую строку: «По ночам он грызет железо», девушка едва не запрыгала от радости. Проф Разгляд писал о результатах экспедиции, отправленной им куда-то на север, в занесенную снегами Скандинавию. Речь шла о некоем существе, долгие годы удерживаемом на отдаленном острове в океане. Повествование было увлекательным, несмотря на несколько архаичный стиль. Правда, Тамара поначалу не поняла, о ком рассказывает проф. «Чтобы приблизиться к храму, нужно одолеть весь путь до него», — припомнила девушка древнюю мудрость и углубилась в чтение.

По ночам он грызет железо. Чешуйки ржавчины скрипят на зубах, слюна становится вязкой. Постепенно она заполняет весь рот, и тогда ему приходится глотать эти колючие ледяные сгустки, дабы хоть чуть-чуть притушить огонь, что выжигает его изнутри.

Огонь, имя которому — ненависть…

Деловитые карлики-цверги с мерзкими рожицами денно и нощно снуют по его мрачному узилищу. Они крепят цепи и кормят рыбьей кровью слизней, что ползают по железу, покрывая хладный металл чародейской плесенью. Они затягивают винты на оковах и проверяют печати, наложенные колдунами-нойдунами. Они бдят во все свои маленькие белесые глазки, не ослабли ли путы на скованном пленнике.

На нем. На Изменившем мир. На Указавшем путь. На Зажегшем светоч для миллионов блуждавших во тьме.

Двести пятьдесят лет — это невообразимо долго. Два с половиной Века. Смертный вряд ли сможет представить себе, как это долго. Пять «околений — где уж ему…

Двести пятьдесят лет… Травы вырастают и умирают. Пески пустынь захватывают плодородные земли и вновь отступают, реки меняют русла. Многолюдные города мертвеют, и стены их рассыпаются прахом. Целые народы исчезают с земного лика. Вот что такое двести пятьдесят лет…

Жизнь… Зубами вгрызался он в нее, споря со смертью, с судьбой, с властелинами людских царств и их жестокой волей. Родившись нежданным, принес он своим рождением горе собственной матери, ибо был по меркам людским безумен. И любви отца не суждено было ему познать, тот больше любил деньги, чем детей своих…

Десятки раз смерть хватала его за горло, но он боролся. Все бытие его — борьба. С самим собой, с людьми и нелюдями, с неверием и злобой, с врагами, со всем миром…

И он заставил этот мир покориться себе!

Двести пятьдесят лет назад он начинал свой первый поход навстречу встающей тьме, один, без верных воинов и советников — ничтожная песчинка в море бед и отчаяния, охвативших человечество.

После всесокрушающей войны между правителями всех стран света хаос воцарился на земле. Многие области лежали в запустении, и незримая смерть витала над ними. Уцелевшие люди уподобились диким зверям, всюду властвовали злоба и насилие. Хитроумные военные машины, сталь и огонь грозили положить конец роду людскому.

И тогда в мир явился он.

Он покорял племена без войны, брал города не силой, но словом, завоевывал страны, едва вступив в их пределы, все дальше и дальше продвигаясь по обитаемым землям. У него появились последователи и ученики. Число их росло. Он и сам учился. И вот уже ученики его первой сотни сами стали сотниками. Прошло две зимы — и каждым из них, каждый, кто выжил, вел за собой сто сотен уверовавших в него.

Когда повелитель огромной страны, что лежала некогда посредитела земного, вывел против него небывалое войско, доглядчики тр» дня пытались счесть его, а когда сочли, в его походном шатре воцарилось веселье, ибо было врагов пять сотен раз по тысяче.

Верящие ему удивились: «Чему ты радуешься? У тебя нет воинов, мы безоружны, нас всего семьдесят тысяч человек, включая обозников и лекарей. Вражеская армия просто растопчет нас…»

Ответил не он, а равный среди первых его учеников, тогда еще имевший имя. Он сказал со смехом: «Сомневающиеся, мы рады оттого, что глупый царь этой большой страны собрал все свои войска в одном месте и нам не придется больше рыскать в поисках врага — мы разобьем его в одной битве!»

«Почему вы так уверены?» — снова спросили люди.

«Потому что мы не боимся ничего потерять» — был ответ. И продолжилось веселье, и в ту ночь перед боем было сожжено все, что они имели, а равный среди первых сжег даже имя свое и стал Человеком-Без-Имени, теперь — первым среди равных. Поклонившись своему Учителю, он впервые нарек его тогда Всеблагим Отцом, и прозвание это подхватили все. Они вышли на бой — свободными и веселыми!

И наутро Всеблагой Отец, окрыленный поддержкой учеников своих, вышел к вражескому войску и говорил с солдатами, и с полководцами, и с советниками их. И так тверды и мудры были слова его, что воины сложили оружие и пошли дальше уже сторонниками его, а спустя еще три зимы весь мир лежал у его ног! Весь мир…

Люди признали его Отцом и стали жить по уложению его. Они покинули города, отказались от использования машин и ушли в глушь, где, как и их предки, ставили избы, пахали землю и жили простой жизнью без страстей и грехов. В короткий срок число их возросло над теми, кто еще держался за старый уклад, в несколько раз. Затем осталась лишь горстка владеющих знаниями, называемых ныне итерами, все прочие же последовали за Всеблагим Отцом и Человеком-Без-Имени. Но никто не чинил в ту пору препятствий итерам, и они собирали знания, чтобы сохранить их для будущих поколений.

Будь проклят тот день, когда Человек-Без-Имени привел к Всеблагому темноликого колдуна Падмэ… Спина колдуна под грузом простых лет согнулась пополам, в волосах гнездились летучие мыши, Падмэ был слеп, а на шее его спала змея…

Всеблагой владел миром, но старец пообещал ему нечто большее — всего лишь в обмен на девяносто девять новорожденных младенцев! Он расхохотался тогда. И согласился…

Ему было тридцать три зимы от роду, и с ним рядом не было никого, кто мог бы предостеречь его от дара Падмэ. Напротив, Человек-Без-Имени всячески подталкивал Всеблагого к деянию, принесшему потом столько горя. Лишь один из учеников, именем Завей, попытался предостеречь своего Учителя, но Человек-Без-Имени оговорил Завея, и тот покинул стан Всеблагого.

Бессмертие… Будь оно проклято! Ибо нельзя стать подобным богам, оставшись человеком. Всеблагой прошел кровавый обряд, он выпил злое зелье колдуна — и умер, а спустя миг — возродился, но уже Повелителем Вселенной!

Тело его стало неуязвимым и внушало ужас. Демоны тьмы и духи разрушения овладели им. А рядом встал Человек-Без-Имени и начал нашептывать, наставляя своего уже не Учителя, но Господина на путь не света, но — власти. Реки, моря крови не возжелавших его благ пролил тогда Всеблагой в тщетной попытке заглушить боль и тоску, поселившуюся в сердце его от слов первого ученика…

Он хотел вновь стать человеком, хотел вернуть чувства и радость жизни — и люди, слабые, трусливые, ничтожные, не выдержали желаний своего Властелина. Восстание следовало за восстанием. Убийцы крались в ночи, ядом, зверем, клинком, стрелой грозя ему. Глупцы! Они не знали, что убить его мог лишь он сам.

Их головы по слову Человека-Без-Имени варились в котлах, и из голых черепов делали карнизы вокруг башен дворца Всеблагого. Когда все башни были опоясаны в семь рядов, ему стало скучно…

Тогда обратился он к созиданию и принялся кроить мир так, как портной кроит полотно. И создал он Стражные леса вокруг мертвых земель, и путеводные плеши, связующие обитаемые области, И удивительных древесных коней, чтобы бежали те по плешам, возя грузы и людей. Но не только благие деяния совершал он в ту пору — Человек-Без-Имени подсказал ему, что все беды и горести рода людского — от знаний. И повелел Всеблагой тогда уничтожить мудрость и знания прошлых эпох. И запылали по всей земле костры из книг, и обезумевшие толпы принялись штурмовать мастерские и заводы итеров, убивая каждого, кто осмеливался встать на пути творящих зло именем его. Нарекша себя чистыми от скверны знаний, они объявили войну итерам и скоро одержали в ней победу, ибо мало осталось итеров и не имели они склонности к битвам. И ушли Итеры из кругов мира, схоронившись в тайных убежищах, где и живут по сей день.

А Человек-Без-Имени все нашептывал своему господину, подвигая его на новые безумства, и было уже непонятно, кто над кем имеет власть. И делал он это неспроста, ибо задумал избавиться от Изменившего мир.

И сообщил Человек-Без-Имени, что есть еще земли, лежащие на крайней полуночи, где не знают радостей новой жизни. И Всеблагой отправился туда, не подозревая, что уже попал в западню, приготовленную ему первым учеником.

Здесь, в царстве льдов и туманов, встретили его люди, что жили в пещерах и домах из костей земли. Холодный воздух полуночных стран остудил его ярость, а льстивые речи кобов и чудеса чаровников-нойдунов заморочили его…

А когда он очнулся от колдовского морока, было поздно — ледяной ураган выпил его силу, а сам он оказался пленен, скован и заточен на пустынном острове.

Человек-Без-Имени же вернулся в мир и объявил, что коварные и Зобные итеры схватили Возжегшего светоч и прибили его гвоздями к воротам ада. И люди с новой яростью и жестокостью обрушились на несчастных, истребляя их без суда всюду, где могли найти.

Перед тем как покинуть остров, Человек-Без-Имени, имя которого ныне не дано узнать уже никому, сказал: «Ты довольно терзал этот мир. И миру, и тебе нужно отдохнуть…» И двери тайного узилища на две с лишним сотни лет затворились за ним, запечатав его в каменном мешке.

Коптилка замигала, сигнализируя, что масло в ней подходит к концу. Тамара оторвалась от расшифровки, очумело потрясла головой. «Сколько сейчас времени? Хорошо бы чего-нибудь перекусить», — подумала она. Бойша, давно и безмятежно спавший под теплой меховой полостью, приподнял голову:

— Ты чего, не ложилась еще? Утро скоро!

Досадливо дернув плечом — отвечать подловатому парню не хотелось, — Тамара попила воды из баклаги, взяла пару сухарей, горсть сушеных груш и вернулась к чтению.

…Не раз и не два пытался он вырваться из каменного мешка. Но на его силу всегда находилась иная сила, на его разум — иной разум, которые неизменно одолевали его, и новые оковы железной хваткой сжимали его члены, и новые чары окутывали его, словно саван…

Но однажды через глубокую отдушину, сквозь которую едва пробивался тусклый свет серого северного неба, залетела пестрая птаха и без сил упала на его ладонь.

Ее не заметили карлики, проспали сторожевые змеи, и хитроумная волшба нойдунов не испепелила ее перья в прах…

Дыханием своим отогрел он гостью. Зерном и водой, что питали его стражи, поделился он с нею. И два раза по семь дней прожила она у него в узилище, отдыхая и набираясь сил. И все эти дни вкладывал он в ее крохотный разум слова, что должна была птаха поведать людям там, куда лежал путь ее…

На пятнадцатый день он выпустил птицу, и она, взмахнув пестрыми крылами, умчалась прочь. Он принялся ждать, впрочем, безо всякой надежды, а потом и вовсе забыл про нечаянную гостью…

…Крепки запоры на каменных дверях темницы его. Глубоки и черны норы, что ведут к узилищу его. Толсты цепи. Хитры оковы. Жутки чары. Чутки стражи.

Но!

Ничто не вечно, никто не вечен… Придет день гнева, день расплаты. Он — выйдет!

…Снова ночь. Снова клыки его впиваются в цепи. Возятся во мраке карлики. Воет ветер в отдушинах. Топают у дверей стражи. Гнется вереск. Шумят волны…

Темны его думы. Тяжелы мысли. Видит он их спрутом с множеством щупальцев, что шарит окрест, ищет, ищет чего-то — и никак не находит…

Будто со стороны, наблюдает он клочок суши посреди холодного океана, что стал его невольным приютом. Вот одинокая скала посередь острова. Пещера у ее изножья, с перекрытым каменными створами воротин зевом. Две невысокие древние башни со стражей. Вересковая каменистая пустошь вокруг. Прибрежные скалы. Свистит ветер… И так до рассвета…

Восходит в туманной дымке светило. Кричат чайки. Бьет в берег холодная соленая вода. Ночная смена стражников выходит из пещеры — старый чаровник-нойдун и два десятка воинов с топорами. Им навстречу спешит смена. И так каждое утро…

Спрут снова шарит мысля ми-щупальцам и по острову. Вереск, ветер, камни, чайки… Камни, чайки, ветер, вереск… Чайки… Но что это? Что это там, на восходном краю острова? Корабль?! Люди?!

Он встрепенулся, зазвенели цепи, и сразу запищали карлики, зашипели сторожевые змеи, что спали по углам темницы, заплясали колдовские огни, и черные тени заметались по каменным сводам.

Люди! Чужие люди! Двести лет не бывало гостей на этом острове. Двести лет! Неужто нойдуны и кобы проспали? Неужто чары их оказалась бессильны?

И он потянулся мыслями туда, к неведомым гостям, что выволакивали сейчас на каменистый берег потрепанную штормами боевую ладью. Охряные борта, рубленые лики на носу — наверное, заступников-предков.

Что за отважные воители пробились сюда? Что за искусные мореходы нашли путь к этим гиблым берегам, в царство льдов, ветров и Аманов?

Он смеется. Беззвучно, тихо, украдкой. Тревожить стражей пока еще рано. Но все равно радость поселилась в его сердце. Радость — и слепящая ярость, что две сотни лет спала в нем. Скоро, уже совсем скоро…

Его посланница долетела. Теперь он точно знает, куда привели ее дороги ветров. Он проник в мысли молодого кольского ритца Протеста Рассына, что привел свою дружину к этому острову.

Сто лет назад прадед Прогоста погиб в сече с какими-то находчиками из закатным земель, и тело его не нашли. Кольцы-поморы сжигают своих мертвецов, и нет для них большего позора и бесчестия, чем не преданное огню тело родича. С той поры проклятие лежит на всем роде.

Дряхлой вещунье-травнице напела в глухих беломорских чащобах его крылатая посланница пророчество: «На море-окияне, среди туманов и льдов, лежит Буй-остров. Там, в поганой земляной яме, Ныевой пасти, прячут чудины кости прадеда ритца Прогоста. Вырвать у Нави мертвое тело, предать его честному огню — и честь рода будет восстановлена, спадет проклятие, отмщен будет погибший…»

Дала птаха вещунье перышко пестрое — оно-де путь укажет. Трижды повторила пророчество — и, свободная, сгинула в зеленых чашах. А немощная старуха поплелась в городище, к ритцу, бережно пряча на фуди заветное перышко.

Доверчивы люди… Три ладьи снарядил ритц Прогост, восемь десятков дружинников, родичей и родовичей, взял он в поход.

Несладко пришлось поморам… Два месяца штормов и туманов, кровавая битва с данами-кровоедами у Край-острова, колдовской морок проклятых кобов-рояничей, четыре солнца и падающие головы ледяных великанов, что послали на них нойдуны у Сахарного камня. Из трех ладей осталась одна, пять десятков родовичей-дружинников. малой родич Муйка и старый пестун Добриг канули в жадную пасть океана, но погибли они как воины, с мечами в руках, и Вырий-саа принял их души-зирки…

Он почувствовал, как в нем шевельнулось уважение. Положить больше половины дружины — и все во имя чести погибшего сто л^1 назад родственника? Надо бы присмотреться к этим поморам повнимательнее. Пожалуй, такие бойцы ему понадобятся, а этот ритц Протест достоин стать первым сотником новой армии, армии, которую он, освободившись, поведет на предавшего его, ученика-отступника, проклятого Человека-Без-Имени.

…Они пробились. Три десятка воинов-поморов, измученных долгим походом; борьбой с течениями, холодом и голодом, ударили от прибрежных скал и вскоре уже были у подножия башен посреди острова.

Боевая ярость, так ценимая им ныне, ценимая превыше смелости и стойкости, вдруг вспыхнула в этих беловолосых воинах с обветренными лицами подобно лесному пожару. И откуда что берется? Они с дикой жестокостью изрубили отряд стражников, что послали нойдуны им навстречу, они утыкали стрелами переговорщика-чародея, что вышел к ним, пытаясь образумить находчиков.

Потеряв всего шестерых, они взяли обе башни, и стража, закованная в медные панцири, отбиваясь топорами и короткими пиками, отступила к пещере, затворив ворота.

Поморы взломали каменные створки, на колдовской зеленый туман нойдунов, что лишает людей разума, ответили очистительным огнем, и, славя его имя, имя Всеблагого Отца, ворвались в пещеру.

На узкой лестнице посекли они оставшихся стражников и чародеев, и тогда он, прислушиваясь к звукам боя, подкатывающего прямо к дверям его узилища, в первый раздернул цепи…

С визгом бросились в стороны карлики, зашипели змеи, заколыхался магический кокон. Он выпрямился во весь свой немалый рост и рванул уже со всей силы — чары растаяли, лопнули оковы, полетела каменная крошка, порванные цепи хлестнули по стенам темницы…

В ужасе завопил что-то за дверями последний из нойдунов, взывая к разуму поморов. Поздно… Он развернулся, с наслаждением растоптал пару подвернувшихся под ноги карликов и одним ударом вышиб Двери.

— Свободен я! Свободен!!!

— Див! Див! — заорали дружинники ритца Прогоста, и тут случилось странное — они не пали ниц при виде трех его огненных глаз, длинных клыков и чешуйчатой кожи, что подарил ему Падмэ. Не напугали их ни рога, ни острые когти, ни раздвоенный язык. И самое главное — магический ужас, что внушал облик его, облик Повелителя Вселенной, не тронул русоволосых воинов.

Вскинув мечи, ринулись они на него — в свою последнюю битву…

Полегли все. За двести с лишним лет в цепях и оковах он разучился сдерживаться — и когти его пробивали человечьи тела насквозь, а клыки его взрезали плоть, перемалывая кольчуги и кожаные рубахи, словно рыбьи кости и чешую.

Не успел он опомниться, как на залитой кровью лестнице, заваленной мертвыми телами, осталось лишь двое — он да израненный ритц Прогост, прижатый ногой его к скользким, дымящимся свежей кровью ступеням.

— Глупец! — прорычал он ему. — Ты мог бы стать первым бойцом в армии Властелина Миров!

Помор не ответил ему, отвернулся с отвращением, что-то зашептал. Он прислушался — Прогост перед смертью взывал к возрожденным богам земли своей: «Пер-Втор, Троян-Триглав, Чет-Четун, Пядь-Пята, Шес-Шасток, Сед-Сив, Восмик-Восолый, Дев Ятой! Всеблагой Отец! Заступитесь!»

Ритц так и умер с именами богов на холодных губах, не пожелав или не сумев узнать того, к кому взывал перед смертью. Освобожденный узник прочел его мысли — помор жалел лишь о том, что не успел снять проклятие с рода и отмстить за прадедову честь…

Тогда он переступил через остывающее тело и вышел наружу…

…Он свободен. Свершилось. Свежий ледяной ветер бьет его в грудь, крики чаек заставляют трепетать сердце — они так похожи на крики вдов.

Вот он, мир перед ним. Чужой, давно забывший его деяния мир-мир, который ему предстоит покорить вновь. Снова будут походы, и мерная поступь тысяч учеников его будет гулким эхом отдаваться в ущельях неведомых гор на самом краю света.

И сотни тысяч лишатся крова. И тысячи сотен захлебнутся кровью…

Хочет ли он этого? Впервые человек не подчинился ему. Молодой ритц предпочел умереть, но не встать под его длань. Это значит только одно — он больше не властен над судьбами людей. И если это так, то незачем жить. Любой бой тяжел, но стократ труднее одолеть врага, когда бьешься с самим собой. И он не был бы Повелителем Вселенной, если бы не одержал победу и в этой, своей последней, битве.

Наверное, ему вспомнились те девяносто девять младенцев, которыми он расплатился за свое бессмертие. Потом, уже после обряда, ходили слухи — что с ними сделал слепой колдун Падмэ.

…Его не может убить никто. Никто — кроме него самого! И он ушел в бушующий океан, и соленые волны сомкнулись над головой его.

Ибо он — Всеблагой Отец, чье учение и замыслы извратил первый ученик, Человек-Без-Имени. Все это видел чудом уцелевший в бойне на острове стражник, видел — и поведал посланникам моим. И тем ценнее становятся знания, собранные менесами нашей лабы, суть которых: Всеблагой Отец мертв, мертв только теперь, а людьми и нелюдью правит самозваный чаровник, имя которого сокрыто от людей. Кто узнает его имя, узнает и способ, как победить его.

— Кто узнает его имя… — прошептала Тамара, откладывая прочитанную тетрадь. История того, что произошло здесь, в этом мире, для нее теперь стала более понятной — и в то же время более сложной, запутанной.

— Кто такой Человек-Без-Имени? — Вопрос прозвучал неожиданно для Бойши, и итер радостно вскинул голову, решив, что Тамара простила его.

— Ну это… Чистуны верят, что он — первейший помощник и десница Всеблагого Отца. И когда итеры… мы, то исть, Отца, значит, гвоздями к адовым вратам приколотили, дело его Человек-Без-Имени довершил.

— А вы приколачивали?

— Да нет же! — Бойша вскочил, с досадой нахмурился. — Наговоры это все! Вот к господину наруку придем, он тебе обстоятельно растолкует.

— И еще один вопрос, — задумчиво произнесла Тамара, прихлебывая из кружки горячий брусничный отвар. — Где обретается этот Человек-Без-И мени?

— Не знаю, — растерялся итер.

— Ясно. Свободен.

— А это… Может, надо чего?

Тамара отрицательно покачала головой, давая понять, что разговор окончен и продолжения не будет.

— Все серчаешь, — с пониманием буркнул Бойша. — Ладно… Тексты отдай. Все одно ничего прочесть не успеешь — Поворотный камень скоро.

Рассеянно сунув в руки итера тетрадь, Тамара полезла наверх. После метаморфозы, произошедшей с конем во время снежной бури, находиться на палубе стало затруднительно. Да и палубы никакой не было! Двускатная крыша укрывала теперь древесный корабль, и лишь по самому коньку тянулся узкий, в шаг шириной, мосточек, по которому можно было добраться до носовых корней.

Рискуя оступиться, Тамара едва не на четвереньках прошла этот путь и, ухватившись за обледенелый деревянный рог, осмотрелась. Местность за ночь разительно изменилась. По левую руку от плеши угрюмой стеной встал Стражный лес — стало быть, где-то рядом лежало очередное мертвоземье. Справа, напротив, расстилалась неоглядная травянистая равнина, чуть припорошенная снежком. Она едва заметно понижалась к востоку, и там, впереди, сквозь утреннюю дымку, Тамара разглядела серебристый отблеск большой реки.

А потом она увидела коня. Чуть ниже «Гиблеца», он шел по Чернолесской плеши навстречу, широкий, приземистый, длинный, с ярко полыхающим пузырем. Девушка растерялась. Надо было что-то делать, хотя бы сказать Бойше, итер наверняка знает, что предпринять, но бессонная ночь и какое-то общее бессилие, охватившие вдруг Тамару, точно приковали ее к месту.

Чужой конь приближался. Уже стали слышны скрип катков, древесные стоны, гудение верхового ветра в туго надутом парусе. Там тоже заметили «Гиблеца», по верху забегали люди, с носа что-то начали кричать…

— Что встала?! — отчаянно заорал вдруг за спиной выбравшийся на крышу Бойша. — Почему не упредила?! Разминок делать надо! Ветра ж столкнутся! А-а, чувырла рыбоглазая!

Итер, пренебрегая лестницей, спрыгнул вниз и бросился к рулевым вервиям. Как завороженная смотрела Тамара, как парус над ее головой, подчиняясь медленно уползающему внутрь коня правому канату, начал поворачиваться, увлекая судно к краю плеши.

На встречном коне проделали тот же маневр, сбросили скорость. Кони поравнялись. Рослый мужик в белой лохматой шапке и богатом кафтане, отороченном меховой опушкой, стоя на носу, погрозил Тамаре кулаком, что-то прокричал, но она не пыталась разобрать, что именно. Находящиеся на крыше чужого коня люди, обидно смеясь, добавили от себя. Раскатистое «мать-мать-мать» звенело над лесом. «И тут все то же самое, — подумала Тамара. — Женщина за рулем — объект для оскорблений».

— Это «Жужелица», из конюшни куплеца Захара Баньсына, завольский конь. Тыщу мешков картофеля поднимает! — миролюбивым голосом пояснил подошедший Бойша. — Ладно, не бери в голову. Все бывает… Если б не разминулись, ветры встык ударили бы — и каюк нам. Сила их из чаровных пут вырвется и в смерчи закрутится. Никому не спастись.

— Долго еще до нарука вашего? — перебила итера Тамара.

— Да не, к вечеру будем. Бона там Воля-река и мост наплавной. Но мы туда не пойдем. Наша плешь хитрая, она перед Поворотным камнем на полночь ныряет и в леса. Куплецы абы другие кто прямо на переправу коней гонят, им до отворотка этого и дела нет. А в Поворотном камне, в логах да останцах — наша земля, итерская! — Бойша рассмеялся.

Рассматривая невысокие, сильно заросшие лесом, ощерившиеся клыками скал горы, встающие впереди, Тамара вдруг поняла, что это просто-напросто Жигули: «Волга тут и вправду поворачивает. Кажется, это называется Самарская лука. Господи, я ж была тут в прошлом году! Купалась, загорала». На мгновение сдавило сердце, в глазах защипало, но девушка нашла в себе силы спокойно произнести страшную в своей реальности фразу:

— В прошлом году — это двести пятьдесят с лишним лет назад…

Если путеводные плеши были автострадами этого мира, то вырубка в лесу, на которую вскоре под водительством Бойши свернул «Гиблец», смело могла именоваться проселочной дорогой. С первого же взгляда было ясно, что здесь поработали не чаровники, а простые люди. Они старательно вырубили деревья, выкорчевали пни и как могли разровняли землю, но все равно конь полз точно по стиральной доске — содрогаясь и оседая то на нос, то на корму.

Через несколько километров такой утомительной езды вырубка закончилась большой круглой поляной. «Гиблец» выполз на ее край, и тут из густых зарослей выметнулись веревки с грузиками на концах. Они обвили канаты, держащие пузырь, и какие-то люди в странной мохнатой одежде ловко закрепили немудреную снасть. В кустах ухнуло, защелкало, веревки натянулись струнами, и пузырь пополз вниз.

— Это наши! — улыбнулся Бойша. — Все, приехали.

Итер первым спустился вниз, перемолвился несколькими словами с вышедшим к нему из леса мужчиной, облаченным, к великому удивлению Тамары, в видавший виды летный шлем и расшитый бронзовыми треугольниками бронежилет. Из-за плеча встречавшего торчал автоматный ствол, но не самодельный, как у Бойши, а вполне фабричный.

Пока Тамара спускалась, раскачиваясь на веревочкой лесенке, конь совсем остановился. Парус свернули, пузырь привязали к скрытым в заснеженной траве железным кольцам. Бойша, закончив разговор, махнул Тамаре — мол, иди сюда.

Девушка подошла, с любопытством разглядывая человека в летном шлеме. Тот коротко поклонился:

— Корепан Самвалсын, очерёдный дозорный голова.

— Тамара Поливанова, очень приятно.

— Свободный итер Бойша Логсын поведал мне, что вы пришли… издалека и хотите видеть господина нарука?

— Именно так, — спокойно ответила девушка.

— Эту честь надо заслужить, — важно произнес дозорный голова.

— Не думаю, что я должна что-то заслуживать. Уверяю вас, если нарук узнает…

— Господин нарук! — повысив голос, перебил Тамару мужчина.

— Хорошо, господин нарук. Если он узнает, кто я, то наложит на вас взыскание за проволочки.

— То есть вы отказываетесь пройти проверку? — Голова в летном шлеме угрожающе качнулась вперед. Последовал недвусмысленный жест, и из кустов вышло человек десять стражников — все с автоматами, при саблях и в доспехах.

— Ого! — усмехнулась Тамара. — Да у вас тут целый отряд в засаде!

Бойша делал девушке какие-то отчаянные знаки. Стражники встали стеной. Голос дозорного головы зазвенел металлом.

— Прежде чем вы будете допущены к господину наруку, вам предстоит доказать свою компетенцию, дабы вы могли понять высшую мудрость, звучащую из его уст, ибо верховный итер господин нарук — самый мудрый и просвещенный человек на Земле! — торжественно произнес он.

— Скажи — пусть спрашивают! — прошептал подбежавший Бойша, подталкивая Тамару в спину.

— Ну хорошо, я вас слушаю, — сузила глаза девушка.

— Ответствуйте же — чему равна сумма углов в треугольнике? Ответствуйте же — что значит слово «логарифм»? Ответствуйте же — что есть число «пи»?

Тамаре стало смешно. Взрослые дядьки с отнюдь не бутафорским °РУжием, напряженно замершие перед нею, ждали ответа как откровения. Бойша за спиной тихо пробормотал:

— Клянусь Великим Постулатом, они задали самые трудные вопросы…

— Сумма углов треугольника равна ста восьмидесяти градусам. На всякий случай — внешний угол треугольника равен сумме двух внутренних углов, не смежных с ним. Сумма градусных мер внешних углов треугольника равна семисот двадцати, — усмехнулась Тамара. — Логарифмом положительного числа b по основанию а, при том, что а больше нуля и не равно единице, называется показатель степени с, в которую надо возвести число а, чтобы получить число Ь. А число «пи» есть математическая константа, выраженная через отношение длины окружности к ее диаметру. Это все?

Неприметные старцы, появившиеся из-за спин стражников, изумленно переглядывались. Один из них что-то быстро сказал дозорному голове, прикрывая рот ладонью. Последовал знак освободить дорогу, стража разошлась в стороны, и Тамара в сопровождении Бойши двинулась узкой тропкой через густой кустарник. Путь был недолгим. Вскоре каменная стена утеса выросла из леса, поднялась над головой, угрожающе несокрушимая. У спрятанных под нависшим гранитным козырьком ворот замерли совсем другие охранники — в спецназовских шлемах-сферах, с «Абаканами» в руках. По приказу дозорного головы ворота открылись, и Тамара ступила в обитель верховного итера.

В окружении настоящей свиты из стражников и старцев она долго шла широкими бетонными коридорами, спускаясь все ниже и ниже под землю по недавно покрашенным железным лестницам. Подземелье освещалось тусклыми масляными лампами, кабели со стен были аккуратно срезаны. Не нужно было сильно присматриваться, чтобы понять, что итеры приспособили для своих нужд старый, еще советской постройки, военный бункер. Тамара читала, что при Сталине в районе Самары на случай ядерной войны строилась целая система убежищ для высшего руководства страны. Возможно, сейчас она находится в одном из таких бункеров.

Спустившись на семь этажей и миновав несколько постов охраны, процессия остановилась в квадратном зальчике, из которого выходил всего один коридор. Стражник со спецавтоматом «Вал» на груди трижды позвонил в начищенный медный колокол. Дверь в конце коридора начала медленно открываться.

— Стойте! Остановитесь! — закричал вдруг тщедушный человечек в черной маске и просторном темном балахоне, до поры скрывавшийся в темном углу. — Последнее слово! Последнее! — Он выбежал на средину коридора, остановился перед Тамарой и, с надеждой глядя ей в глаза, торжественно спросил, воздев руки: — Что такое Великий Постулат?

Бойша охнул. Наступила благоговейная тишина. Тамаре показалось, что даже факелы в руках стражников перестали потрескивать. Она физически ощущала давление устремленных на нее взглядов. Пауза затягивалась.

— Я не знаю, что вы подразумеваете под этим термином, — произнесла девушка. — В точных науках существует немало постулатов, и все они велики. Постулаты Евклида, например. Что может быть величественнее вот этого: «Две прямые могут пересечься лишь в одной точке»? А постулаты Нильса Бора, о которых Эйнштейн сказал: «Наивысшая музыкальность в области мысли»? Постулаты ньютоновой механики, наконец… Вы знаете, я устала. Давайте так: или вы ведете меня к своему господину наруку, или я пойду спать.

— Нам надо посоветоваться, — после короткого замешательства сказал человечек в маске.

Старцы собрались вокруг него в кружок, забубнили, размахивая руками и тряся бородами. Потом человечек в балахоне куда-то исчез; массивная дверь в конце коридора так и оставалась в полуоткрытом состоянии.

— Ты можешь пройти! — грянул наконец исполненный внутренней силы голос. — Господин нарук ждет. Иди же и приобщись к светочу мысли, освещающему океан тьмы…

Последние слова голос произнес без особой уверенности, и Тамара злорадно улыбнулась. Ей до смерти надоели все эти игрища в тайные общества посвященных и избранных.

Стража осталась в квадратном зальчике. В сопровождении старцев Тамара и Бойша вошли в дверь и проследовали через анфиладу помещений с закопченными потолками, плотно заставленных ящиками, шкафами, сейфами и какой-то аппаратурой. На всех предметах лежал толстый слой пыли, и девушке показалось даже, что пыль эту тут тщательно оберегают и стараются не трогать.

Здесь, как и на верхних этажах подземелья, по сухим бетонным стенам повсюду торчали металлические ржавые крючья. «Это держатели для кабелей», — догадалась Тамара. Овальные, гораздо более толстые, чем до этого, двери, предупредительно распахивающиеся перед ними, запирались, едва путники переступали через высокие комингсы. Было трудно дышать, от гари першило в горле, глаза слезились. «Ну и норы у этих итеров. Сидят, как первобытные люди в пещерах, разве что мамонтов на стенах не рисуют». Тамара злилась, но поделать ничего не могла — в чужой монастырь со своим уставом ходят только безбожники и дураки.

Покои нарука оказались, вопреки ожиданиям, довольно просторными. Когда-то здесь, видимо, был то ли командный пост, то ли пункт управления. Круглый зал с тремя дверями и возвышением, обнесенным выкрашенными в черный цвет железными перилами, освещали две тусклые, помигивающие электрические лампочки, но, судя по плавающим в воздухе сизым зигзагам дыма, до того здесь горели факелы и их едва успели потушить.

«А ведь лампочки-то зажгли в нашу… в мою честь! — изумилась Тамара. — Господи, что ж это надо было сделать с людьми, чтобы они за точное определение логарифма едва не падали ниц перед первой встречной…»

— Нарук вольного сообщества итеров, Хранитель знаний и слуга Великого Постулата Стило Трошсын Второй! — торжественно прозвучал под сводами зала голос начальника стражи.

Глава итеров восседал на крутящемся стуле, утвержденном посреди сложной конструкции, в которой Тамара не без труда угадала полуразобранную стойку для мониторов. Был нарук стар, лыс и безбород-

Пигментные пятна покрывали голый череп, делая его похожим на перепелиное яйцо. Лицо, узкое, с тонкими губами и выдающимся подбородком, казалось вырезанным из желтой кости. Глубоко ввалившиеся глаза нарука смотрели тревожно, худые руки впились в подлокотники кресла.

Едва путников ввели в зал и они замерли у поручней, как нарук сорвался со своего престола и устремился к Тамаре, забавно подпрыгивая на ходу. Он костлявыми и неожиданно очень горячими пальцами сжал ладонь девушки, по-птичьи наклонил голову:

— Здравствуй, женщина Тамара! Возраст и пол никак не соответствуют твоему разуму и познаниям. Я наслышан о тебе. Будь посетителем в моем скоромном обиталище. Привет и тебе, Бой Логсын, итер-скиталец. Воистину неоценимую службу сослужил ты нашему общему делу. Но о просьбе твоей, готовой уже сорваться с губ, мы поговорим позже!

Голос верховного итера напоминал клекот хищной птицы. Бойша, и впрямь открывший было рот, осекся, махнул рукой и ничего не сказал. Нарук, вернувшись на трон, указал им на скамью, стоявшую чуть в стороне, благосклонно улыбнулся:

— Прежде чем мы начнем беседу, ты, женщина Тамара, можешь задать мне самый важный, самый не терпящий отлагательства вопрос, буде таковой у тебя имеется…

— Имеется, — кивнула девушка. — И никто из встреченных мною людей не сумел дать на него ясного ответа.

— Ты обратилась по адресу, — гордо каркнул нарук. — Только здесь тебе откроется истина.

— Какой сейчас год? — несколько растерявшись от напыщенности верховного итера, спросила Тамара.

Старик поднял свое костяное лицо и с некоторым снисхождением в голосе произнес:

— Две тысячи двести пятьдесят шестой… — тут он воздел к потолку острый палец, — от Рождества Христова! Знаешь ли ты, женщина, что означают эти слова?

— Знаю… — еще более растерялась Тамара. Она ждала подобного — уж очень много признаков указывало на это, но все равно у нее не укладывалось в голове — как? Вот это все, то, что она видит вокруг, — действительно будущее? Ее потомков ждут не загадки дальнего космоса, не прекрасный мир без насилия и лжи, а кровавое средневековье, темное, как тоннель метро? Да и вся человеческая цивилизация, так гордящаяся своим хай-теком, — она в итоге опустится до уровня диких племен бассейна Амазонки? Почему? Что пошло не так в мировой истории? И неужели за двести лет можно было настолько утратить всякое представление о науках, чтобы воспринимать основы школьного курса математики уровня восьмого класса как высшее, сокровенное знание?!

— Ты поражена? — спросил нарук, сощурившись. — Ты ожидала другого?

— Нет… То есть да… — Тамара смешалась.

— Точный счет лет ведем только мы, итеры. У нас есть особая научная группа, ведающая летосчислением и настройкой часов, — улыбнувшись, сказал нарук. — Но почему я наблюдаю твое замешательство, дева? Назвав истинный год сегодняшнего дня, я прибавил тебе лет?

Сжав руками край скамейки так, что стало больно пальцам, Тамара несколько секунд молчала, а потом тихо произнесла:

— Дело в том… Мы… точнее, я… Я из двадцать первого века.

И наступила оглушающая тишина.

К полуночи в приемном зале верховного итера собралось не менее пяти десятков иерархов сообщества. За некоторыми посылали, но большинство пришли сами, заслышав, что Стило Трошсын беседует с человеком из прошлого.

Вначале Тамаре не поверили. В какой-то момент ее даже заподозрили в шпионаже на сынов Всеблагого Отца. Девушку засыпали вопросами, иногда провокационными, иногда наивными, а порой и откровенно враждебными.

— Вы утверждаете, что прибыли из двадцать первого века. Позвольте узнать, а как в ваше время относились к итерам?

— Сколько людей тогда жило на планете?

— Кто был правителем Россейщины?

— Какова была продолжительность жизни людей?

— Какое топливо использовалось для питания двигателей больших железных лодок, что плавают по морю?

— Кто дал вам задание проникнуть в лабу верховного итера?

— Как лечили болезни внутренних органов?

— Из чего и как делали материалы, не горящие в огне?

— Как и когда вы встретились с итером Бойшей Логсыном?

— Создавались ли тогда металлические человекообразные машины? Если да, то использовались ли они для ведения боевых действий?

— Работали ли тогда женщины и чем занимались именно вы?

Вопросы, вопросы, вопросы… Тамаре приходилось напрягать память, призвав на помощь все свое самообладание и выдержку, чтобы не сорваться и не бросить в эти сморщенные желтые лица под капюшонами обидные и грубые слова. Она старалась отвечать неторопливо и обстоятельно, иногда же честно говорила, что не знает ответа.

На вопрос о роде своих занятий, заданный самим наруком, девушка молча достала и протянула ему свое служебное удостоверение, чудом сбереженное ею во время странствий.

— «Федеральная служба безопасности Российской Федерации. Управление Т. Старший лейтенант Поливанова Тамара Павловна», — четко выговаривая слова, прочел верховый итер и удовлетворенно опустил голову. — Стало быть, вы являлись воином, стражником и занимали начальствующий пост?

— Да, — коротко ответила Тамара. Итеры взволнованно зашумели. Послышались возгласы:

— Невероятно!

— Я же говорил!

— Женщины служили в войске! Вот вам и подтверждение!

— Это подлог!

— Тихо! — проскрипел нарук и обратился к слугам-менесам, выстроившимся по сторонам от трона: — Пусть принесут образцы. Мы сличим их — и установим истину.

Вскоре здоровенный менес с некоторым трудом внес крашенный в защитный цвет металлический ящик. У Тамары заныло сердце — она узнала переносной сейф, которые использовали в том числе и курьеры их конторы для перевозки документов.

Открыв кодовый замок, нарук в благоговейной тишине начал извлекать из ящика различные удостоверения и именные пропуска, сличая их с Тамариными документами. Это продолжалось довольно долго. Наконец верховный итер торжественно изрек:

— Это не подделка! Ныне на Земле нет технологий, позволяющих отпечатать такой документ.

— А если чары? — предположил кто-то.

— Здесь нет чар, — отмахнулся нарук. — Я, Стило Трошсын Второй, верховный итер Россейщины, своей власть объявляю: женщина, именуемая Тамарой, действительно родилась не в нашем мире. Она может гостить в нашей лабе и быть допущенной к знаниям, собранным итерами. Во славу Великого Постулата!

— Во славу Великого Постулата! — хором откликнулись итеры, поднимаясь с мест.

Когда зал опустел, нарук обратился к Тамаре:

— Если вы желаете отдохнуть, вас проводят в гостевые комнаты. Если у вас есть вопросы — задавайте.

— Я хотела бы узнать, что произошло на Земле в последние два с половиной века.

— Хм… — Верховный итер задумался. — Хорошо, да будет так. Вы получите «Историю пришествия Тьмы и деяний Всеблагого Отца», составленную семьдесят лет назад хронистом сообщества итеров Глядом Важсыном. Имейте в виду — еще ни один человек, не состоящий в сообществе, не читал этого текста.

— Благодарю вас. — Тамара поклонилась наруку.

Листая ветхие, пожелтевшие страницы, Тамара чувствовала, как голова ее наливается тягучей, выматывающей болью. То, о чем повествовала рукопись, было невероятным, немыслимым. «Человечество опасалось угрозы гибели цивилизации от ядерного конфликта, от экологической катастрофы, наконец, извне, ожидая астероид из глубин космоса, — в отчаянии думала Тамара, — а удар ей был нанесен фактически изнутри, даже не в спину, а в сердце. Или, точнее, прямо в мозг».

Гляд Важсын писал:

Многие ученые мужи прошлого искали причины, подтолкнувшие страны и народы нашего мира к тем деяниям, что поставили их на грань смерти. Различные предположения, высказанные ими, равно имеют право на жизнь и забвение, ибо они — лишь гипотезы и ничего больше. Отмечусь и я, скромный хронист, на этом поприще, дабы у читателя моего не возникло ощущения, что автор годен лишь для переписывания чужих мыслей и наблюдений.

Думается мне, что путь прогресса и научного развития человечества закончился тупиком не столько по стечению неблагих обстоятельств, сколько по злому умыслу властителей мировых держав и их советников, в ослеплении властью избравших неверную стезю движения по дороге лет.

Могучее оружие, годное для испепеления целых континентов, созданное и накопленное в арсеналах, жаждало битв и самим фактом существования своего подталкивало правителей к мысли, что они всемогущи и неуязвимы. Удивительные детища ученых и мастеровых, громадные снаряды, именуемые ракетами, несли в себе тайные устройства, способные уничтожать все живое на много километров окрест. Ядерными зарядами назывались они, в честь принципа бесконтрольного и мгновенного деления мельчайших частиц, слагающих собою материю.

Имея такое оружие, не было нужды заботиться о других способах охранения границ своей державы. Но испокон веков самые прозорливые умы и умелые руки людские всегда трудились на воинской ниве, век от века создавая все более и более совершенное оружие. Теперь же этому был положен предел, ибо ничего ужаснее и гибельнее, чем ядерные заряды, человечеству не требовалось.

И тогда ученые и техники, не востребованные для войны, направили свои знания и умения на совершенствование и улучшение обычной жизни людей. В кратчайшие сроки были ими созданы машины, механизмы, приборы и материалы, способы и технологии, позволявшие меньшей части человечества жить удобно и легко. Другая же, большая часть так и осталась во мраке вечной борьбы за существование, обреченная давать процветающим странам сырье и поставлять необходимые людские ресурсы.

Так продолжалось несколько десятков лет, на протяжении коих лишь фасад здания цивилизации выглядел благополучным и благоустроенным, но уже за входными дверями начинался разор и хаос, ибо жажда наживы съедала власть имущих и в алчности своей не думали они о грядущих временах, исповедуя принцип «на наш век хватит».

Одни народы задыхались от жира, потребляя с каждым днем все больше и больше, а их правители подсчитывали барыши, успокоенные надежностью оборонительных систем с ядерными сердцами. Другие же голодали, и за горсть зерна для посева там родители продавали детей в кабалу или лишали себя жизни, дабы не отнимать пищу у чад своих.

И вот в конце неблагого двадцатого века поклоняющиеся древнему богу и пророкам его, осененным священным полумесяцем, подняли головы и пошли по жилищам сирых и голодных, говоря: «Только вновь уверовав в истинных спасителей, спасемся мы и изменим жизнь нашу к лучшему». И укрепилась вера, и возникли, как в былые века, государства, зиждящие устройство свое на догматах и священных книгах прошлого. Их правители, побуждаемые духовенством, выступали теперь за войны с неверными, теми, кто поклоняется златому тельцу, а не сакральным владыкам мира. Но не было у верующих ракет, и действовали они лишь через малые отряды, наводящие ужас и сеюшие страх в сердцах жителей преуспевающих стран.

Так продолжалось еще несколько десятков лет. Менялся климат, таяли льды. Там, где земля кормила сотню человек, теперь не мог выжить и один. И напротив, в местах пустынных и диких ослабевали зимние холода и начинали укореняться растения, до того встречаемые лишь в южных областях. Костлявая рука голода, державшая человечество за горло мертвой хваткой, сжалась так, что счет погибшим стал вестись на миллионы. И тогда голодающие не выдержали. Как сухие листья, подхваченные бурей, двинулись они целыми народами на благополучные державы. Иерархи веры священного полумесяца шли впереди и пели осанну своему богу и пророкам его, а за их плечами катилось к благословенным рубежам, за которыми земля течет молоком и медом, сонмище тех, кому нечего было терять в этой жизни. Смертельные болезни и голод подгоняли их, точно бичи погонщиков.

Первый удар пришелся на малые страны Передней Азии, где благополучие зиждилось на добыче полезных ископаемых. Они пали за один год, и армии их, вооруженные современным оружием, но малочисленные, не смогли противостоять армадам новых варваров. Затем пришел черед Европы. Многомиллионное воинство вторглось в ее пределы с юго-востока, через Балканы, и с юго-запада, через Пиренеи, громя все на своем пути. Горели города и села, на улицах их шла яростная резня — пришельцам нужна была плодородная земля, только земля, все остальное предавалось огню.

И тогда взмыли в воздух ракеты, поднялись летательные машины с ядерными зарядами на борту и в самой гуще нашествия, охватившего уже полконтинента, выросли огненными деревьями уничтожающие все живое чудовищные взрывы.

Миллионы и миллионы погибли. Но выживших оказалось больше. Обожженные, несущие в телах своих страшные болезни, возникающие от невидимых глазу частиц, что испускаются при ядерных взрывах, они с яростью накинулись на соединенные войска европейцев и Уничтожили их в одной многодневной кровавой битве, а после предали огню и мечу все — от моря до моря. Лишь Англия устояла перед нашествием, топя суда захватчиков у своих берегов. Однако долго жить в изоляции она не могла, а помощь из-за океана не спешила. Правители ныне ушедшего под воду континента, что звался Северной Америкой, отозвали свои воинские отряды из Европы еще до начала вторжения — и теперь спешно укрепляли рубежи, готовясь отразить нападение.

Варвары победили. Но Европа мала, и слишком много европейской земли оказалось непригодной для выращивания на ней пищи. Цивилизация искалечила Европу, убила ее природу, отравила реки, загрязнила поля, свела на нет леса. И тогда вожди варваров обратили свой взор на громадные пространства России.

Тамара оторвалась от чтения, выпила стакан воды, поправила щипцами фитилек масляной лампы. В глубине души она все еще не могла свыкнуться с происходящим, не верила в то, что записки неизвестного ей хрониста — правда. Но пока речь в рукописи шла о событиях глобальных, восприятие все равно оставалось несколько отвлеченным. И вот теперь речь зашла о России. Тамаре пришлось некоторое время посидеть, успокаиваясь и собираясь с мыслями, прежде чем она вновь вернулась к чтению…

Желая избежать кровопролития и разорения, власти России обратились к вождям нашествия с предложением, гуманным и даже дружественным. Они предоставили свои земли для заселения и проживания в обмен на прекращение войны и восстановление Европейского союза. Пять месяцев шли переговоры, и надо сказать, что время это было употреблено россиянами с большой пользой — они укрепили границы, поставили под ружье сотни тысяч мужчин и женщин, стянули к местам вероятного прорыва врага войска, готовые дать отпор находчикам.

Поначалу события развивались благоприятно для всех. Большая часть варваров приняла предложение России, и в пустынные, но благодатные области страны потянулись караваны переселенцев. Россияне не знали, что все это — часть хитроумного плана по захвату их державы. И когда переселенцев накопилось свыше двадцати миллионов, они внезапно ударили по русским поселениям, сея смерть. Одновременно армии варваров перешли границу, стремясь на соединение с отрядами тех, кто напал на Россию изнутри.

Это была не война, а кровавая каша, густо вскипевшая на российских просторах. Смерть, не зря именуемая великой нищенкой, поскольку никогда она не довольствуется даже самым щедрым подаянием, пошла гулять по стране, а следом за ней страшными псами крались болезни и все тот же голод.

Российские войска, огрызаясь контрударами, отходили в глубь территории. Население бежало следом, оставляя врагу выжженную землю. Варвары же все катились по стране, заполняя собой ее бесконечные просторы. И когда все силы нашествия втянулись в границы России, по ним нанесла удар Северная Америка. Ракеты перелетели через океан и упали в местах, захваченных находчиками. Это был план американских набольших — истребить варваров на чужой земле. Но тут же поднялись в небо российские ракеты, ибо так устроены оборонительные системы — отвечать ударом на удар. Огонь затопил земли и там, и здесь и полыхал много дней. В этом огне нашли смерть свою и правители двух стран, и войска их, равно как и армии варваров, истребленных до последнего человека. Но еще больше погибло невинных, тех, кто ни словом, ни делом не участвовал в грозных событиях тех лет, мирно существуя на своей земле.

Все живое, что могло двигаться, попряталось, тучи пепла и пыли закрыли солнце. А когда утихли пожары, когда горячие дожди закончили хлестать по истерзанной тверди, увидели выжившие, что осталось их едва ли четверть от живших в довоенном мире. И самого мира больше не было. Вместо него гневный зрак светила увидел разрушенные города и веси, обугленные леса, выжженные поля и пересохшие Реки.

Горе объяло людей, потерявших родных, близких, имущество и кров. И не было уже различий между белокожими и чернокожими, нацяими и богатыми, сытыми и голодными, просвещенными и варварами, верующими и безбожниками, ибо все стали как один — больные люди на больной земле. Стремительно начал меняться климат, зной затопил южные территории, холод сковал запад, дожди заливали восток, на севере таяли льды, а коренная Россия лежала, испятнанная ожогами от ядерных взрывов.

И тогда явился к людям тот, кого именуют ныне Всеблагим Отцом. Откуда он взялся, какого роду и племени — то покрыто тайной и по сию пору. Очевидцы утверждают, что росту он был небольшого, головой сед, глазами ясен, речами суров. Подчинялись ему и звери, и птицы, и гады, имел он власть над растениями, и только люди смотрели на него с недоверием, ибо разучились верить.

Имел Всеблагой Отец возможность быть и тут и там одновременно, а это значит, что он умел чаровать, хотя чары эти не родственны привычным нам чарам незнатей и чистунов. И воспользовался он этой возможностью, обращая свое слово к народам Земли: «Видите вы, несчастные, что сотворили, в безразличии своем положившись на содеянное знающими, но неразумными, умелыми, но слепыми? Век власти машин закончен. Пришло время вернуться к корням, к истокам рода людского и вспомнить, что есть на Земле иные силы, нежели пробужденные слепым разумом возгордившихся. Внемлите же мне, ибо я послан самой судьбой указать вам путь к новой жизни!»

И пошел Всеблагой Отец по странам мира, и везде, где ступала его нога, поднимались из тайных убежищ незнати, те, кто сотни лет прятался от людских взоров и жил в страхе. Признав власть и силу призвавшего их, употребляли незнати чаровное свое искусство на то, чтобы утишить гнев земли, воды, воздуха и огня.

Люди же, услышав слова Всеблагого Отца, разделились. Одни, и было их большинство, обуянные страхом, растерянные, больные, как указывал я выше, не поверили и решили ждать, живя в своих полуразрушенных домах или около них. Жители же самого большого города России, который не пострадал от ракет, убереженный с помощью особых боевых машин, умеющих видеть сквозь пространство и сбивать все, что летает, прониклись призывами Всеблагого и пошли за ним.

Три года длился исход их из пределов великого града Москова, и по истечении этого срока опустел он и сделался прибежищем диких зверей, медленно разрушаясь.

Помимо колеблющихся и уверовавших, нашлись еще и те, кто не поверил Всеблагому Отцу и выступил против него. Звались эти люди итерами. Во главе их стоял многомудрый человек, которого сами Итеры звали Первым Учителем. Он говорил совсем другое, противореча речам Всеблагого: «Цивилизация наша лежит в руинах. Человечество — на грани гибели. Перед лицом вечного небытия должны мы, все, кто сохранил в себе хоть частицу разума, объединиться, собрать знания и умения наши и начать все сначала. Только восстановив промышленность, заново отстроив города наши, сможем мы вновь именоваться людьми».

Всеблагой Отец явился к итерам и говорил с Первым Учителем долго. И пришли они к тому, что всего на Земле должно быть в меру — и технологий, и природной чистоты. И начали они вместе строить новый мир, в согласии и взаимопомощи.

Но тут воспротивился ближайший ученик Всеблагого, именующийся Человек-Без-Имени, потому что отказался он даже от имени своего во славу дела Всеблагого. «Нельзя, — сказал он, — смешать в одном сосуде воду и масло. Расслоятся они и все равно будут порознь. Не верь итерам, Отец, ибо хитры они и двуличны. Для виду приняли они твою правду, а сами замышляют злодейство». И так убедительны были речи его, что задумался Всеблагой и думал долго.

Итерам же Человек-Без-Имени на тайной встрече с Первым Учителем и иерархами общины рек совсем другое: «Ваши устремления верны, а Всеблагой Отец заблуждается. Род людской пресечется, если знания, добытые человечеством за тысячи лет, окажутся преданы забвению. Но помните: Всеблагой зломысленен и служат ему незнати. В самый неожиданный момент нанесет он вам удар в спину».

Так изощренным коварством расстроил Человек-Без-Имени дружбу между итерами и последователями Всеблагого Отца. Но это была только половина зла, сотворенного им. Когда задумал Всеблагой придать израненной войнами Земле новый облик и обустроить все так, чтобы удобнее было жить людям, разослал он во все стороны отряды незнатей и учеников своих, а сам остался с малым числом верных. В ту пору, пору великих свершений, были устроены путеводные плеши, насажены Стражные леса вокруг мертвых земель, подняты из зеленых чащоб чарами самобеглые кони, определены места для наилучших поселений, городищ и посадов.

Сильно изменился Всеблагой Отец за годы деяний. Под знамена его встали тысячи людей, незнатей и чаровников. Обретя силу и поддержку, прошел он из края в край все населенные земли, и изменили они свой облик, став такими, какими мы видим их сейчас. Но и сам Всеблагой менялся, и подозреваю я, что не обошлось тут без коварства Человека-Без-Имени, ибо перемены эти страшили даже самых верных соратников его.

В летописях чистунов указано, что как-то раз на излете осени, глухой предзимней порой, Всеблагой Отец и трое его учеников, среди коих был и Человек-Без-Имени, отдыхали на берегу Селигер-озера, закончив тяжкий труд по обустройству окрестного мертвоземья. Наступила ночь, и легли они спать, не выставив стражу, ибо некого было им опасаться. Тут вышли из мрака итеры, многочисленные и хорошо вооруженные. Схватили они спящих, учеников Всеблагого бросили связанными в воды озера, а его самого увели с собой, сковав руки и ноги, залив смолой глаза и рот, чтобы не мог он чаровать или позвать на помощь.

Далее, как повествуют летописи, итеры отвели Всеблагого Отца на далекий запад, где солнце ежевечерне опускается в адские врата, чтобы проделать путь свой под землей к восходной части земли, и там прибили его к створкам ворот, обрекая на вечную муку. Каждый вечер, когда ворота распахиваются, тело Всеблагого Отца разрывается на части, и он гибнет в страшных муках. Но когда закрываются створки, он вновь возрождается к жизни, чтобы провести время в терзаниях до следующего вечера.

Однако летописцы чистунов лгут, и ложь эту придумал Человек-

Без-Имени, единственный уцелевший из свиты Всеблагого Отца в ту ночь на берегу озера. На самом же деле это он, возжаждав власти, навел чаровный морок, и верные ему незнати под личиной итеров сотворили сие злодеяние, пленив Всеблагого и заточив его в узилище на потаенном острове, что лежит на самом краю обитаемого мира.

Далее Человек-Без-Имени призвал людей истребить итеров и отринуть знания и умения старого мира. Тех, кто послушался его слов, а было их большинство, стали звать чистунами за то, что, как сами они говорили, очистились они от итерской скверны. По всей земле запылали костры из книг, повсюду рушили машины и приборы, рвали провода, разрушали дома и дороги, крушили памятники, бросали в огонь все то, что было создано до пришествия Всеблагого. И везде жестоко уничтожались итеры и те, кто не был согласен с Человеком-Без-Имени. Кровь вновь затопила землю и лилась, как вода. Из особо верных чистунов набрал Человек-Без-Имени отряды воинов, называющих себя сынами Всеблагого Отца, и со славой его на устах шли они по путеводным плешам от лабы к лабе, оставляя за собой лишь пепел и непогребенные тела. Итеры не были готовы к этому и поначалу даже не сопротивлялись, пораженные коварством и жестокостью вчерашних союзников.

Когда же с наследием старого мира было покончено, повсюду на Земле воцарился новый порядок, услаждающий сердце Человека-Без-Имени, ибо стал он единственным правителем всех людей и незнатей. Лишь итеры, те, кто пережил погромы, не подчинялись ему. Собравшись с силами, вооружившись старым, но смертоносным оружием, малочисленное, но отважное войско итеров бросило вызов Человеку-Без-Имени и его несчетным ратям. Так началась Последняя война, ходы и итоги которой подробно изложены в моем одноименном труде…

Голова у Тамары уже не просто болела, она буквально раскалывалась. Рукопись подошла к концу, осталось всего полстранички текста, где Гляд Важсын сетовал на то, что люди избрали не тот путь развития. Завершалась хроника так:

Гибель и мрак небытия ждет всех, кто был обманут проклятым Человеком-Без-Имени. Только итеры хранят светоч знания, и поэтому за ними будущее. Так было всегда в древности, так будет и теперь. Нет силы могущественнее, чем наука. Придет наш час, тьма сгинет, и свет прогресса зальет мир, вновь сделав его мирным и счастливым.

Старые механические часы на стене показывали половину пятого утра. Отложив рукопись, Тамара долго сидела за столом, уронив голову на руки. Виски пульсировали болью, во рту пересохло. Нервное возбуждение, охватившее девушку во время чтения, не давало ей заснуть, заставляя вновь и вновь мысленно возвращаться к хронике Гляда Важсына. Она многое поняла, о многом догадалась, но ни на миллиметр не приблизилась к ответам на вопросы — каким образом они сюда попали и как вернуться в свое время…

А кроме того, Тамара осознала, прочувствовала всю глубину, весь смысл слов Хозяйки Круглого дома: «…над тобой не властна судьба этого мира. Ты должна спасти его».

— Должна… — прошептала девушка. Ей вдруг стало так тяжело, что сбилось дыхание. — Должна. Но как?

Вторая встреча с наруком больше походила на деловые переговоры. Верховный итер попросил девушку рассказать о ее времени, о том, каким был мир в начале двадцать первого века. Трое менесов-писцов в серых мантиях, едва Тамара начала говорить, схватились за перья и принялись скрупулезно фиксировать все сказанное в толстых пергаментных книгах, время от времени уточняя незнакомые им термины. Сам нарук, откинувшись в кресле, закрыл глаза и слушал молча.

Тамара, выспавшаяся и отдохнувшая, проговорила несколько часов кряду. Она поведала итерам об истории и современном ей политическом устройстве России, о людях, их занятиях и досуге, об уровне технологий, о промышленности, сельском хозяйстве, культуре и армии. Конечно, рассказ получился поверхностным и скомканным, но даже этого хватило, чтобы писцы круглили глаза от изумления, то и дело восклицая:

— Не может быть! Так небесные искры текли по проводам по всей планете! Это сколько же добывалось металла! Железные дороги связывали все крупные поселения? Немыслимо! Самолеты превосходили скорость звука! Этого быть не может!

Несколько дней прошли, заполненные бесконечными рассказами и объяснениями. Тамару расспрашивали профы, учителя и хранители, ей приходилось растолковывать, на пальцах объяснять вещи, о которых она сама имела весьма поверхностное представление. Итеры сохранили лишь очень малую, фрагментарную часть научных знаний человечества, и, по мере сил заполняя огромные лакуны, Тамара порой думала, что голова ее не выдержит — взорвется от нервного напряжения.

Но всему на свете приходит конец. Закончилась и эта добровольно принятая девушкой интеллектуальная пытка.

— Я, наверное, еще что-то смогу вам рассказать, но только в ответ на наводящие вопросы, — честно призналась она итерам. — В остальном все мои знания о мире и науках вы записали. Спасибо.

— Тебе спасибо, Тамара Поливансын, — торжественно поклонились девушке менесы, профы и хранители, а нарук, неизменно присутствовавший на всех «сеансах проверки памяти», как называла про себя Тамара беседы с итерами, сказал:

— Со времен обнаружения вологодской библиотеки это второе величайшее обретение знаний для нашего сообщества. Славен же будь день, когда судьба свела нас!

Тамара жила в бункере уже семь дней, когда ее пригласили к верховному итеру «на скромный конфидентный ужин», как выразился посланный наруком менес. То, что обитатели лаба часто путали «научные» слова или использовали их в ином, искаженном значении, уже не забавляло Тамару. После прочтения хроник ей стало безумно жаль этих несчастных людей, малыми силами, практически вслепую, пытавшихся противостоять всеобъемлющей Тьме, что затопила весь мир.

Нарук ждал девушку в небольшой комнате с округлыми стенами и единственной дверью.

— Прошу вас, проходите, располагайтесь. — После того как верховный итер поверил, что Тамара и вправду гостья из прошлого, а в особенности после «сеансов проверки памяти» он стал обращаться к ней только на вы и подчеркнуто вежливо. На вопрос, с чем связана такая перемена, в конце концов, он же намного старше и Тамара не в претензии, Стило Трошсын ответил просто:

— Простите за бестактность, но вы, сударыня, де-факто имеете возраст в две с половиной сотни лет. Я не могу заставить себя обращаться к вам в иной форме. Еще раз извините.

Покрытый ослепительно белой скатертью стол был сервирован скромно, но со вкусом — приборы, тарелки, несколько соусников, блюда с кушаньями, кувшины с вином и традиционная мензурка спирта. Ради гостьи нарук распорядился вновь включить электрическую лампочку, облачился в белый лабораторный халат и шапочку. Тамара поняла, что это что-то вроде парадной мантии верховного итера.

В комнату вошли и присели у стены на низкую скамеечку двое молодых итеров с большими звонниками в руках. В унисон перебирая струны, они запели тихими, печальными голосами:

Ветер ли старое имя развеял…

Нет мне дороги в мой брошенный край.

Если увидеть пытаешься издали,

Не разглядишь меня, не разглядишь меня…

Друг мой, прощай!

Тамара удивленно посмотрела на нарука:

— Рабиндранат Тагор?

Стило Трошсын только улыбнулся в ответ, а музыканты вели песню дальше:

Я уплываю, и время несет меня с края на край,

С берега к берегу, с отмели к отмели.

Друг мой, прощай,

Знаю: когда-нибудь

С дальнего берега, с дальнего прошлого

Ветер весенний ночной

Принесет тебе вздох от меня…

Ты погляди, ты погляди, ты погляди,

Не осталось ли что-нибудь после меня…

В полночь забвенья на поздней окраине

Жизни твоей.

Песня оборвалась.

— Там еще дальше есть, — подсказала Тамара, но музыканты непонимающе развели руками, и тогда девушка пропела как как помнила с детства, когда впервые увидела «Вам и не снилось».

Ты погляди без отчаянья,

Ты погляди без отчаянья.

Вспыхнет ли, примет ли облик безвестного

Образа, будто случайного.

Это не сон, это не сон,

Это вся правда моя, это истина!

Смерть побеждающий вечный закон:

Это любовь моя, это любовь моя…

За столом гостье прислуживали двое менесов. Один стоял рядом, другой — за спиной. Ужин протекал в режиме полной опеки.

— А вот попробуйте паштет из печени ревуна, — вкрадчиво звучал из-за спины голос первого менеса. Второй тут же намазывал кусочек лепешки чем-то темным, клал на край тарелки.

— А вот рекомендую зубиные ножки в соусе из побегов пальчатки. — На тарелке появлялись скрюченные лапы какой-то птицы щедро заляпанные оранжевой кашицей соуса.

— А вот, извольте, картофель, жаренный в солнечниковом масле…

— Спасибо! — решительно оборвала этот, судя по всему, бесконечный гастрономический обзор Тамара. — Я пока остановлюсь на картошке. Вы свободны.

Менесы отошли в сторону, но, судя по выражениям их лиц, они были готовы в любой момент вернуться к своим обязанностям.

Нарук за трапезой обходился без посторонней помощи. Он украсил свою тарелку весьма скромной кучкой салата, отломил кусочек лепешки, положил в рот и выжидательно посмотрел на Тамару. Она же сражалась с жареным картофелем, ничего общего с привычной картошкой фри не имеющим. Коричневые, искривленные стружки, лежащие перед ней на тарелке, оказались вдобавок с неприятно-земляным привкусом и были весьма жесткими. Собрав всю волю в кулак, Тамара прожевала хрустящую «картошку», проглотила, потянулась к стеклянному бокалу — запить. Менесы тут же сорвались с места.

— Осмелюсь предложить вам дивное вино, присылаемое в нашу лабу коллегами из-за Опоясного камня… — зажурчал в ушах приторный голос.

— Лейте! — простонала Тамара. Вино оказалось ягодным, крепким, но вполне пригодным для питья. Осушив бокал, девушка почувствовала легкий звон вушах. «Пожалуй, надо поаккуратнее с алкоголем», — подумала она и поймала на себе внимательный взгляд нарука. «А ведь он позвал меня не просто из вежливости, не для того, чтобы угодить редкой гостье, — вдруг поняла Тамара. — Будет разговор. Ему еще что-то нужно узнать. Или понять? Или и то и другое сразу?»

— Довольны ли вы нашим скромным угощением? — натянуто улыбнулся верховный итер.

— О, вполне! — Тамара помахала в воздухе пальчиками. — И в особенности сервисом. Все просто на высшем уровне.

— Рад угодить. — Нарук склонил голову. — Вдвойне рад, что вы. как человек из просвещенного общества, оценили наш скромный уровень…

«Он все не решается начать. — Тамара нахмурилась. — Будет-ли этично, если я первой… Нет, не будет. Спугну. Придется ждать. Впрочем, есть же беспроигрышный вариант».

— Я обратила внимание, как изменился за эти годы климат, — осторожно проговорила девушка, внимательно следя за выражением лица собеседника. — И здесь, видимо, сыграли свою роль не только последствия ядерного катаклизма…

— Да, конечно, — с видимым облегчением закивал нарук. — На нашу погоду оказывает влияние содеянное тем, кого именуют Всеблагим Отцом. Едва он создал постоянные воздушные потоки, влекущие коней по путеводным пустошам, передвижение масс воздуха кардинально поменялось. Ну, а кроме того, полностью растаявшие льды на севере более не охлаждают полярные регионы. В общем и целом можно сказать, что климат у нас предсказуемый. Он хорошо подходит для сельского хозяйства и комфортной жизни людей. Но такова погода только в тех областях, что лежат поддланью Человека-Без-Имени. Европа завалена снегом. Центральную Азию сжигает яростный зной, в местности, когда-то именовавшейся Сибирью, все объято туманами, постоянно льют дожди, и люди там живут только на возвышенных участках. О том, что происходит южнее, у нас имеются лишь отрывочные и весьма противоречивые сведения. Мы практически ничего не знаем об Африке, не имеем никаких данных и об Америке…

— А Австралия? — спросила Тамара.

— Австралия? — поднял бровь нарук. — Вы имеете в виду огромный континент, лежащий на крайнем юге?

— Нет, на крайнем юге — это Антарктида, я же рассказывала. А Австралия — огромный остров, приравненный по статусу к континентам. Он находится между Тихим и Индийским океанами, южнее Индонезии и Папуа-Новой Гвинеи…

— Никогда не слышал этих названий, — печально опустил глаза Нарук. — Да-а-а, как изменился мир… А ведь виной всему — слепая случайность! Глупая, безмозглая даже не сущность, а некое… некий Процесс, да, процесс, природный механизм, как именовал его некий мудрец Дидро. Я говорю о судьбе.

— О судьбе?

— Да, да. — В голосе верховного итера послышалось раздражение. — Судьба, фатум, рок, провидение — не поддающаяся никакому анализу и не имеющая четкого определения вещь. Вот, извольте, я специально выписал…

Нарук вытащил из нагрудного кармана халата лист бумаги, развернул и прочел, поглядывая время от времени на Тамару:

— «Судьба — это универсалия культуры субъект-объектного ряда, фиксирующая представления о событийной наполненности времени конкретного бытия, характеризующейся телеологически артикулированной целостностью и законченностью; философско-мифологическое понятие, содержание которого является продуктом экспликации и рефлексивного осмысления названной универсалии; философско-мифологическая персонификация, моделирующая сакрального субъекта конфигурирования событийности жизни индивида или Космоса…» Каково, а? Это из древней… старинной энциклопедии по ныне мертвой науке философии. И других научных трактовок термина «судьба» в нашем распоряжении нет. Что и говорить, Человек-Без-Имени потрудился на славу…

«Вот что ему от меня нужно, — поняла Тамара. — Не просто утерянные знания. Не только определения, теоремы, формулы и данные. Он хочет понять, в каком направлении нужно двигаться. Н-да, а ведь в этом я едва ли смогу ему, им всем, помочь…»

Она ответила не сразу, постаравшись подобрать такие слова, которые не обидели бы старика.

— Господин нарук… э-э-э… в некотором роде судьба — всего лишь цепь событий, предопределенных рядом действий. От того, какие это действия и кто их производит, и зависит судьба как отдельного человека, так и всего человечества в целом.

— А как же быть с высказыванием мудреца Плавта? — Нарук торжествующе выхватил из кармана еще одну бумажку, не по возрасту ловко развернул ее и прочел: — «Судьба лепит и мнет, как ей заблагорассудится». Как ей, слышите — ей, судьбе, заблагорассудится!

— Ну, если в ход пошли цитаты, — пожала плечиками Тамара, — извольте. Вот вам высказывание не менее, как мне кажется, мудрого человека — Платона: «В своих бедствиях люди склонны винить судьбу, богов и все, что угодно, но только не себя самих».

Заглянув в бумажку, нарук улыбнулся самой доброжелательной улыбкой и процитировал в ответ:

— «Согласного судьба ведет, несогласного тащит насильно». Сенека. Опять же, заметьте, судьба ведет и тащит. Человек ничего не может изменить.

— «Случайностей ведь нет. Что кажется подчас лишь случаем слепым, то рождено источником глубоким. Влеченье сердца — это голос рока», — отчеканила Тамара. — Это написал Шиллер. И… господин нарук, давайте оставим этот бессмысленный спор.

— Конечно, конечно, — заулыбался старик, убирая свои выписки обратно в карман. Было заметно, что он очень доволен тем, что первой сдалась его визави.

Отпив глоток вина и заев его наудачу ломтиком чего-то пронзительно-желтого, Тамара переждала чудовищно кислое послевкусие и предложила:

— Поговорим лучше о делах насущных. Мне довелось попутешествовать по… Господи, у меня язык не поворачивается называть Россию Россейщиной! Так вот — я в шоке. То, что произошло с нашей страной, с людьми, с обществом, — это худший вариант развития событий. Массовый деграданс, помноженный на массовую же пассивность. И в этой ситуации мне как человеку разумному, как женщине, как офицеру, наконец, видится необходимым вмешаться. Без движения нет жизни! А у вас в этой Россейщине не то что движения — даже никаких попыток не видно. Мрак. Тьма египетская! Единственная сила, на которую можно опереться и которая, как мне кажется, должна быть остро заинтересована в эволюции, в подвижках, — это вы, Итеры.

Согласно опустив веки, нарук сделал знак менесам, и те быстро и умело поменяли сервировку, накрыв стол для десерта.

— Детальный план грядущих преобразований мы разработаем позднее, — вдохновенно рассуждала Тамара. — Сейчас мне важно ваше принципиальное согласие. В истории нашей — и вашей, кстати, — страны не раз были случаи, когда небольшая, но идейно сплоченная и дисциплинированная группа людей меняла ход истории…

Тамара не договорила — прямо перед девушкой возникло, словно по волшебству, блюдо с чем-то розово-белым, восхитительно пахнущим клубникой и корицей. Воспользовавшись паузой, нарук глубокомысленно закатил глаза и произнес лишенным эмоций голосом:

— Если поднять все рода, живущие свободно, послать весть во все лабы, привлечь одиночек, мы сумеем выставить не более десяти тысяч простых итеров, менесов же — половину от этого числа. Огнестрельного оружия у нас хватит едва ли на две тысячи. А тот же можайский князь только в дружине имеет втрое больше. Конечно, дружина его раздроблена на гарнизоны, стоящие в городищах и посадах. И тем не менее…

— При удачном ведении войны можно разбить дружину по частям, — быстро сказала Тамара, с трудом отводя взгляд от клубничного чуда на столе. Нарук грустно усмехнулся и тут же стер улыбку с губ.

— Вы забыли об отношении чистунов к итерам. Мы не возьмем ни одного городища — население поднимется до последнего человека. Ополчение задавит нас.

— Вы боитесь чистунов? По-моему, они вроде амишей, безвредные полудикари…

— Но их в сотни раз больше, чем нас!

— Хорошо, а технологии? — Тамара возбужденно взмахнула рукой. — Вы же итеры! Давайте создавать оружие — пушки, ружья, пулеметы, гранаты… ракеты там, я не знаю, броневики!

Старик устало провел сухой ладонью по лицу.

— Да, мы — итеры. Хранители древних знаний. Хранители! Пушки, ружья… Даже я плохо представляю себе все, что необходимо Для их производства. Металл, порох, а стало быть— заводы, рудники. Промышленность, одним словом, ведь так?

Тамара кивнула.

— Это не удастся сохранить в тайне. Так вот: едва только мы заложим первый завод по производству пушек или ружей, на нас ополчатся ВСЕ жители Россейщины! Все, понимаете? Заветы Всеблагого Отца чтятся свято, за этим пристально следит Человек-Без-Имени. Поднимутся князья, степь, вечевые городища, крепостеграды Опоясного камня. Нас просто вырежут…

Замолчав, старик какое-то время смотрел то ли в пол, то ли в себя. Тонкие фиолетовые губы шевелились, испещренная пятнами голова вздрагивала. Тамара ощутила жалость к этому человеку — владыке гонимых, предводителю немощных, вождю тайного племени, главной заботой которого было лишь выживание его подданных. Итеры декларировали своей главной задачей охранение знаний, но хранить-то, по сути, нечего. Все уничтожено, сожжено, разрушено, перемолото, утоплено, захоронено под слоями земли и времени.

«Он и вправду ничего не станет делать. Чтобы изменить привычный ход вещей, нужны мужество, отвага, а прежде всего — желание. Он не боится, нет, просто… Просто не им началось, не им и кончится. Фатализм. Мир такой, какой он есть, и другим быть не может. Что ему до сотен тысяч, миллионов людей, влачащих жалкое существование в курных избах? Он сидит в бункере, выстроенном, наверное, еще при Сталине, вкусно ест, сладко пьет, решает, кто из его подданных на ком может жениться, на досуге делает выписки из сочинений Плавта и Сенеки. Он ждет преемника. А больных детей тем временем запекают в пирог…»

— Вы хотите разрушить нынешний миропорядок, — не спросил, а констатировал после долгой паузы нарук. — С вашей точки зрения, он несправедлив…

— Да это не то слово! — едва не выкрикнула Тамара. — Он ужасен! Особенно если есть с чем сравнить. А мне, дуре, еще казалось, что наш Мир — тот, в котором я жила… прошлое, с вашей точки зрения — устроен криво и косо. Воистину, все познается в сравнении. Был такой поэт в… давно, в общем, его фамилия Некрасов. Так вот он очень верно подметил: «Люди холопского звания — сущие псы иногда. Чем тяжелей наказание, тем им милей господа». Ваш этот Человек-Без-Имени…

— Я не буду вам помогать, — спокойно сказал нарук. — Подождите, погасите эмоции. Нас, итеров, сложившееся статус-кво вполне устраивает. Время перемен еще не пришло. Впрочем, вы получите от нас ту посильную помощь, которая не повлияет на положение вещей. Это — все.

— Что — все? — не поняла Тамара.

— Все — значит все. Последнее слово нарука итеров. — Старик улыбнулся.

Тамара стиснула зубы от злости. Ей захотелось схватить со стола кувшин с вином и врезать по пятнистому черепу Стило Трошсына. С трудом пересилив себя, девушка спросила:

— Каково настоящее имя Человека-Без-Имени? Что вы знаете о нем?

Сказать, что этот вопрос удивил нарука, значит, ничего не сказать. Верховный итер замер, точно громом пораженный, потом через силу выдавил из себя:

— Ты… Вы… почему вас это интересует?

— Это просто. У меня есть все основания предполагать, что именно он — причина всех тех негативных изменений, что произошли за минувшие столетия.

Лицо нарука озарила догадка.

— Вы прочли тексты профа Разгляда!

— Именно, — не стала запираться Тамара. — Ну так как?

— Человек-Без-Имени — сильный чаровник, наместник Всеблагого Отца на Земле, — медленно заговорил верховный итер. — Его твердыня — в полуденных землях, у Светлых гор, между Черноболотьем и Рогатой горой.

— То есть он жив?! Он не умер и продолжает жить? — вытарашила от удивления глаза Тамара. — А мне казалось, что все эти эвфемизмы чистунов «мы живем под дланью Человека-Без-Имени» — всего лишь фигуры речи.

— Я же сказал, — несколько раздраженно проскрипел нарук. — Он — сильный чаровник, пожалуй, самый сильный на Земле. И его…

Договорить старик не успел — в дверь ворвался запыхавшийся стражник с факелом в руке.

— Господин нарук, на плеши флот. Пятнадцать боевых коней. Они сворачивают к убежищу. А с полуночи вдоль реки движется войско, около пяти тысяч ратников. Дружины трех княжеств и сыны Всеблагого. Это война, господин!

Нарук вскочил, отбросив массивное кресло, словно складной брезентовый стульчик.

— Общая тревога! Стрелков — наверх! Подрывников — в архивные штольни! Профам и хранителям — подготовиться к срочной эвакуации!

И, подпрыгивая на ходу, верховный итер бросился вон из комнаты.

— А я? — крикнула ему в спину Тамара.

— Разыщете Бойшу, он на третьем уровне, в гостевых покоях. Скажете: я приказал сопровождать вас к Лисьей горке, — не поворачивая головы, бросил нарук и нырнул в дверной проем.

Сумрак и тишина, царившие на многочисленных уровнях подземного бункера итеров, моментально взорвались криками и вспышками мятущегося пламени факелов. Тамара пробиралась по коридорам, прижимаясь к стенам, а мимо нее грохотали сапогами закованные в сталь бойцы. Лязгало оружие, скрипели тележки, груженные боеприпасами. Множество людей в едином порыве стремились вверх, к выходам из убежища, готовясь дать бой подступающему врагу.

А навстречу им, в гораздо меньшем числе, двигались другие — старики в плашах, юные отроки с ящиками и ларцами, наполненными рукописями. Они уходили на нижние ярусы, к глубоко врезанным в тело гор штольням, в которых итеры хранили самое ценное, что у них было, — знания.

Третий уровень встретил Тамару людской толчеей, лишь на первый взгляд кажущейся хаотичной. На самом деле все здесь было подчинено жесткому порядку и каждый из бегущих по тоннелям итеров четко знал, что ему надлежит делать.

Переждав, пока мимо пройдет колонна стражников в касках-сферах, Тамара выскользнула из темной ниши в стене и нос к носу столкнулась с Бойшей. Молодой итер, пожалуй, единственный в бункере, выглядел растерянно. Однако долгие годы скитаний и походов заставили его собрать все вещи и прихватить оружие. Тамара ухватила парня за рукав:

— Стой! Нарук сказал мне…

— А я тебя ищу! — перебил ее Бойша. — Все знаю. Лисья горка. И-и-эх, мне б с нашими, наверх…

— Так, может, я сама доберусь? Где эта горка? Как туда пройти?

Итер округлил глаза:

— Да ты что! Разве я могу не выполнить приказ господина нарука?! И потом… — он понизил голос, — про златую цепочку незнатей помнишь? Кто его знает, может, заклятие-то еще в силе. Все, пошли, нам еще через Горло продираться…

И Бойша повел девушку сперва вниз, на седьмой уровень бункера, а там, набросив на лицо прибор ночного видения, нырнул в какой-то неприметный коридор, узкий и темный («Наверное, это технический тоннель», — решила про себя Тамара). Ухватив девушку за руку, итер потащил ее через кромешный мрак. Они спускались все ниже и ниже.

Гулкий шум растревоженного бункера постепенно затихал за спиной. Под ногами похлюпывала вода, невидимые в темноте стены на ощупь были влажными и покрытыми слоем липкой слизи.

— Может, свет зажжем? — шепотом спросила Тамара.

— Не надо, — лаконично ответил на ходу Бойша.

Коридор закончился неким помещением. Его размеры и предназначение остались для Тамары загадкой, по тихому эху от шагов и движений она поняла только, что помещение это довольно большое. Бойша провел ее через открытую, очень ржавую — девушка случайно коснулась косяка — железную дверь и остановился.

— Сейчас в Горло полезем, — тихо-тихо произнес итер.

— Горло? Подземный ход, что ли? — Голос Тамары прозвучал неожиданно громко, и тотчас тьма вокруг завибрировала от многочисленного трепетания сотен невидимых крыльев — словно стая стрекоз влетела в бункер и теперь бестолково металась в темноте, сталкиваясьдруг с другом.

— Ти-ихо! — прошипел Бойша. — Зажалят всмергь! Лезь давай!

— К-куда лезть? — пролепетала перепуганная девушка, крепко вцепившись в руку игера. То, что они в подземелье не одни, что в темноте скрываются какие-то ужасные твари, издающие мерзкие звуки и способные «зажалить всмергь», выбило Тамару из того деловито-спокойного состояния, что владело ею с момента объявления наруком тревоги.

Бойша довольно бесцеремонно облапил свою спутницу, приподнял и толкнул вперед, в круглую дыру. Тамара, закусив губу, чтобы не вскрикнуть, растопырилась лягушкой, полетела и больно стукнулась лбом обо что-то металлическое.

— Лестницу нашла? Поднимайся! Быстрее! — В голосе Бойши девушка тоже услышала страх. Крылья невидимых существ уже не трепетали, а гудели, как эскадрилья бомбардировщиков, заходящих на цель.

Перебирая холодные ступеньки, обросшие мокрым мочалом толи мха, то ли водорослей, Тамара поднималась все выше и выше. Внизу грохнул металл, и лестница завибрировала.

— Обошлось? — остановившись на секунду, прошептала Тамара.

— Я заслонку опустил, — пропыхтел снизу Бойша. — Теперь не достанут.

— А кто это?

— Белые осы. Вообще-то они крыс, мышей, птиц там всяких жрут, но человека употребят за милую душу. — Итер коротко хохотнул, видимо, подбадривая самого себя после пережитого, но тут же напустил строгости: — Разговоры разговаривать после будем. А ну, живей давай!

Лестница оказалась длинной. Тамара механически перебирала руками и ногами, нащупывая очередную ступеньку и стараясь не думать о высоте. Когда подъем закончился, у нее дрожали пальцы, а ладони онемели от холода. Выбравшись на бетонную площадку, она без сил растянулась на полу.

— Нечего лежать! — напустился на девушку итер. — Мы еще только до Горла долезли. Вперед!

То, что он называл Горлом, на деле оказалось более всего похоже на пищевод исполинского животного. Узкий, круглый в сечении ход ввинчивался в камень, уводя вверх. По нему пришлось ползти на животе, обдирая локти и колени о шершавый бетон.

Когда двигаешься вот так, наобум, не зная, скоро ли доберешься до конца пути, время немыслимо растягивается. Счет минутам теряется, и они превращаются в часы. Тамаре казалось, что из проклятого Горла вовсе нет выхода. Она ползла, ползла, ползла… В довершение всего на девушку обрушилось осознание того, какая толща скальных пород, глины, земли у нее над головой. В голову полезли дурацкие, пугающие мысли: «А если сейчас случится какой-нибудь катаклизм, сдвижка пластов, оползень, и вся эта масса просядет? Чуть-чуть, всего на двадцать — тридцать сантиметров… Меня же раздавит! Размозжит, разотрет в бесформенный блин! Мамочки! Нет, нет!!!»

Она забилась в бетонной норе, дыхание пресеклось, во рту появился неприятный кислый привкус, перед вытаращенными в темноту глазами поплыли радужные пятна.

— Ты чего? — глухо, как из могилы, долетел голос итера.

— Я… не могу… — выстонала Тамара. — Назад! Пожалуйста, давай вернемся!

— Не дури! — крикнул Бойша. — Нет нам назад пути. Уже осталось-то чуть. Ну, лезь, а то ножом колоть буду!

Но Тамара ничего не могла с собой поделать. Страх обессилил ее. прогнал мысли, убил способность рассуждать здраво, превратив в комок корчащейся биомассы, в зверя, в червя, в мышонка…

«Мышонок… Синдром мышонка…» — всплыл откуда-то из подсознания девушки странный термин. И она вспомнила, как в больнице ее навещали парнишка-спелеолог Олег Марьин и юная златея Соня Разумовская, что так помогла их группе в деле Хорста Убеля. И как Олег рассказывал про пещеры, травил спелеологические байки, и помимо прочего упоминал и этот самый «синдром мышонка», который должен быть у каждого настоящего подземника: «Когда идешь через шкуродер, иногда и „старикам“ несладко приходится. Если начинается приступ клаустрофобии, если „поймал паникера“ — все, можно коньки прямо там отбросить. Тут главное — контроль не потерять. Дышать на „раз-два-три“ и думать, фантазировать. То есть ты просто представь, что ты — не человек, а мышь, мышонок, и находишься не в пещере, а в своей надежной, уютной норке. Ляг спокойно, дыши, руки под горло заведи и представляй: наверху зима, ветер свищет, снег лежит, а у тебя в норке тепло и спокойно. К тебе сюда никто не доберется, ни лиса, ни хорек. Можно поспать, отдохнуть… И вот когда ты сам в это поверишь — приступ закончится и можно будет продолжать двигаться».

— Я — м-мышонок… — пересохшими губами прошелестела Тамара. — В м-моей н-норке т-тепло… тепло и уютно… Дышу… Раз-два-три… раз-два-три…

«Зима. Снег, ветер. Гнутся сухие былинки, где-то далеко воют волки. Шумят ели, роняя на землю сухую хвою. Скалится сквозь вату облаков костяной месяц. Скованная льдом река спит. И я сплю. В моей норке тепло и уютно…».

— Клянусь Великим Постулатом, я достаю нож! — просипел сзади Бойша.

— Сейчас, сейчас… — ответила Тамара, и впрямь едва не задремавшая в бетонной трубе. — Еще чуть-чуть… Полминутки…

Когда, мокрые, грязные, с ободранными локтями, они выбрались наконец из узкой щели между камнями на склоне приречной горы, Тамара увидела солнце. Огромный, неправдоподобно багровый шар опускался в алое пожарище заката, четко перечеркнутое снизу густо-фиолетовой линией горизонта. Редкие облака на небе казались отлитыми из червонного золота. Верхушки деревьев горели, как навершия копий.

— Ну, вот и выбрались, — хрипло проговорил Бойша, откупоривая баклажку с травяным настоем. — На, хлебни.

— С-спасибо, — машинально поблагодарила Тамара, взяла баклажку негнущимися пальцами и выронила на жухлую осеннюю траву. Целебный настой, вытекая, забулькал.

— Раззява! — ругнулся итер. — Что, совсем обессилела? Ну, давай до темноты передохнем, а потом уходить надо. Слышь — шибают? Бой там. А я тут. И-и-эх…

Темнота, до наступления которой Бойша ограничил время отдыха, нахлынула неожиданно быстро. Едва только солнце кануло за горизонт, как небо потухло и все вокруг затопила мгла.

— Вставай! — Итер подал Тамаре руку. — Гору обойдем — глянем издали, что там у наших. Вроде стрельба стихает. Если отбились, к Желтым гольцам двинем, оттуда можно весть в лабу подать. А если нет…

— Тогда что? — повернула испачканное лицо Тамара. — Что мы будем делать?

— Не знаю, — скрипнул зубами Бойша. — Вот выведаем все — тогда и решим…

Лисья горка оказалась одним из утесов, что нависал над круглой поляной у входа в бункер. Подземное Горло, которым они выбрались наружу, когда-то, видимо, было замаскированным вентиляционным колодцем, выходившим на противоположную, восточную сторону утеса. Обойдя вершину кругом, итер и Тамара вышли на покатое скальное плечо. Стояла уже непроглядная ночная темень, но отсюда, с западного склона, в небе еще можно было различить затухающие отблески заката.

На просеке полыхало несколько коней, освещая все вокруг. Остальные древесные корабли нападавших сгрудились далеко в стороне, приспустив тускло помаргивающие пузыри. Там же стоял и «Гиблец» — на крыше метались огоньки факелов. Как на ладони, озаренной пламенем свечи, предстали перед Бойшей и Тамарой отряды чистунов, ощетинившихся копьями, россыпь арбалетчиков по краям дружин, пешие рати сынов Всеблагого в отблескивающих золотом доспехах. Повсюду в траве лежали тела убитых. Парили лужицы растаявшего снега. Вражеское воинство медленно втягивалось в ворота подземной крепости.

— Не устояли наши-то! И-и-эх… — горько вздохнул Бойша. — Числом, видать, взяли.

— Нет, боюсь, не числом, а чарами, — ответила Тамара. — Смотри! Правее лопнувшего пузыря, видишь?

В яростном, мятущемся свете пламени горящих коней Бойша разглядел там, куда указывала девушка, несколько человеческих фигур в доспехах и плащах, а рядом… Рядом стояло с десяток незнатей — пара уже знакомых псеглавцев, трое обросших бородами по самые колени лесовиков, кто-то рогатый, со светящимся зеленым посохом, какие-то темные тени, горящие глаза, оскаленные пасти…

— А ведь это мы навели, — вдруг сказал итер. — А я-то голову ломаю, дурень, — почто такая силища нагрянула?

— Почему ты думаешь, что они за нами? — похолодев, спросила Тамара. — У вас же такая вражда…

— Э-э-э… уж лет сто как до открытых стычек дело не доходило. Нужны мы им, чистунам поганым. А они нам. Мена у нас. Торговля. Вот мы если и щиплем дружка дружку, то легонько, не боле. А тут вона как. Нет, это за текстами профа Разгляда веревочка вьется. И коли так, стало быть, от самых Светлых гор приказ пришел — вот князья и поднялись, а незнати им в подмогу пришли. Где тут одной лабе, пусть и такой большой, как эта, устоять…

Бойша замолчал, усевшись прямо на голый камень. Неожиданно утес вздрогнул — раз, другой, третий. Тяжелый гул прокатился по горам — и вдруг скалы заходили ходуном, заплясали, как живые. Тамару сбило с ног, швырнуло мало что не к обрывистому краю.

И наступила тишина…

— Что это? — уже догадавшись, но еще не веря, прошептала девушка.

— Они взорвали проходы в штольни с архивами. Значит, дело совсем плохо, — со злостью ударил кулаком о гранит Бойша.

— И все… погибли?

— Не знаю. Вообще тут отнорков много, но если незнати искать будут…

— Незнати! — едва не хором выдохнули Тамара и Бойша.

Они вскочили одновременно. Итер закинул за спину мешок и автомат, девушка торопливо перепоясывала куртку, мысленно ругая себя последними словами. Зарекалась же — не верь никому, надейся только на себя! Забылась, расслабилась — прямо на виду у тех, кто наверняка ищет ее, именно ее!

«А ведь к тому же, если нарук погиб, я, возможно, теперь единственный живой человек, который знает, что написано в тетради профа Разгляда», — с мрачной гордостью подумала девушка, устремляясь следом за Бойшей по обрывистому склону утеса обратно на восточную сторону — прочь от захваченного чистунами бункера.

Они шли всю ночь, петляя меж скал, обходя заросшие деревьями овраги, плутая в кустарниковых чащах на косогорах. Избегая открытых мест, Тамара и Бойша все дальше уходили от разгромленной лабы итеров. Погони не было. По крайней мере никаких ее признаков они не замечали — Поворотный камень спал, и только ночные птицы нарушали стылую тишину.

Ближе к утру Бойша заявил, что потерял направление.

— Места тут обманные. Как бы нас не закрутило в обратку, — озабоченно сказал он, когда беглецы остановились передохнуть на опушке сползающей в распадок рощицы. — Давай-ка к реке выходить. На берегу и решим, куда нам дальше путь держать.

Тамара не возражала. Ее охватило отчаяние, все мысли и чувства ушли, исчезли, растворились в этой холодной предзимней ночи. Одиночество и страх гнали девушку, толкали в спину, нашептывали в уши: «Все безнадежно, выхода нет. Тебя все бросили. Ты никому не нужна. Этот человек уже однажды предал, а значит, предаст вновь. Ты слаба и беззащитна, как бабочка, влекомая ураганом в неизвестные дали. Что тебя там ждет? Цветущие луга или заснеженная, вымороженная пустыня? Кругом враги, мир жесток. Чтобы выжить, нужно затаиться, спрятаться, исчезнуть…»

— Затаиться, спрятаться, исчезнуть… — вслух произнесла Тамара.

— Что? — не понял Бойша. — А, ну да. Ухоронку надо искать. По Воле вверх двинем, к Нижнему, а оттуда по Оке-реке до Мурома. Имеются у меня там знакомцы, не дадут пропасть. Отсидимся, пока все не затихнет.

Итер не стал уточнять, что влекла его в Залесские земли не столько возможность пересидеть там черновременье, сколько красавица Талинка. «Сейчас наруку точно не до меня. А может, и сгинул он, нарук-то. Тогда Звану Точиле обскажу так — мол, наказ наруков выполнил, тексты доставил, пора и за свадебку. Тут-то он уж никак не откажет», — размышлял Бойша, улыбаясь в темноте своим мыслям.

— Огонек, — вдруг тихо сказала Тамара, вытянув руку. — Вон там, внизу.

Бойша сбился с шага, взял шибало на изготовку, пригляделся. И верно — сквозь непроглядный ночной мрак помаргивал теплый живой глазок костра.

— Берег там. — Итер, облизнув губы, большим пальцем скинул предохранительную скобу. — Позади меня держись и мешок возьми. Если что — падай и отползай. Мало ли, дозор какой тут у чистунов. Ну, а вдруг потеряемся… Пробуй до Муромского посада добраться. Звана Мехсына ищи. Он итер, но тайный, посадские его как куплеца знают. Дочка Звана — Талинка. Невеста моя. Поняла?

— Да, — принимая мешок, еле слышно ответила Тамара. У нее опять все сжалось внутри, захотелось упасть на землю, уткнуться головой в мерзлую траву и расплакаться навзрыд.

В темноте тоненько свистнул включенный прибор ночного видения, или филин-глаз, как именовал его итер. Опустив маску на лицо, Бойша мягким охотничьим шагом двинулся вниз по косогору, выставив автоматный ствол. Тамара заковыляла следом, сгибаясь под тяжестью мешка. Огонек медленно приближался. Уже стали различимы голые ветви деревьев, окруживших крохотную полянку, на которой горел костер. Еще ниже склон полого опускался в воду, и рыжие отблески пламени плясали на первых в этом году ледяных забрегах.

У костра сидели двое — степенный мужчина в теплом дорожном армяке и мальчик, закутанный поверх одежды в пуховую шаль. Над огнем висел котелок, поодаль, на границе света и тьмы, виднелось несколько перевязанных веревками тюков.

— Пристали недавно, — прошептал Бойша, прицеливаясь. — Утряню готовят, потом спать будут. Ночью плывут, днем отсыпаются — так надежнее. Не иначе с ярмарки тянутся. Лодка у них или плот. Если лодка — хорошо, нам вверх сподручнее идти будет. Сперва мальчонку…

И в темноте шелково лязгнул хорошо смазанный затвор шибала. «Он сейчас убьет вот этого ни в чем не повинного мальчика», — с ужасом поняла Тамара и содрогнулась, осознав холодную расчетливость итера. Если выстрелить в мужчину, мальчик испугается и убежит — ищи его потом в зарослях. А отец не бросит тело сына — и ляжет рядом чуть погодя.

— Не смей! — взвизгнула девушка, двумя руками хватаясь за ствол автомата. Грохнул выстрел, пуля с воем ушла в небо.

— Дур-ра! — прошипел Бойша, сорвался с места и огромными прыжками бросился к костру, крича на бегу: — Не балуй! Зашибу!

Тамара поспешила следом. Мужик поднялся на ноги, прижал к себе паренька, свободной рукой сжимая топор. Итер выскочил в световой круг, снова крикнул:

— Не балуй! На колени!

Мальчик заплакал.

— Если ты их тронешь — я в реке утоплюсь. Тогда и тебе конец, — запыхавшись от бега, прошипела в спину Бойше Тамара. — Помни о златой цепочке!

— Товар берите, только малого не троньте, — с вызовом сказал мужик. Топор он опустил, но на колени вставать не торопился.

— Госпоже благи дарите. Она у нас, вишь, и впрямь скаженная. — усмехнулся Бойша. — Где лодка?

— Плот у нас, — хмуро ответил мужик.

— С торжища?

— Ну…

— Сами откуда? — продолжал выспрашивать Бойша.

— С Волеграда.

— Далеконько забрались.

Мужик вздохнул, исподлобья разглядывая итера и его спутницу. Топор по-прежнему покачивался в его опущенной руке.

— Мы возьмем плот. Вы себе новый сделаете, — выступив вперед, сказала Тамара. Непонятная решимость вдруг овладела ею, и, полностью отдавшись этому чувству, она начала отдавать приказы, уверенная, что их выполнят: — Их еду — пополам. Бойша, займись. И мешок свой принеси, он там, наверху, остался. Мы идем на юг, в полуденные земли.

— Как — в полуденные? — опешил итер. — Почему? Мне ж в Муромский посад…

— Обойдешься, — жестко сказала Тамара. — На юг — и точка. Корень всего — Человек-Без-Имени. Он мне нужен. Что встали?! Утро скоро. Шевелитесь… — Сделав паузу, девушка неожиданно для себя произнесла еще одно слово, точно плюнула: — Потомки!..

Плот оказался совсем маленьким — связанные ивовыми прутьями четыре бревна. Бойша назвал его незнакомым Тамаре словом «салик».

— Шалаш поставить и то негде, — недовольно бурчал итер, отталкиваясь от берега суковатым шестом, — а если дождь, снег? Мокрыми пойдем. Хорошо хоть — от зимы уходить будем. В низовьях сейчас теплынью веет…

Тамара молчала. По-турецки усевшись на носу плота-салика, она всматривалась в ночную тьму, зябко ежась под порывами ветра. В небе Дотлевали тусклые звезды. Начинался очередной день и еще один путь, как и прежде — в неизвестность.

Еще школьницей Тамаре довелось с родителями проплыть всю Волгу от Ярославля до Астрахани и обратно на круизном четырехпалубном теплоходе. Она запомнила главную водную артерию России очень широкой, многоводной, густо населенной всевозможными судами, катерами и лодками, обжитой рекой. Теперь все изменилось.

Взошедшее солнце осветило пустынные берега. На водной глади — ни паруса, ни дымка. Да и сама Волга-Воля странно сузилась, ничем не напоминая те неоглядные, почти морские просторы, что видела здесь Тамара.

«Наверное, плотины ГЭС разрушены и уровень воды упал, — решила девушка. — Река вернулась в свое изначальное состояние. Такой она была в средневековье, такой стала и в эти мрачные времена».

Путешествие получилось тяжким. Главной проблемой стал не холод, хотя в первые дни ночами у Тамары зуб на зуб не попадал, а отчуждение, что вновь встало между нею и Бойшей. Итер озлобился, зыркал волком, говорил мало, хотя все, что приказывала девушка, выполнял беспрекословно. День за днем над плывущим по великой реке садиком висела тишина, нарушаемая лишь плеском волн.

За это время лишь несколько раз встретились путникам рыбачьи лодки да однажды увидели они большую баржу, влекомую ватагой бурлаков вверх по течению.

Прибрежные поселения попадались чаще, но Бойша всякий раз старался заранее уйти подальше от берега, пригибаясь, чтобы с земли не разглядели, кто плывет на плоту, или уводил салик за острова в протоки.

Ночевали двое скитальцев чаще всего в укромных заводях, отгораживаясь от реки стеной камыша. Костров старались попусту не жечь, чтобы не привлекать внимания. Ели скудно, только чтобы не оголодать. От холода спасались движением или кутались в меховые полости, найденные в тюках.

Саратов и смотрящий на него через Волгу город-близнец Энгельс встретили их выщербленными набережными и мертвым оскалом полуразрушенных домов. Едва не разбив салик о быки рухнувшего моста, Бойша умудрился все же провести плот через стремнины и бурлящие водовороты, но волнами смыло полости и мешок с едой.

— Привязать не могла?! — окрысился итер на Тамару, едва они выплыли в более-менее спокойное место.

— Не могла, — равнодушно ответила девушка. — А ты вот мог, да не захотел.

И снова потянулись дни пути — теперь уже впроголодь. Правда, стало заметно теплее, по берегам шумели не облетевшие еще рыжие леса. Бойша повеселел, стал больше говорить с девушкой, напевать что-то. Тамаре же, напротив, стало тревожно. Близился конец водного пути. Она планировала по реке добраться до Волгограда, или Волеграда, как теперь назывался этот город, высадиться на берег и вдоль Дона идти на юго-запад. Южнее, насколько Тамара помнила географию, лежали безводные степи, поэтому двигаться к Кавказским, ныне Светлым горам напрямик она опасалась.

Проплыли Камышин. В отличие от многих старых городов, он оказался населен — по берегу тянулись избы, амбары, пристани, над башнями ветер трепал разноцветные флаги. Бойша прижал салик к левому берегу, чтобы быть как можно дальше от людей, но путников заметили, и к ним наперерез рванулась длинная гребная лодка под тремя парами весел.

— Да кол вам в дышло! — выругался итер, расчехляя автомат.

— Сразу не стреляй, узнаем, что им надо, — сказала Тамара. Бойша угрюмо покосился на нее, но спорить не стал.

Когда лодка подошла достаточно близко, Тамара первой подала голос:

— Что хотели?

— Откуда? — раскатился над водой хриплый голос.

— С верха, — ответил Бойша. — Чаво надо-то?

— С какого верха? В Балаковом городище были? А в Кутовском посаде?

— А вам зачем?

— Наш посадский велел всех верхачей топить, к берегам и вниз по Воле не пущать.

— Попробуй, потопи! — зло крикнул Бойша, выпрямляясь во весь Рост и поднимая шибало. — Издырявлю!

— Погоди, — перебила итера Тамара и прокричала, сложив ладони рупором: — Мы людей две с лишком седмицы не видали! От Поворотного камня!

— Ваше счастье, — несколько разочарованно прохрипели с лодки. — Морь по левобережью пошла. Народ мрет что мухи. Кровью по-большому ходят — и дохнут. Так что вы остерегитесь приставать. Счас никто чужим рад не будет.

— Карантин, — негромко произнесла Тамара. — Ладно, хоть до этого додумались…

— Чего? — не понял Бойша.

— Спасибо за совет! — крикнула девушка, не ответив итеру.

— Дура, что ли? — донеслось с уходящей лодки. — Хвала Всеблагому, советов давать не обучены. Бывайте, худоплуты!

За Камышином река снова сузилась, появилось множество отмелей. В утренних сумерках плот наскочил на одну из них, и пришлось сталкивать его, стоя по пояс в воде. Сушились на берегу, у костра. Бойша, нисколько не стесняясь, разделся догола, сел у огня. Тамара ушла за кусты ракиты и проклацала там зубами, пока не высохла рубаха.

Ночью путь салику преградил наплавной мост. Через реку тянулся ряд намертво заякоренных огромных барж, между которыми виднелись небольшие просветы. Поверх бортов были настелены соединенные коваными скобами заплоты из бревен. Выгнутый дугой по течению мост в темноте казался доисторическим чудовищем. Кое-где сквозь туман тускло светили факелы, слышались голоса, скрип и скрежет, в небе вспыхивали пузырные огни — по мосту через реку ползло несколько коней.

— Здесь Волю Большая Торговая плешь пересекает, — пояснил Бойша. Тамара и итер легли на атажные бревна, чтобы не привлекать внимания. В таком положении они проплыли под мостом. Поверху как раз шел тяжело груженный конь. Из щелей между бревнами на беглецов посыпалась труха и песок. «А что будет, если мост не выдержит и вся эта махина рухнет?» — запоздало испугалась Тамара. Но все обошлось, и вскоре они уже плыли по чистой воде дальше.

Через день плот вынесло к Волжску. Тамара с детства помнила, что там была последняя на Волге плотина, и когда их теплоход дошел до нее, капитан повел его в шлюз, расположенный слева от дамбы.

Теперь плотина зияла гигантским проломом, словно челюсть с выбитым зубом. Вода с ревом устремлялась туда, клокоча и плюясь пеной. Бойша, ворочая кормовой потесью, вырубленной загодя из ствола молодого клена, направил плот к правому берегу, избегая стремнины. Промедли он несколько минут — и салик утянуло бы течением в пролом.

Приткнув плот к бичевнику, путники выбрались на серый песок. Шелестели на ветру камыши, кричали чайки.

— Вот и все, — сказала Тамара.

— Спасибо, Воля-мать, что донесла в цельности, — поклонился итер реке. Девушка уже поднималась по пологому кочковатому берегу, уходя прочь от воды. Сориентировавшись по солнцу, она выбрала направление, собираясь с севера обойти Волго-Донской канал и выйти к городу Калач. Бойша догнал ее на средине склона, сердито упрекнул: — Хоть бы котомку взяла.

— Обойдешься, — равнодушно бросила Тамара.

Перед ними лежал долгий путь по степям — на юг…

Над бурой равниной, во все времена звавшейся Диким полем, кружил желтоклювый орел-стервятник. Делая широкие круги в белесом от зноя небе, он облетал свои земли, над которыми был единственным и полновластным хозяином. За свою короткую жизнь стервятник видел только выжженную степь, небо, солнце и пищу внизу. Пища бывала разной — то черепаха, которую нужно было схватить костистыми лапами, поднять повыше и сбросить на камни, чтобы раскололся твердый панцирь, то погибший от жажды жеребенок, отбившийся от табуна диких лошадей, то недоеденный волками сайгак, а то и сам волк, поджарый степной зверь, которому пришло время умереть от старости.

Сейчас глаза птицы видели другую добычу — по серебряному языку солончака устало брели двое людей. Иногда один из них падал и лежал в соленой пыли до тех пор, пока второй не возвращался и не помогал ему подняться.

Стервятник знал, что люди обречены. Он чувствовал их смерть всем своим естеством, чувствовал, потому что такова была его природа — знать о смерти ходящих по земле, ибо их смерть была его жизнью.

Снизившись, стервятник низко пролетел над людьми, издав пронзительный, торжествующий крик. Будет много мяса, будут хрупкие кости со сладким мозгом внутри! Людям не дойти до воды, ближайшая балка с еле сочащимся ключом на дне влажной травяной утробы — в трех днях пути на закат, люди же идут к полудню, в сухие, прокаленные солнцем объятия пустыни.

Облетев окрестности, стервятник вернулся и снова закричал над головами людей, радуясь своей удаче. Что произошло дальше, он не понял, да и не мог понять. Тот из двоих, что крепче стоял на ногах, поднял какую-то палку, блеснула искра, и вместе с громким хлопком жаркий огонь разорвал птице голову, швырнув тело наземь.

— Покличь мне еще, погань клювастая! — без голоса пролаял Бойша, опуская шибало.

— П-патроны… не трать! — сказала итеру Тамара. Она снова упала и теперь силилась подняться, упираясь руками в горячую землю.

— Погоди! — Итер положил автомат и побрел туда, где упал подстреленный стервятник. Разыскав его среди колючек, Бойша за переломанное крыло притащил птицу. Сильно толкнув Тамару, он завалил девушку на спину и, страшно оскалившись, приказал: — Пасть открой!

Взрезав ножом грудь стервятника, итер поднял его над коричневым лицом спутницы так, чтобы густая темная кровь капала в рот. Тамара попыталась было противиться, но жажда оказалась сильнее. Она закрыла глаза и молча глотала теплую вонючую жидкость, чувствуя, как с каждым глотком к ней возвращается жизнь. «Так делают биоэнерги, когда обессилевают, — „пьют“ животных или птиц», — подумала девушка и даже не удивилась всей чудовищности своих мыслей.

…Они шли по степям вторую неделю, стараясь держаться подальше от дорог и жилья. Впрочем, тут почти не было первого и совсем не встречалось второго. Лишь однажды в дрожащем знойном мареве видели они неторопливо бредущих куда-то верблюдов, связанных попарно, но был ли это торговый караван какого-нибудь отчаянного куплена, решившего со своим товаром попытать удачи в приторных селениях Светлых гор, или просто мираж — кто знает?

По первости, когда путники двигались вдоль Дона, а потом берегом полувысохшей речушки Ерик, берущей свое начало где-то в степях, идти было легко. Накоптив мяса подстреленной Бойшей козы, имея возможность постоянно пополнять запас воды, по равнине они делали до тридцати километров за день.

Дойдя до Сальского городища, окруженного глинобитными стенами, путники рискнули заявиться на местное торжище, где на имеющиеся у прижимистого итера монеты купили сухарей, пшена, кожаные бурдюки, легкую палатку и вьючного вола. Запасшись водой, они двинулись вдоль сглаженной ветрами железнодорожной насыпи в сторону Тихорецка, о котором какой-то старик на торжище сказал, что это последнее обитаемое поселение на пути к Светлым горам.

Поначалу все шло гладко, и вечерами, когда жара отступала, Бойша настраивал звонник, но пел все больше тревожные, мутящие душу песни:

Пропустите в мир, стаи волчьи!

Уступите путь, своры гончие!

Разойдись, стена, черной полночью —

Или дай мне стать лютой сволочью.

То ли зверем стать с серой шкурою.

То ли омутом с тиной бурою.

Голодать ли? Жрать?

Быть ли умною, быть ли дурою?

Может, на метлу — и до города,

Где мосты из камня и золота

Помереть ли там

Может, с холоду

Может, с голоду…[4]

Итер никогда не бывал в здешних краях, а Тамара знала только, что в ее время тут находилась всероссийская житница — богатая хлебом, фруктами и прочими дарами черноземной земли Кубань.

Ничего не осталось от житницы. Ушли люди, ушла вода. Жесткая трава, колючки, прыгающие шары перекати-поля, солончаки и пыль, пыль, пыль… Где-то на западе, ближе к берегам две сотни лет назад бывшего морем Черного болотища проходила путеводная плешь, и когда знойная степь показала путникам свой жестокий оскал, они решили выходить туда, где была хотя бы призрачная надежда встретить людей.

Вола пришлось убить — могучее животное не выдержало первым. По утрам вол не хотел вставать, вытягивал морщинистую шею и надрывно мычал, пуча ошалелые глаза. Его кровь и мясо позволили Бойше и Тамаре продержаться несколько дней. Потом им попался колодец, хранящий на дне несколько чашек мутной, глинистой воды. А потом начался ад…

— Ты прости меня… — прошептала запекшимися губами Тамара, когда, высосав из стервятника всю кровь до капли, они долго лежали под тенью от белого полотна распяленной на кустах палатки. — Не увидишь ты своей Талинки… Себя я сгубила — и тебя.

— Пока итер мыслит — он существует. Пока существует — борется, — ответил Бойша одной из заповедей сообщества и зашелся в сухом, надрывном кашле.

— Да, — легко согласилась Тамара. — Так лучше и легче… Надеяться надо до последнего, тогда не придется умирать в мучениях. Мы просто уснем, правда? Уснем и не проснемся больше…

— Нет, — отдышавшись, проскрежетал итер, поднимаясь с горячей земли. — Вставай! Слышишь?! Вставай, пошли! Я хочу жить! Значит, ты тоже должна! Цепь, мать ее… Слышишь?! Мы дойдем до людей. Ну!

— Не могу… — прошелестела в ответ Тамара. — Какие люди? Здесь никого нет. Только солнце… и смерть.

— А-а-а! — взвыл Бойша, подхватил девушку, как куль с тряпьем, забросил ее на хребтину, цапнул свободной рукой ремень шибала и, вбивая ноги в пыль, упрямо двинулся к размазанному маревом горизонту. Он шел долго, почти до темноты. Когда слепящий шар светила из белого сделался кроваво-красным, как раскаленное в горне железо, а от кривых низких ветвей саксаула легли на камни длинные тени, Бойша упал на колени, свалил потерявшую сознание Тамару рядом и сам лег, заснув еще до того, как его голова коснулась земли.

Утром девушка проснулась первой. Во сне она видела воду. Много-много воды. Целую реку, по волнам которой плыл их плот. Можно было опустить голову и пить, пить, пить — бесконечно. А потом сползти с шершавых бревен и погрузиться в речную прохладу с головой, всплыть, лечь и отдаться воле течения, чтобы оно понесло ее далеко-далеко, туда, где нет ни чистунов, ни итеров, но зато у всех людей есть имена.

Брызнувшее в глаза рассветное солнце вернуло Тамару в действительность. Она огляделась и почувствовала, что не может даже заплакать. Итер лежал рядом, обхватив растрескавшимися пальцами ствол автомата, и хрипел. В его жестких волосах застряли стебли высохшей травы. Накануне он отдал последние силы, чтобы нести Тамару на себе, и, видимо, это было пределом, положенным ему природой.

«Почему я не умерла вчера? — возникла в голове девушки короткая и страшная в своей простоте мысль. — Зачем еще один день? Зачем солнце? Зачем я дышу? Нужно просто перестать это делать — и тогда придет спасительная смерть».

Перед глазами у нее все поплыло, солнце опрокинулось, полетело кУда-то, разбилось, рассыпалось звенящими радужными осколками. Ветер завел свою вечную погребальную песнь, наигрывая ее на гранях камней, шурша мириадами песчинок, вздымая пыль, чтобы покрыть ею умирающих людей — как саваном.

Какое-то время Тамара понимала, что с ней происходит и где она, потом начались видения. Из мрака стали появляться лица людей — мамы, отца, брата, лейтенанта Стеклова по прозвищу Джимморрисон, полковника Чеканина, капитана Карпухина, каких-то полузнакомых сотрудников управления. Мелькнула дурашливо улыбающаяся бородатая рожа Мыри — и вдруг все это унеслось, исчезло, затопленное багровой тьмой. А потом она увидела его. Худое, темное лицо, тонкогубый рот, исчерченный морщинами лоб, неприятно узкие, словно бы выщипанные, брови.

Кощ. Хозяин Московского темномирья, чаровник и преступник. Тот, кто во всем виноват.

— Вот и все, девочка, — произнес он лишенным интонаций голосом, и Тамара содрогнулась от осознания истины, прозвучавшей в словах чаровника. Действительно — все. Конец. Смерть.

— Мне было приятно наблюдать за вашими мучениями, — продолжил Кощ, растягивая губы в подобии улыбки. — Жаль, что вы оказались слабее, чем я думал. Если бы у тебя хватило сил идти еще два дня. все обернулось бы куда интереснее. Шакалы. Стая голодных шакалов. Они грызли бы твои ноги, глодали пальцы, а ты смотрела бы на это — и умирала.

Кощ засмеялся. В глубоко посаженных глазах его зажглись веселые огоньки, но это было злое веселье, веселье садиста и палача, глумящегося над своей жертвой.

— Тебе все равно было не совладать со мной, — отсмеявшись, снова заговорил чаровник. — Ни тебе, ни этому глупому итеру, ни незнатю, что бросил тебя. На что ты надеялась? Я создал этот мир таким, каким хотел. Много веков копил я силы и ждал. И когда мне в руки попал Рог Одина, могущественный артефакт древних времен, ожидание закончилось. Вы пытались помешать мне — не получилось, как не вышло и теперь. Впрочем, тогда, две с половиной сотни лет назад, У людей была возможность совладать со мной, и я приложил немало сил.

чтобы свести на нет все достижения вашей хваленой цивилизации. Теперь она — прошлое. Ничего нет, слышишь? Ни науки, ни знаний, ни машин, ни оружия. Вы снова обратились в быдло, в бессловесных, тупых скотов, каковыми всегда и являлись. Миром теперь — и до века — будет править не разум людей, а я! Я — Человек-Без-Имени, ибо оно не нужно тому, кто владеет всем! Прощай, девочка. Твое время жить вышло…

Кощ исчез. Багровая тьма затопила собой все, и только где-то на самом краю сквозь нее неожиданно проступили контуры катящегося по степи на растрескавшихся катках коня с несчастливым именем «Гиблец», на носу которого, подпрыгивая и что-то горланя, размахивал руками Мыря…

Святой Василий, прозванный Великим и живший в IV веке в Византийской империи, как-то сказал: «Спать без меры приличествует мертвым, а не живым». Тамаре очень нравилось это выражение древнего святого. Она сама старалась никогда не пересыпать, еще в школе научив себя просыпаться по внутреннему будильнику: если надо в шесть, то в шесть, если надо через час — то через час.

Поэтому сейчас девушка никак не могла взять в толк, что с ней происходит. Вроде она спит, но сон обычно приносит отдых и успокоение, а сейчас она отчетливо ощущала страшную усталость и тревогу.

«Наверное, я уже умерла, и смерть — это вот такое состояние, когда душа переживает фантомные чувства. — Эта мысль возникла сама собой, и Тамара не удивилась ей. — А где же тогда описанный всеми пережившими клиническую смерть световой колодец? Где ангелы? Или мне уготовано попасть в ад? Может быть, я уже там, то есть тут? Но почему ничего не видно? Почему так темно и больно?»

Собрав в кулак всю волю, все внутренние силы, девушка попыталась пошевелиться, открыть глаза, но — не смогла. «Значит, все, конец. Тело неподвластно мне. Я мертвая, и сейчас выяснится, живет ли Разум после смерти человека или душа его не имеет». — Эта мысль тоже не напугала, она спокойно, даже лениво, проплыла в голове, бесследно растворившись.

— Ножом, ножом зубы расцепи! — донесся откуда-то издалека, должно быть, из райских кущ, грубый голос, и ему тут же ответил другой, слегка надтреснутый, с хрипотцой:

— Боюсь, поломаю зубки-то. Кто потом на нее, щербатую, позарится?

— А ты полегоньку, телепень!

И тут Тамара ясно ощутила, как ей разжимают зубы и в рот льется с бульканьем теплая солоноватая — вода! Вода!! Вода!!!

Сразу нашлись силы, сразу ускорились, засверкали, точно искорки над костром, мысли. «Жива! Я жива!! — рванувшись навстречу льющейся струйке воды, поняла Тамара. — Спасена!»

И она пила. О, как она пила! Животворящая влага омывала пересохшую гортань, катилась по пищеводу, наполняя забытый уже за ненадобностью желудок, и далее растекалась тайными токами и жилками по всему организму.

— Все, девка, хорош! Сразу много нельзя — загнешься, — заботливо произнес грубый голос. — Полежи пока, а мы дурня энтого вот напоим. До чего ж вы себя довели, а? А еще лю-юди… Гомо сапиенсы, мать вашу!..

Тамара с трудом разлепила склеившиеся от гноя ресницы и прошептала:

— Мыря! Пришел…

— Ага, — откликнулся улыбающийся домовой, возвращаясь к девушке. — Ты полежи, пока мы парнишку вернем, а то он уже к Ныю на гостины собрался. А потом мурцовочки заварим, похаваешь — и все ладно будет…

…Конь «Гиблец» стоял посреди плоской, вроде столешницы, равнины. Парус обвис, как вывешенная для просушки простыня, пузырь чуть колыхался в восходящих от нагретой солнцем земли воздушных потоках, напоминая аэростат противовоздушной обороны военной поры. Звенящий зной затопил все вокруг, но на палубе коня, под растянутым льняным тентом, было нежарко.

День клонился к вечеру. Уже вполне пришедшие в себя Тамара и Бойша, напоенные, накормленные, вымытые в большой бочке, переодетые в чистое, лежали рядком на охапках душистого сена. Сил разговаривать еше не было, и они просто блаженно улыбались, наблюдая за Мырей и Атямом, которого домовой называл «брательником».

Незнати сновали по палубе, перебрасывались словами, творя повседневную хозяйственную работу — разжигали костер, спускались в трюм за водой, с избытком запасенной в дубовых просмоленных бочонках, ставили сбитень, в четыре руки резали на липовой доске вымоченную солонину, зелень, капусту, свеклу, яблоки, помидоры.

— Хорош борщок, когда всего по чуток, — балагурил Мыря, насвистывая сквозь зубы военные марши. Атям по большей части молчал, но видно было, что и ему по нраву, как все обошлось.

Выглядел незнать совсем иначе, чем на бармовом погосте. Он отъелся, раздался вширь, новая кожа затянула жуткие костяные проплешины на голом черепе; аккуратно подстриженная седая борода уже не напоминала мочало, а глаза смотрели на людей живо, без злости и тоски.

После ужина, съев полную миску наваристого борща и напившись сбитня, Бойша нашел в себе силы подняться, прошелся по палубе.

— Как же вы коня-то сюда затащили? Ветры путеводные только над плешами веют, — оглядывая скудный пейзаж за бортами «Гиблеца», спросил он у незнатей. Мыря усмехнулся:

— А у нас свой ветродуй. Передвижной, о как!

Тамару интересовало другое. Последний раз «Гиблеца» она видела еще во время битвы на Поворотном камне. Коня захватили чистуны и вместе с частью своих древесных кораблей увели из-под обстрела итеров.

— Ну, это история длинная, — снова усмехнулся Мыря. — Шли мы, понимаш, с брательником кое-откуда кое-куда, смотрим — наша коняга. Ну, и взяли…

— Кое-откуда… — понимающе повторила слова незнатя Тамара. — А нас как нашли?

— Это теперь легче легкого. — Мыря подмигнул ей. — Ожила Красная печать, девка! Верней сказать — мы ее оживили. Во, гляди!

И домовой, сунув руку за пазуху, достал что-то, шагнул к Тамаре, разжал кулак…

На коричневой, бугристой от мозолей ладони незнатя лежал перстень. Очень-очень знакомый золотой перстень с темно-красным камнем-гранатом. Вот только видеть его так близко девушке еще не доводилось, потому что обычно кольцо носил на пальце и никогда не снимал старший гвардмейстер Управления Т полковник Терентий Северьянович Чеканин, ее непосредственный начальник.

— Где ты это… взял? — Невольно понизив голос, Тамара посмотрела в желтые глаза Мыри.

— Не маленькая, сама догадайся. — Домовой протянул ей перстень: — На, теперь ты — хранительница.

— Я? — растерялась Тамара. — А Терентий Северьянович…

Домовой отвернулся и глухо пояснил:

— Во град Москов мы ходили. Красную печать поднимать. Ну, а из чудовин печатных только энто вот колечко и смогли взять. В могиле.

— Чуть не угробились из-за печати твоей, — скрипуче и недовольно упрекнул Мырю Атям. — Все темечко до самой середки проел ты мне. Красная печать, Красная печать… Далась она тебе!

— Далась! Еще как далась! — с вызовом ответил домовой.

Тамара почувствовала, что спор этот у незнатей давний и принципиальный.

— Вот как возьмет нас Безымянец в оборот — будет тогда всем нам печать, — ворчал Атям, гремя мисками. — Кажному на могилку в самый раз.

— А все одно, — отмахнулся домовой. — Не могу я так жить. Здесь все неправильно получилось. Тут, у вас, теперь только один мир и есть. Темный. Так не должно быть.

— Есть же, — пожал плечами Атям. — И коли помереть не хочешь — приспособиться придется.

— Да тыщу раз уже тебе говорил, — вспылил Мыря. — Коли дал присягу — нарушить ее не моги! Честью стоит род наш незнатский! Да и у личеней так же. Давши слово — держись!

— Нету! — отшвырнув посуду, заорал вдруг Атям, наливаясь кровью. — Нету никого! Остолоп лохматый, возьми в толк: сгинули все! Сами всё продали, сами всех сдали! Кому ты служить вздумал теперь? В земле, в скудельнях сырых кости их лежат, там уж и червям поживиться нечем — сам же видал. А Безымянец живой, и не дремлет он…

— Видал, — спокойно подтвердил Мыря. — Окромя погонов да крестика нашейного вон только кольцо и уцелело. Да не в личенях дело. Я, я сам присягал Красной печати. Время идет, личени меняются — присяга моя вечна! Моя — и твоя, любезный брательничек. Али забыл, кто ты есть? Али забыл имя наше подсердечное?

— Имя — помню, — пробурчал Атям, отступая от сжавшего кулаки Мыри. — А остальное ни к чему теперь. Ты тут ничего не переделаешь. Даже личени говорят: в поле один — не воин. Безымянец…

— Почему один? — влезла в спор Тамара. — Двое нас.

— О, еще одна вояка! — сразу окрысился Атям. — Ну, валяйте — старой да малой.

— Э нет, брательник! — Мыря заулыбался, примирительно обнял Атяма за худые плечи. — Не двое нас. Ты вот нам помощничек есть, Бойша Логсын да Красная печать. Сила, я так понимаю, а?

— Сила вон идет, — вдруг подал голос от борта коня итер. Все то время, пока незнати спорили, он напряженно что-то высматривал на полуденной стороне залитой багрянцем вечерней зари степи. — Вот она всех и помирит…

Мыря бросился к нему, Атям поспешил следом. Тамара, еле передвигая ноги, подошла к борту самой последней. Посмотрев туда, куда Указывал итер, она ясно разглядела у самого горизонта, в подрагивающем мареве, несколько темных пятен и длинные пыльные шлейфы. Сомнений быть не могло — к «Гиблецу» со стороны Светлых гор приближалось не менее пяти коней, и вряд ли это был мирный торговый караван.

Погоня шла всю ночь. Под опаловыми небесами по высеребренной лунным светом степи, раскинувшись широким полумесяцем, в жуткой тишине мчались древесные корабли. Преследователей оказалось шесть, и были они отнюдь не чета «Гиблецу». Большие, крутобокие кони шли каждый под двумя пузырями. Паруса их поражали воображение. Как сказал Бойша: «На любом из таких пять домов поставить можно».

Едва только стало понятно, что нужно уходить, разрешилась и загадка того, почему «Гиблец» может двигаться без путеводных плешей с их постоянными чаровными ветрами. Атям, утвердив посреди палубы пустой бочонок, основательно уселся на него, потрещал длинными пальцами, разминая суставы, и принялся плести заклятия, наборматывая себе под нос.

Это были чары, вызывающие ветер. Ровный, сильный, он натянул ветрило «Гиблеца», и конь, заскрипев, тронулся с места, постепенно набирая ход.

Поначалу Тамаре показалось, что они легко уйдут от погони, но уже к полуночи Бойша в свой филин-глаз увидел, что их нагоняют. То ли чаровники, вызывавшие ветер на идущих следом за «Гиблецом» конях, были сильнее Атяма, то ли свою роль сыграли огромные паруса, но на каждой пройденной версте погоня выигрывала до сотни шагов.

— Ежели так пойдет, к обеду хана нам, — сказал Мыря и обратился к Атяму: — Брательник, поднажми! Зря, что ли, я тебя поил?

Незнать скосил глаза на домового, но ничего не ответил, продолжая шевелить губами и щелкать пальцами.

Когда рассвело, преследователи предстали во всей своей красе — шесть коней на здоровенных катках, украшенных по носам черепами различных животных. При солнечном свете явственно виднелись над их бортами головы тех, кто погонял древесные корабли, пытаясь достать «Гиблеца», и головы эти были отнюдь не человеческими.

Незнати, сплошь незнати гнались за путниками.

— Кто это такие? — Бойша убрал филин-глаз в мешок, расчехлил шибало. — Что им нужно?

— Оттудова, — Мыря кивнул в сторону Светлых гор, — только одна гнида гостей прислать может. Кощ, наш с тобой, девка, давний знакомец.

— Кощ?! — Тамара от волнения сняла очки, растеряно заморгала. — Ой, а мне же во сне привиделось…

Мыря ничего не сказал, полез на корму оглядеться.

— Вот еще ближе подойдут — и начнется, — хмуро сообщил он Тамаре и Бойше, спрыгивая с сучьев кормового кубла.

— Что — начнется? — Смазывавший затвор автомата итер поднял глаза.

— Чарами бить будут, — убежденно сказал незнать. — Эх-ма, нам бы не эту пукалку, а что посурьезнее…

«Да уж, — подумала Тамара, с тревогой поглядывая на разошедшихся полукругом двухпузырных вражеских коней. — Хорошо бы сюда что-нибудь более ли менее дальнобойное да скорострельное. „Тунгуску“ или „Шилку“, например».

Тут с одного из коней, полностью рассеяв всякие сомнения относительно намерений догоняющих, ударила под днище «Гиблеца» ветвистая молния! Корабль кинуло вперед, палуба заходила ходуном. Сложенные стопкой у потухшего костра миски разлетелись веером с противным, дребезжащим звоном. Атям, еле-еле удержавшийся на своем бочонке, ожег Мырю злым взглядом:

— Заснул али ослеп?!

— Ный вас раздери за ноги! — прорычал домовой, закатывая рукава гимнастерки на волосатых руках. Быстро сплетя заклятие, он, сильно размахнувшись, бросил сплетку за корму «Гиблеца». Уже знакомый Тамаре красный луч, тонкий, будто вязальная спица, соединил Мырю и один из пузырей вражеского коня. Девушка ожидала взрыва, но в самый последний момент чужие незнати сумели отклонить луч и он ушел в белесое степное небо.

— Щит, он и у меня лучшее стрелы выходит, — раздосадован но пробурчал Мыря. — А ежели мы так…

И он затряс пальцами, как будто ссыпая за борт невидимые крошки. Позади «Гиблеца», там, куда они упали, земля вдруг начала пучиться, растрескиваясь на огромные неровные куски, а затем наружу сквозь песок полезли острые гранитные клыки скал.

И вновь врагу удалось справиться с чарами домового. Словно незримый гигантский молот обрушился на выросшие перед катками чужих коней камни, мгновенно размолов их в прах, скрывшийся под древесными днищами.

— Ну, я не знаю, — развел руками Мыря. — Разве что самому под колесо прыгнуть…

Бойша, зарядив автомат, решительно отодвинул домового, залез в гущу кормового ветвистого кубла и, почти не целясь, хлестанул несколькими выстрелами по пузырям. Вначале Тамара подумала, что итер промахнулся, но ослепительные огненные кляксы, на мгновение расплывшиеся на толстых бочинах пузырей, говорили об обратном.

— Пчелы не те! — досадливо пристукнул кулаком по толстой ветке Бойша. — Были б поджогные… А эти наскрозь пролетают — без толку.

— Че-то никудышные мы бойцы оказались, — хохотнул Мыря. Но в следующую минуту всем стало не до шуток — поимщики обрушили на «Гиблеца» всю мощь своих чар. От молний, пламенных шаров и пылающих стрел Тамара едва не лишилась зрения. Причем целили чужие незнати не в «Гиблеца», а в пузырь — без него конь тут же обезножет и станет легкой добычей.

Атям, вскочив на ноги, завертел головой, изрыгая проклятия на головы всех, кто втравил его в эту переделку, а руки незнатя, дергая за невидимые нити, управляли парусом, поворачивая коня то влево, то вправо. Все усилия врага сбить пузырь пока пропадали втуне, но было понятно — долго так продолжаться не может.

— Ох ты, голова моя дырявая! — тыльной стороной кулака вдруг ударил себя по лбу Мыря, аж гул пошел. — Мы ж с брательником в схрон еще в Москове-граде завернули, кое-какое барахлишко воинское прихватили!

— Какой схрон? — не поняла Тамара.

— Да секрет это, понимаешь… — важно начал Мыря, но, увидев вспыхнувшие глаза девушки, объяснил: — Начальник наш, царствие ему ваше небесное, еще лет десять назад… В общем, за десять лет до того, как мы с тобой… Велел схроны с оружием поставить. В Москове-граде и окрест тоже. Чтобы были, значит. И чары навести так, чтобы не гнило, не портилось ничего. Мочана, горемычная голова, сплетки делала. На совесть постаралась, честь ей посмертная. Сколько годов прошло, а вроде все в порядке, даже дерево не погнило.

— Где?! — страшным голосом завопила Тамара.

— Дык внизу, тама, где трупаки лежали в первый раз, помнишь?

Девушка уже бежала по палубе к лестнице, ведущей в трюм. Домовой под укоризненным взглядом Атяма и сердитым — Бойши хмыкнул и ринулся следом, на ходу зажигая смолевой факелок.

— Набрали, понимаешь, всего помаленьку, — частил Мыря, размахивая факелком. — Вона ящики какие-то, коробки, трубы в мешке. Нормального-то оружия там не было.

— Нормального — это какого?

— Ну, винтовки там, пистолета, пулемета. Сам-то я, — домовой виновато шмыгнул носом, — сложнее «Дегтярева» ничего в руках не держал. Отвращает меня… Незнать, что поделаш.

Тамара, присев на корточки, оглядела три зеленых деревянных ящика с опломбированными защелками, один длинный, два покороче. Маркировки ни о чем ей не говорили — буквы, цифры. Времени на раздумья не оставалось, и девушка решительно поддела лезвием ножа проволочку пломбы, сдирая ее с защелки.

В первом коротком ящике оказались дымовые шашки. Во втором — противогазы в сумках. Длинный содержал в себе какой-то топографический прибор — не то теодолит, не то нивелир — с треногой. Разобранный на части и тщательно упакованный, он напоминал препарированное животное древних времен. «А ведь так и есть, — усмехнулась про себя девушка. — Кто из ныне живущих знает, что это такое? Да никто! Даже эти хранители знаний, итеры…»

— Это все не то, — разочарованно вздохнула она. — Разве что дымовые шашки для чего сгодятся, но не сейчас.

Коня ощутимо тряхнуло, заскрипели древесные стволы, пол задрожал, мешок с тем, что Мыря назвал «трубами», железно зазвенев, упал на бок. Тамара жестом указал домовому — свети! — шагнула к мешку, развязала горловину…

— А вот это, кажется… — пробормотала она, вынимая зеленый пластиковый тубус с заглушками, — да свети ты, не видно ж ни черта!

— Чё там, чё? — вытягивая шею, тонким голосом спросил Мыря, заглядывая Тамаре через плечо.

Повертев трубу в руках, она прочитала буквы у края одной из сторон тубуса: «ОП ППК-5 10-77-К». Посредине обнаружилась черная наклейка с мелким текстом. Первая же строчка бросила Тамару в жар: «РПГ-18».

— Это «Муха»! — восторженно взвизгнула девушка. — Сколько их там? Один, два, три… пять!

— Чего? — недоверчиво фыркнул домовой. — Какая-такая «Муха»?

— Огненная! Давай, тащим все наверх. Если ваши чары уберегли боевую часть — мы спасены.

Однако столь уверенное заявление Тамара сделала несколько сгоряча. Дело в том, что она весьма приблизительно помнила, что такое ручной противотанковый гранатомет «Муха» и как из него стрелять…

* * *

По палубе «Гиблеца» гуляли обжигающие вихри. Незнати на конях преследователей старались вовсю. Атям, сжав страшно оскаленные зубы, из последних сил уклонял пузырь от пламенных стрел и молний. Всякий раз, когда он поворачивал древесный корабль, скорость его падала и враги становились на несколько метров ближе.

Бойша, широко расставив ноги на сучьях кормового кубла «Гиблеца», подолгу выцеливал, прежде чем выстрелить из своего длинноствольного шибала. Итер уже трижды попал, проредив торчащих над бортами вражеских коней незнатей и потратив при этом пять патронов. Кто-то из чаровников неприятеля, заметив удачливого стрелка, бросил в него сплетку заклинания. Затрещали, сворачиваясь от жара, листья на ветках кубла. Бойша кувыркнулся на палубу, тряся обожженной рукой.

Припав на одно колено, Тамара лихорадочно вспоминала, что рассказывал им инструктор по поводу стрельбы из «Мухи». Мыря в сторонке перематывал чистой тряпицей пальцы итера.

— Сначала нужно раздвинуть телескопический тубус до упора… — шептала девушка. — При этом поднимется подпружиненный прицел. Ага, есть! Получилось! Теперь нужно взвести ударный механизм. Как? Ни черта не помню… Должна быть какая-то скоба. Вот эта? Попробуем… Вниз — и отпустить, кажется, так. Ну, родной ВПК, не подведи!

Перебежав на корму, Тамара приладила тубус «Мухи» на плечо и через квадратные прорези прицела посмотрела на догоняющих «Гиблеца» коней. Метки с цифрами 5, 10, 15, 20, нанесенные на прозрачные пластинки, вставленные в окошечки прицела, ни о чем ей не говорили.

«Будь что будет», — решила девушка, положила палец на спусковой рычаг и прицелилась в правый пузырь вырвавшегося вперед коня, на котором бесновалось не менее десятка незнатей. Перед тем как выстрелить, она обернулась, проверив, не попадет ли кто под реактивную струю гранатомета, поймала желтое тело пузыря в верхний квадратик прицела и нажала на скобу.

«Муха» взвыла настолько оглушительно, что у Тамары зазвенело в ушах. Оставляя дымный след, граната вырвалась из тубуса и понеслась над степью. Но попала она не в пузырь, а прямо в середку огромного, туго надутого паруса, пробила в нем изрядную дыру и улетела дальше, в белый свет — как в копейку.

Парус с треском лопнул. Чаровный ветер подхватил клочья материи, и они, словно серые птицы, воспарили в небо, пропав из виду. Конь сразу потерял ход и отвернул в сторону.

— Ай, хорошо! — восторженно засмеялся Мыря. Атям тоже просвистел сквозь зубы что-то одобрительное. Бойша ничего не сказал, но было видно, что итер до глубины души потрясен мощью древнего оружия.

«Надо целиться по средней метке», — поняла Тамара. Отбросив пустой закопченный тубус, она вытянула из мешка следующую «Муху». Девушка уже не раздумывала, что и как делать — руки словно вспомнили то, что знали всегда. Серия движений, щелчков — и вторая реактивная фаната умчалась в дрожащее марево. На этот раз все получилось на загляденье. Пробив оболочку пузыря крайнего левого коня, ганата взорвалась. Кумулятивная струя воспламенила содержимое, и над степью с громким хлопком расцвело алое огненное облако, тут же увеличившееся — это взорвался второй пузырь. Во все стороны полетели сожженные смердуны, дымящийся навоз; разорванные оболочки вместе с подвешенным к ним парусом опали вниз, накрыв палубу коня. Теперь «Гиблеца» преследовало четыре древесных судна. Четыре, а «Мух» осталось всего три…

Незнати Коща поняли, что теперь уже для них запахло жареным, причем в буквальном смысле этого слова. Они перестали целить в пузырь и обрушили на «Гиблеца» лавину молний, явно собираясь выжечь на палубе коня все живое. Тут уж пришел черед показать себя Мыре. Высоко воздев руку с перстнем Чеканина, домовой создал голубоватый чаровный щит и повесил его позади древесного судна, стараясь, чтобы ни одна из сплеток Кошевых подручных не попала в корму.

На несколько минут установилось относительное затишье. Кони катились, вздымая пыль, по раскаленной степи; сверкали молнии, ослепительно вспыхивал под их попаданиями переливчатый щит.

— Они все равно нагоняют! — крикнула Тамара домовому. — Их кони быстрее! Убери свои чары, я не могу стрелять!

Уже изготовленную к выстрелу «Муху» девушка держала под мышкой. Едва Мыря опустил щит, Тамара вскинула тубус на плечо и сбила пузырь еще одного коня из табуна Коща.

— Как в тире! — звонко рассмеялась она, хватая следующий гранатомет, — и сглазила.

То ли рука дрогнула, то ли виной всему был заводской брак, а может, что-то случилось с реактивной ганатой «Мухи» за долгие годы хранения в схроне, но, так или иначе, Тамара промахнулась. У нее остался последний гранатомет — на три вражеских коня.

— Бей среднего! — крикнул Мыря, указывая на судно с высоким носом, изящными обводами и нарисованной на парусе огромной головой быка. На этот раз Тамара целилась долго. Закусив губу, она все не решалась выстрелить, а вокруг сверкали чаровные огни, молнии, пламенные шары, и ей казалось, что все это летит прямо в нее и сейчас, вот через миг, сожжет, испепелит, превратит в прах…

Выстрел — вой гранаты — взрыв пузыря. Пострадавший конь на полной скорости захромал, поворачивая, и оказался на пути другого древесного корабля. Несмотря на то что между «Гиблецом» и его преследователями было не менее двухсот метров, Тамара содрогнулась, услышав треск ломающегося дерева и крики незнатей, попавших в эту мясорубку. Подбитый конь опрокинулся на бок, бревна его вспучились неопрятной грудой и развалились. Из завала высунулся смятый нос второго коня, ощерившийся размочаленными комлями стволов. Канаты оборвались, и пузыри с парусом взлетели в воздух, удаляясь от места крушения. Через несколько секунд пыльный шлейф догнал и заволок мутной пеленой это ужасное зрелище.

Мыря улюлюкал, подпрыгивая и хохоча. Бойша потрясал забинтованной рукой и тоже вопил что-то, неразборчиво, но торжествующе. Тамара бросила на палубу пустой тубус последней «Мухи», села рядом, поджав под себя ноги.

Единственный оставшийся на ходу конь Коща сбавил ход. На нем Убирали парус. С палубы горохом сыпались незнати и бежали к пыльному облаку, клубящемуся там, где столкнулись кони.

— Спасательная операция. Ну-ну… — устало улыбнулась девушка. — А конь «Гиблец» уходит от погони. Вернее, уже ушел…

Они гнали древесный корабль весь день, ночь и еще день. Пустынная, жаркая степь за бортом постепенно меняла свой цвет с изжелта-бурого на серо-зеленый. Появилась короткая, жесткая трава, засеребрились гривки ковыля. Менялся и рельеф местности. Плосковина вспухла невысокими холмами, исчерченными оврагами и отороченными кустарником; пару раз под катки «Гиблеца» ложились мелководные, полувысохшие речушки.

Путники почти не разговаривали. Мыря сменил Атяма на посту ветродуя, и «брательник», потративший почти все силы на гон коня, рухнул у борта и тут же уснул. Бойша жестоко страдал от боли в обожженной руке и мерял палубу шагами, время от времени поглядывая назад — не наладил ли Кощ новую погоню?

На Тамару легли обязанности по приготовлению пищи и прочие хозяйственные дела. Она таскала из трюма воду, жгла костер, варила суп — не суп, кашу — не кашу, а некое, как она сама называла эту стряпню, походное рагу.

К вечеру второго дня бегства, после ужина, Бойша, внимательно осмотрев встающие по восходному борту возвышенности, уверенно сказал:

— К утру выйдем на Кривую плешь. Там верняк — засада. Надо сворачивать. Но куда?

— Все одно, лишь бы к личеням поближе, — проскрежетал высохший, в половину себя позавчерашнего, Атям. Мыря, поддерживавший чаровный ветер, не оборачиваясь, поддакнул:

— Пивнуть нам надо, иначе каюк.

Тамара вспомнила, что этим словом — «пивнуть» — незнати называли всасывание энергии, и содрогнулась. Перед глазами встала сцена в подвале Управления Т, когда к пробужденным «спецам» из группы Мыри привели человека, осужденного на пожизненное заключение. После «пивка» трех незнатей он сошел с ума…

Бойша, видимо, тоже наслышанный об особенностях питания чаровных существ, нахмурился, но ничего говорить не стал. В конце концов, сейчас и ему, и Тамаре было не до сантиментов — их жизнь зависела от незнатей.

Рядили и гадали до темноты, обсев небольшой костерок на носу коня. Если на Кривой плеши их ждут, то наверняка с крупными силами. Соваться туда, когда Мыря и Атям обессиленны, самоубийственно глупо. Это понимали все. Бойша предложил завернуть в какое-нибудь поселение, расположенное на краю полупустыни, — в здешних краях люди жили не так густо, как в лесистых местностях к северу от Дикого поля, но все же деревни, хутора и городища встречались.

— Не пойдет, — отрезал Атям, выслушав итера. — Вся эта земля лежит под рукой Коща. Все упреждены, везде нас ждут. Обложили, как волков на загоновой охоте.

— Что же делать? — в отчаянии едва не закричала Тамара, ломая руки. — Мы единственные в этом мире, кто знает корень всех бед, — и ничего не можем сделать! Мало того, нас загнали в ловушку. Налево пойдешь — голову потеряешь, направо — коня…

— Коня! — вдруг вскочил Мыря, отпихнув ногой бочонок. Чары незнатя ослабли, а потом и вовсе перестали действовать. Парус обвис, и «Гиблец» с протяжным скрипом остановился на ковыльном склоне.

— Что — «коня»? — не поняла Тамара.

— Коня бросить надо, — убежденно сказал домовой. — Он как костер в ночи — мимо не пройдешь. А без коня мы, точно мыши лесные: под корнями, меж трав, лопухами — и уйдем. Смекаете?

— Смекаем. — Тамара наморщила лоб. — А куда? Куда уйдем?

— На Опоясный камень подаваться надо, — влез в разговор Бойша. — Там лабов много и местные чистуны к итерам благоволят. Найдем крепкое местечко, засядем…

— И что? — усмехнулся Мыря. Домовой так вымотался, что разлегся на палубе, задрав бороду к ярким звездам, высыпавшим в бездонной тьме над пузырем «Гиблеца». — Твоя корысть понятна, паря. Тебе через Муром пройти надо, невесту забрать. А на Урал… на камень этот ваш Опоясный, ты давно собирался. Хошь — прямо счас ступай. Златую цепку я порвал уже. Сигай за борт — и айда!

Бойша, как маленький мальчик, уличенный в шкоде, надул губы, скривился и отвернулся.

— Всеблагой Отец был сильным чаровником, — начала вслух рассуждать Тамара. — Кощ, он же Человек-Без-Имени — тоже. Но не может же быть, чтобы в мире не осталось других равных им по мощи?

— Верно, девка, — одобрительно прокряхтел Мыря. — Союзник нам нужон. Брательник, слышь, — ты тут два века небо коптишь. Подскажи — куда нам ткнуться?

Не принимавший до этого участия в толковище Атям знаком показал — подумать, мол, надо. Он встал, прошелся вдоль борта, что-то бормоча, потом вернулся к костру.

— Так и так одно выходит: Завей. Равных ему по силам чаровников нету. Только…

— Что — только? — быстро спросила Тамара, вспомнив, что это имя — Завей — встречалось в записях профа Разгляда.

— Только сдается мне, что Завей — он больше… как вы, личени, говорите, миф, — криво усмехнулся Атям. — Сказка. Ни разу не встречал я даже отблесков Завеевых чар на верхних путях. Да и никто из знакомцев моих незнатных не встречал. А одной молвой жив не будешь. Не поможет он.

— И все же — кто такой Завей? Поподробее можно? — насела на незнатя Тамара. Атям поерзал бровями и заговорил:

— Давно, еще когда Всеблагого итеры распяли…

Незнать сбился, пожал плечами — мол, понимаю, что не так это было, но поделать ничего не могу — привычка. Бойша досадливо махнул обожженной рукой и взвыл от боли.

— Продолжай, — нетерпеливо попросила Тамара. — Кто такой Завей и почему он нам не поможет?

— Завей — старец древний. Говорят, всегда таким был, сколько его помнят, — заговорил Атям. — Ходил он в подручниках у Всеблагого, и кабы не Человек-Без-Имени, что отринул ради служения Отцу все, даже имя свое, быть Завею первым учеником, десницей Всеблагого! Но судьба по-иному раскинула — и ушел Завей в скит глухой. Там, в окружении поклоняющихся ему, как богy, и живет.

— Значит, так: идем к Завею, открываем ему глаза на все, что случилось, — уверенно начала вбивать слова, как гвозди, Тамара. — Берем его в союзники и…

Атям мелко захехекал, тряся подстриженной бороденкой. Бойша, все еще хмурый, тоже растянул губы в улыбке.

— Что? Что-то не так?

— Завей упрям, как вепрь. Это каждому на Россейщине известно, — пояснил свой смех «брательник». — Даже присказка есть: «Уперся, как Завей». И потом — да ведал он все. И про Всеблагого, и про Человека-Без-Имени, или как вы его там зовете… Потому и ушел из мира. Не, на Завея надежи нету. Дальше мерекать давайте.

— Все, кончились мерекания! — обрубил Мыря, поднимаясь на ноги. — Нам для начала вырваться отседова надоть. Цель нужна, так? Вот Завей энтот ею и будет. Где скит его?

— На полуночных отрогах Опоясного камня вроде, — развел костлявыми руками Атям. Бойша вскинулся, радостная улыбка осветила лицо итера.

— Даже и не думай. Муром нам не по дороге, — бросил ему Мыря, на днище бочонка быстро набросал выхваченной из костра головней контуры побережья Каспийского моря, Волгу, Дон, Черноморское побережье, с юга провел волнистую линию — Кавказ. — Мы сейчас где-то тут. Самый безопасный путь на Северный Урал вот так, на устье Волги и через степи вдоль гор — вверх. По пути к Волге всяко деревеньку какую встреним, там с брательником и пивнем. Как говаривал наш комбат: вопросы, жалобы, предложения? Нету? Тогда все, давай коня поворачивать!

— «Гиблеца» нам через Волгу… через Волю не перетащить, — покачала головой Тамара. — Мы с Бойшей там были. Мосты разрушены, Плотины взорваны.

— На месте разберемся, — уклончиво ответил Мыря, установил бочонок на прежнее место, сел, тут же вскочил и выругался: — Ный меня прихлопни, все штаны сажей извозил!

Через минуту рожденный домовым чаровный ветер надул парус и «Гиблец» двинулся по ночной степи, заворачивая на восток.

Спустя седмицу и три дня на закатный берег великой реки Воли выполз и остановился исхлестанный ветрами, скособоченный, весь в лохмотьях облетающей коры конь. Под опавшим, сморщенным пузырем серой тряпкой повис видавший виды штопаный парус. Левую скулу древесного корабля украшало огромное пятно копоти, кормовое кубло походило на старую метлу, начисто лишенную листьев.

«Гиблец» умирал. Двухтысячеверстовый марафон по Дикому полю доконал коня. Стычки с отрядами сынов Всеблагого, незнатской гвардией Коща, бои и уход от двух десятков стянутых в эту область Россейщины боевых коней; бег на пределе возможностей, да не по ровной путеводной плеши, а наобум, иногда через заросли, кочкарник, каменистые осыпи и овраги превратили «Гиблеца» в развалину. И вот теперь, оторвавшись наконец от врагов, конь вынес своих седоков к реке и встал, не способный больше двигаться.

Спустившись на землю, путники несколько раз обошли древесный корабль.

— Его кормить надо, — хмуро заявил Мыря. — Дён пять, не меньше. Иначе все, загнется наш коняга. Сгибнет.

— Жа-а-алко, — протянула Тамара. — Сколько раз выручал…

— Через реку все одно не перетащить, — пробурчал Атям.

«Брательник» все эти десять боевых дней правил конем, чаровал ветер. В отличие от «Гиблеца» выглядел он теперь не в пример бодрее, чем раньше. Причиной тому был разгромленный в самом начале похода пограничный острог сынов Всеблагого, где удалось захватить десяток человек живыми. После боя незнати хорошо, от души «пивнули» пленников и теперь, по словам Мыри, были готовы «хуч в огни, хуч в воды».

— Так, а мост? — В голосе Тамары зазвучали решительные нотки. — Мы ж, когда вниз на плоту шли, мост миновали! Там еще плешь проходит… Бойша!

— Верно, — согласился итер. — Есть мост, наплавной. Отсюда к полночи день бежать. Стража там стоит, конечно…

— Чем коня-то кормить станем? — перебил его Мыря. — Песок кругом, глина. А ему черноземы нужны, да чтоб пожирнее, с говнецом, с навозцем… Тухлятинки какой хорошо бы, удобрений. Тут же ни хрена нету!

Вокруг и впрямь расстилалась голая степь, охрели на береговом склоне языки глиняных оползней. Тамара спустилась к воде, присела на корточки, умылась. Слова Мыри об удобрениях натолкнули ее на мысль, точнее, на некий отзвук мысли. «Удобрения, удобрения… Искать старые запасы этих… как их, фосфатов или что там использовали в наше время — дохлый номер. Ферм и вообще поселений тут нет. Удобрения… Что используют в качестве удобрения?» — Девушка выпрямилась, стряхнула с пальцев капли воды, задумчиво посмотрела на серые, неприветливые волны. «Вода. Реки, озера, болота… Торф! Вот что используют в качестве удобрений! Нет, это ничего не дает — болот тут нет. Черт, неужели все, „Гиблецу“ конец, а вместе с ним и нам? Вода, болота, торф, ил…»

— Ил? — с сомнением произнесла она вслух, точно бы пробуя слово на язык. И тут память выдала нужный термин — «сапропель»! — Конечно, сапропель! Удобрение, которое делают из ила! Ил! — закричала Тамара и припустила вверх по склону, туда, где топтались у погибающего коня незнати и Бойша.

Выслушав девушку, Мыря согласился:

— Ил, пожалуй, и впрямь подойдет. Тока как же мы его из воды вынем? Для ила протока нужна, яма на дне или заводь. А тут дно-то небось песчаное.

— Так, может, он сам разберется? — с надеждой кивнула на «Гиблеца» Тамара. — Загоним его в реку — и пусть питается.

Домовой быстро повернулся к Бойше:

— Паря, с конями вашими чего в реках делается?

— Не, в реку нельзя, — замотал головой итер. — Так Всеблагим Отцом установлено — в воду коню ходу нет. Учителя говорили, что это для того, чтобы зараза со смертоземья в коней не перебралась. В стародавние-то времена вся вода в реках отравной была.

— Разумно. — Тамара сорвала травинку, задумчиво прикусила стебель. — Сразу после ядерных ударов реки и вправду несли много радиации. Но теперь-то — нет! Теперь все чисто! Давайте попробуем, пока он еще жив.

«Гиблеца» в воду загоняли чарами — по-другому конь никак не хотел и артачился до последнего, тратя и без того скудные силы на сопротивление. Когда Мыря и Атям совместно столкнули-таки древесный корабль с косогора и пропихнули его в воду шагов на тридцать от берега, «Гиблец» затрещал ветвями и сучьями, словно в ужасе, но потом смирился и замер. Замерли и путники, внимательно наблюдая, что же будет дальше.

Несколько минут ничего не происходило, но вдруг конь, натужно застонав, потерял форму, осел, утопив корни слагавших его деревьев в волнах и выставив наружу голые кроны, по которым с писком носились мохнатые крохотные зубачи.

— Кормится! — восторженно хлопнул себя по ляжкам опытный в коногонных делах Бойша. — Хвала Великому Постулату! Ай да мы!

— Ай да Тамара Павловна! — веско поправил итера Мыря. — Кабы не она, куковать бы нам на берегу у большо-ого-о костра…

Они появились из утреннего сумрака, серые, быстрые, похожие на хищных птиц, ястребов или кречетов. Только не бывает птиц с ТАКИМ размахом крыльев и ТАК горящими глазами…

«Гиблец» кормился третий день. За это время на ветках распустились свежие почки, стволы на глазах оделись новой корой, еще тонкой, похожей на морщинистую кожицу младенца. Конь ожил, то и дело шевелил сучьями, вздымая тучи брызг, поднимал и опускал пузырь, встряхивая смердунов, от чего те начинали веселее пыхать огнями.

— Нам бы еще ночь простоять да день продержаться — и можно ехать, — с тревогой поглядывая в сторону пламенеющего над степью заката, покачал головой Мыря. — Ато торчим тут, как чирей на заднице. В любой момент запалить нас Кощ может.

Так и вышло — потеряв следы беглецов в степях, их могучий противник решил больше не полагаться на людей и сухопутных незнатей. Кощ выслал на поиски путников невиданных крылатых тварей. Ранним утром несчастливого тринадцатого дня бегства они обнаружили у великой реки маленький лагерь.

Дозорным в волчий час стоял Атям. Растолкав остальных, он молча ткнул пальцем в четверку кружащих над рекой крылатых созданий. Бойша сразу схватился за шибало, прицелился — и опустил оружие. Высоко, не достать.

— Ный их раздери! — выругался Мыря. — Все, кончились наши каникулы. Брательничек, давай коня вытягивать, будем ходу давать!

И «Гиблец», будто почувствовав опасность, едва только заклинания незнатей коснулись его, собрался, вздымая буруны, и, повинуясь чаровному зову, пополз из воды, обновленный, посвежевший, полный сил.

С коня потоками текла мутная речная вода, на палубе бился зазевавшийся судак. Развернув парус, Атям погнал «Гиблеца» вдоль берега, а Мыря, примерившись, бросил в сторону крылатых разведчиков Коша сплетку. Она расцвела в небе огненным ковром; загрохотало, точно в грозу. Летучие твари с яростными криками бросились в стороны и пропали из виду.

— Это ненадолго, — с досадой сплюнул домовой. — Скоро вернутся. Теперь всю дорогу под присмотром будем…

Заставу у наплавного моста взять без боя не удалось. Чистуны, засевшие в срубных башнях, осыпали «Гиблеца» горящими стрелами, забросали ядрами из катапульт-пороков. Незнатям и Бойше пришлось ударить по ним всей своей мощью. Тактика была отработана еще во время бега по Дикому полю: Мыря ставил щит, Атям бил молниями, а итер из автомата добивал уцелевших.

Прорвавшись через заслон, конь переполз мост. Стража на восходной стороне реки разбежалась, не желая повторить судьбу воинов с заставы на закатном берегу. Перед «Гиблецом» расстилались завольские степи, а где-то за ними, в неоглядной дали, грузно лег поперек мира Опоясный камень, убежище старца Завея.

Усталым богатырем спал, крепко смежив каменные веки, седой от облаков старец Урал. Замшелый, непроходимый, густо заросший буреломными лесами, таящий в глухих урманах руины городов и поселков, безлюдный, встал он перед путниками.

Конь еле-еле тащился по бурьян истой, запорошенной снегом плосковине. По правую руку высились горы, по левую убегала к горизонту через равнину петлястая речушка, облепленная голыми ивами.

— Крепостеграды на полночь будут, — объяснил Бойша. — Там чистуновская вера, но к итерам здешний люд благоволит. Лабы наши тоже там, у Ирбитского городища первая — и дале до самой Вишеры и Илыча. А здесь места дикие. Плешей нет, городищ нет. Ничего нет. Бона видите — вода? Щучье озеро. Там летом рыбаки живут. И все, до Кунгура на тыщи верст — безлюдье.

— Холодно, — поежилась Тамара. — А если севернее полезем — еще холоднее станет. Где тут искать этого Завея? Даже спросить не у кого…

— Надо в обжитые места подаваться, — решил за всех Мыря. — Тут только время без толку убьем. Брательник, поворачивай-ка на восходную сторону. Через горы перевалим — авось разберемся, что к чему.

Домовой спустился вниз, собираясь поспать. Атям сотворил заклинание, потянул невидимые нити, связывающие его с парусом. «Гиблец» заскрипел, застонал, меняя курс, и тут со всех сторон на коня обрушился град стрел и камней, выпушенных из пращей. От пронзительного свиста заложило уши. Бойша первым сообразил, что надо делать, упал, ногой подбил Тамару под коленки, подтащил к себе:

— Лежи, а то хана.

— Что это? Опять лиходеи?

— Не похоже. Лиходеи на торговых путях сидят, а тут нет ничего. Кабы не за нами это охотнички. Ну-ка сныкайся в угол, под насад. Палить буду.

Атям, получив камнем в висок, рубнул как подкошенный, и оставшийся без управления «Гиблец» пошел по кругу, а на борта его уже летели железные якоря-кошки, и бородатые люди с выкрашенными красным и синим лицами лезли вверх, зажав в зубах кривые ножи.

Бойша хладнокровно дождался, когда первые несколько человек поднимутся на борт, и умудрился двумя выстрелами убить троих, пронзив пару находчиков одной пулей. Тут из трюма высунулся недовольный Мыря, мгновенно оценил ситуацию и умело брошенной сплеткой смел за борт и кошки, и людей с ножами.

Внизу заорали, снова полетели стрелы. Невидимые лучники били навесом, пытаясь поразить укрывшихся за бортами коня людей. Вскоре вся середка палубы словно поросла странными колосьями, и заросли эти делались все гуще и гуще. Мыря подскочил к борту, выглянул и выкрикнул что-то матерное и грозное. Снизу ответили, но уже без прежнего энтузиазма — нападавшие явно не ожидали встретить на приблудившемся в их диких землях коне незнатя.

Потихоньку выбравшись из своего укрытия, Тамара подползла к Атяму. У того из рассеченной головы текла кровь. Дышал он с трудом, губы посинели. Кое-как забинтовав незнатя, Тамара потащила его с палубы, каждую секунду ожидая, что ей в спину воткнется стрела с тяжелым наконечником. Бойша, упершись ногой в корень на носу коня, бил врагов на выбор и на стрелы не обращал внимания. Мыря плел заклятие, судя по всему, готовясь разом покончить с нападавшими. Однако те сообразили, что орешек оказался им не по зубам, и, прекратив обстрел, так же внезапно, как и появились, исчезли в густых зарослях.

— Это что ж за жизнь-то такая, а?! — Разъяренный Мыря повернулся к Тамаре, потрясая кулаками. — Хуже горькой редьки надоели мне энти дерьмоеды! Я ж незнать, а не кат…

Домовой увидел бесчувственного Атяма, осекся и бросился к нему. Быстро ощупав голову, грудь, расправил сведенные к переносице брови, улыбнулся:

— Ниче, жить будет. Оглоушило его маленько. Отойдет. Пущай полежит.

Подошел Бойша, кинул к очагу охапку стрел, выдернутых из палубы, кивнул на тела трех подстреленных им находчиков:

— Помогите кто-нить трупаков вниз скинуть.

— Погодь-ка, паря. — Домовой придержал итера за рукав. — Мы сперва с ними потолкуем…

Тамара непонимающе посмотрела на незнатя, а потом до нее дошло, что хочет сделать Мыря…

Обряд оживления покойника, сотворенный домовым и очнувшимся Атямом «в четыре руки», оказался не для слабонервных. Тамара была уверена, что навидалась всякого и ее трудно чем-то прошибить, но когда незнати, бормоча слова заклинаний, принялись ножами вырезать на бледной оголенной спине убитого чаровные знаки, девушке стало дурно. Итер вообще не стал смотреть — ушел вниз чистить автомат, попеняв, что патронов у него осталось «чуть да маленько».

Мертвец зашевелился, сел и обвел пространство вокруг себя невидящими глазами. Тамара, когда по ней скользнул этот слепой взгляд, сжала кулачки, но не отвернулась. Ей было важно услышать, что скажет убитый.

— Кто? — властно спросил Мыря, ставя ногу в сапоге на голову мертвеца.

— Ждан Валуйсын. Сохранник, — сырым, клокочущим голосом ответил мертвый человек.

— Зачем пришел?

— Старшой велел…

— Кто старшой?

— Слуга старцев…

— Что за старец? — В голосе Мыри появилась заинтересованность.

— Великий чаровник с Шаман-горы. Управляет краем здешним, а мы все — сохранники его, — растягивая слова, не проговорил — пропел мертвец.

— Как зовут старца?

— Завей Великий.

— Где Шаман-гора?

— Та-а-ам. — Мертвый человек поднял руку, указав на две близко стоящие в стороне от коня горушки.

— Далеко?

— День и ночь пути. — Мертвая рука упала с деревянным стуком, а следом и сам покойник откинулся на палубу, и тут словно сдерживающие его невидимые веревки лопнули — кожа начала трескаться, кости ломаться, брызнула кровь. Мыря еле успел отскочить, брезгливо смахнул с рукава гимнастерки темные капли.

— Давай, брательник, вертай коняку нашего, — распорядился он, подошел к Тамаре, ободряюще погладил по голове: — Не робей, девка. Жизнь, она… разная и всякая. Иной раз и такое делать приходится. Не робей…

Убитый сохранник не соврал — да и не лгут мертвецы. Меж выгнутых спин гор оказался проход, седловина, по которой взбиралась довольно ровная, проезжая для коня дорога. Когда «Гиблец», скрипя и раскачиваясь, поднялся на гребень, стоявшая на носу Тамара ахнула.

Перед ней открылся вид на широкую, густо поросшую елями долину, затопленную туманом. То тут, то там из этого колышущегося белого озера вставали темные скалы. Над их острыми вершинами кружились птицы. И в самом конце долины, угрюмая, расползшаяся, возвышалась Шаман-гора. Обиталище Завея, его убежище, его твердыня. Тамара прищурилась и разглядела на вершине крепостные башни и стены. Они добрались до цели, осталось только пересечь туманную чащобную долину.

«Гиблеца» погнали по змеей извивающейся вдоль ельника дороге. Время от времени приходилось останавливаться и расчищать путь, убирая камни, оттаскивая упавшие стволы, подрубая особенно близко подступившие к дороге деревья.

В долине стояла странная, неправдоподобная тишина. Тамара уже давно привыкла, что в этом мире гораздо меньше шума, чем в ее родном «технократическом раю», но тишина тишине рознь. В лесу всегда кто-то мелкий шуршит в траве, качаются ветки, шелестят листья; в поле стрекочет насекомая мелочь, посвистывают птицы. Даже пустыня наполнена звуками, пусть еле слышными, пусть заметными только тем, кто хочет услышать, но шорох песчинок, потрескивание веточек и свист ветра в шарах перекати-поля сплетаются в своеобразную музыку, способную зачаровать и погубить слишком впечатлительного человека.

В туманной долине никаких привычных для леса звуков не было. Еловая чаща напоминала строй суровых воинов в остроконечных шлемах. Тамаре так и мерещились злые, ненавидящие глаза меж колючих ветвей. Этот лес напоминал Стражный, но незнати, оба пощупав его, в один голос заявили, что привычных чар Всеблагого тут нет.

— Однако барма не сама по себе такой стала, — добавил Мыря. — Сажали ее личеньи руки. И немало костей сынов вашего племени лежит в земле под корнями. Оттого и оторопь бьет вас. Считай, по кладбищу идем…

Тамара переглянулась с Бойшей и отвернулась от зловещего леса, устремив взгляд к Шаман-горе, нависающей над долиной.

Конь полз по опушке ельника весь день. Никто не тревожил его, никто не покушался больше на четверых путников, и напрасно они втроем, не трогая бессменно управляющего «Гиблецом» Атяма, несли у бортов коня дозоры — вокруг расстилался безлюдный, дикий край. Ночь тоже прошла спокойно.

Разбуженная Бойшей, Тамара поднялась наверх — была ее очередь дежурить. Раздумывая над событиями последних дней и месяцев, она всегда возвращалась мыслями к одному и тому же. Узкое, неприятное лицо Коща выплывало из мрака, и девушка всякий раз вздрагивала под его тяжелым, пронзительным взглядом. Однако она никак не могла понять — действительно ли всесильный чаровник говорил с ней или это было порождением ее больного, изможденного жарой и жаждой, воображения?

Вновь и вновь анализируя Кошевы слова, она все более склонялась к мысли, что верно второе и у нее было бредовое видение, галлюцинация, греза, сон. «Просто мозг, а точнее, подсознание в критический момент собрало вместе все, что я слышала или знаю о Коще, и явило мне этот образ, — рассуждала Тамара. — Именно так и рождаются, видимо, пророчества и предсказания. Анализ плюс обстоятельства. И то, что информация Мыри о Коще совпала с моим бредом, — лишнее тому подтверждение. Хотя стоп! В эту теорию укладывается все, кроме одного. Рог Одина. Я никогда, и это совершенно точно, не слышала этого названия».

Промучившись несколько часов в тщетных попытках разрешить эту загадку, Тамара разбудила своего сменщика Мырю и обратилась к хмурому спросонья домовому:

— Когда мне Кощ явился, он про Рог Одина говорил. Ты знаешь, что это?

И девушка пересказала все, что вещал ей чаровник, особенно отметив его слова: «И когда в руки ко мне попал Рог Одина, могущественный артефакт древних времен, время ожидания закончилось».

— Рог Одина? — Домовой поскреб бороду, глубокомысленно наморщил лоб. — Нет, никогда не слыхал. Видать, вещица могучая. Брательник, иди-ка сюда…

Но Атям, оторвавшись от управления конем, лишь глубокомысленно закатывал глаза, гонял по высокому лбу волны моршин и виновато разводил руками — про Рог Одина он тоже ничего не знал.

Бойша, спрошенный в свой черед, вспомнил про Рог Изобилия, мифическую машину, способную изготовить любой предмет.

— Я когда малой был, мамка мне такую сказку рассказывала, — виновато улыбнулся итер.

— Вряд ли это наш рог, — подумав, сказала Тамара. — Невозможна такая машина, даже если она волшебная. Чары, хоть незнатские, хоть людские, они все равно законы физики соблюдают. Да и служит Рог Изобилия для созидания, а Кощ, он все больше о разрушении толковал.

— Чудовины всякие, ар-те-фак-ты — это такая беда иной раз. — Мыря вздохнул. — Сандалии Агасфера помнишь?

Тамара кивнула. Странный артефакт всплыл на столичном черном рынке антиквариата весной, когда она только вышла из больницы после дела Убеля. Это и вправду были старые, сильно поношенные кожаные сандалии. Вот только надев их, всякий человек мгновенно излечивался от любого заболевания. Откуда они взялись, кто изготовил столь уникальную вещь, так и осталось загадкой. Продавец сандалий, какой-то безвестный парнишка-копатель с Украины, неожиданно погиб под колесами случайной машины, а за артефакт тут же началась нешуточная борьба между видными собирателями древностей. Спустя несколько дней, когда информация дошла до интересующихся редкими вещами нуворишей, разгорелась настоящая война, со стрельбой и взрывами. Погибших сотрудников ЧОПов и бойцов из бандитских бригад хоронили по нескольку человек в день.

В итоге Сандалии Агасфера решено было выставить на закрытый аукцион. Чтобы участвовать в нем, претенденты делали вступительный взнос в миллион долларов. Аукцион состоялся. Сандалии через посредника приобрел Кощ, который, по слухам, надел их, а затем растворил в емкости с серной кислотой. Когда известие об этом распространилось среди участников аукциона, несколько человек умерли от сердечного приступа, а нефтяной магнат Малиханов, у которого была неизлечимо больна жена, поклялся на родовом кинжале, что убьет Коща, но в итоге сам умер, отравленный неизвестным веществом во время обеда в посольстве Саудовской Аравии. Общий счет погибших в битве за артефакт составил семьдесят три человека.

— А медуза? — продолжал рассуждать домовой. — Это ж надо было додуматься этакую хрень на свет белый вытащить!

— Какая медуза? — встрепенулась Тамара. — Я ничего о медузе не слышала…

— Ну дык знамо дело, до тебя это случилось и засекречено все было по высшему разряду, — усмехнулся незнать. — Хочешь — расскажу. Времени у нас в избытке.

— Конечно, хочу, — загорелась Тамара.

И Мыря начал говорить…

— Николай, вы к Сазонову собираетесь? — спросил с порога шеф.

— Угу, — не отрываясь от компьютера, промычал Коростылев.

— Позвольте узнать — когда?

— Ну, Александр Владимирович! — досадливо поморщился журналист, повернувшись к главному редактору. — Завтра. Или в среду. — Заметив, как брови шефа гневно поползли к переносице, Коростылев тут же зачастил, нервно жестикулируя худыми руками: — Ну вы сами поймите — тут такая сенсация наклевывается! Событие мирового масштаба! Открытие века! А Сазонов, он же никуда не убежит вместе со своей страусовой фермой.

— Опять мировой масштаб, — вздохнул главный редактор. — Николай, вам не кажется, что вы несколько увлеклись всей этой желтухой? Нет, я приветствую инициативы сотрудников, однако ваши интересы концентрируются в очень уж узкой плоскости. Все эти «открытия мирового масштаба» — и где! У нас, в Дубинске! Вы б еще про НЛО написали.

— Я серьезными вещами занимаюсь — историей, — буркнул Коростылев. — А НЛО не бывает.

— И на том спасибо, — язвительно поклонился шеф. — А потомки воинов Чингисхана в канализации, значит, бывают… В общем, Николай, я вам настоятельно рекомендую взяться за ум. Лев Валерьянович, посодействуйте.

Шеф ушел. Пожилой обозреватель Цимлянский, сосед Николая по кабинету и его непосредственный начальник, бесшумно причмокнул фиолетовыми губами, скосив вечно грустные глаза на пригорюнившегося Коростылева.

— Вы знаете, коллега, Александр Владимирович в чем-то прав. Эпоха сенсаций в нашей журналистике закончилась. Наступила эра конструктивной, вдумчивой работы. Страна идет вперед, страна трудится — это должно быть отражено на страницах прессы. Таков, если угодно, общественный заказ на данный исторический момент. Ваши же материалы… э-э-э… про монголов в подземных городских коммуникациях и интервью с… э-э-э… воплощением Александра Македонского не выдерживают никакой критики…

— Но я же привожу свидетельства очевидцев! — тонким голосом выкрикнул Коростылев.

— Каких? — Цимлянский устало снял очки и в упор посмотрел на Николая. — Каких очевидцев? Трое подростков, состоящих на учете… э-э-э… в наркодиспансере, бомж, живущий в теплотрассе, и участковый милиционер Шибаев, при всем моем к нему… э-э-э… уважении, — не очевидцы. Подростки слышали голоса — и только. Бомж беседовал с неким человеком, облаченным не то в рогатый шлем, не то в шляпу, при этом он не помнит когда и где, но помнит все, что тот ему говорил. Шибаев, опять же при всем моем… э-э-э… уважении, — человек с проблемным здоровьем. Эта его контузия… А про Пархоменко я вообще молчу. Вот уж горе горькое на наши головы. Нет, Николай, пора, пора браться за ум, если вы хотите остаться в профессии.

— Но сейчас я нарыл железный материал! — сверкая глазами, вскочил со стула Коростылев. — Афина Паллада…

— Кто?! — округлил глаза Цимлянский.

— Афина Паллада, она же Полиада, Пандроса, Парфеноса, Промахоса и Тритогенея, — уже спокойнее пояснил Николай. — Ну, дочь Зевса. У нее была эгида. Щит. На нем — голова горгоны Медузы, которую Персей отрубил. Так вот — этот щит найден. Пархоменко и нашел. Тут, совсем недалеко, несколько километров от города…

— Все! — неожиданно густым для его щуплого сложения голосом рявкнул Цимлянский. — Довольно! Я человек… э-э-э… покладистый и понятливый, но всему есть предел! Чтобы к завтрашнему дню интервью с Сазоновым было у меня на столе. Точка! Я — обедать.

И, с фохотом отодвинув стул, обозреватель покинул кабинет, оставив Николая в одиночестве.

В газете «Дубинский вестник» Коростылев работал третий год. Еще будучи студентом журфака местного университета, он избрал для себя историко-просветительскую стезю и даже написал ряд заметок для столичного издания «Век России». Перспективного молодого журналиста заметили на родине и пригласили на работу. Все шло довольно гладко, пока на профессиональном горизонте Коростылева не появился краевед-любитель Пархоменко, шустрый дедок с помидорным носом и вечно горящими от возбуждения глазами. Пархоменко был убежден, что Дубинск является одним из самым важных центров развития мировой цивилизации, и неустанно искал доказательства этого. С лопатой и старым армейским миноискателем краевед денно и нощно мотался по окрестностям города, занимаясь «полевыми изысканиями». Все мало-мальски выдающиеся над рельефом местности холмы и горушки он считал древними курганами, под которыми покоились различные деятели мировой истории.

— Где могила великого царя скифов Колаксая, сына Таргитая? — запальчиво восклицал Пархоменко и вонзал трясущийся кривой палец в ближайший холм. — Здесь! Видите, какая форма у кургана? Подковочкой! Такие насыпали только царским скифам. А Геродот прямо утверждает… Я вам потом дам почитать… А где упокоился Святослав, князь руссов? Не знаете? Я знаю! Когда печенежский хан Куря убил Святослава и отъял у трупа голову, чтобы сделать чашу, дружинники взяли тело и повезли на восток, навстречу восходящему солнцу-Яриле. Когда тело начало разлагаться, они и погребли его в кургане. Я взял скорость движения конного обоза, рассчитал время разложения, вымерил расстояние от Днепра. Все сходится — Святослав упокоен здесь!

Справедливости ради надо сказать, что Пархоменко время от времени действительно удавалось найти то вытертую старинную монету, то ржавый до безобразия клинок, то черепки с фрагментами росписи. Находки он немедленно тащил в городской музей, утверждая, что сделал историческое открытие мирового уровня. В музее энтузиасту обычно сообщали, что монета — времен царя Алексея Михайловича, клинок — обломок драгунской сабли середины девятнадцатого века, а черепки — осколки обычной деревенской корчаги и никакой исторической ценности не представляют.

После этого Пархоменко громогласно объявлял музейных работников ретроградами и зажимателями, удалялся к себе в крохотный домик на окраине города и две недели не покидал его, лелея уязвленное самолюбие в компании с зеленым змием. По окончании добровольного затворничества нос краеведа-любителя обычно алел, как маков цвет, глаза лучились небесной чистотой и в них читалась совершенно неуклонная решимость, несмотря ни на что, доказать всему миру, что Дубинск — не лыком шитый город, а центр Вселенной.

«Полевые изыскания» возобновлялись с новой силой. Сообразив, что с музеем каши не сваришь, Пархоменко решил привлечь для освещения своей работы прессу и в один прекрасный день заявился в редакцию «Дубинского вестника», где и познакомился с Коростылевым. С тех пор он стал главным поставщиком информации для материалов Николая.

— Главное — взять зеркало, — возбужденно шептал Пархоменко, то и дело подшмыгивая. — И упаси вас Господь взглянуть в глаза Медузе. Окаменеете. Я эксперимент провел — подвел к эгиде собаку. Там свалка рядом, собак много. Так вот… — Облизнув пересохшие губы, краевед вытянул их в трубочку и пропел в самое ухо Николая: — О-ка-ме-не-ла! Вы представляете, насколько значимо это открытие? Дубинск для древних греков был краем обитаемых земель. Где, как не здесь, прятать похищенный у богини щит?

— А кто, кто похитил-то? — спросил Николай.

— Известно кто — братец Аполлон, он же Феб. В контрах они были, исторический факт! Похитил — и зарыл от греха в Вороньей балке. Это два километра от конечной остановки трамвая в сторону Цемзавода. Поди найди. Афина и не нашла, а я вот — нашел…

— Но как вы узнали?

— Элементарно, мой юный друг. Греки были очень практичными людьми, следовательно, их боги тоже. Я взял Птолемееву карту Ойкумены и обнаружил, что наша область находится на самом ее краю. Это наиболее удаленное от горы Олимп место, известное тогда. Я уже говорил, но повторю: где, как не здесь, прятать эгиду?

— А как вы узнали про Воронью балку? Ну, что это именно там? — не унимался Николай.

Краевед улыбнулся тонко и снисходительно.

— Хлеб настоящего историка — архивы. У нас в городе имеется неплохое собрание документов за последние три века. И хотя некоторые ретрограды и пытались заказать мне доступ в хранилище, я все же пробился и обнаружил кое-что примечательное, а именно — что наш дубинский разбойник Аким Колобуха, живший при царе Александре Первом, сам сдался властям, находясь в состоянии умопомешательства, и все кричал о Вороньей балке, диаволовом лике из-под земли и окаменевших его соратниках, чьи статуи он разбил, ибо это диаволово же творение. Кстати, фрагменты этих статуй находятся в нашем краеведческом музее. Я просто сложил два и два — и нашел.

— Что ж не принесли?

— Тяжелая она, эгида. Не поднять. Вот завтра тачку у соседки возьму, мешковину, чтобы лик Медузы закрыть, — и айда. Вы со мной, Николай?

— Конечно, — кивнул Коростылев. — А куда мы ее?

— Ко мне! — воскликнул Пархоменко. — Музейщикам я не доверяю, в вашей редакции тоже полно косных и нечутких людей, взять хотя бы этого… как его бишь? А, Симулянского! У меня же эгида до поры будет в сохранности. Вы напишете материал, приедет комиссия из Академии наук, тогда и передадим нашу находку в музей. Торжественно передадим! Вот и будет нашему городу почет и слава.

— Ошибка исключена? — на всякий случай спросил Николай, с удовлетворением отметив «нашу находку». Вместо ответа Пархоменко вытащил из внутреннего кармана каменный обломок. Коростылев пригляделся — и похолодел. В дрожащей руке краеведа он увидел собачий хвост из серого мрамора…

Вернувшись в редакцию после встречи с Пархоменко, Николай взялся за план будущей статьи. Материал собирался быстро и легко, благо у корреспондентов был безлимитный доступ к Интернету. Впившись глазами в монитор, Николай читал: «Вместо волос у горгон — шевелящиеся змеи, все тело покрыто блестящей чешуей. У горгон медные руки с острыми стальными когтями, крылья со сверкающим золотым опереньем. От взгляда горгон все живое превращается в камень. Гесиод, „Теогония“».

— Теогония… — вслух прошептал он, а перед глазами вновь возник мраморный собачий хвост. И тут в дверях появился шеф и так некстати напомнил о предпринимателе Сазонове и его страусовой ферме.

Утро выдалось, как по заказу, ясным и солнечным. Июнь в этом году вообще получился на загляденье — звонкий, жаркий, с редкими веселыми дождями. Коростылев обочиной пыльной дороги шагал к дому Пархоменко, чувствуя, что сегодняшний день принесет ему долгожданную удачу и журналистскую славу.

Краевед поджидал Николая у калитки. Двухколесную тачку с побитым алюминиевым кузовком он загрузил парой грязных мешков из-под картошки и лопатой.

— Тут километра четыре идти, — деловито произнес Пархоменко вместо приветствия. — Фотоаппарат взяли?

— Конечно, — кивнул Николай.

— Батарейки заряжены? — въедливо осведомился краевед. — В нашем деле главное — батарейки.

Николай уверил дедка, что с батарейками все в порядке, есть даже запасные.

— Ну, тогда пошли…

Воронья балка, сплошь заросшая бурьяном, начиналась у края стихийно возникшей свалки. Здесь и впрямь было много бездомных собак. Над грудами мусора с пронзительными криками летали чайки.

— Они ворон отсюдова выжили, — сообщил Пархоменко, с натугой вкатывая тачку на пригорок. — Теперь балку переименовывать надо. О темпора… Вон, видите яму? Я копал.

Яма, а точнее, нора, раскоп в склоне балки, походила на раззявленный рот какого-то чудовища. Спустившись вниз, Николай принялся ногами уминать высокий пырей, чтобы краевед смог подкатить тачку. На мраморную статую собаки с отбитым хвостом он наткнулся уже возле самой ямы. Статуя как статуя, исполнена в стиле классического реализма. Коростылева передернуло.

— Я ее чайной колбасой приманил, — поделился Пархоменко, отдуваясь. — Все, пришли. Зеркало где?

Николай вытащил из рюкзака круглое косметическое зеркальце, позаимствованное у матери. По темным склонам балки промчался серебряный отблеск и канул в земляной дыре.

— Осторожно! Делайте, как я! — предупредил краевед, извлек со дна тачки кусок зеркального стекла, приложил к плечу и, глядя в него, начал мелкими шажками приближаться к яме. Коростылев повторял его движения, с трепетом вглядываясь в отражение.

Глина, прожилки травяных корней, камни, трухлявые палки… Когда в зеркале появились белые, бешеные глаза, Николай задохнулся от ужаса. Жуткое старушечье лицо проступило из мрака раскопа. Оно было живым — шевелились губы, двигался кончик горбатого носа, по дряблым щекам пробегала судорога, а вокруг колыхались, как подводные растения, черные блестящие змеи с красными глазками. Голова Медузы находилась на медном круглом щите, до половины засыпанном землей.

— Видите? — жарко прошептал Пархоменко.

— В-вижу… — сглотнул ком в горле Николай и еле удержался, чтобы не посмотреть на страшную находку невооруженным глазом.

— Фотографируйте! Только осторожно…

Но с фотографиями ничего не вышло. Вспышка бликовала в зеркале, а взглянуть на Медузу через экранчик цифрового «Кодака» Николай не решился — мало ли что.

— Ладно, — досадливо морщась, решил наконец краевед. — Будем изымать. Берите мешок. Я зажмурюсь, подойду вплотную, а вы подадите мне его. Укроем, тогда уже и… Начали!

Поначалу все шло хорошо. Пархоменко ощупью добрался до эгиды, протянул руку.

— Мешок!

Николай, придерживая зеркало, ступил под земляной свод раскопа, сжимая в пальцах грубую ткань. Краевед почти дотянулся до мешка, но оступился на влажной глине, потерял равновесие и упал, коротко вскрикнув. Видимо, он непроизвольно открыл глаза — и поймал яростный взгляд Медузы…

В воздухе повис тонкий звон. Николай закричал, вжимаясь спиной в рыхлую холодную стену норы. Наудачу он бросил мешок в сторону горящих недобрым огнем глаз, и тот косо повис на эгиде, прикрыв смертоносный лик древней твари. Изо всех сил пытаясь не смотреть на мраморное лицо Пархоменко, навеки запечатлевшее гримасу разочарования, Николай поплотнее натянул мешок на щит и перевязал его заранее припасенным шпагатом, стараясь не касаться шевелящейся под тканью головы Медузы. Покончив с этим, он взялся за край эгиды и попытался сдвинуть ее с места. Щит Афины Паллады оказался и впрямь очень тяжелым. Кроссовки разъезжались на сырой глине, пальцы соскальзывали, но спустя какое-то время щит поддался и покинул свое земляное ложе.

Выкатывая его из раскопа, Николай нечаянно наступил на вытянутую руку лежащего Пархоменко. Мраморные пальцы с хрустом отломились. Николай заплакал, но эгиду не бросил. Докатив шит до тачки, он косо завалил его в кузовок и взялся было за ручки, но передумал, рукавом утер слезы и полез в карман за телефоном.

— Алло! Лев Валерьянович? Это Коростылев! Я… Что? Нет, я не у Сазонова. Нет, еще не был. Да послушайте вы! Я нашел эгиду! Мы нашли, с Пархоменко. Но… случился несчастный случай. Что? Нет, он окаменел. Нет, я трезвый! Эгида Афины Паллады с головой горгоны Медузы лежит в тачке прямо передо мной. Я ее мешком картофельным завязал. Лев Валерьянович, это не розыгрыш! Я в Вороньей балке. Пришлите редакционную машину, пожалуйста! Что? Не кричите на меня! Вы ничего не понимаете! Алло! Алло! Козел!

Последнее слово Николай прокричал уже в умолкшую трубку. Дело принимало скверный оборот. Принципиальный Цимлянский не просто не поверил ему, но и сильно рассердился, решив, что вся история с эгидой — пьяный розыгрыш. Николай представил, как багровый от злости обозреватель бежит по коридору редакции в кабинет шефа претворять в жизнь свою угрозу — требовать увольнения Коростылева.

Тяжело опустившись на спину мраморной собаки, Николай достал сигарету, закурил и посмотрел на часы. Решение пришло само собой. До начала новостного выпуска «Дубинска сегодня» городской телестудии оставалось еще два с лишним часа.

— Я успею! — дрожащим голосом заявил сам себе Коростылев, выбросил недокуренную сигарету и с решимостью обреченного взялся за рога тачки…

— Вот такая история, — закончил свой рассказ домовой и с кряхтением поднялся, держась рукой за спину. — Ох, старость — не радость, молодость — не грусть.

— А потом, потом-то что было? — поинтересовалась Тамара.

— Потом? Комиссия была. Наш начальник там верховодил, не Северьяныч, а самый большой… — Домовой посмотрел в ночь, сплюнул за борт коня и снова сел. — Решали они, что да как…

…Заседание чрезвычайной госкомиссии началось без задержек. Ее участники рассаживались за длинным столом в конференц-зале, сдержанно переговариваясь. На лицах многих застыло недоумение и растерянность.

Полковник Анохин, возглавляющий следственную группу, только что вернулся из Дубинска. Он упругой походкой вошел в конференц-зал, поздоровался, махнул рукой, чтобы погасили свет…

— До здания телекомпании «Дубинск-ТВ» Коростылев добрался без помех. — Полковник вызвал на экран проектора карту, световой указкой показал путь журналиста от Вороньей балки до центра города. — В телецентр его, конечно же, не пустили. Ну, тогда он и расчехлил свою находку…

На экране замелькали кадры с обнаруженных в развалинах дисков камер слежения: стеклянные двери проходной телецентра, лестница, коридор, студия. И всюду — мраморные статуи людей, застигнутых врасплох.

— Закончилось все, как вы знаете, плачевно. В прямом эфире шла беседа с губернатором об антикризисных мерах, предпринимаемых правительством для спасения ситуации в области. Аудитория была… Ну, и… В общем, население города и области уменьшилось на восемь процентов. Реанимации окаменевшие не подлежат.

— А бомбили зачем? — поинтересовался кто-то с дальнего конца стола.

— Это вопрос не ко мне, — развел руками Анохин. — Когда информация поступила в оперцентр ФСБ, там сразу привлекли военных. Ну, а те решили действовать быстро и вызвали бомбардировщики. Конечно, это привело к еще большим потерям. Телецентр разрушен до основания, центральная часть города лежит в руинах. Артефакт… Там идет разбор завалов, как только обнаружат — сообщат.

— Нашли? Горгону эту нашли? — Тамара заинтересовано посмотрела на домового.

— Не-а, — покачал он всклокоченной головой. — В пыль размолотили, видать. А можа, и упер кто. Ладно, девка, время до рассвета мы скоротали, гляди, заря уже. Путь наш заканчивается — вон она, крепость-то. Давай-ка теперь все раскинем по скамьям — кто, что и где…

Твердыня Завея возвышалась над скалистыми уступами — мрачные башни, зубчатые стены, узкие ворота. Дорога, ведущая к ним, трижды опоясывала гору, прежде чем уткнуться в каменные бастионы, глядящие в круговой ров.

Нечего было и думать взять такую крепость силой, особенно если учесть, что никакой силы в наличии и не имелось. Тамара, разглядывая темные бойницы башен, усмехнулась про себя: «Два незнатя, женщина-старлей и итер. Штурм-группа, спецназ Темного мира. Выполняем задания повышенной сложности! Тьфу, какая ерунда в голову лезет…»

Оставив «Гиблеца» у подножия горы, путники отправились вверх по склону, намереваясь, как выразился Мыря, «постучаться в дверь подоброму». Но, как выяснилось, «у дверей» их уже ждали. Несколько десятков одетых в шкуры мужчин и женщин со знакомо раскрашенными красным и синим лицами выступили из елового подростка. У всех сохранников в руках было оружие — луки, копья, мечи. Мыря оскалился, Атям растянул на пальцах боевые сплетки заклинаний. Повисла напряженная тишина.

— Кто вы, дерзнувшие провести коня по заповедной тропе? — раскатисто прозвучал голос одного из сохранников.

— Сам назовись сперва, — откликнулся Мыря.

Из рядов воинов вышел крепкий старик с бородой. Он, пожалуй, единственный из местных, был безоружен, сжимая в руке лишь посох с навершием в виде волчьей головы.

— Я — Нежив Валуйсын, старшой догляд сохранников Завея Великого.

— Ну, а мы — незнати Красной печати, — усмехнулся Мыря. — А это вот итер, Бойшей звать Логсыном. И хозяйка Красной печати с нами, Тамара.

— Красная печать? — удивленно приподнял бровь старшой догляд. — Что за такое?

Тамара, обмершая, когда домовой назвал ее хозяйкой (хотя чего там — она в этом мире была единственным человеком, причастным к создателям печати), протиснулась между Бойшей и Атямом:

— Уважаемый Нежив Валуйсын! Нам очень нужно поговорить со старцем Завеем. Мы надеемся, что он поможет нам в борьбе с тем, кто извратил и присвоил себе все, созданное Всеблагим Отцом.

Вновь повисло молчание. Старшой догляд думал, тщетно пытаясь скрыть удивление. Наконец он пристукнул посохом и изрек:

— Враг нашего врага — наш друг, хоть и погибли уже от рук ваших сохранники многие, и брат мой в их числе. Но зря надеетесь вы на помощь Великого Завея…

— Почему? — вырвалось у Тамары.

Вместо ответа Нежив прогудел, глядя на девушку:

— Одного из вас я могу провести к старцу. Кто?

Путники совещались недолго.

— Иди, девка. — Мыря ободряюще улыбнулся Тамаре. — Ты лучше всех нас обскажешь, что и как. Иди. А коли неладно будет — кричи, поможем.

В крепости уже очень давно никто не жил. Несмотря на плотно закрытые ставни, на каменных ступенях лестниц, на плитах полов, на полках с книгами, на занавесях — всюду лежал толстый слой пыли. Паутина шевелящимся пологом заткала потолки. Пахло нежилым — затхлым, непроветриваемым — подвалом. Факел в руках старшого догляда трещал, и лишь треск этот да еще звуки шагов нарушали царящую всюду тишину.

Тамара следом за своим провожатым прошла через несколько помещений, миновала лестницы и очутилась в просторном покое, залитом через узкие выстекленные окна дневным светом. Посреди покоя на полированном малахитовом постаменте высилась хрустальная домовина.

Нежив Валуйсын преклонил колени, отдавая дань уважения своему повелителю. Тамара тоже поклонилась и шепотом спросила:

— Он что… умер?

— Он оставил сей мир, когда увидел, что труды его пошли прахом, а наставник его предан и обманут, — тихо прогудел в ответ старшой догляд. — С той поры минуло сто и еще сто лет. Мы поклялись хранить покой нашего повелителя, и уже много поколений сюда никто не входил. Но старец не мертв. Он пребывает в покое, готовый пробудиться, когда придет время и с лика земного сгинет зло, посеянное тем, кому вы противостоите. Приблизься, дева. Быть может, именно ты пробудишь Завея Великого!

Тамара глубоко вздохнула, как перед прыжком в воду, и сделала несколько шагов. Она стояла перед хрустальным фобом Завея, смотрела на его сомкнутые веки, на спокойную полуулыбку, на пушистую бороду, продолжавшую расти все те годы, что старец пребывал в своем добровольном усыпалище, и заполнившую уже всю нижнюю половину прозрачной домовины. Одновременно она видела в зеркальных гранях себя — худую, очень загорелую, с отросшими до плеч немытыми волосами, в куртке с чужого плеча.

Завей не откликнулся на просьбы Тамары помочь. Слова и отчаяние девушки никак не тронули старца. В смущении отошла она к старшому догляду, с горечью по-детски развела руками:

— Не услышал он меня.

— Значит, не тебя ждет Завей Великий! — торжественно пробасил Нежив. — Идем. Я ничем не могу вам помочь…

Скрипели катки. Хлопал, ловя попутный ветер, парус. Потрескивали дрова в очаге. Хмурые, потерянные, сидели путники у огня. «Гиблец» нес их прочь от твердыни старца Завея. Последняя надежда рухнула. Уже никто и ничто не поможет. Вся Россейщина по велению Человека-Без-Имени, проклятого Коща, ополчилась сейчас против них.

— Нам остается только одно, — сказал Бойша, тиская рукоять шибала, — бросить коня и разойтись куда глаза глядят. За Опоясным камнем люди не так сильны в чистуновской вере, как в коренной Россейщине. Пожалуй, там можно укрыться. Но незнатям за камнем придется туго…

— Нам везде будет туго, — хмыкнул Мыря, и Атям согласно закивал головой. — Мы не личени, спрятаться не сумеем. Метка на нас чаровная. Кощ всюду разыщет, хоть и не сразу.

Атям, чтобы как-то отвлечься от горестных мыслей, принялся за готовку. Мыря нахохлился, подобрал под себя ноги, сунул ладони в рукава тулупа и застыл, точно статуя. Бойша порылся в мешке, вытащил звонник, настроил и принялся наигрывать одним пальцем тягучую, как патока, мелодию, что-то напевая.

Тамара расхаживала по палубе, то приближаясь к итеру, то удалясь к кормовому кублу. Пение Бойши она сперва не воспринимала, погруженная в размышления, но постепенно до нее стал доходить смысл того, о чем поет итер.

Это была какая-то баллада или поэма. Неизвестный девушке автор, нанизывал бисерины слов на золотую нить сюжета, выплетая из полученных сверкающих бус кружевную вязь роскошного царского одеяния.

И жемчужины снова вознес небосвод.

Из глубокого мрака полуночных вод.

Вновь был отдан простор и войскам и знаменам,

И опять все наполнилось воплем и стоном.

И над сонмищем русов с обоих концов

Подымался неистовый звон бубенцов.

Голос Бойши, в зависимости от того, что происходило в поэме, то суровел, становясь глухим, тревожным, то смягчался, делаясь мягким, вкрадчивым, а то и звенел металлом.

И меж русов, где каждый был блещущий витязь,

Из их ярких рядов вышел к бою — дивитесь! —

Некто в шубе потрепанной. Он выходил

Из их моря, как страшный, большой крокодил.

Был он пешим, но враг его каждый охотней

Повстречался бы в схватке со всадников сотней.

И когда бушевал в нем свирепый огонь,

Размягчал он алмазы, сжимая ладонь,

В нем пылала душа, крови вражеской рада.

Он пришел, как ифрит, из преддверия ада.

Тамара заинтересовалась, присела рядом с итером. Мглистый вечер опустился на предгорья Опоясного камня. «Гиблец» полз на северо-запад, полз наобум, влекомый попутным ветром по холмистой степи. Им никто не управлял. Тамара вдруг поняла, что для них наступает момент истины и их судьба, та самая судьба, о которой они спорили с наруком Стило Трошсыном, достигла точки перелома, некой вершины, с которой можно либо благополучно спуститься в благодатную зеленую долину, либо скатиться по острым камням и сломать шею на скалах.

А Бойша все пел, и медный звонник итера гудел в наступающей ночи чарующе и тревожно.

Так был фуб он и крепок, что стала похожа

На деревьев кору его твердая кожа.

И не мог он в бою, как все прочие, лечь:

Нет, не брал его кожи сверкающий меч.

Вот кто вышел на бой! Мест неведомых житель! Серафимов беда! Всех людей истребитель!

Загребал он воителей, что мурашей,

И немало свернул подвернувшихся шей.

Рвал он головы, ноги, — привычнее дела,

Знать, не ведал, а в этом достиг он предела.

И цепного вояки крутая рука

Многим воинам шаха сломала бока.

Вот из царского стана, могучий, проворный,

Гордо выехал витязь для схватки упорной.

Он хотел, чтоб его вся прославила рать,

Он хотел перед всеми с огнем поиграть.

Но мгновенье прошло, и клюка крокодила

Зацепила его и на смерть осудила.

Новый знатный помчался, и той же клюкой

Насмерть был он сражен. Свой нашел он покой.

Так вельмож пятьдесят, мчась равниною ратной,

Полегли, не помчались дорогой обратной.

Столько храбрых румийцев нашло свой конец,

Что не стало в их стане отважных сердец.

«Воины шаха, румийцы? — удивилась Тамара. — Что ж это за история, где действуют румийцы, то бишь римляне, которые являются „воинами шаха“? И где Бойша мог ее выучить? Хотя где — понятно: в родовой библиотеке, о которой рассказывал».

Итер между тем все вел и вел стихотворное повествование, рассказывая о том, как некий владыка румийцев, теперь уже именуемый царем, собрал своих мудрецов и держал с ними совет — как справиться с неведомым монстром?

Некий муж, изучивший всю эту страну,

Так ответом своим разогнал тишину:

«Если царь мне позволит, в усердном горенье

Все открою царю я об этом творенье.

К вечной тьме приближаясь, мы гору найдем.

Узок путь к той горе; страшно думать о нем.

Там, подобные людям, но с телом железным,

И живут эти твари в краю им любезном.

Где возникли они? Никому невдомек

Их безвестного рода далекий исток.

Краснолики они, их глаза бирюзовы.

Даже льва растерзать они в гневе готовы.

Так умеют они своей мощью играть,

Что одно существо — словно целая рать».

«Что одно существо — точно целая рать», — повторила про себя Тамара. У нее в голове вдруг словно зажегся огонек, крохотный, далекий светоч, который еще не в силах был разогнать клубящийся вокруг мрак, но уже служил путеводным маяком.

Итер заканчивал поэму. Мудрец говорил своему царю:

«А когда мощным русам желанна война,

В бой ведут они этого злого слона.

Но хоть в битву пустить они диво готовы,

Все же в страхе с него не снимают оковы.

Узришь ты, лишь в нем битвенный вспыхнет запал,

Что для многих весь цвет светлой жизни пропал».

Услыхав это все, Искандер многославный

Был, как видно, смущен всей опасностью явной,

Но ответил он так: «Древки множества стрел

Из различных лесов. Есть и сильным предел.

И, быть может, овеянный счастьем летучим,

Я взнесу на копье его голову к тучам».

Прихлопнув ладонью струны, Бойша вскинул голову, заметил, что Тамара смотрит на него, и улыбнулся:

— Это очень длинная повесть о древних войнах. Написал какой-то человек по имени Низами. Так значилось на первой странице.

— А как называется? — задрожавшим вдруг от возбуждения голосом спросила Тамара.

— «Искандер-наме». Это имя царя. Я все не осилил, выучил только самые интересные куски… Эй, ты чего?!

Отмахнувшись от итера, Тамара вскочила, сжала ладонями виски. Огонек в голове девушке вспыхнул, как фальшфейер, залив светом все вокруг. Отдельные части пазла, лежавшие во тьме, стали видны, как на ладони. Осталось только сложить из них картинку.

«Хозяйка Круглого дома говорила о воине в рогатом шлеме, — расхаживая по палубе, лихорадочно думала Тамара, не замечая, что за ней с удивлением и надеждой следит уже не только Бойша, но и Мыря с Атямом. Мысли девушки скакали, как белки. — Рогатый золотой шлем, по легенде, был у Александра Македонского. Мыря упоминал его в истории об эгиде Афины Паллады. На востоке Македонского называли Искандером. Искандером Двурогим… Поэма Низами „Искандер-наме“. Неведомый противник, „одно существо — точно целая рать“. Вот! Вот оно! Искандер!!»

И она бросилась к Бойше, схватила за отвороты кафтана, тряхнула, приподняв итера с палубы:

— Ты! Ты когда меня Атяму на кладбище отдать хотел, подземельем с толстыми дверями и телегой железной о восьми колесах нас заманивал! Сам ты такого придумать не мог — значит, где-то видел! Где?! Говори! Говори!!

— Ну это… тайна наша… Мы Великим Постулатом клянемся, что никто… — важно начал Бойша, но, встретившись с совершенно бешеным взглядом Тамары, охнул и зачастил: — Есть, есть такое место! И повозка с железными бревнами на горбе есть! В Ухтинском краю, под землей. Только…

— Что — только?

— Знаки там запретные. Долго быть нельзя. Так Учителя говорят и профы.

— Какие знаки?

Бойша вытащил из-за голенища сапога нож и нацарапал острием на донышке миски кружок с тремя треугольниками внутри. Тамара посмотрела на творение итера и прошептала:

— «Радиационная опасность»… Значит, там есть источник радиации. Боеголовки… — И, тут же возвысив голос едва не до визга, снова тряхнула итера: — Где это? Как туда попасть? В каком состоянии «Искандер»? Ну, телега эта восьмиколесная?

— В хорошем, в хорошем, — отрывая от себя руки девушки, успокаивающе забормотал Бойша. — Ржи совсем нет, воздух там сухой и гудит все время что-то. Мы внутрь-то и не ходим, через оконце заглядываем. А ехать надо на полночь, по Серебряной плеши…

— Атям! — Отпустив наконец итера, Тамара выпрямилась, сорвала запотевшие очки. — Полный ход! Мы идем на Серебряную плешь. «Искандер» — наш единственный шанс.

Это была сумасшедшая гонка, о которой, как сказал Бойша, еще сложат песни и сказания. «Гиблец» мчался по завольским степям через овраги и обрывистые берега бурливых рек, через холмы, через заслоны чистунов и спустя двадцать дней вышел к Каме у Чистопольского посада. Когда-то здесь был мост через великую реку, но от него осталось лишь несколько бетонных опор, торчащих из серого, еще очень тонкого ноябрьского льда.

Переправа далась путникам великими трудами. Пока рубили лес для плота, с юга по следам коня нагрянула большая дружина, снаряженная в поречных городищах. Вместе с воинами шли незнати, сильные и опытные бойцы — два задушника, полуденница, змиул и обросший мхом, огромный, как изба, болотник.

Битва вышла жаркой. Разметав поначалу отряды личеней, Мыря с Атямом попытались соединенными усилиями уничтожить вражеских незнатей, и им даже удалось вбить в землю полуденницу и одного задушника, но тут с двух сторон на «Гиблеца» навалились змиул и волотник.

С такой силой путники совладать не сумели, и, бросив недостроенный плот, пришлось уходить вдоль реки на восход, к Опоясному камню, прикрываясь дымовой завесой, а затем сворачивать на полночь. Погоня вскоре отстала — древесных кораблей у поимщиков не было, а обычные лошади не могут тягаться в беге с чаровными конями, способными, не сбавляя хода, идти и день, и два, и три.

Настоящая, коренная зима настигла «Гиблеца» у места впадения в Каму реки Сылвы. Тут уже давно лежал крепкий лед, и конь беспрепятственно переправился на другой берег. Днем валил густой снег, и «Гиблец» вновь, как и на Чернолесской плеши, вздыбил палубу горбом, образовав двускатную крышу. Жестоко страдая от холода, путники у Кудымкарского городища вырвались наконец на Серебряную плешь и погнали «Гиблеца» навстречу своей судьбе.

Тамара, завернувшись поверх одежды в одеяло, не уходила с носа коня, до рези в глазах вглядываясь в заснеженные просторы. Она боялась только одного — что оперативно-тактический комплекс «Искандер», спящий в недрах секретного хранилища, не пережил двух с лишним веков консервации.

«Только бы все работало! Только бы все оказалось в порядке, — как заклинание повторяла про себя девушка, дыханием согревая озябшие руки. — С остальным я как-нибудь разберусь. Там должна быть документация, инструкции, руководства… Только бы все работало!»

Серебряная плешь до поры казалась безопасной и даже мирной, но спустя три дня пути, когда по левому борту над чахлым, прозрачным леском встали руины Сыктывкара, Кощ напомнил путникам, что не забыл о них.

На этот раз «Гиблеца» атаковали те самые крылатые незнати, что выследили путников на берегу реки Воли. Из низких серых туч, сыплющих мелким снежком, вырвалось не менее двух десятков аспидно-черных хвостатых созданий. Они с ходу забросали катящего по плеши коня сплетками заклятий. Мыря и Атям успели поставить шит в самый последний момент, но его оказалось недостаточно — фиолетовые кляксы взрывов накрыли «Гиблеца», пробив в нескольких местах палубу и искурочив правый борт. Бойша открыл стрельбу и сбил одну из тварей, но тут у итера закончились патроны, и он мог только бессильно грозить кулаком крылатым бестиям, заходящим в новую атаку.

Лишь потратив всю мощь Красной печати, сосредоточенную в перстне Чеканина, Тамара и незнати смогли отбросить нападавших, свалив в подтаявший снег неменее двенадцати тварей. Те, что выжили, огрызнувшись на прощание молниевым залпом, скрылись в облаках.

— Кто это такие? — поинтересовался у Мыри и Атяма Бойша, когда стало ясно, что они победили.

— Ный их знает. Это не наши, — ответил «брательник». — Видать, Кощ призвал незнатей из каких-то дальних земель.

— Еще один такой налет — и все, — устало сказал домовой Тамаре.

— Смердунов кормить надо, — ответила девушка, кивнув на сморщившийся пузырь. Думать насчет «и все» она себе запретила. Отчаяние лишает сил, а их и так осталось совсем чуть-чуть…

Приплешную деревню Чиньяворык, где имелась коновязь, взяли с ходу, попросту протаранив ворота. Атям разметал по бревнышкам несколько домов и сторожевую башенку, после чего путники выдвинули местному старосте ультиматум — если он хочет, чтобы деревня осталась жить, придется раскошелиться.

На кормление смердунов, погрузку зимней одежды и съестных припасов ушло три часа. «Гиблец» за это время успел немного отдохнуть на парящей от свежего навоза коновязи и вновь бросился вперед — до тайного места, где находился бункер с «Искандером», оставалось два дня пути.

Изрезанные глубокими морщинами трещин скалы на водоразделе между реками Вурдаель и Тобысь спали глубоким зимним сном. Снег украсил вершины утесов белыми шапками, по пояс завалил кривые голые лиственницы. До далекой весны все живое на много сотен верст вокруг спряталось от стужи, забившись в щели, норы, дупла, берлоги. Лишь вечные изгои севера — зайцы — пятнали снег между камней и стволов деревьев да куропатки пурхались в сугробах, оглашая тайгу тревожными криками.

От плеши к скалам шла дорога, узкая, тайная, обустроенная таким образом, чтобы не привлекать внимания. «Гиблец» волочился по ней, бортами обдирая заледеневшие деревья. Наконец настал момент, когда конь уткнулся в бурелом, и его пришлось бросить, зачалив за выворотни.

Свернув парус и приспустив пузырь, путники, утопая в снегу, пошли к высящимся над верхушками елей и лиственниц темным утесам.

Бойша, хоть и бывал здесь всего один раз, безошибочно отыскал вход в бункер. Это была узкая щель, разрубившая скалу пополам.

— Каменные ворота, — пояснил итер. — Если подналечь с воротом, можно шире открыть. Там железные полозья внизу.

Тамара ступила под скальные своды, ощущая в душе странный трепет. Она точно входила в храм. Храм, посвященный богам, давно забытым на Земле.

За сдвижными каменными воротами путникам открылся широкий проход, упиравшийся через сотню метров в стальные двери, покрытые толстым слоем защитного полимера. Они тоже были приоткрыты. Бетонный пол устилал слой тонкого серого песка, точно откалиброванного для песочных часов. Не обнаружив на песке следов, итер довольно улыбнулся:

— С прошлого года никого не было. Все чисто. Идемте, я покажу вам запретные врата…

В громадном тоннеле, вырубленном в скале, гуляло чуткое эхо. Оно передразнивало каждое слово, каждый шорох, даже потрескивание факелов обрастало шипящими отзвуками, сбивая с толку и вызывая тревогу. Тамара обратила внимание, что в подземелье остались и лампы, забранные решетчатыми колпаками, и упрятанные в железные короба кабели на стенах. Посреди пола тянулся рельсовый путь, дважды попались бетонные посты охраны с узкими бойницами и воротами, откаченными в сторону.

Круглый знак «радиационная опасность», выхваченный ровным пламенем факелов из мрака, заставил девушку вздрогнуть. Огромный, яркий, несмотря на прошедшие столетия, он был нанесен на стальную стену, перегораживающую тоннель.

— Пришли, — сухо сказал Бойша. — Вон там глядельница. Смотрите.

Глядельница, а точнее, смотровой глазок с толстым, явно пуленепробиваемым стеклом, показалась Тамаре окном в другой мир. В ее мир. Мир без тьмы, мир, где чары находятся под спудом и властвует человеческий разум, а не воля обезумевших колдунов.

Она приблизилась к глазку, провела ладонью по холодному стеклу, всмотрелась… Сквозь зеленоватую муть проступили угловатые контуры каких-то предметов, прорисовалась громадная тупоносая морда тягача МЗКТ с закрытыми бронестворками окон. Над тягачом торчали острые жала двух ракет. «И впрямь похоже на „Искандер“», — подумала Тамара, разглядывая технику. Рядом с тягачом еле заметно блеснула краска на ребрах уложенных вдоль стены контейнеров. «Если факел у меня за спиной, почему я все вижу?» — не поняла девушка, и тут до нее дошло, что помещение за стеной имеет свой источник освещения.

— Ой, там свет!

— Угу, — кивнул Бойша. — Всегда горит. Светоч неугасимый, питаемый небесными искрами. Так профы говорят.

Мыря и Атям все то время, пока путники шли по тоннелю, держались позади. Было заметно, что незнатям неуютно в созданном человеческими руками подземном убежище. Услыхав о светоче, домовой пролез вперед, приподнявшись на носках, посмотрел в глазок, потом жестом показал — тихо всем! — и приложил ухо к гладкой поверхности стены.

— Гудит, — сообщил он спустя несколько секунд. — Машина там. И колючий огонь в глубине. Который вот это делает…

И Мыря ткнул пальцем в знак радиации.

«Так это не убежище, не бункер! — поняла Тамара. — Это секретная армейская база, из тех, что создавались „на крайний случай“. Склады НЗ — техника, оружие, продовольствие… А „колючий огонь“ — атомный реактор, вырабатывающий электроэнергию для поддержания автономного режима».

— Нам надо внутрь! — решительно заявила девушка.

— Нельзя, — словно маленькой, принялся объяснять Бойша. — Этот знак — смерть, такая же, как на мертвых землях. Профы говорили…

— Нам надо внутрь! — закричала Тамара, в отчаянии пнула железную стену и опустилась на корточки. Итер в смущении умолк. Прошло не меньше минуты, прежде чем девушка снова заговорила: — Этот знак всего лишь извещает входящего о типе энергоустановки. Надо открывать эти створы. Время не ждет.

Два дня и две ночи провели путники у железной стены в тщетных попытках проникнуть за нее. Незнати перепробовали все известные им заклинания, Тамара с Бойшей облазили тоннель в поисках каких-нибудь рубильников или спрятанных кнопок, но обнаружили лишь разбитый вдребезги пульт управления, врезанный в скалу.

— Это наши поработали, — виновато пояснил итер. — Проф Симон Охтасын и проф Смирн Гуртсын. Они нарушили приказ тогдашнего нарука и пытались проникнуть внутрь. Я еще не родился в то время…

— Уроды, — в отчаянии прошептала Тамара. Если бы пульт оказался цел, она могла бы попытаться подобрать код. Между тем мешки с провизией показали дно. Пора было возвращаться к «Гиблецу».

— Попробуй Красную печать, — предложил Мыря Тамаре, когда они уже собрались уходить. — Мощь перстня иссякла, но…

— Что — «но»?

— Его создавали для разного… И для вот такого — тоже. Попробуй.

Тамара достала кольцо, надела на палец. Закрыв глаза, она потянулась мыслями туда, за преграду, в уютный полумрак базы, одновременно приказывая: «Открывайся! Открывайся! Я — офицер ФСБ, мне нужно войти! Немедленно открывайся! Случилась беда. Именем Красной печати — открывайся!!»

Этот мысленный призыв был таким отчаянным, таким сильным, девушка вложила в него так много, что у нее начали подкашиваться ноги. Но — ничего не произошло. Тамара вздохнула, открыла глаза — камень в перстне был мертв. Ей не удалось пробудить его силу, зажечь алую звездочку в глубине кристалла.

— Я не могу… — прошептала она.

— Еще. Давай, девка, силы собери, — подтолкнул Тамару в спину домовой. — Быть того не может, чтобы Красная печать сплоховала. Верь в нее.

«„Верь в нее“, — мысленно повторила Тамара. — Легко сказать. А во что верить? В мощь государства, которого нет? В армию, которая разбита? В народ, который добровольно превратился в невежественный, забитый скот? Во что верить?»

Ответ пришел сам собой: «В будущее. В надежду. Пока человек надеется — он непобедим. Давай, душа моя, постарайся. Ты прошла огромный путь. Осталось сделать последний шаг. Самый последний».

Кто это сказал? Родились ли эти слова в голове Тамары или пришли откуда-то извне? Она не знала. Да и некогда было сейчас разбираться — кто, что…

Высоко подняв руку с перстнем Красной печати, Тамара зло и повелительно крикнула, буравя взглядом смотровой глазок:

— Во имя будущего — откройся!

Дрогнул камень. Глухо зарокотали механизмы в недрах скал. Вскрикнул Бойша, обменялись невнятными фразами незнати. Железная стена тронулась с места и толчками поползла, открывая проход. Из него повеяло сухим, теплым воздухом, несущим еле заметный запах пластмассы. Тамара вдохнула полной грудью. Это был воздух ее мира, воздух двадцать первого века.

…База оказалась огромной. Семь тоннелей звездой расходились от центрального зала, также разделенного на семь сегментов и укрытого скальным куполом. Здесь хранились продовольствие, медикаменты, средства химической и радиационной защиты, разнообразные приборы связи, обмундирование, стройматериалы, палатки, полевые кухни и многие другие вещи, необходимые для ведения войны.

Освещалась база странными кольцеобразными лампами, явно газовыми, но сохранившими способность гореть все эти годы. Питание осуществлялось, как и предполагала девушка, за счет ядерного реактора, расположенного где-то глубоко в недрах скального массива. Туда вела вертикальная шахта с лифтами, но Тамара, вспомнив главное армейское правило: «Если что-то работает — не трогай», решила ни в коем случае не спускаться вниз и строго-настрого запретила это своим спутникам.

В тоннелях располагалась техника. Тамара насчитала в первом двенадцать танков Т-90, в следующем — батарею из шести самоходных артсистем неизвестного ей типа, в третьем стояли в два этажа на специальной эстакаде боевые машины пехоты, в четвертом обнаружились зенитно-ракетные комплексы «Бук», пятый заполняла инженерно-строительная техника. На Бойшу, ходившего по базе следом за Тамарой, неизгладимое впечатление произвели огромные отвальные ножи гусеничной фортификационной машины.

— Это ж ров вокруг городища можно за день вырыть! — пораженно воскликнул итер. Тамара только усмехнулась. С самых первых шагов по базе ее неотступно преследовала одна мысль: нарук знал о запасах вооружения, хранящегося здесь, но в разговоре с Тамарой упирал на то, что итерам нечем воевать. «Он с самого начала не хотел ничего менять», — поняла девушка и печально вздохнула. Итеры встроились в Темный мир, стали его частью. Чтобы они зашевелились, чтобы у всех этих профов и менесов появилось желание хоть как-то переиначить свою жизнь, нужно уничтожить, сломать нынешнее положение дел. Или как минимум избыть главное зло, причину и создателя этого царства мрака — Человека-Без-Имени по имени Кощ…

В шестом тоннеле стояли странные гусеничные машины, похожие на танки, — приземистые, мощные, с непонятными надстройками вместо орудийных башен. После внимательного осмотра Тамара опознала их как тяжелые огнеметные системы «Буратино».

Наконец, в седьмом тоннеле, через который путники проникли на базу, находилось четыре оперативно-тактических комплекса «Искандер». Грозные машины стояли на колодках, к выхлопным трубам были присоединены гофрированные шланги, уходящие в систему вентиляции — чтобы можно было завести двигатели, не опасаясь отработанных газов.

— С этим оружием можно завоевать весь нынешний мир, — уверенно сказала девушка незнатям и итеру, берясь за ручку двери, ведущей в кабину крайнего «Искандера». Внутри было темно. Тамара попросила у Мыри факел, осторожно, чтобы не опалить многочисленные приборы, осветила кабину.

Первым, что ей бросилось в глаза, оказался пожелтевший «фирменный» конверт Управления Т, воткнутый уголком в щель между панелью и стеклом. В мятущемся свете факела отчетливо читались жирно написанные карандашные буквы: «Ст. лейтенанту ФСБ РФ Поливановой Тамаре Павловне. Лично». В графе «отправитель» значилось: «Полковник Т.С. Чеканин».

«Здравствуй, душа моя, — писал Чеканин. — Понимаю твое удивление и, возможно, даже испуг — послания из прошлого редко бывают радостными. Увы, ты не ошиблась. Ситуация, в которой мы оказались, критическая. Под угрозой вся наша цивилизация. К сожалению, к великому моему сожалению, мы оказались не готовы к тем действиям, которые предпринял известный тебе Кощ. Недостаток информации сыграл с нами злую шутку. Артефакт, похищенный из архива „Аненербе“ Хорстом Убелем, непостижимым образом попал в руки уцелевшим незнатям из числа его подручных, и далее — к Кощу. Что это за предмет, мы не знаем до сих пор, понятно лишь, что он увеличил мощь и возможности чаровника многократно. Во время попытки захвата на торжище в Можайске Кощ уничтожил одиннадцать оперативников, а вас с Мырей выбросил в будущее. Ты осталась жива чудом, лишь благодаря тому, что на нашем сержанте лежит оттиск Красной печати, которая оказалась не по зубам чаровнику. И теперь вся наша надежда — на тебя.

Кощ задумал ни много ни мало изменить весь существующий миропорядок. С помощью добытого артефакта он в настоящее время все ближе и ближе подводит народы нашей планеты к третьей мировой войне. Победитель в ней уже известен — это он сам.

Душа моя! Мы совместно с Софьей Разумовской (ты должна ее помнить, она сыграла ключевую роль в уничтожении Убеля) совершили попытку заглянуть в будущее. Увиденное нас ужаснуло. В то же время есть надежда, что все еще можно исправить, и надежда эта связана с тобой.

Софья смотрела в свое блюдце и твердо уверена, что ты найдешь объект, официально именуемый „складской комплекс МО РФ № 32/18“. Такие комплексы создавались на случай военной оккупации России.

По нашим данным, вы неизбежно встретитесь с группой оппозиционеров, которые знают об объекте. Один из скальных заслонов будет приоткрыт с таким расчетом, чтобы люди сумели добраться до ворот хранилища. Не сомневаюсь, что с твоими способностями к анализу и криптографии ты легко разгадаешь код на срабатывание запорного механизма.

Нам не известно, сколько лет пройдет с момента вашего с Мырей исчезновения, но надеемся, что современные технологии консервации сохранят вооружение и технику в работоспособном состоянии. Тебе необходимо также совершить путешествие в Москву, точнее, туда, где раньше была Москва, и отыскать мою могилу. Проведешь эксгумацию и заберешь мой перстень. Это единственный знак Красной печати, который сможет функционировать в том времени.

Далее: изучишь документацию на все виды техники. Соберешь или наймешь верных людей (в третьем секторе главного хранилища между ящиками с ОЗКесть сейф, в нем восемь килограммов золота в монетах Центробанка), обучишь их и уничтожишь Коща.

Я понимаю, что на все это у тебя уйдут годы, я понимаю, что задача непосильная, трудновыполнимая, но, душа моя, другого выхода нет. Погубив Коща в будущем, вы сможете вернуться в тот день и час, когда встретились с ним на торжище. И тут уже должен потрудиться Мыря. Подробные инструкции для него прилагаются.

Если у вас все получится, мы спасем все и всех. Если нет — наш мир навсегда станет Темным миром.

Уповаю на тебя.

С надеждой,

Чеканин».

Ниже шла «подробная инструкция» для домового. Крупными печатными буквами — всего одна строчка:«СЕРЖАНТ! СРАЗУ БЕЙ ЧУКУ!»

Положив письмо на колени, Тамара несколько секунд сидела неподвижно, молча глядя перед собой. В голове крутилось: «„Сразу бей Чуку!“ Кто такой Чука? А, это какой-то незнать-мимикризант, подручный Коща».

Снова пробежав глазами по карандашным строчкам, девушка обратила внимание на дату в уголке листа. Всего несколько цифр, но именно они дали Тамаре понимание всей серьезности происходящего: «8.08.2018». Стало быть, Чеканин написал письмо спустя почти десять лет после того, как его подчиненные, старший лейтенант Поливанова и сержант Мыря, исчезли во время операции на торжище незнатей в Можайске…

Над тайгой выли метели, от мороза лопались стволы деревьев. Птицы замерзали на лету, и их трупики, прежде чем кануть в сугробах, с деревянным стуком бились о вымороженные ветви голых лиственниц. Начинался декабрь. Здесь, на севере, ночи были длинными, и солнце, едва взойдя над бесконечным таежным морем, тут же спешило закатиться за горизонт, уступая место тьме.

Выбравшись наружу «подышать», Тамара с ненавистью оглядела расстилавшееся вокруг, прямо по Джеку Лондону, белое безмолвие. Одетая в офицерский климатический костюм, девушка не чувствовала холода. Куда больше ее угнетало то, что предстояло сделать.

«Легко написать — „уповаю на тебя“. „Изучишь документацию“, „соберешь людей“, „обучишь“… А как? Этой документации — восемь огромных шкафов! Даже если я сумею все понять и разобраться во всех премудростях — где взять людей? Итеры не согласятся воевать. Уже не согласились. Все мое войско — Бойша да два незнатя», — грустно размышляла Тамара. Стоящая перед ней задача была сродни попытке срыть гору, имея из шанцевого инструмента чайную ложку.

И потом: ведь реально пройдут годы, может быть, десятки лет, прежде чем хоть что-то получится! Выходит, что вся ее жизнь отныне будет наполнена только одним — базой, пухлыми томами инструкций и неотвязными мыслями о Коще. И все это со смутной надеждой, что после гибели чаровника их с Мырей выбросит обратно в двадцать первый век, где еще надо суметь предотвратить то, что они не смогли сделать с первого раза. А если ничего не выйдет? Если Кощ вновь окажется хитрее и сильнее? Все опять пойдет по кругу? И снова будет путеводная плешь, ворон с оторванной головой, конь «Гиблец», мирно спящий сейчас под снежным покрывалом, уничтоженная «черной небытью» слободка, раненый Бойша, Покровское городище и младенцы, запекаемые в пирог от простуды?

«Я свихнусь, — поняла в какой-то момент Тамара. — Я просто сойду с ума. Надо собраться, надо взять себя в руки и работать. Для начала выбрать что-нибудь попроще… например, как расконсервировать и завести „Искандер“. Потом — генераторная установка комплекса, потом — активация управления ракетной системой. Потом… Впрочем, пока этого вполне достаточно».

И Тамара, переложив на незнатей все бытовые заботы, углубилась в штудирование инструкций. Каждый день с утра до обеда она вчитывалась в написанные двести пятьдесят с лишним лет назад строчки. После обеда девушка планировала тратить несколько часов на обучение итера, затем вновь садиться за инструкции. Но оказалось, что все куда сложнее.

Даже вводные характеристики тягача ввергли Тамару в настоящий шок: «Тягач МЗКТ. Ведущие мосты: центральные редукторы, с системой дифференциалов, в том числе самоблокирующихся, двухшарнирные полуосевые карданные валы и планетарные колесные редукторы». Или: «На тягач установлен двигатель Я МЗ-846. Мощность 500 л.с. Частота вращения к/вала 2100 об/мин. Тип двигателя — четырехтактный дизель с турбонаддувом. Число цилиндров 12. Расположение цилиндров V-образное, угол развала 90 гр. Диаметр цилиндра, мм 140. Ход поршня, мм 140. Рабочий объем цилиндров, л 25,86. Степень сжатия 14,1. Турбокомпрессор: два, модель ТКР-П, с радиальной центростремительной турбиной и центробежным компрессором».

«О Господи, что же мне делать? — в отчаянии едва не плакала девушка. — Я технарь, не гуманитарий, высшее образование имею! Почему же мне ни черта не понятно в этих рассчитанных на малограмотных механиков и водителей талмудах?»

Она бросала все, начинала потерянно бродить по гулким помещениям базы, срывалась на ничего не понимающего Бойшу и незнатей или забиралась в спальный мешок и днями напролет валялась в комнатенке дежурного. Итер попытался огрызаться, начал проситься отпустить его к невесте, но схлопотал от Мыри по шее.

— Ты к девке не лезь, — сурово глядя на парня, сказал домовой. — Она, почитай, одна за всех должна тепереча отдуваться. С таким грузом свыкнуться надоть. Айда-ка с нами на охоту, куропачей постреляем, можа, лося добудем. Из лосятины пельмени знаешь какие? Губы сжуешь и не заметишь.

…Дни шли за днями. В одно далеко не прекрасное, а напротив, вьюжистое и морозное утро Тамара решила — хватит! Долой инструкции и описания. Будем действовать способом, известным в народе как «метод научного тыка».

Позвав итера, девушка зажгла в тоннеле-хранилище все лампы, подошла к самому крайнему «Искандеру» и принялась подряд открывать лючки, заглушки и крышки на корпусе огромной машины.

— Чего стоишь? — крикнула она топчущемуся в сторонке Бойше. — Делай, как я! Ищем горловину топливного бака…

Всю свою жизнь Тамара где-то в глубине души считала армейскую технику, да и саму организацию под названием «армия», чем-то тяжелым, мабутным, неповоротливым и, чего греха таить, не очень умным. И вот теперь ей пришлось встать на место простых армейских офицеров и делать то, что делают они.

К полудню стало ясно — все же без схем и руководства по эксплуатации не обойтись. Бак, а точнее, баки, Тамара нашла, но теперь предстояло слить из топливной системы консервационную жидкость, продуть ее сжатым воздухом, для чего требовалось запустить компрессор, затем включить стационарный насос и закачать солярку из скрытого в скале хранилища…

— Мама, роди меня обратно! — простонала девушка и отважно подступилась к компрессору. Бойшу, вооружив парня гаечными ключами из ремкомплекта, она отправила под днише стоявшего на специальных чугунных колодках «Искандера» — отворачивать сливные пробки. Для человека, родившегося в глухом средневековье, итер оказался вполне толковым малым по технической части и довольно споро открутил все попавшие на глаза пробки, в том числе на мостах тягача.

Привлеченная звуком побежавшей на пол жидкости, Тамара с фонариком сунулась между колес:

— Ты чего тут? Эти-то зачем отвинтил?! Хотя все одно масло надо менять… Вылезай, Самоделкин. Я тут помпу для топлива нашла, будешь качать.

К вечеру, все перемазанные и пропахшие смазкой, они продули-таки топливную систему и заполнили баки.

— Завтра займемся электричеством, — устало сказала Тамара за ужином. — Аккумуляторы надо зарядить, а перед этим электролит развести.

Бойша, которого оживший под руками девушки компрессор поразил до глубины души, смотрел на Тамару как на богиню. Именовал он ее теперь не иначе как профом. Когда девушка со смехом укорила итера — мол, какой из меня проф, он серьезно ответил:

— Проф и есть. И знания, и руки умелые. Проф Тамара Поливан-сын, клянусь Великим Постулатом!

И, весело улыбаясь, итер начинал напевать, цокая языком:

Прикрытый лаврами разбой,

И сухопутный и морской

Не стоит славословья.

Готов я кровь отдать свою

В том жизнетворческом бою.

Что мы зовем любовью.

Я славлю мира торжество, Довольство и достаток.

Создать приятней одного,

Чем истребить десяток![5]

После первых побед снова начались дни мучений. Заправив аккумуляторы, Тамара сожгла два зарядных устройства, прежде чем разобралась с полярностью при подключении. Затем выяснилось, что у «Искандера» что-то с проводкой — видимо, окислились контакты. На про-звон цепей и устранение неполадок ушла целая неделя. Когда Тамара в очередной раз села в кресло водителя, повернула ключ зажигания и приборная панель ожила огнями подсветки, девушка готова была разрыдаться от счастья.

Следующий сюрприз преподнесли винтовые чугунные колодки-домкраты, держащие на себе «Искандер». За столетия смазка в них не просто загустела, а окаменела. Тамара и Бойша отмачивали резьбы смесью керосина с растворителем. В тоннеле стояла густая химическая вонь, вызывавшая головокружение. Вскоре она распространилась по всей базе. Мыря, едва почуяв это амбре, твердо заявил, что они с Атямом уходят жить на «Гиблеца».

— Травитесь тут, душитесь и моритесь. А мне невмочь. Лучше в коняге будем мерзнуть, чем так.

Незнати ушли. На базу они теперь являлись раз в день, от дальних ворот хором спрашивали — все ли в порядке? Бойша кричал в ответ — живем, мол, дело движется.

Как известно, терпение и труд все перетрут. Сдалась и затвердевшая смазка. За это время Тамара поменяла масло в цилиндрах амортизаторов, и настал день, когда «Искандер» протяжно вздохнул и опустился на все свои огромные восемь колес. Случилось это под вечер. Потные, грязные, но довольные, Тамара с Бойшей несколько раз обошли тягач. Девушка, как заправский шофер, попинала литые скаты, улыбнулась:

— Завтра двигатель запускать будем. А сейчас мыться, ужинать и спать.

— Я разогрею, там похлебка оставалась со вчерашнего и зайчатина тушеная, — предложил итер. Тамара в ответ только кивнула, и он умчался в хозблок, довольный, что может угодить «профу Тамаре Поливан-сын».

Оставшись одна, Тамара еще раз обошла «Искандер», залезла в кабину и уселась на место водителя. По мере того как оживление боевой машины из области мечтаний постепенно передвигалось в практическую плоскость, ей становилось все тревожнее и тревожнее. Конечно, впереди еще вся долгая северная зима, но она не вечна и весна придет неминуемо, а вместе с ней наступит и неотвратимое время деяний. Девушка представила, как выводит «Искандер» из тоннеля и тайга оглашается звуками работающих моторов…

«А потом — марш-бросок на юг. По плешам, по бездорожью — туда, в степи. Ракеты „Искандера“ бьют на пятьсот километров. Значит, нам придется дойти до самых предгорий. А еще нужно узнать точные координаты крепости Коща, правильно рассчитать курс ракет. С завтрашнего дня возьмусь за чтение документации по боевой части комплекса. Хорошо бы провести пробные пуски, а перед этим выяснить, какие типы боеголовок имеются в здешнем хранилище. Хорошо, если найдутся ядерные, это будет наверняка, но, с другой стороны, создавать еще один очаг радиации в густонаселенных Светлых горах… Впрочем, лес рубят — щепки летят. Ой, Тамара, ты уже рассуждаешь как циник. Хотя… Что будет потом, после уничтожения Коща? Чеканин пишет, что мы должны вернуться в свое время. А если нет? Допустим, мы останемся в этом мире. Встанут плеши, люди и незнати перестанут чувствовать чары Человека-Без-Имени. Наверняка начнутся войны между княжествами, смута затопит всю Россейщину. К черту Россейщину — Россию! И тогда кому-то придется взвалить на себя бремя ответственности. Умиротворить воюющих, обуздать незнатей, возродить цивилизацию. Кто будет этим „кем-то“? Нарук итеров, о котором даже не известно, выжил ли он после штурма бункера в Жигулевских горах? Один из князей?»

Девушка посмотрела на свое отражение в лобовом стекле. «Вот кто будет этот „кто-то“. Тамара Поливансын. Великая и ужасная. Мудрая и справедливая. Безжалостная к врагам и милостивая к друзьям. Императрица всея Великая, Малыя и Белыя… Н-да, Остапа несло…». Но, несмотря на иронию, Тамара понимала — вероятного в ее рассуждениях гораздо больше, чем фантазий. И если события станут развиваться по этому сценарию, она не сумеет остаться в стороне.

Вздохнув, девушка еше раз посмотрела на свое отражение в стекле и, чтобы отвлечься, включила зажигание. Она заметила, что работающие приборы «Искандера» действуют на нее успокаивающе, зеленоватая подсветка придает уверенности и силы.

«Жалко, радио нет, — усмехнулась про себя Тамара. — Сейчас бы включить какую-нибудь станцию, просто так, для фона. Хотя нет! Хорошо бы послушать что-нибудь этакое, для бодрости духа».

И она начала напевать вполголоса, даже не напевать — Бог слуха не дал, а наговаривать речитативом:

Теплое место, но улицы ждут

Отпечатков наших ног.

Звездная пыль — на сапогах.

Мягкое кресло, клетчатый плед,

Не нажатый вовремя курок.

Солнечный день — в ослепительных снах.

Группа крови — на рукаве,

Мой порядковый номер — на рукаве,

Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне:

Не остаться в этой траве.

Не остаться в этой траве.

Пожелай мне удачи,

Пожелай мне… удачи![6]

Человеческий силуэт в проеме приоткрытого створа она заметила случайно. В тоннеле горело только дежурное освещение, и темная фигура у входа не бросалась в глаза. Тамаре хватило доли секунды, чтобы понять — это чужой. Сразу заледенели ноги, сердце гулко застучало в ушах. Дрожащей рукой девушка коснулась приборной панели. Палец полз по череде кнопок, пока не добрался до переключателя фар. Щелк! Тамара зажмурилась, когда пространство между кабиной «Искандера» и створом залило ослепительное после полумрака электрическое сияние.

Теперь девушка видела незваного гостя отчетливо. Одетый в темный костюм свободного кроя, высокий, он не испугался и не удивился, когда прямо ему в глаза ударили мощные фары. Он даже не прищурился. Спокойно шагнув вперед, человек приблизился. Его и Тамару разделяло не более пары метров — и лобовое стекло «Искандера».

— Какая ты настырная.

Сказано было негромко, но Тамару эти слова буквально оглушили. Ни жива ни мертва сидела она в кресле — и одновременно будто падала в звенящую, бесконечную пустоту.

— Жаль, я не убил тебя тогда, у своего порога, — продолжал Кощ, усмехаясь. — Многих проблем удалось бы избежать. Впрочем, должен признать — судьба много раз благоволила тебе. Она даровала тебе весьма полезных спутников, свела с удивительным конем, что сумел выжить даже в пустыне. Наконец, судьба привела тебя сюда, в этот последний бастион старого мира. Мне пришлось потратить немало сил, прежде чем отыскать его. Каждому в жизни отмерено некоторое количество удачи — кому-то больше, кому-то меньше. Твоя закончилась. Клянусь Рогом Одина, ты оказалась достойным противником. Тем приятнее будет оборвать нить твоей жизни. Это «Спицы Бригитты», так что будет больно. Прощай…

Кощ выпростал из складок плаща правую руку. Тамара, закостеневшая от ужаса, все же сумела заметить, что под плащом на сгибе левой руки у чаровника лежит белый кролик с красными глазами. «Шорох Чука, — вспомнила девушка имя незнатя, всегда сопровождающего Коща. — Чеканин написал Мыре: „Сразу бей Чуку“. Почему? Зачем?»

Сплетка сорвалась с пальцев Коща — и Тамара забилась в кресле, захрипела, чувствуя, как все тело, руки, ноги, голову пронзают незримые иглы. Она хотела крикнуть — но прошитый «Спицами Бригитты» крик умер в горле. Кощ улыбался, поглаживая Чуку по белой шерстке. Тамару согнуло в дугу. Она увидела капли крови на черном руле «Искандера». Кровь капала из носа. Потом на коже стали во множестве появляться небольшие дыры. Сразу стало мокро сидеть. В живот словно воткнули ржавые вилы и теперь поворачивали их там, разрывая внутренности. Это длилось долго — целую вечность, за которую Тамара сумела сложить в голове одну-единственную мысль: «Если дизельный автомобиль стоит на скорости…» Дальше думать не было ни сил, ни времени — мертвым это просто не дано. Девушка последним, самым последним в своей жизни усилием сжала скользкими от крови пальцами ключ зажигания и довернула его до положения «запуск двигателя». Последнее, что услышала Тамара, была божественная симфония взвывших стартеров «Искандера».

Она уже не видела, как огромный тягач, повинуясь сотням запрятанных в его недрах лошадиных сил, содрогнулся, как выхлоп подбросил одетые на коллекторные трубы шланги и как «Искандер» буквально прыгнул вперед, впечатав Коща в стальной створ тоннеля…

Тамара открыла глаза и увидела серое качающееся небо. В уши ударил привычный скрип древесного корабля. Девушка ощутила под собой подрагивающую палубу, и одновременно пришла боль. Все ее тело горело, точно сожженное южным солнцем, но голова была ясной.

— Что… случилось? — прошептала Тамара. — Где мы?

— Очухалась? — Мыря участливо склонился над девушкой, тронул за руку. — Болит? Эх, девка, чуть не потеряли мы тебя.

— Где мы? — повторила свой вопрос Тамара.

— Чуку гоним. Второй день, — объяснил домовой.

— А Кощ?

— Кончился Кощ. Только вот не весь.

— В каком смысле? — С трудом приподнимаясь, Тамара огляделась. «Гиблец» под надутым парусом бежал по заснеженной плеши. Атям старался вовсю, чаруя ветер. Бойша, сжимая в руках прихваченную на базе снайперскую винтовку СВУ, стоял на носу коня, вглядываясь в даль.

— Хитровывернутым оказался наш чаровник, — помогая девушке сесть, сказал Мыря. — Душу свою, вишь, в шороха сныкал. Тело ты размазала, а душа теперь в бегах. Но я его чую. Скоро возьмем!

И, словно в ответ, с носовых корней «Гиблеца» донесся крик Бойши:

— Вижу! Вижу! Версты полторы поперед!

— Стрели! — тут же откликнулся домовой.

Тамара видела, как итер присел, вжавшись спиной в корневой развилок, и вскинул СВУ. Глухо бахнул выстрел, за ним второй, третий.

— Далеко! Не берет! — обернул злое лицо Бойша. — Атям, нажми! Мыря, шибало мое подай!

Мыря, будто заправский оруженосец, подхватил автомат итера и в несколько прыжков оказался на носу коня. Получив в руки знакомое оружие, Бойша хищно оскалился, сунул незнатю СВУ и вжал в плечо узкий приклад шибала.

Кое-как поднявшись на ноги, Тамара заковыляла вдоль борта. Добравшись до Мыри, она повисла на широком плече домового.

— Вон он, вишь, скачет, поганка! — указал незнать на движущийся светлый комочек, почти неразличимый на фоне покрытой снегом плеши. Бойша выстрелил. Почему-то первым в магазине-улье его шибала оказался трассирующий патрон. Тусклая искра выметнулась из ствола и ударила точно в светлый комочек, разорвав его на части.

И тут случилось необъяснимое — из погибшего кролика вылетела и метнулась ввысь темно-коричневая птица с длинной шеей.

— Кика болотная! — яростно зазвенел голос Мыри. — Стрели, паря! Уйдет!

Бойша принялся бить по утке, но та быстро набирала высоту. Вот она уже выше деревьев, вот поднялась над тайгой, заложила вираж, пересекая плешь. Еще немного — и душа Коща улетит прочь…

— Попал! — радостно воскликнул итер. Птица кувыркнулась в воздухе, из нее выпало что-то маленькое, темное и полетело вниз, постепенно замедляя свое падение.

Когда они подъехали ближе, посреди плеши в нескольких сантиметрах над землей висело яйцо, обыкновенное, размером с куриное, но совершенно черного цвета.

— Вот оно, значит… — Мыря не закончил любимого присловья, повернулся к Атяму: — Брательник, если чего — помни о Красной печати! Чести не теряй!

Атям улыбнулся в бороду, вскинул руку в прощальном жесте. До Тамары дошло, что сейчас, возможно, все и закончится. Она обратилась к Бойше, торопливо сглатывая слова и морщась от боли:

— Теперь это твой долг, понимаешь? У тебя получится, надо только постараться… Не то говорю… Собери верных людей, думай о будущем. Оно единственное стоит и жизни, и смерти, ясно тебе? Судьбы нет, есть только воля. Воля и разум! Талинке своей привет передавай, и пусть у вас…

Закончить Тамара не успела — правый каток коня по имени «Гиблец» наехал на черное яйцо, ставя окончательную точку в истории Человека-Без-Имени…

Эпилог

Это случилось как в компьютерной игре. Вот на мониторе одна картинка — человек моргает — и картинка уже другая. Тамара, только что стоявшая на палубе «Гиблеца» посреди заснеженной тайги, теперь сидела в кресле микроавтобуса, а перед девушкой мерцал экран «Зрака». Напротив, встопорщив бороду, мрачно насупился Мыря. Желтые глаза незнатя красноречивее всяких слов говорили, что еще ничего не закончилось.

Тамара, машинально отметив, что на ней нормальная, ее, человеческая одежда — кофточка, юбка, плащ, сапожки, — посмотрела туда, где Кощ вылез из привезшего его на торжище незнатей «Уазика» и ступил узконосой модной туфлей в рыжую можайскую глину.

Он перешел дорогу и в окружении бодигардов двинулся вдоль ряда торговцев-личеней. Все было, как и тогда. «Точнее, — подумала Тамара, — сейчас и есть „тогда“. Оба этих понятия слились. Будущего еще нет. Или оно существует где-то „сбоку“, в параллельной реальности, а в нашу переходит, только когда тут что-то случается? Господи, какая ерунда лезет в голову…»

Тем временем Кощ, облаченный в дорогой черный костюм-тройку, поправил искрящийся бриллиантами кокетливый галстук-бабочку. «И впрямь — ни дать ни взять столичный модник приехал в провинцию побродить по местному блошиному рынку», — усмехнулась Тамара.

Ему почтительно кланялись. Девушка несколько секунд смотрела на узкое темное лицо всесильного чаровника. Теперь она знала, чего можно ждать от этого человека. Переведя взгляд на экран «Зрака», Тамара разглядела, что идущий слева от босса телохранитель несет на растопыренных пальцах сплетки боевых чар, а правый сунул руку за отворот куртки, видимо, держась за рукоять пистолета. Да, действительно, никаких различий между «тогда» и «сейчас» не было. Наступал решающий момент. Час «икс». Точнее, минута «икс».

Греча и Багульник юркнули за рассевшийся ржавый контейнер, чтобы не попасться на глаза Кощу. Мыря сердился, катал в горле рык, готовя заклинания. Время сделалось тягучим, как патока. Тамара сжала повлажневшей рукой рацию. Она помнила, что должна подать сигнал людям Закряжина, но теперь это было не важно. «„Бей Чуку“, — вспомнила Тамара письмо Чеканина. — Спасибо вам, товарищ полковник. Мы справимся. Должны».

И вновь Тамара не поняла, откуда вывернулся вислоусый овинник. Казалось, он просто возник из воздуха и встал перед Кощем, покачиваясь с пяток на носки коротких грязных сапожков. В руках овинник сжимал обыкновенный дерюжный мешок. За спиной незнатя маячила раздерганным комком шерсти обдериха, ее скукоженная мордочка то выступала на свет, то пряталась в серой мути.

— Вот и Рог Одина! — проворчал Мыря, поднимаясь со своего места. — Занятная чудовина. Ну, девка, все. Начинаем. Следи за Чукой.

Тамара сжала губы, водя раструбом «Зрака». Как и в первый раз, прибор не показывал, что в мешке овинника что-то есть. Вот незнать и Кощ, побеседовав, склонились над мешком. Вот овинник раскрыл горловину, показывая чаровнику свой товар. На экране будто вспыхнуло крохотное солнышко. «Зрак» взвыл процессором, записывая параметры энергетической составляющей объекта.

— Первый, я пост наблюдения. Они встретились. Артефакт зафиксирован, — спокойно сказала Тамара в рацию.

Улиткой проползла томительная секунда, пошла вторая. Кощ сунул руку в мешок. Девушка больше не переживала. Волнение ушло — хватит, наволновалась.

Все опять произошло настолько быстро, что восстановить детали задержания чаровника Тамара не смогла бы при всем желании. Вот Кощ стоит, рука в мешке. А вот он уже летит на землю, бодигарды валяются поодаль, шорох Чука белой снежинкой мчится прочь и вокруг суетится множество людей и нелюдей, свившихся в причудливый многорукий и многоголовый клубок.

— Он уходит к железной дороге! — следя за кроликом, сообщила Тамара Мыре.

— Угу, — кивнул незнать и выскользнул из микроавтобуса. Перекинувшись котом, он стремглав ринулся по следу шороха, прижимаясь к кустам. Тамара вспомнила, как в первый раз Мыря восторженно кричал: «Взяли! Ай, молодца! Теперь бы только не выскользнул. Он же как налим, гнида…» — и сглазил.

Кош и теперь каким-то невероятным усилием вместе с пиджаком стряхнул с себя повисших на плечах оперативников. Оставшись в жилете, чаровник рысью отскочил в сторону, рванул с шеи галстук-бабочку. Украшавшие ее бриллианты ослепительными искрами сыпанули в разные стороны, превращаясь в глыбы льда, отливающие на неярком сентябрьском солнце зеленью.

«А если Мыря не успеет перехватить Чуку? — тревожно зазвенело в голове Тамары. — Без незнатя мне не выстоять против чаровника и секунды. Кощ доберется до машины и просто убьет — и меня, и водителя».

Дремавший за баранкой водитель, словно услышав мысли девушки, поднял голову, оглядываясь.

— Что тут? А? Ах ты черт!

Последнее восклицание относилось к Кощу — тот, размахивая мешком, гигантскими прыжками мчался через пустырь прямо к микроавтобусу. Вытащив пистолет, водитель распахнул дверцу.

— Стойте! — Тамара метнулась вперед и, перегнувшись через спинку сиденья, схватила водителя за ворот куртки. — Сидите!

— Да там же… — удивленно начал мужчина, хмурясь. — Вы что себе позволяете…

— Сидеть! — В голосе Тамары лязгнул металл. Кош приближался.

Сунув руку в мешок, он что-то делал с Рогом Одина. До микроавтобуса ему осталось шагов двадцать. Потом пятнадцать. Десять. Семь. Пять.

— Кидай мешок, личень. — Как всегда после перекидки, Мыря хрипел, сглатывая окончания слов. Кощ вскинул голову, повернулся.

Домовой стоял у пыльных придорожных кустов, улыбаясь в бороду. В руке он держал черное яйцо. Тамара выбралась из салона микроавтобуса и подошла к замершему Кощу. Буквально выдрав из рук чаровника мешок, девушка достала артефакт.

— И никакой это не рог, — удивленно сказала она. — Скорее, кубок или ритон. Мыря, лови!

Незнать ловко подхватил артефакт, сунул за пазуху бушлата, спрятал в карман галифе яйцо. Из-за контейнеров выбежали оперативники Закряжина, скрутили бледного, вялого Коща, защелкнули на тонких запястьях зачарованные наручники. Водитель, наблюдавший за всем этим, спрятал пистолет. Тамара приложила палец к губам, показывая — молчи. Тот понимающе кивнул, улыбнулся.

— Вот и закончилось все, — прохрипел подошедший Мыря и удовлетворенно потер ладони. Усевшись на сиденье, он откинул лохматую голову. — Теперь отосплюся — за все двести с гаком годочков!

— Нет, не закончилось, — возразила незнатю Тамара. — Наоборот, все только начинается. Будущего Всеблагого Отца искать надо. Кощ со своим Рогом Одина воду мутил, войну готовил, но многие события без его участия происходили. Так что поехали в Управление — с шефом говорить и докладную писать…

— Да ты в уме ли, девка? — весело прищурил кошачий глаз домовой. — Не поверит же никто!

— Это мы еще посмотрим… — отвернувшись к окну, пробормотала Тамара. За стеклами микроавтобуса проносился обычный осенний подмосковный пейзаж: сжатые поля, перелески и вдалеке — решетчатые опоры линии электропередач, соединенные серебряными нитями проводов…

Примечания

1

Стихи Редьярда Киплинга, пер. В. Шубинского.

2

Стихи Янки Дягилевой.

3

Стихи Владимира Высоцкого.

4

Стихи Янки Дягилевой.

5

Стихи Роберта Бернса, пер С. Маршака.

6

Стихи Виктора Цоя.

Content

СЕРГЕЙ ВОЛКОВ
ПРОРОК ТЕМНОГО МИРА

Пролог

Эпилог

Примечания