Антон Валерьевич Леонтьев

Ночь с Каменным Гостем

«Из ада.

Г-н Ласк, сэр. Я посылаю вам половину почки. Этот орган – для Вас, я извлек его из женщины, жарил и ел. Было прелестно. Могу прислать Вам кровавый нож, которым извлек почку. Поймайте меня, если сможете.

Джек Потрошитель»

(Из письма Джека Потрошителя, посланного 16 октября 1888 года мистеру Джорджу Ласку, руководителю гражданской самообороны Ист-Энда; к письму была приложена половина почки, которую Потрошитель извлек из тела Кейтрин Эддоус, убитой им в ночь на 30 сентября 1888 года)

1 ноября 1923 года

Туман, клубясь, наползал на город. Первые часы ноября в Экаресте выдались на удивление теплыми, хотя в последнюю неделю октября выпал снег и столбик термометра ушел далеко вниз.

Ночь была беззвездная; столица королевства спала. Но не для всех темное время суток означало покой и забвение. Для обитателей злачных кварталов Экареста, что раскинулись на левой стороне реки, между мостом Святого Мирослава и старым королевским дворцом, кипела жизнь.

Ночь в этом месте вызывала к жизни самые зловещие человеческие пороки; ночь потворствовала греху, она приносила прибыль преступникам и становилась свидетельницей бесчисленных злодеяний. Ночь преображала город, срывая с него золоченую красивую маску, за которой щерился ужасный лик похоти и сребролюбия.

За годы, прошедшие со времени окончания Мировой войны, Экарест преобразился: старые уродливые постройки исчезли, город прорезали широкие, по-парижски элегантные проспекты. Некогда захолустные районы превратились в заводские и фабричные центры, велись разговоры о том, чтобы к началу нового десятилетия пустить

первую ветку экарестского метрополитена, достойного собрата лондонской подземки.

Прогресс шествовал по столице, даруя не только радость и уверенность в завтрашнем дне, но и горе, страдания и отчаяние.

Так было и в квартале красных фонарей, который именовался в газетах и среди столичных жителей не иначе как новомодным, заимствованным из лексикона Британской империи словечком Ист-Энд. Днем он был непригляден – грязные мостовые, кособокие домишки, беспробудные пьяницы, нищие иммигранты, презираемые всеми иудеи, бездомные собаки. Ночь все меняла. Как только солнце закатывалось за далекие горы, улицы Ист-Энда заполнялись странными представителями рода человеческого.

Были там и шлюхи, в основном несчастные крестьянские дочери, привлеченные в столицу фантастическими рассказами о небывалых заработках и мужьях-банкирах. Все они ехали в Экарест с твердым намерением найти место в почтенном доме, а затем отыскать и солидного жениха. Никогда – или почти никогда – эти мечты не воплощались в действительность.

Девушки без особых проблем находили места горничных, посудомоек, экономок или служанок. Но эта работа не приносила им много денег. И ни одна из них так и не вышла замуж за хозяйского сына – преуспевающего адвоката или модного врача.

Когда девушек выбрасывали на улицу, что случалось регулярно (хозяйка могла проснуться в плохом расположении духа, или сама девушка попалась с поличным при попытке украсть драгоценности, или назойливый дворецкий, натиску которого несчастная не желала уступать, наговаривал о ней небылиц господам), ни одна из них не желала возвращаться обратно – в деревню к многочисленным братьям, сестрам и бедным родителям.

Все, кто потерпел в жизни поражение, у кого не было работы, но имелась огромная нужда в деньгах, рано или поздно оказывались в Ист-Энде. Каждый находил там то, что искал. В течение нескольких недель богобоязненные девушки превращались в наглых и разнузданных особ, которые продавали тело за несколько золотых.

В Ист-Энде можно было найти не только проституток. Там скупалось краденое, заключались грязные сделки, нанимались убийцы и головорезы, работали опиумные салоны и тайные притоны, в которых происходили ужасные дела.

После того как тьма заполняла город, зажигались тусклые газовые фонари и на улицах появлялись ряженные в давно не модные, но пестрые одеяния дамы, на сцену выходили они – господа в неприметных, но дорогих костюмах и плащах, с котелками или цилиндрами на головах и зонтиками в руках. Господа по большей части приезжали на извозчиках из «благородной» части Экареста. Наверняка следующим утром, завтракая с супругой и детьми, эти мужчины вяло просматривали газеты, попивали кофе и выражали свое недовольство желанием правительства поднять налог на недвижимость. Они были воплощением благопристойности и приверженности семейным ценностям. По воскресеньям они, как добрые христиане, посещали церковь, с понедельника по пятницу работали в конторах или банках, а по субботам…

По субботам многие из этих столпов общества, счастливых супругов и строгих отцов наведывались в Ист-Энд. Они знали, что за несколько золотых монет они могут здесь получить то, о чем им в присутствии своих жен даже думать запрещалось.

Для этого и существовал Ист-Энд. Тот, кто платил наличными, был вправе рассчитывать на удовлетворение любого желания, каким бы извращенным оно ни было. Ночь в Экаресте позволяла людям становиться самими собой. Иногда получалось, что человеческая личина скрывает дикого и безумного зверя.

Туман заполнял улочки Ист-Энда, как белесое желе. Он глушил гортанный глупый смех, пьяные вопли, сладострастные стоны и отчаянные крики о помощи. В Ист-Энде довольно часто звали на помощь – и очень редко кто-нибудь откликался на этот зов. Все знали, что утром полицейские, которые по ночам без большой охоты совершают рейд по Ист-Энду, найдут пару-тройку трупов, возможно, выловят еще нескольких бедолаг с перерезанным горлом или сломанной шеей из реки.

Большей частью это были жертвы собственной тяги к ночным приключениям: туго набитые кошельки привлекали внимание юрких карманников, глазастых мошенников и беспощадных убийц. С жертвами не церемонились – у них не только отбирали ценности и одежду, но и лишали жизни. Натренированное движение рукой с лезвием – и отец семейства, хрипя и напрасно стараясь заткнуть ладонью фонтанирующую кровью рану на шее или в боку, валился на заплеванный тротуар.

Но зачастую жертвами становились девицы или молодые люди, которые торговали своим телом. Никто не скорбел по поводу их смерти; несчастных, в отличие от ограбленных и прирезанных буржуа, не отпевали в церкви, а в газетах не появлялись насквозь лживые некрологи-панегирики в жирных черных рамках, около их гробов не рыдали безутешные вдовы и пяток-другой детишек.

Их хоронили в общей могиле на задворках столицы, и даже не в гробах, а в холщовых мешках, которые небрежно швыряли на дно неглубокого рва и обильно посыпали негашеной известью. Родители так никогда и не узнавали, что произошло с их дочерью или сыном, напрасно ждали своих детей год за годом, тщетно молились, втайне рассчитывая на то, что чадо преуспело в жизни, гоня от себя горькие мысли о том, что приключилось нечто ужасное, не зная и знать не желая, что кости тех, кого они все еще по инерции продолжали любить, давно рассыпались в прах на одном из бедняцких кладбищ Экареста.

Туман глушил все звуки, и тот, кто выбрал такую ночь для преступления, сделал великолепный выбор.

…Карета медленно катила по улочкам Ист-Энда. Ею управлял одетый во все черное кучер, в руках у него был зажат большой хлыст. Человек, находившийся в салоне, жадно рассматривал женщин и девиц, которые, подобно мотылькам, кучковались около фонарей, посылали господам воздушные поцелуи, громогласно ссорились, кричали или безрадостно молчали, дожидаясь, пока, наконец, кто-нибудь из клиентов поманит их к себе. Окошко было изнутри скрыто муаровой занавеской, и это позволяло пассажиру безбоязненно рассматривать улицу и тварей, ее заполнявших, не опасаясь, что кто-то увидит его самого.

Те особы, что попадались ему на глаза, не подходили для того, что было задумано. Вдруг он вздрогнул. Неужели… Да, да, это то самое, что ему нужно! Он легко ударил по стенке – кучер немедленно натянул поводья. Карета остановилась.

Девушка, которая привлекла его внимание, отличалась от своих товарок: она была красивее, нежнее и… невиннее. На вид ей не дашь больше шестнадцати. Девушка встрепенулась и с тоской посмотрела на черную карету, которая затормозила перед ней.

Она видела, как рука, затянутая черной перчаткой, откинула занавеску. Девушка опустила глаза. Как она хороша, пронеслось в голове у того, кто находился в карете. Чистая белая кожа, темно-рыжие вьющиеся тициановские волосы, и глаза… Глаза цвета фиалок. Фиалки – его любимые цветы…

Он распахнул дверцу кареты и в то же время прикрыл лицо рукой – если задуманное им не получится, девица не должна запомнить его лица. Но он был уверен, что все пройдет как нельзя лучше. О да!

Девушка отметила богатый наряд мужчины – черный плащ, подбитый алым шелком, модный цилиндр и старинный перстень, украшавший безымянный палец руки, которой он прикрывал лицо. Она знала, что многие из господ испытывают неловкость, в особенности те, что посещают Ист-Энд первый раз. И этот, судя по всему, один из таких. Она продавала себя всего около полугода, но тем не менее успела изучить клиентов. Ни этой кареты, ни этого господина она прежде не видела. Впрочем, в Ист-Энде не менее пяти сотен шлюх, на каждую из них приходится по дюжине клиентов. Всех запомнить невозможно!

Перстень сверкал и лучился в зыбком фонарном свете. Как завороженная, девушка произнесла, пожирая взором треугольный камень в платиновой оправе:

– Это что, сапфир?

Мужчина в карете ощутил что-то наподобие страха. Но нет, все пройдет так, как задумано! Он сделает это! Потому что это – единственная возможность получить все!

– Синий бриллиант, – ответил он и убрал руку, скрывавшую его лицо. Девушка с удовлетворением отметила, что клиент не стар и даже привлекателен. И что такой красавчик делает в Ист-Энде? По большей части господа, которые по ночам посещают эту часть Экареста, пузаты, дряхлы и обладают скверным дыханием.

– А я думала, что бриллианты всегда белые, – сказала девушка и улыбнулась. Пассажир кареты вздрогнул – у нее не хватало нескольких зубов. Ему сделалось плохо, очарование исчезло, девица стала ему неприятна. Все фальшиво, все здесь фальшиво! И как ужасны ужимки и повадки «настоящей барышни»!

Он резко захлопнул дверь, кучер огрел лошадей хлыстом. Девица, глядя вслед карете, разразилась площадной бранью. Только подумать, ее лишили заработка! Она и не знала, что ее улыбка спасла ей жизнь.

Почти час спустя, когда по Ист-Энду разнеслись два удара с колокольни церкви Святой Игнашки, он нашел то, что искал.

Девица сидела на тротуаре под фонарем, и искусственный свет золотил ее волосы. Заслышав цокот копыт, она подняла голову и улыбнулась – на этот раз все зубы были на месте. Она оказалась старше, чем та, на которую пал его выбор вначале, но это не так важно.

– Что, милый, хочешь немного повеселиться? – спросила шлюха, когда дверца кареты распахнулась. – О, а что это у тебя такое? Никак сапфир?

– Синий бриллиант, – повторил пассажир. – Один из самых ценных камней на свете.

– И сколько такой стоит? – девица захихикала.

– Это – семейная реликвия, – раздалось в ответ.

Девушке было около двадцати пяти. Нездоровый образ жизни оставил разрушительные следы на ее лице, которые она, однако, пыталась скрыть при помощи дешевой косметики.

Он взял ее за подбородок и посмотрел в глаза. На мгновение девушке сделалось не по себе. Но разве она может ожидать чего-то плохого от столь приятного господина?

– Ну что, милый, пойдем, – она потянула его за руку.

Пассажир в нерешительности остановился.

– Не беспокойся, я знаю свое дело, – по-своему истолковав его реакцию, заверила его девица. – Но только деньги вперед!

Мужчина протянул девице несколько ассигнаций, та жадно спрятала их под подол.

– А ты щедрый, милый, – заявила шлюха. – Учти, я помню доброту! У меня здесь неподалеку комнатка, где мы можем повеселиться без проблем. Нас никто не потревожит! Ты не пожалеешь!

Пассажир шагнул на тротуар. Багрянцем полыхнула подкладка плаща. В руках у него был небольшой кожаный саквояж, очень похожий на те, с которыми ходят доктора.

– А ты что, врач, милый? – спросила девица и потянула клиента за собой. – Впрочем, мне все равно! Я научу тебя кое-каким штучкам, о которых даже не все врачи имеют представление!

Они обогнули ветхий дом, навстречу им попалась женщина в рваном грязном платье и нелепой шляпке с цветочками. В руках она зажала бутылку.

– О, подцепила себе друга? А вот меня никто уже не хочет, черт побери!

Пассажир прикрыл лицо рукой, не желая, чтобы пьянчужка увидела его. Но та даже и не смотрела на него и, шаркая мимо, вела беседу сама с собой.

– Это Боянка, не понимает, что ее время прошло, и пьет как лошадь, – щебетала девица. – Ну, вот мы и пришли! Сейчас я достану ключ…

Они завернули в проулок, оказались около деревянной двери. Девица распахнула ее, продолжая болтать.

– Теперь я зажгу лампу, милый, и мы можем приступать.

В комнате пахло чем-то кисло-пыльным: давно не стиранным бельем, испорченной едой, мышиным пометом, а также нищетой и беспросветностью. Пассажир следил за тем, как девица суетится в поисках лампы, по столу ползали ленивые тараканы, наконец вспыхнул огонек.

Кокетливо улыбаясь, девица прижалась к клиенту и представилась:

– Я – Тодора. А как тебя зовут?

– Меня? – глухим голосом, явно не готовый к такому вопросу, повторил гость.

– Тебя, тебя, милый, – девица принялась ощупывать его самым неприличным образом. – Мы ведь тут одни, никого больше нет, дорогой!

– В… В… Вулк, – запинаясь, ответил пришелец.

Девица хмыкнула:

– Вулк, да поставь ты свой саквояж!

Гость так и сделал. Он незаметно достал оттуда хирургический скальпель.

– Ну раздевайся, Вулк! – щебетала Тодора, скидывая платье. Она сидела на продавленной кровати, застеленной серой с разводами простыней.

Вулк подошел к Тодоре. Девица заулыбалась и изогнулась в соблазнительной позе.

– Делай со мной все, что захочешь, Вулк! Я – полностью твоя!

– Ты уверена? – с насмешкой произнес гость и расстегнул плащ.

Тот с тихим шелестом соскользнул на дощатый пол. Взметнулась рука, сверкнули синий бриллиант перстня и остро заточенное лезвие скальпеля, гладкая поверхность которого отразила ничего не понимающее лицо проститутки Тодоры.

Вулк зажал рот отчаянно сопротивляющейся девицы и прошептал:

– Ты права, ты станешь моей навсегда!

Как и предписывает служба, городовые Исихий и Симеон совершали утренний обход Ист-Энда. Они занимались этим триста шестьдесят пять дней в году, при любой погоде, вот уже почти десять лет.

– Ночка была спокойная, – рассуждал вслух Исихий. – Всего два мертвяка, да и то не грабеж или насилие, а два дебошира друг друга порешили.

– Туда им и дорога, – вздохнул Симеон.

В отличие от своего приятеля Исихия он никак не мог смириться с судьбой и надеялся, что когда-нибудь это вечное хождение по району, где обитают шлюхи, ворье и убийцы, наконец-то закончится. Его повысят в чине, переведут на бумажную работу в полицейское управление, будут платить на сто форинтов больше, или хотя бы на семьдесят. А так… У них с Исихием самая неблагодарная служба – шляться по улицам, отыскивать трупы и сообщать о них в управление. Тогда-то и понаедут следователи, которые ничем не занимаются, нежатся всю ночь в теплой постели, получают в месяц по полтыщи и корчат из себя самых умных. А ведь вся полиция на таких, как он, Симеон, да на таких, как его дружок Исихий, держится!

– Непорядок! – сказал его приятель и указал на переулок, в котором клубился белесый туман.

Симеон вздохнул. Приятель чересчур ретиво относился к исполнению своих обязанностей. И вообще, что такого страшного, если кого-то из продажных девок грабанут или прирежут. Сами виноваты, нечего заниматься греховным делом! А Исихий всюду нос сует, вот в прошлом году углядел труп около берега, так сколько мороки было: пришлось мертвяка выуживать из ледяной воды, а кто полез в реку? Разумеется, он, Симеон! А тело-то уже порядком разложилось, хвататься за него было страшно! Водяные трупы – самая мерзость: белые, раздувшиеся, без глаз, губ и носа – их пожирают раки, рыбы или жабы. После такого всю ночь проворочаешься с боку на бок и очей не сомкнешь!

– Да вроде все в порядке, – вставил Симеон.

Исихий пошевелил рыжими усами и рявкнул:

– У тебя все и всегда в порядке! Не видишь – дверь нараспашку открыта!

– И что такого? – простонал Симеон, хотя прекрасно понимал: в Ист-Энде это может значить одно из двух – или хозяев нет дома и кто-то, пользуясь этим, их ограбил, или хозяева дома были, но воров это не смутило – они забрались внутрь и, прибив владельцев, вынесли все барахло. И в том, и в другом случае ничего хорошего это не сулило.

Дверь скрипела на легком ветру, Симеон поежился.

– Эй, у вас все в порядке? – крикнул он в проулок. Молчание было ему ответом.

– Может, пойдем дальше? – Симеон знал, что через десять минут их смена закончится и он сможет отправиться домой, где его ждет любимая жена и тарелка наваристого огненного борща с мозговой косточкой. Он всю ночь об этом мечтал, представлял, как сначала проглотит две тарелки этого самого борща, а потом отправится с женой в теплую постель. И вот – эта раскрытая дверь! Какая разница, что там случилось, все равно уже ничего не изменить! А любопытство нудного Исихия приведет к тому, что домой Симеон попадет под вечер.

Исихий строго посмотрел на него (напарник ему не нравился, вечно норовит наплевать на обязанности и увильнуть от работы, позорит полицейский мундир, одним словом) и шагнул в переулок. Симеон, кляня его в душе, поплелся за ним.

– Королевская полиция Экареста! – заорал Исихий с порога. Симеон заткнул уши – рык у напарника был почище паровозного гудка.

Исихий потоптался у двери, затем шагнул в серую мглу небольшой комнаты.

– Фи, ну и запах! – скривился Симеон, следуя за товарищем. Тот, чертыхаясь, пытался найти лампу. Наконец оранжевый огонек осветил помещение.

Симеон заметил на кровати женщину. Привалившись к плохо покрашенной стене, она, казалось, спала.

– Ну вот, видишь, все в порядке, – прошептал он, дергая Исихия за рукав. – Пошли, не будем ей мешать, а то она еще заявит, что полиция без спроса в ее дом ввалилась…

Исихий молча указал на стены и на пол. Симеон пригляделся. То, что он принял за неудачную покраску, на самом деле было разводами застывшей крови. Симеон ахнул и перекрестился.

– Боже, да что же с ней произошло? – заплетающимся голосом спросил он. – Здесь прямо как на бойне, все в крови!

Кровать, постельное белье, стены и пол комнаты были забрызганы кровью. Кровь была на всем, даже на куске черствого хлеба, который лежал на грубо сколоченном столе у крошечного очага.

Симеон почувствовал, что его мутит. Исихий тронул за плечо женщину и перевернул тело на спину.

– Матерь Божья! – прошептал он и непроизвольно отступил на шаг назад.

Чудесные золотистые волосы обрамляли овальное лицо жертвы.

– Он вырезал ей сердце! – задыхаясь, произнес Симеон.

– Да вижу я, – буркнул Исихий. – А перед этим горло перерезал, чтобы она не орала. Поэтому так много крови. Этот зверь вырвал у нее из груди сердце! Что за черт!

Симеон на полусогнутых ногах добрел до табуретки и брякнулся на нее. Ему приходилось видеть много трупов, и почти всегда они были окровавленные и обезображенные, но с подобным он сталкивался впервые. Чтобы кто-то вырезал у человека сердце!

Исихий осматривал тело, Симеон, качаясь, приблизился к чайнику, висевшему над очагом. Во рту пересохло, ему ужасно хотелось пить. Он припал к теплому еще чайнику и стал жадно глотать воду.

Вкус у воды была какой-то странный, да и в чайнике что-то колыхалось. Но это Симеон понял, только когда ощутил на губах солоновато-приторный привкус крови. Чайник выпал у него из рук.

Они были в крови.

– В чем дело? – спросил, подбегая к нему, Исихий.

– Там… Там… Там… – трясущимся пальцем Симеон указал на лежавший на полу чайник, из которого вытекала красная жидкость.

– Вытрись, – Исихий швырнул Симеону грязное полотенце со стола. – А то выглядишь, как вулкодлак[1], весь рот в крови. Говорил же я тебе, что на месте преступления ни к чему нельзя прикасаться и тем более в рот совать.

Исихий склонился над закопченным чайником, заглянул в него одним глазом. Судя по тому, как бравый полицейский побледнел, он увидел что-то воистину ужасное. Исихий схватил со стола тарелку, выбросил из нее хлеб и опрокинул туда содержимое чайника.

Вначале полилась багровая жидкость.

– Это что, кровь? – икая, спросил Симеон.

– Судя по всему, да, – ответил Исихий. – Кровь, смешанная с водой.

А затем на тарелку плюхнулось и то, что повергло в ужас Симеона и заставило побледнеть Исихия.

На тарелке лежало сердце.

– Боже, боже, боже… – застонал Симеон. В животе у него заурчало. – Скажи мне, что это свиное… Или телячье…

– Я не доктор, но, скорее всего, оно человеческое, – заявил Исихий и указал на труп девушки. – Некий… субъект, человеком я его назвать не могу, вырезал у нее сердце, а затем… Положил его в чайник, который поставил на огонь! Нам надо немедленно сообщить об этом в управление.

В ушах у Симеона зазвенело. Совсем некстати ему вспомнился наваристый борщ с мозговой косточкой, который ждал его дома, и он опрометью бросился на улицу.

Слыша, как напарника выворачивает в переулке, Исихий обратил внимание на стену над очагом. В глазах у него зарябило.

Кособокие, выведенные кровью буквы складывались в слова: «Это только начало. Первое сердце я дарю полиции, а все остальные съем. Мы еще повеселимся! Ваш до гробовой доски Вулк Сердцеед».

Дана

31 октября

– Значит, уважаемая Серафима Ильинична, вы не боитесь маньяков? – задала я вопрос второй своей знаменитой гостье.

Серафима Ильинична Гиппиус, великая писательница, неподражаемый стилист, автор гениального романа «Глокая куздра» и ведущая культовой телепередачи «Ярмарка тщеславия», поправила цветастую шаль, закрывавшую ее мощный бюст, и ответила:

– Дана, к несчастью, я уже давно вышла из интересного для маньяков возраста. И, честно говоря, не особенно сожалею по этому поводу!

Серафима Ильинична, как это за ней обычно водится, проявила свое незабываемое чувство юмора и едкий сарказм, который для многих гостей ее «Ярмарки тщеславия» становится смертельной стрелой, наконечник коей смазан ядом анчара. Но на меня, Дану Драгомирович-Пуатье, удостоенную специального приза мегашоу «Позолоченный микрофон» в категории «Балаболка года», словесные выпады уважаемой писательницы Гиппиус должного воздействия не возымели.

– Не сожалеете, Серафима Ильинична? – спросила я и добавила: – Как поется в песне: «Усе еще впереди – надейся и жди!» Маньяки так и роятся вокруг вас. По нашим сведениям, почерпнутым из герцословацких газет, некоторое время назад вы были замешаны в весьма пикантной истории с убийствами около портретов. И нити этого зловещего преступления, жертвами которого стали семь достопочтенных представителей экарестского общества, по слухам, ведут на самый верх. А прошедшей весной вы пытались разоблачить ужасного маньяка, который похищал детей в Варжовцах и жертвой его стала малолетняя дочь вашего мужа режиссера Марка Михасевича[2]. Что вы скажете по этому поводу?

– Читать герцословацкие газеты до еды вредно для желудка, впрочем, и после еды тоже, – ничуть не смущаясь, заявила Серафима Ильинична. – И вообще, Марк – мой бывший муж под номером один, ошибка юности, вернее, досадная опечатка, которую не стоит принимать всерьез.

Моя ежедневная программа, выходящая в эфир по «Экарестскому радио», называется «Файф-о-клок у герцогини», это смесь светской хроники, глупых разговоров с умными людьми и обмен хохмами в прямом эфире. Минимум политики, никакого глубокомысленного анализа на уровне междометий «мда», «гм» и фраз типа: «Валовый национальный продукт в предыдущем квартале девальвировал по сравнению с установленными фискальными органами параметрами до уровня, который может негативно сказаться на пролонгации демонетизации льгот для широких слоев населения». Но это не значит, что у меня в программе не бывает политиков, просто задаю я им вопросы наподобие: «Когда вы впервые поцеловались?» или: «Кого бы вы предпочли в качестве личной массажистки – Бритни Спирс или Кристину Агилеру?» В общем, безотказный рецепт, проверенный тысячелетиями: побольше секса, поменьше политики, свежие сплетни, приправленные громкими именами известных и серьезных людей, рассуждающих о всяческих глупостях.

Титул герцогини я ношу с полным правом: я происхожу из семьи герцогов Драгомировичей-Пуатье, которые, в свою очередь, обязаны своим титулом мимолетной интрижке между герцословацким королем Адрианом IV и внучкой придворного садовника. Когда плод общения монарха и простолюдинки появился на свет, добрый король даровал своей незаконнорожденной дочери титул графини Драгомирович. Она вышла замуж за французского герцога и получила двойную фамилию, а также узаконила свое не совсем благородное происхождение.

Времена изменились, и главный у нас в стране теперь – президент (Гремислав Гремиславович Бунич такой душка!), но, не буду скрывать, именно мой титул и фамилия помогли мне начать карьеру на радио и позволили стать одной из самых известных герцословацких радиоведущих и спецом в области всевозможных светских сплетен.

– Ну что же, Серафима Ильинична, коли вы наотрез отказываетесь говорить о вашей роли в поимке обоих маньяков, вернемся к нашей первой гостье, профессору Экарестского государственного университета, доктору психологических наук, заместителю директора Института судебной психиатрии имени Зигмунда Фрейда Кире Артемьевне Компанеец. Наша сегодняшняя программа, повторюсь, выходит в пятницу, тридцать первого октября, в канун Дня Всех Святых, когда души умерших возвращаются из преисподней на землю, дабы причинить зло нам, своим потомкам, – во всяком случае, так утверждают легенды и мифы многих народов мира. Сегодня же все прогрессивное человечество дурачится, празднуя жутковатый Хэллоуин, а мы обращаемся к теме маньяков – что может быть веселее!

Профессорша – невысокая дамочка лет пятидесяти, с умным, ухоженным лицом и модной короткой стрижкой – сидела напротив меня. Писательница Гиппиус с видом гусеницы из «Алисы в Стране чудес» курила, многозначительно пуская в потолок кольца синеватого дыма.

– Госпожа профессор, вы – один из ведущих специалистов по психологии серийных убийц в нашей стране, кроме того, вы – автор книги, которая выйдет в свет на следующей неделе, и книга эта посвящена маньякам. Напомните нашим слушателям, кто же главный герой этого произведения.

Кира Компанеец, улыбнувшись, ответила:

– Вы правы, Дана, недавно я закончила работу над документальным исследованием, одной из центральных тем которого является личность легендарного убийцы Вулка Сердцееда, ставшая частью народного эпоса. Как известно, некий серийный убийца, лишивший жизни восьмерых дам легкого поведения в конце 1923 года, так никогда и не был пойман. Относительно его персоны имеется великое множество гипотез, но ни одна из них до сих пор не была доказана. В первой части своей книги, посвященной Сердцееду, которая называется «Меня зовут Вулк», я подробно анализирую все существующие версии и выдвигаю совершенно новую и, поверьте мне, Даночка, сенсационную!

Впрочем, издательство, выпускающее книгу профессорши, нам ничего не платило, а идею пригласить на программу Киру Компанеец подала мне моя верная помощница Веточка, которая откопала в одном из журналов интервью с сей ученой дамой. А раз деньги не плачены, то нечего позволять профессорше заливаться соловьем в прямом эфире и пиарить свою книжку!

– И кто же, по вашему компетентному мнению, является этим воплощением ада, безжалостным маньяком, который лишал жизни столь страшным образом падших женщин? – спросила я, поддерживая беседу.

– О, этого я, Даночка, сказать вам не могу, – не без некоторого кокетства заявила Кира Компанеец. – Повторюсь, что моя книга проливает совершенно новый свет на события более чем восьмидесятилетней давности.

Профессорша, несмотря на все ее потуги, была достаточно нудной собеседницей. Однако это с лихвой компенсировалось присутствием Серафимы Гиппиус.

– Серафима Ильинична, а кто, по вашему мнению, был этим самым Вулком Сердцеедом? – поинтересовалась я, обращаясь к скучающей писательнице.

– Я откуда знаю? – ответила она. – Личность Джека Потрошителя так до сих пор стопроцентно и не установлена, и что, это мешает вам спокойно спать? И вообще, давайте не будем тревожить мертвых! Вулк Сердцеед, как и его жертвы, давно покинул этот свет, так что нет нужды рассуждать о том, кто бы мог им быть!

Профессор энергично замотала головой, выражая свое полное несогласие со словами Серафимы Ильиничны.

– Мне кажется, что вы не правы, – упрямо произнесла она. – Злодеяния Вулка Сердцееда – это одна из уникальных тайн мировой криминологии, она увлекала меня с юности! И вообще, я исхожу из того, что Вулк породил, так сказать, последователей. Ведь и другой кровавый маньяк, который наводил ужас на жителей нашей столицы в середине семидесятых – начале восьмидесятых, по странному стечению обстоятельств носил имя Вулк – ему отведена вторая часть моей книги.

– Хороший подарочек к Новому году и Рождеству, – протянула Серафима Ильинична. – Теперь я знаю, что именно подарю своей закадычной подруге Рае Водянской, – ваш бестселлер. Это лучше, чем книга с рецептами ста низкокалорийных и диетических блюд из тыквы, которую я уже, честно говоря, для нее присмотрела в лавке букиниста.

– Вы имеете в виду того Вулка Климовича… – протянула я. – Но какая между ними связь кроме того, что они носили одно и то же имя?

Кира, тряхнув рыжей шевелюрой, воскликнула:

– О, Даночка, именно об этом и идет речь в моей замечательной книге! Наш Вулк Сердцеед, действовавший в 1923 году, так и не был пойман. А вот Вулк Климович, который, как доказал суд, убил тридцать три человека, понес заслуженное наказание.

– Говорят, что Вулк Климович сознался в убийстве чуть ли не полусотни человек, просто у суда не было доказательств, хотя его признания выглядели достоверными, – встряла в разговор Серафима Ильинична. – Я помню ту атмосферу ужаса и беспомощности, которая царила в Экаресте в те годы! Женщин – удушенных, изнасилованных и расчлененных – находили в лесополосе, на обочине шоссе, в стоках канализации. Однако по приказу из Политбюро существование маньяка отрицалось – коммунистические бонзы не желали признавать, что многочисленные жертвы – дело рук одного чрезвычайно умного и беспощадного маньяка, а не разных и не связанных между собой преступников.

– Вы правы! – воодушевилась профессорша. – Вулк Климович зверствовал на протяжении девяти лет, и в течение этого времени никто официально не желал признать, что наша столица находится в руках опаснейшего безумца! На него устраивали облавы, засады, пытались помешать его, так сказать, «работе» при помощи патрулей дружинников, полицейских кордонов и даже комендантского часа…

– Прекрасно помню, – отозвалась Гиппиус. – В 1983 году меня застукали на улице в начале двенадцатого ночи, я возвращалась с именин подруги. Милые полицейские препроводили меня в участок! Я что, похожа на маньяка? А в ту же ночь Климович совершил очередное убийство!

Профессорша Компанеец затараторила, стараясь удивить меня и слушателей своими глубокими познаниями:

– О да, теперь ясно, что все эти мероприятия не только не мешали Вулку убивать, а, наоборот, подстегивали его. Он ведь понимал, что на его поимку брошены лучшие силы страны, и, упиваясь собственным всесилием, придумывал трюк за трюком, чтобы оставить полицию в дураках и найти новую жертву! Поймать Климовича помогла, как известно, случайность – он пнул ногой облаявшую его таксу, принадлежавшую соседке по лестничной клетке, причем так сильно, что сломал бедному животному лапку. Соседка обратилась в полицию, на квартиру к Климовичу пришел участковый. Вулк грубо его обругал из-за закрытой двери и отказался впустить. Пришлось вызывать подмогу. Когда дверь взломали, то обнаружили в квартире, которую Климович снимал втайне от жены для утех с любовницами, которых потом почти всех и убивал, филиал ада – в кладовке было полно одежды, снятой им с жертв, а в холодильнике… – Голос профессорши дрогнул: – В холодильнике нашли пять сердец последних жертв! Сам маньяк удрал через окно, но далеко уйти он не смог, его арестовали через несколько часов на автовокзале.

– Вот вам и соль всей истории: не обижайте братьев наших меньших! – с ехидством заметила Серафима Ильинична.

Кира судорожно сглотнула и, не оценив сарказма писательницы, продолжила:

– Как известно, был грандиозный судебный процесс, Климовича отправили на психиатрическую экспертизу в институт, где я работала над кандидатской. Мне, можно сказать, повезло, я входила в команду психологов и психиатров, которым было поручено установить степень вменяемости Вулка Климовича. Нами руководил всемирно известный профессор Норберт Штайн, директор Института судебной психиатрии имени Фрейда, в котором я сейчас имею счастье работать. Климович был признан полностью вменяемым, суд приговорил его к смертной казни, и на исходе 1985 года приговор был приведен в исполнение. Как сказал тогда профессор Штайн, большой любитель латинских выражений, омнес уна манет нокс – всех нас ожидает одна ночь!

– Конечно, это все жутко занимательно, – заявила я, посматривая на часы. – Вернее, и жутко, и занимательно, однако, уважаемая Кира Артемьевна, какое отношение Вулк Климович имеет к своему зловещему предшественнику – Вулку Сердцееду?

Профессор откашлялась и, пристально взглянув на меня, прошелестела:

– То, что я скажу сейчас, Даночка, широкой публике неизвестно. Мне доводилось несколько раз беседовать с Вулком Климовичем и проводить с ним тесты на предмет выяснения его вменяемости. На суде ему слова не дали, хотя он порывался донести до народа правду.

Кира замолкла. Я радостно потерла руки: похоже, она решила расколоться и выдать в прямой эфир что-то сенсационное! Даже Гиппиус, загасив в пепельнице сигарету, с любопытством уставилась на мадам Компанеец.

– Вулк Климович утверждал, что его отец не кто иной, как Вулк Сердцеед! Видимо, при помощи этой басни маньяк пытался представить себя в глазах экспертов невменяемым, мечтая отправиться до конца дней в сумасшедший дом, а не в камеру смертников. Якобы, когда Вулку было семнадцать лет, а в этом возрасте Климович и совершил первое убийство, ему во сне явился субъект, заявивший, что он – его отец-Сердцеед. Призрак будто бы передал ему свою силу и толкнул Климовича на совершение первого ужасного злодеяния. И вообще, Климович рассматривал себя как реинкарнацию собственного родителя. Он был твердо уверен в том, что дух Сердцееда вселился в него и завладел его душой. Именно поэтому он, как и Вулк Сердцеед, извлекал из грудной клетки жертв сердца, которые… из которых…

Профессор запнулась и наконец выпалила:

– Которые он вместе с молоком и овощами взбивал в шейкере, получая протеиновый «коктейль бессмертия»!

– Фи, какая гадость! – скривила губы Серафима Гиппиус. – Больше никогда не буду пить коктейли!

– По приказу Политбюро Герцословакии эти жуткие подробности не были доведены до сведения общественности, – вздохнула Кира. – Но теперь, Даночка, полтора десятилетия спустя после падения коммунистического режима, настало время донести до людей правду о Вулке Климовиче!

Рассказ профессорши взволновал меня, сама не знаю, чем именно.

– Кира Артемьевна, – спросила я, – неужели Вулк Климович был сыном Сердцееда?

Профессорша улыбнулась, что сделало ее весьма привлекательной:

– Даночка, чтобы ответить на этот вопрос, нужно знать, кто же был Вулком Сердцеедом, зверствовавшим в ноябре – декабре 1923 года! И это возвращает нас к моей книге. Я придерживаюсь версии, что Климович не лгал – он в самом деле был сыном Вулка Сердцееда!

Чувствуя, что поймала птицу удачи за хвост, я воскликнула:

– Боже мой, но как такое возможно!

– Духовным сыном, Даночка, – быстро поправилась профессорша. – Нет, я не думаю, что между обоими Вулками имеется кровное родство, однако налицо родство ментальное! Климович напирал на то, что его родители неизвестны, – он воспитывался в детском приюте, куда его подбросили в начале сентября 1925 года. Так что по возрасту Вулк Климович мог быть сыном Вулка Сердцееда. Но, конечно же, все это сказки, фантазии больного мозга! Он вбил себе в голову, что дух отца-убийцы переселился в него. Квинтэссенция этой истории, Даночка, следующая: зло в нашем обществе, причем зло экстремальное, как в случае с обоими Вулками, неискоренимо. Вулк Сердцеед жив и будет жить дальше – в переносном смысле, конечно же! Не исключено, что сейчас где-нибудь в квартирке сидит человек, который лелеет кровавые планы, по своей жестокости не уступающие преступлениям обоих Вулков!

– Что вы хотите этим сказать? – спросила я.

Режиссер подал знак, что имеется звонок в студию: в течение программы нам звонят слушатели, которые задают вопросы именитым гостям.

– Вы думаете, что Вулк Сердцеед вернется? – проверещала я замогильным голосом.

На секунду и мне самой сделалось страшно, но только на секунду. Я не верю в паранормальные явления или темные силы. Хотя предположение профессорши о том, что какой-нибудь псих, уверовав, что он – реинкарнация известного маньяка, решится повторить такие же убийства, было не лишено логики.

– Даночка, я уверена в этом, – тихо ответила Кира Компанеец. – Весь вопрос в том – когда. Рано или поздно в чьем-нибудь больном мозгу зародится идея копировать те убийства. В наше время наблюдается своеобразный феномен – убийцы во многих случаях повторяют преступления, которые имели место много лет назад.

– Добрый день, – произнесла я, обращаясь к звонившему.

У нас оставалось пять минут эфирного времени, которых с лихвой хватит, чтобы выслушать вопрос и получить на него компетентное разъяснение эксперта.

Послышалось потрескивание. Звонивший молчал. Я постоянно сталкивалась с тем, что люди, которые прорываются к нам на программу, внезапно замолкают, осознав, что их слышит вся страна.

– Вы можете говорить, – сказала я любезным тоном. Иногда людей следует подбодрить. – У вас имеется вопрос к профессору Компанеец?

Снова молчание. Я была готова подать режиссеру сигнал, чтобы он отключил этого стеснительного гостя и предоставил нам возможность пообщаться с кем-либо не столь робким, как вдруг раздался глухой, словно из подземелья, голос.

– Нет!

Что за многословный ответ! И почему прямой эфир таким магическим образом действует на людей? Многие из тех, кто в обычной жизни фонтанирует фразами, на программе словно воды в рот набирают.

– Значит, у вас имеется вопрос к Серафиме Ильиничне Гиппиус? – спросила я, моля Всевышнего, чтобы звонивший не ответил все тем же кратким словом. Мои молитвы услышаны не были.

– Нет, – повторил гость.

Ну просто великолепно! И кого только пропустили в прямой эфир? С таким красноречивым собеседником программа, конечно же, будет иметь «колоссальный» успех.

– Представьтесь, пожалуйста, и поделитесь с нами тем, что подвигло вас позвонить на нашу программу, – с некоторым раздражением сказала я.

И снова молчание. Этого молчуна нужно вырубать из эфира! Внезапно гость заговорил. Его голос был странным – не мужской и не женский, надтреснутый, глуховатый, какой-то… неестественный.

– Ты хочешь знать мое имя? Ты уверена в этом? Меня зовут Вулк…

– Очень приятно, – посмотрев на часы, машинально ответила я. – Так вот, уважаемый Вулк, какой у вас вопрос и к кому…

Звонивший прервал меня, и только тогда я испугалась. Он назвался Вулком!

– Меня зовут Вулк Сердцеед! – разнеслось в ответ.

Режиссер схватился за голову, а я икнула. Редкостная удача! На программу позвонил сумасшедший, который попал в прямой эфир! Слушатели будут от этого в восторге!

– Значит, вас зовут Вулк Сердцеед, – протянула я. – И, судя по всему, вы хотите сказать что-то важное? Кстати, Вулк, как у вас дела, вам наверняка никак не меньше ста лет. Ведь если вы претендуете на то, чтобы быть знаменитым маньяком…

– Я – Вулк Сердцеед, – повторил звонивший, и в его голосе послышались сумасшедшие нотки. – Но я же и Вулк Климович! Их души живут во мне! Ты в это не веришь, и никто не верит, но я – Вулк! Я вернулся!

– Как занимательно, – произнесла я. – И вы позвонили нам, чтобы сообщить всей стране эту сногсшибательную новость? Но где же вы пропадали последние сто… ммм…. восемьдесят с лишним лет? И как вам жилось после вашего расстрела двадцать лет назад, достопочтеннейший?

Утробно расхохотавшись (признаюсь, от этого смеха по моей спине поползли мурашки), он сказал:

– Я не пропадал, я ждал! Как ждал долгие годы, пока не вселился в тело Вулка Климовича, заставляя его совершать убийства, подобные тем, что я совершал в 1923 году! Потом мне пришлось сделать вынужденную паузу, но на этот раз я решил не терпеть столь долго! Двадцати лет хватит сполна! Я вернулся, чтобы убивать. Дана, ты станешь моей жертвой. Я вырежу твое сердце и съем его! Причем очень скоро! До встречи!

Раздались короткие гудки, звонивший положил трубку.

– Мы имели возможность услышать человека, который воображает себя одновременно Вулком Сердцеедом и Климовичем, – проговорила я, чувствуя страх. Но чего я испугалась? Глупых угроз телефонного хулигана? – И он заявил, что возвращается, – продолжила я. – Профессор Компанеец, что вы скажете по этому поводу?

Профессор вздохнула и ответила:

– Мне кажется… Мне кажется, Даночка, что к этому звонку следует отнестись серьезно. Человек, который беседовал с нами… с вами… Даночка… полон решимости. И это значит… что он готов… к тому, чтобы…

Кира запнулась. И она туда же! Только пусть не говорит, что со мной в прямом эфире только что беседовал маньяк. Впрочем, это было бы не так уж и плохо! Но наверняка это какой-нибудь неуравновешенный тип, который решил стать знаменитым. Ради саморекламы люди сейчас готовы буквально на все, в том числе и на жуткие преступления.

– …чтобы убивать, – завершила свою мысль Компанеец.

Кира поникла, мне на мгновение стало жаль ее. Да, работа психиатра нелегка. Ей постоянно приходится иметь дело с различными странными и болезненными типами. Профессор готова верить тому бреду, который произнес неизвестный звонивший.

У меня осталось двадцать секунд, чтобы поблагодарить гостей и завершить программу. На сегодня я была свободна.

После эфира, проводив до лифта почтенную писательницу Гиппиус и в сто пятый раз отметив гениальность ее литературного творчества, я вернулась к разговору с профессоршей. Она была милой, хотя и склонной к нравоучениям дамой. Мы прошли ко мне в кабинет.

На пороге меня встретила Веточка – моя секретарша, помощница, правая рука и ангел-хранитель в одном лице. Веточка, чье имя по паспорту Кветослава, но которую все, в том числе и я, называют этим милым дебильноватым прозвищем, была моей самой восторженной поклонницей.

– Дана, это лучшая программа за последние годы! – завопила она, бросаясь мне на шею.

Эмоции так и били из нее. Веточка расцеловала меня, оставив на щеках следы фиолетовой помады. Она сопровождает меня в течение последних трех лет, заботится о том, чтобы я не зарабатывалась, отвечает на звонки, ведет корреспонденцию, в общем, жертвует собой ради меня. Я не без укоров совести воспринимаю сие как должное. Веточка не раз говорила, что я для нее – недостижимый идеал и пример для подражания. Ее заветная мечта – стать ведущей собственной программы.

Я нежно люблю малышку, поэтому не хочу говорить ей, насколько иллюзорны ее мечты. Бедная девочка совершенно не приспособлена для того, чтобы стать ведущей! У Веточки отсутствует чувство юмора, одевается она в бабушкины балахоны и пользуется косметикой двадцатилетней давности, запинается и заикается, краснеет и бледнеет, стоит ей стать центром внимания, и вечно ссылается на свою мамашу и братца. Помимо всего прочего, она носит очки в ужасной старомодной оправе, а ее кривоватые зубы стянуты уродливыми скобами. Я не хочу огорчать бедняжку жестоким приговором, поддакиваю, когда речь заходит об ее амбициях, тут же вставляя, что «пока тебе стоит еще пару годков потренироваться». Веточка много раз пыталась продемонстрировать мне свои «редкостные» таланты (кажется, способность похрюкивать или умение шевелить ушами), которые, по ее мнению, могут открыть ей дорогу в эфир, но я, убегая от нее, уверяю, что у меня нет времени!

Я часто ловлю себя на мысли, что без нее я как без рук, и меня совершенно не радует перспектива потерять Вету. Мерзко, конечно же, и подло, но меня вполне устраивает Веточка в качестве «девочки на побегушках». Не всем же, в конце концов, выпадает, как мне, удел стать звездой, кто-то должен исполнять функции покорной прислуги!

Я подошла к зеркалу, висевшему на стене, и увидела фиолетовые разводы на щеках. Сердиться на Веточку нет абсолютно никакой возможности.

Она тем временем атаковала профессоршу:

– Госпожа Компанеец, значит, вы в самом деле считаете, что этот человек, который позвонил в программу, может быть убийцей?

– Все мы потенциальные убийцы, – просто ответила Кира. – Не могу сказать, что именно заставляет меня воспринимать его слова всерьез, какое-то шестое чувство, интуиция, что ли… В моей практике имелись случаи, когда убийца, до того как приступить к своему темному делу, открыто объявлял о том, что желает заняться кровавым ремеслом. И самое удивительное, что ему никто не верил!

Странно, но слова профессорши меня успокоили. Я была уверена, что звонивший – не более чем столичный сумасшедший. Режиссер программы сказал, что отследить номер не удалось, по всей видимости, звонили из телефона-автомата. Кто-то наслаждается своей шуткой.

– Так кто же, по вашему мнению, являлся Вулком Сердцеедом? – спросила я у Киры Компанеец.

Та, усмехнувшись, ответила:

– Даночка, дождитесь выхода в свет книги.

– Говорили, что к этим убийствам причастен кто-то близкий к королевскому дому, – забросила я удочку.

Профессорша зашептала:

– Скажу вам по секрету, Даночка, – вы правы!

Я едва сдержала гримасу разочарования. Получается, что профессор не открыла ничего нового, а обработала старые и существующие уже сотню лет версии. О том, что убийцей мог быть лейб-медик короля профессор Карл Вадуц, было известно любому экарестскому школьнику. Кира сляпала бестселлер из избитых и малоинтересных фактов. Так всегда – если кто-то во всеуслышание уверяет, что написал гениальную книгу, в которой разоблачает таинственного убийцу или раскрывает жуткое преступление, к подобного рода саморекламе следует относиться настороженно. Да и продвигают такие второсортные опусы при помощи назойливого пиара и нещадного компостирования мозгов. О времена, о нравы!

Кира, увидев мою реакцию, поспешила исправить ситуацию:

– Я предваряю ваши аргументы – «Но об этом всем известно!» Что, Даночка, известно? То, что Карл Вадуц, кстати, хирург, был одним из возможных претендентов на роль Вулка Сердцееда! Многие уверены, что убийцей являлся мясник, сумасшедший медик, ревнивый муж или проповедник – поборник ханжеской морали, не забывайте, все восемь жертв были девицами легкого поведения, или полицейский. А кое-кто уверен, что в Экаресте действовал постаревший убийца, который за тридцать пять лет до этого, в 1888 году, наводил ужас на лондонский район Уайтчипелл. Они считают, что так называемый Джек Потрошитель, зверским образом убивший пятерых проституток, бежал из Англии, совершил в Европе ряд убийств, например, в Париже, Берлине и Санкт-Петербурге, а потом перебрался в Экарест, где повторил серию кровавых бесчинств. Кстати, лейб-медик с 1887 по 1889 год жил в британской столице, где посещал один из медицинских колледжей. Ему было в ту пору двадцать с небольшим, и он вполне мог быть Потрошителем! Так что версия о причастности Вадуца к убийствам – одна из многих! А мне удалось доказать, что она – единственно возможная!

Пафос профессорши меня не убедил. К чему вообще ворошить эти старые, давно пропахшие пылью истории. Ответ очевиден – Кира, как и многие, жаждет денег, и ее книга о Вулке Сердцееде – попытка заработать на древней истории. А как любезная Компанеец рекламирует свою книжонку!

– Вы в этом уверены? – спросила я лениво.

Она ответила:

– Профессор Вадуц и был Сердцеедом! Вам известно, что кое-кто подозревает в причастности к убийствам наследного принца Венцеслава Любомировича? О, Даночка, я провела ряд исследований, которые подтверждают – принц Венцеслав действительно страдал вялотекущей шизофренией и был склонен к садистским поступкам. Известно ли вам, например, что в детстве он пытался убить одного из слуг во дворце? Он подкрался к дворецкому, который стоял около открытого окна, и с силой толкнул того – бедняга едва не вывалился на террасу! Ему повезло, мальчику тогда было восемь лет, у него не хватило сил, чтобы вытолкнуть в окно взрослого человека. А получись у него это, дворецкий бы непременно сломал шею! Но Венцеслав отношения к убийствам не имеет, я уверена, что Вадуц намеренно очернял принца, распространяя про него жуткие сплетни, причем с единственной целью – выгородить самого себя!

Не мне ей рассказывать ужасные истории о порочных представителях аристократии: ведь я сама прихожусь дальней родственницей принцу Венцеславу.

– Нашей стране повезло, что Венцеслава заперли в сумасшедшем доме, где он умер от острого перитонита, – продолжала профессорша. – Представьте себе на секунду, Даночка, что бы произошло, если б после кончины короля Кароля на престол взошел его кузен Венцеслав! Герцословакия получила бы в качестве законного правителя безумного маньяка!

О, если бы профессорша знала, что нашей страной в течение столетий правили далеко не самые уравновешенные и уж точно не исповедывавшие доброту и милосердие короли! Хотя она права: если Венцеслав и в самом деле имел отношение к убийствам в экарестском Ист-Энде, то такая возможность – принц-убийца восходит на трон – не радовала.

Я попросила Вету принести нам кофе с сухариками, и мы прошли в мой кабинет.

– Семейство Любомировичей, наследники нашего бывшего королевского дома, даже угрожали мне грандиозным судебным разбирательством, – не без гордости сообщила Кира, располагаясь в кресле. – Они прознали о том, что в своей книге я не просто выдвигаю гипотезу о причастности лейб-медика Вадуца к убийствам, но и доказываю ее. Если бы вы знали, что это за люди! Они натравили на меня своих адвокатов и даже угрожали физической расправой, если я издам книгу!

Повадки Любомировичей мне были хорошо известны. Как-никак, я одна из них: однако, несмотря на то, что всем известно – герцоги Драгомировичи-Пуатье ведут свое происхождение от любвеобильного короля Адриана и, таким образом, являются побочной ветвью дома Любомировичей, нынешний глава королевского семейства ни за что не желает знаться со мной.

– Думаю, вам следует уделить в вашей книге пару страниц безобразному поведению королевской семьи, – посоветовала я профессорше. – Сгустите краски, опишите их поправдоподобнее, это усилит интерес!

– Вы так считаете, Даночка? – спросила с надеждой Кира Компанеец. – А то издательство ну совершенно не продвигает мою книгу! Дескать, ретроспективные расследования никому не нужны, подавай им иронические детективы и мелодрамы из жизни столичного бомонда. Видели бы, какую, с позволения сказать, рекламную концепцию они мне предложили – умереть не встать! А я уверена, что мое исследование, чрезвычайно, кстати, солидное, вызовет у публики широкий резонанс.

Я заверила ее, что наш герцословацкий народ, несмотря на то, что уже многие годы живет при республиканском строе, до сих пор тоскует по «сильной руке» и «королевскому величию».

– А также смачным скандалам в королевских дворцах. Не завидую августейшей доле – будь я принцем Чарльзом и имей такую жену, как Камилла, тоже бы отправилась маньячить в подворотню!

Кира не оценила моего легкого юмора, тут, на мое счастье, появилась Вета с кофе и сухариками. Я с сожалением посмотрела на свою помощницу: я ведь отдавала ей распоряжение таким тоном, чтобы она поняла – ничего нести не надо! Мне хотелось как можно быстрее избавиться от профессорши! Но бедняжка, как обычно, поняла все превратно!

Выдворить Киру из кабинета было невероятно сложно, она тотчас достала из сумочки объемный блокнот, в который стала записывать мои советы. Я намекнула ей на поздний час и выразила уверенность, что дома ее ждут муж и дети.

– О, не стоит беспокоиться, Даночка, муж у меня был, когда я училась в аспирантуре, но больше двух лет мы вместе не выдержали и разошлись по обоюдному согласию, а дети давно выросли, – ответила Компанеец. – Карьера для меня – на первом месте. Даже моих малышей я произвела на свет, не отрываясь от производства, – через неделю после защиты диссертации! Так, значит, вы считаете, что мне стоит добавить в книгу главу о реакции королевского дома на мои разоблачения?

Я пожалела, что вообще затронула эту тему. На намеки профессорша не реагировала, когда же я сказала, что она, наверное, безумно устала и ей хочется принять горячую ванну с ароматическими маслами, она смерила меня взглядом, полным непонимания, и изрекла:

– У меня нет ванны, Даночка, я принимаю холодный душ два раза в день по три минуты, великолепно себя чувствую и никогда не простужаюсь! А летом живу на даче под Экарестом, где занимаюсь легкой физической работой, что поддерживает организм в тонусе.

Сомневаться в этом не приходилось – для своих пятидесяти с хвостиком госпожа профессор выглядела очень даже ничего. После двух часов изнурительной беседы мне удалось распрощаться с Кирой под предлогом того, что настала пора готовиться к завтрашней передаче.

– О, если хотите, Даночка, я могу вас подвезти, – предложила она.

Я моментально заявила, что этого не требуется, – в гараже телецентра меня ждало собственное авто.

– Ах, как жаль, я не обсудила с вами и десятой доли того, что хотела, – закудахтала Кира.

В сердцах я подумала, что не имею ничего против того, чтобы материализовавшийся в коридоре студии Вулк Сердцеед или, на худой конец, Вулк Климович прикончил Киру. Профессорша была невыносима, как касторка, и прилипчива, как банный лист. Неужели все писатели такие – нападают на жертву и высасывают из нее информацию до последней капли?

Извинившись, я вышла на секунду в комнатку, где сидела Веточка, усердно набиравшая что-то на компьютере, и прошептала:

– Дорогая, позвони мне по внутреннему телефону!

– Но зачем, Дана? – подняв на меня огромные карие глаза, подведенные фиолетовой тушью, спросила она. И, заметив сигарету в моей руке, проблеяла: – Дана, курить вредно, это уже вторая пачка за день…

Я рявкнула:

– Все мы умрем! А что касается звонка – так надо! Без рассуждений делай немедленно, а не то мерзкая профессорша меня с потрохами съест!

Я вернулась к Кире, которая продолжала вещать, а через пару секунд телефон на столе затренькал. Вот оно, мое спасение! Я схватила трубку. Раздался робкий голосок Веты:

– Дана, ты сама просила позвонить тебе…

– О да, господин генеральный директор! – завопила я в трубку. – Я вам немедленно нужна? Ну, конечно же, я свободна! Сейчас буду!

– Дана? – заикнулась Веточка, явно ничего не понимая.

Я положила трубку и с чувством невероятного облегчения заявила Кире Компанеец:

– Шеф зовет меня к себе, причем сию секунду. Он не привык ждать, так что, уважаемая профессор, нам придется распрощаться!

Я проводила Киру Артьемьевну к выходу (мне хотелось лично убедиться, что она наконец-то покинула телецентр), помахала ей на прощание рукой и, разорвав, выбросила в урну визитную карточку, которую сунула мне Кира с пожеланием, чтобы я позвонила ей сегодня вечером: по ее мнению, мы бы могли обсудить кое-какие главы ее книги.

Вернувшись в кабинет, я бегло просмотрела план завтрашней программы – гостями на этот раз была звездная экс-чета из шоу-бизнеса, примадонна герцословацкой эстрады Стелла Бугачиха и ее бывший супруг суперстар Афиногений Гиргорлов, возжелавшие поведать народу об истинных причинах своего недавнего развода, – и налила себе пятую чашку кофе.

Раздался телефонный звонок, я схватила трубку и весьма нелюбезно заявила:

– Ну да, я слушаю!

В трубке слышались щелчки и скрежет. Потом раздался до боли знакомый голос:

– Даночка, вас беспокоит профессор Кира Компанеец, я хотела бы уточнить кое-какие детали…

Она звонила с мобильного, мне пришлось удовлетворить ее любопытство. После двадцати минут пустопорожней беседы мы расстались и я, скрипя зубами, положила трубку.

Телефон моментально зазвонил опять. Это было уж слишком! Если эта Кира думает, что может терроризировать меня, то ошибается. Я резко сняла трубку и прокричала:

– Кира Артемьевна, меня для вас нет! Спокойной ночи!

– Дана, – донеслось до меня. Я прикусила язык. Это была не занудливая профессорша, а кто-то другой. – Дана…

– Кто это? – не нашла я ничего умнее, чем задать стандартный вопрос.

– Это Вулк, – ответил собеседник.

Я хмыкнула. Ну надо же! И кто додумался до подобной шутки – наверняка один из сотрудников моей программы. Звонит и выдает себя за того полоумного, который в прямом эфире напророчил возвращение Вулка Сердцееда.

– Милош, это же ты! – рискнула я, придавая голосу незыблемую уверенность.

Милош, один из редакторов программы, отличался специфическим чувством юмора, позвонить мне и голосом Кентервильского привидения вещать от имени мифического маньяка явно номер из его репертуара.

Нет, это не Милош? Но кто же тогда?

– Блажей? Гилек? Казимир? – перечислила я всех, кто мог позволить себе столь глупую шутку.

Внезапно мне сделалось страшно. Я не понаслышке знала о существовании так называемых сталкеров, больных личностей, которые преследуют знаменитостей, терроризируют их звонками, письмами, забираются к ним домой и даже пытаются убить. С одной стороны, нужно радоваться, что популярность привлекает ко мне внимание психопатов, но с другой… Нет, лучше все же без этого!

– Это Вулк! – прошелестел голос, и я узнала его. Это тот же самый субъект, который позвонил на программу, сомнений быть не может.

Лишенный признаков пола голос, голос, как будто идущий из могилы, врывающийся в этот мир из преисподней.

– Что вам надо? – спросила я, чувствуя, как у меня звенит в ушах.

Я пыталась внушить себе, что это чья-то идиотская шутка, но сознание отказывалось верить в это. Что-то подсказывало мне: звонивший чрезвычайно опасен.

– Мне нужна ты! – ответил Вулк.

Надо же! Я тайно мечтала, чтобы это произнес черноволосый красавец, прибывший за мной на белоснежной яхте. Но услышать подобное от сумасшедшего анонима? Я истерично рассмеялась и попыталась придать своему голосу свирепость.

– Учтите, уважаемый Вулк, мы давно определили ваш номер, а за телефонное хулиганство в уголовном кодексе имеется статья. Я сейчас же позвоню в полицию, вас арестуют и отправят в тюрьму…

– Дана, – Вулк, казалось, не слушал меня. – Я вернулся! И ты станешь моей жертвой! Я вырву твое сердце и… съем его!

– Сердцеед и Климович давно мертвы, – заявила я.

– Я был дважды мертв, но теперь снова обрел жизнь. Я вернулся, Дана, вернулся в третий раз!

– Вы больны, – сказала я, – причем серьезно. Хотите, дам вам телефон психиатрической клиники? Ваша шутка зашла слишком далеко, понятно? Вы хотите отправиться в сумасшедший дом? Я могу вам это устроить!

Видимо, мой голос дрожал, когда я выдавала гневную тираду. Во всяком случае, она не возымела ни малейшего действия. Звонивший произнес еще одно слово, от которого мне сделалось не по себе:

– Скоро!

И отключился.

Я просидела с зажатой в руке телефонной трубкой не меньше пяти минут, пытаясь собраться с мыслями. Собственно, чего я испугалась? Не стоит обращать внимания на выходки анонимного сумасшедшего.

И снова зазвонил телефон. Я решила не отвечать. У меня не было ни малейшего желания общаться с субъектом, который уверен, что он – Вулк Сердцеед. Телефон надрывался и надрывался. Наконец он стих. Через минуту в дверь кабинета постучали, и я едва не подпрыгнула от ужаса.

– Дана, возьми, пожалуйста, трубку, тебе звонок, – на пороге возникла Вета. – Боже мой, ты опять куришь! Это же…

– …вредно, мне сие известно! – выпалила я. – Что за кикимора телефонирует?

По всей видимости, мой тон был несколько странным, потому как Веточка с готовностью сообщила:

– Не стоит беспокоиться, это не твой бывший муж. Профессор Компанеец на проводе! Она трезвонила тебе в кабинет, но никто не брал трубку.

– Ах, эта институтская зануда! Веточка, надо было сказать, что я на приеме у генерального! Какая же ты, право, нерасторопная!

Вздохнув, я приникла к трубке. Так и быть, пусть это лучше будет нудная профессорша, чем псих, считающий себя Вулком.

– Чем могу помочь, Кира Артемьевна? – спросила я.

Та захныкала:

– Даночка, я никак не могла до вас дозвониться, все время было занято, а потом никто не брал трубку. Но я ведь знаю, что вы на рабочем месте! Пришлось звонить вашей помощнице! Мне нужно сказать вам кое-что чрезвычайно важное…

Я приготовилась к тому, что она осчастливит меня новыми мыслями по поводу своей книги. Судя по всему, этот опус был ей чрезвычайно дорог, вот она и мучит меня по сему поводу.

– Кира Артемьевна, – сказала я, теряя терпение. – Я собираюсь домой, так что у меня нет времени беседовать с вами. Кажется, мы выяснили все, что требовалось!

– Я никогда бы не стала беспокоить вас по пустякам, Даночка, – несколько обиженным тоном произнесла профессорша. – Я понимаю, что вы человек занятой, но… Пятнадцать минут назад мне кто-то позвонил и сказал…

Она замолкла. Я осторожно спросила:

– Кира Артемьевна, все в порядке?

– Да, да, я подъехала к дому, – раздался ее бодрый голос. – Секунду… Вы меня слышите, Даночка? Кто-то позвонил мне и представился… Вулком. Мне кажется, что это – продолжение той неудачной шутки во время вашей программы.

– Что он сказал? – потребовала я.

Профессор растерялась и ответила:

– Я не особенно прислушивалась к его словам, понимаете, я, как психиатр, постоянно имею дело с патологическими личностями, многие из них угрожают мне, но на самом деле это не более чем попытка нагнать на меня страх и вывести из равновесия.

Кира снова замолчала. До меня донесся странный скрежет.

– Кира Артемьевна! – позвала я. Компанеец не отвечала. – Госпожа профессор, с вами все…

– Все в порядке, Даночка, – успокоила меня она. – Я в лифте, поднимаюсь к себе на этаж. Вы хотите знать, что он мне сказал? Я тоже подумала, что вас это заинтересует, поэтому и позвонила, чтобы подробно все изложить. Вы же знаете, Даночка, я, как представитель научной элиты, привыкла относиться ко всему обстоятельно…

Ее опять прервал скрежет – наверное, лифт остановился и двери раскрылись.

– Ах, ну что такое! – воскликнула Компанеец. – На нашем этаже кто-то постоянно выкручивает лампочки. Представляете, Даночка, тут так темно, хоть глаз выколи! Ну да, от выключателя никакого толку! Так вот, этот некто позвонил мне и представился Вулком. Сказал, что он вернулся, – занимательно, похоже, этот человек считает себя ожившим маньяком, точнее, реинкарнацией двух маньяков – Сердцееда и Климовича.

– И это все? – протянула я.

Она поспешно добавила:

– Не совсем. Так, Даночка, секундочку, мне надо найти ключи, они в сумочке, а здесь такая тьма. Он сказал, что убьет меня и вырвет мое сердце, а потом съест. И якобы случится это сегодня. Ага, нашла… Даночка, прошу вас, подождите. Мне кажется…

Профессорша понизила голос.

– Мне кажется, Даночка, что я не одна. Так и есть, кто-то спускается по лестнице. Наверняка соседи. Сейчас спрошу, не знают ли они, как нам поступить со светом в подъезде.

Я услышала далекий приветливый голос Киры:

– Добрый вечер, не могли бы вы ответить на один вопрос, я хотела бы знать…

– Кира Артемьевна! Кира Артемьевна! – я напрасно звала профессоршу. Компанеец не отвечала. До меня донесся подозрительный шум.

– Госпожа Компанеец! – мне сделалось не по себе.

Что же такое произошло в темном подъезде? Профессорша, конечно, действует мне на нервы, но это совсем не повод, чтобы… Чтобы она стала жертвой безымянного сумасшедшего, который уверен, что он – живое воплощение двух Вулков!

Мне никто не отвечал. Трубка была полна шорохов, а затем запищала гудками отбоя. Через пару секунд телефон снова зазвонил. Я, схватив трубку, закричала:

– Госпожа Компанеец! Отзовитесь, прошу вас!

– Кира умрет, – донеслось до меня.

Всего два слова, но какие страшные! Я узнала голос – это Вулк!

– Что вы сказали? – оторопела я. Я не ожидала, что моим собеседником в третий раз за этот вечер станет Вулк.

– Я убью ее, – просвистел странный голос. – Вырежу у нее сердце и съем его. То же я сделаю и с тобой. Скоро, скоро, скоро…

– Ты не посмеешь, я звоню в полицию, они поймают тебя! – закричала я.

Заныли отрывистые гудки отбоя. Я судорожно набрала номер полиции и выпалила:

– Сейчас происходит убийство… Женщина, он хочет убить ее…

– Адрес, – равнодушно отозвался кто-то. – Сообщите адрес, где происходит убийство, а также свое имя, адрес и телефон.

– Адрес? – в недоумении произнесла я. – Жертву зовут Кира Артемьевна Компанеец, она – заместитель директора Института судебной психиатрии имени Фрейда, вы что, не можете узнать, где она живет, у вас же есть всевозможные базы данных…

– Адрес, – повторил бесстрастный голос.

Господи, Кира давала мне визитную карточку! Где же она? Я вспомнила, что разорвала и выбросила ее в урну. Испугав до смерти мирно работавшую за компьютером Веточку, я выскочила из кабинета и понеслась вниз. Пять пролетов я преодолела в пять секунд, распугивая коллег и гостей телецентра.

Сопровождаемая изумленными взглядами, я вывалила урну на пол и разметала по цементному полу мусор. Такое зрелище бывает не каждый день: Дана Драгомирович-Пуатье, ведущая «Файф-о-клока у герцогини», копается в смятых бумажках, яблочных огрызках, сигаретных пачках и прочей дребедени.

– Где визитка, где визитка, – бормотала я, думая, что все равно опоздала.

Вулк наверняка прикончил безобидную профессоршу. И я не смогла предотвратить это. Ах, если бы я не выбросила визитку в урну. Это вряд ли что-то изменило б, полиция приехала бы к Кире не ранее, чем через пятнадцать-двадцать минут: маньяку хватит этого времени с лихвой, чтобы…

Я не хотела думать о том, что Вулк сделал с профессоршей.

Вот она! Я нашла половину визитки, но где же вторая часть? Должна быть где-то рядом. Наконец-то!

Дрожащими руками я сложила визитку воедино. Сию секунду к телефону и звонить в полицию. Быть может, Кире еще можно оказать посильную помощь.

Слезы брызнули у меня из глаз. На визитке значилось: «Кира А. Компанеец, доктор психологических наук, профессор, заместитель директора Института судебной психиатрии имени З. Фрейда. Рабочий телефон: 125-98-40. Мобильный телефон: 786-53-54».

Домашний адрес в визитке Киры указан не был. Я в изнеможении уселась на заваленный мусором пол. Слишком поздно!

* * *

– Виолетта, пили ли вы когда-нибудь кровь? – спросил вкрадчивый голос. – Вряд ли, дорогая! О, если бы вы знали, какое это неземное блаженство, когда тягучая красная жидкость струится по вашему горлу! Солоноватый вкус человеческой эссенции пьянит вас, Виолетта, вы ощущаете себя всемогущей! Жертва, беззащитная жертва, трепещущая от ужаса и осознания того, что смерть не за горами, находится в вашей власти! Вы наслаждаетесь этим!

– Достаточно, – резко произнесла доктор Виолетта Лурье.

Она ощутила, что ее охватил беспричинный страх. Она не имеет права демонстрировать свою секундную слабость. Но собеседник, казалось, почуял это.

Это был мужчина лет сорока, худой, с лысеющей головой и голубыми водянистыми глазами навыкате. Он облизнулся и потянул носом. Виолетта ощутила волну отвращения. Кадык мужчины заходил вверх-вниз, чувственные губы растянулись в плотоядной усмешке, обнажая мелкие белые зубы.

– Виолетта, вы уверены, что не хотите услышать продолжение? – спросил он. – Связанная жертва пытается освободиться от пут, а вы медленно подходите к ней. Вы читаете панический страх в ее глазах, потому что жертва понимает: вы – властелин! Вы наклоняетесь к ней, видите пульсирующую жилку на белой шее. Это – сонная артерия. Одним ловким, отточенным множеством тренировок движением вы вонзаете зубы в эту жилку, прокусываете кожу, впиваетесь в плоть и ощущаете на губах кровь, эту амброзию вечной жизни, нектар вампиров…

Виолетта Лурье встала из-за стола, который разделял ее и собеседника, и повторила:

– На сегодня достаточно!

– Ну почему же, дорогая Виолетта? – спросил изумленным тоном мужчина. – Вы же хотели знать, что я ощущал, когда совершал то, что вы и вам подобные именуют преступлениями. Меня признали рехнувшимся и до конца жизни определили в заведение, где я встретил вас, Виолетта! О, это подарок небес!

Доктор Лурье подошла к стальной двери, обшитой звукоизолирующим материалом, и нажала небольшую кнопку. Раздался приглушенный зуммер. Через секунду дверь распахнулась, возникли двое дюжих санитаров в белых костюмах. Виолетта молча кивнула, указывая головой на своего собеседника.

– Виолетта! – истерично завопил тот. – Вы предали меня! Вы же сказали, что хотите знать, что именно я делал с моими жертвами! Я впивался им в горло и высасывал кровь – всю до единой капли!

Санитары приподняли мужчину со стула, привинченного четырьмя огромными болтами к металлическому полу. Виолетта, прижав к груди папку, вышла из камеры.

– Я же знаю, что вы испугались! – вопил псих. – Я почувствовал это, Виолетта! Ваши зрачки расширились от ужаса, когда я описывал свои действия с жертвами! Виолетта, рано или поздно настанет и ваш час! Я мечтаю об этом – в один прекрасный момент, когда вы не будете ожидать ничего подобного, я наброшусь на вас и еще до того, как в камеру ворвутся санитары, прокушу вашу нежную шейку! Я выпью вашу кровь, Виолетта! Выпью вашу кровь, как всегда поступал со своими жертвами! Я убью вас! Я…

Фальцет умалишенного смолк: один из санитаров натянул ему на лицо резиновую маску. Доктор Лурье безучастно наблюдала за тем, как извивающегося безумца, чьи ноги были скованы металлической цепью, а руки заведены за спину и связаны широкими рукавами смирительной рубашки, волокли по коридору. Всего на одно мгновение она встретилась взглядом с глазами пациента – и похолодела. Этот взгляд словно был ей знаком.

Виолетта отвернулась, приглушенные стенания и мычание постепенно стихли, пациента увели в камеру. Она подумала о его словах – многие из тех, с кем она имеет дело, клянутся и божатся, что доберутся до нее. Виолетта знала, что, если подобная возможность им представится, они сдержат свое слово.

Справившись с волной страха, она пошла по коридору в противоположном направлении, миновала несколько камер, в которых находились такие же, как ее собеседник-вампир, личности с травмированной психикой. Андрий Ровно, преподаватель рисования в гимназии, милый и спокойный человек, любимый коллегами и боготворимый учениками, находился в их отделении уже шесть лет. Никто не подозревал, что господин учитель по ночам забавлялся тем, что выходил на охоту – отправлялся в парк, где под покровом темноты поджидал одиноких прохожих и нападал на них. Виолетта видела фотографии с места убийств – Андрий, возомнивший себя вампиром и уверовавший в то, что кровь жертв сделает его всемогущим и невидимым, лишил жизни, прежде чем его удалось задержать, семнадцать человек.

Доктор Лурье подошла к лифту, однако передумала пользоваться им и поднялась на два этажа по лестнице. Она оказалась перед двойной решеткой. Миниатюрная камера уставилась на нее. Охранник, расположившийся с противоположной стороны, приветливо ей улыбнулся.

– Сегодня вы быстро, – произнес он добродушно, отпирая засов. – В конце рабочей недели можно себе такое позволить, доктор! И как поживает наш кровосос?

Виолетта улыбнулась и ничего не ответила. Ей совершенно не хотелось возвращаться даже в мыслях к Андрию Ровно. Она поднялась еще на этаж и очутилась в блоке, где располагались кабинеты сотрудников института. Из-за угла вынырнул высокий сутулый мужчина с седой шевелюрой и в роговых очках – директор института профессор Норберт Штайн.

– Ах, Виолетта, хорошо, что я встретился с вами, – произнес он. – Я хотел вас видеть по поводу Ровно. Мне неприятно говорить об этом, но от него мне поступила очередная жалоба на вас. Ровно утверждает, что вы намеренно натравливаете на него санитаров и подстрекаете их к использованию грубой силы. Разумеется, я понимаю, что Ровно ведет тонкую игру, цель которой – вывести вас из равновесия. Вы, как мне кажется, поддались на его провокацию, хотя врач должен относиться ко всему aequo animo[3].

– Мне это известно, шеф, – ответила она, стараясь придать своему голосу нотки безразличия. – Но Ровно до меня не доберется.

– Вы его недооцениваете, Виолетта, – покачал головой Штайн. – Вам же известно, что пациенты, в том числе и Ровно, mane et nocte[4] пытаются нащупать вашу ахиллесову пяту и…

– Именно эта нездоровая страсть к моей персоне, а также его уверенность в том, что он рано или поздно сумеет спровоцировать меня, обеспечивают успех нашему общению, – ответила Виолетта. – В обмен на призрачную надежду впиться мне в горло Ровно проявляет потрясающую кооперативность.

Профессор Штайн с сомнением заметил:

– Виолетта, вы сами не заметили того, как начали играть по правилам, навязанным вам пациентом. Это всегда чревато негативными последствиями. Я не отрицаю, что с Ровно вам удалось добиться весьма ощутимых положительных результатов, но не хочу, чтобы вы позволяли этому сумасшедшему запугивать вас. Если хотите, можете на время прекратить общение с ним – proprio motu[5], так сказать.

– Уверяю вас, шеф, он меня не запугивает! – заявила Виолетта. – И если им займется кто-либо другой, то безумец уверится в том, что победил.

Директор института внимательно посмотрел на доктора Лурье и заметил:

– Мы еще вернемся к этой теме. Ad vocem[6], в понедельник состоится внеочередная планерка. Виолетта, не упускайте из виду, что именно вы, а не пациенты задают тон! Как бы они себя ни вели, как бы ни старались подавить вас, блеснуть эрудицией, у вас имеется неоспоримое преимущество: вы – нормальны, а все те, кто сидят в камерах, безумны! Желаю вам хороших выходных!

Профессор пошел дальше по коридору, Виолетта вынула из кармана халата ключ, отперла дверь кабинета и проскользнула внутрь. Захлопнув дверь, она прислонилась к двери спиной и задумалась. Шеф прав – Ровно удалось нагнать на нее страху. И он знал это. Он наслаждался тем, что запугивал Виолетту. Но шеф прав – Ровно безумен, и она не позволит ему устанавливать правила игры! Безумен, безумен, безумен… Эта мысль крутилась в ее голове.

Виолетта глубоко вздохнула и зашла в небольшую смежную комнатку, где располагались туалет, умывальник и душевая кабинка. Стены комнатки были выложены фиолетовым кафелем, и каждый раз, когда Виолетта заходила туда, она испытывала смутное чувство тревоги. Фиолетовый кафель с черными разводами. Точно такой же, как у них дома, – но этого дома давно нет, и квартира другая… Одна и та же картинка вспыхивала у нее в мозгу…

Доктор Лурье открыла кран, пустив тугую струю, смочила кончики пальцев. Из овального зеркала на нее смотрело отражение молодой женщины с вьющимися каштановыми волосами, собранными в пучок. За стеклами очков в стальной оправе блестели карие глаза. В течение пяти минут она несколько раз тщательно намылила руки и так же тщательно вымыла их.

Рабочий день закончился. Вытерев руки бумажной салфеткой, Виолетта сняла белый халат и осталась в бежевом брючном костюме. Наконец-то пятница! Она всю неделю мечтала о том, что настанут два долгожданных дня свободы!

Но вместо облегчения Виолетта ощутила новый приступ страха.

Она подошла к письменному столу, уселась в вертящееся кресло перед компьютером и задумалась. Начиная с понедельника она ждала пятницу, и вот этот день настал, но она не ощущает ничего, кроме разочарования, пустоты и страха. Когда-то это должно прекратиться! Ей надо взять себя в руки, иначе…

Виолетта заметила почту – видимо, ее разносили во второй половине дня. Она быстро просмотрела поступления на свое имя: несколько научных брошюр, сборник статей на психологические темы, автореферат чьей-то кандидатской диссертации, открытка…

Открытка? Доктор Лурье вытащила разноцветный прямоугольник из-под груды бумаг. Она не знала ни единого человека, который бы мог отправить ей открытку на адрес института.

На ней был изображен Санта-Клаус с мешком подарков и елкой на плече. Кто-то явно перепутал сезон: до Нового года и Рождества еще два месяца!

Санта-Клаус! Тревожное воспоминание вырвалось из лабиринта памяти. Доктор Лурье вздрогнула. О нет, это в далеком прошлом! Нет, нет, и отчего она вспомнила об этом?

Чудный Санта-Клаус? Посмотри, какой у него красный нос! И какой смешной колпак! А в мешке наверняка подарки для такой послушной девочки, как ты, Виолетта!

Никто не знает об этом! Никто – кроме нее самой! Никто и не должен знать! Эта открытка наверняка адресована не ей. Виолетта включила радио, ей было необходимо расслабиться.

– Значит, у вас имеется вопрос к Серафиме Ильиничне Гиппиус?

– Нет!

Нет? Виолетта почувствовала, как кожа на спине и руках собралась мурашками. Она сидела в кресле, не в состоянии сдвинуться ни на сантиметр. Боже, сделай так, чтобы все это оказалось дурным сном! Я готова еще тысячу раз войти в камеру к Андрию Ровно, но избавь меня от необходимости слышать этот голос!

Молодец, моя хорошая девочка! Папа тебя любит! Теперь это твой Санта-Клаус, возьми его! Ну-ка, иди к папе, он тебя поцелует! Если бы ты знала, Виолетта, как папа тебя любит!

– Ты хочешь знать мое имя? Ты уверена в этом? Меня зовут Вулк…

Вулк! Виолетте показалось, что она сходит с ума. Этого не может быть, билась у нее в висках мысль, этого не может быть! Неужели я давно сошла с ума и сижу в камере, обитой звуконепроницаемым материалом, в сумасшедшем доме? Как еще можно объяснить… этот голос?

– Очень приятно! Так вот, уважаемый Вулк, какой у вас вопрос и к кому…

– Меня зовут Вулк Сердцеед!

Виолетта, папа тебя любит! И ты его тоже любишь, ведь так? Поэтому выпей этот коктейль. Он очень полезный! Вот и стакан! Что, коктейль тебе не нравится? Ты же любишь папу, ты сама это сказала! Ну вот и молодец, дочка! Я налью тебе еще…

– Я – Вулк Сердцеед! Но я же и Вулк Климович! Их души живут во мне! Ты в это не веришь, и никто не верит, но я – Вулк! Я вернулся!

Каждое слово отдавалось в голове у Виолетты нестерпимой вспышкой боли. Ей так хотелось выключить радио, но доктор Лурье знала: она не сможет сделать это. Виолетта словно приросла к креслу. Она должна дослушать до конца! Этот голос… Голос Вулка… Он был ей знаком! И чего бы она только не отдала, чтобы… забыть этот голос!..

Дочка, обещай мне, что, если папе придется надолго уехать, ты будешь его ждать! Ты ведь любишь папу? И папа тебя тоже очень сильно любит! Больше всего на свете! И что бы ни случилось, папа вернется, запомни это, Виолетта! Папа обязательно вернется! А теперь выпей коктейль!

…Короткие гудки, свидетельствовавшие о том, что звонивший положил трубку, показались Виолетте пушечными выстрелами. Она уже не слушала, как Дана Драгомирович прощалась с радиослушателями.

Нет, это игра воображения! Этот голос… Она готова поклясться, что знает человека, которому он принадлежит. Но такое невозможно! Совершенно невозможно!

От глупых переживаний во рту пересохло, а спина, наоборот, взмокла. Доктор поднесла ко рту пластмассовый стаканчик с минералкой и бросила взгляд на текст открытки.

«Виолетта! Как и обещал, я вернулся! Ты была плохой девочкой и предала меня! За это я накажу тебя. Знаешь как? Я вырву твое сердце и съем его! Вулк».

Виолетта с силой выдохнула, разбрызгивая воду изо рта. Стаканчик упал на туфлю.

Пей, дочка, пей! Ты же доверяешь папе? Тогда не задавай вопросов и просто пей!

Она узнала корявый почерк на открытке. Она узнала его так же, как узнала голос по радио. И почерк, и голос принадлежали Вулку Климовичу, расстрелянному двадцать лет назад за убийство тридцати трех человек.

Вулку Климовичу – ее отцу.

* * *

Дул пронизывающий ветер. Лайма поежилась и с тоской посмотрела на кафешку, расположенную на противоположной стороне улицы. Как бы ей хотелось зайти туда, усесться за один из столиков, заказать жареную картошку с бифштексом и бутылку… нет, лучше пару бутылок старого доброго экарестского темного пива!

А вместо этого она торчит в темноте и на холоде, ожидая, пока заявится кто-нибудь из клиентов. Лайма поплотнее запахнула легкое манто – имитацию шкуры зебры, расстегнула крохотную сумочку, висевшую на плече, вытащила сигарету с ментолом и зажигалку. Если нет возможности нормально закусить и выпить, так хотя бы закурить! Отлучиться нельзя: Тихон, сутенер, изобьет!

Для Тихона виноватый всегда известен – «шлюхи»! Не поверит ведь, что клиент деньги отобрал, а если и поверит, заявит с наглой усмешкой: «Мне все равно, ты мне бабки должна, восемьдесят процентов с каждого мужика, так что давай, гони!»

Лайма щелкнула зажигалкой. Вот ведь жизнь! У нее двое малышей – Бориска во второй класс ходит, мамашку «пятерками» радует, а с Октавией, с той беда… Но ведь не бросишь такую, своя же кровиночка, хоть и даун! А сколько денег нужно, чтобы и Бориске учебники купить, и в поездку с классом на море его отправить, и на лекарства Октавии, на нянек, которые за ней ходят, пока мамашка Лайма трудится не покладая рук. Точнее, ног, хи-хи-хи…

Ее дети ни в чем нуждаться не будут! И им краснеть не придется за то, что маманя у них… на панели работает. Лучше на панели в день столько же зарабатывать, сколько на фабрике в месяц! Так она детишек кормить может, и никакой мужик-осел рядом не нужен. Сама их вырастит, сама внуков будет нянчить. Октавия даром что с синдромом Дауна, вон по телеку недавно показывали – один парень в Испании, тоже даун, в университете, как обычный студент, учится, хочет адвокатом стать, и свой рок-бэнд организовал, диск записал, концерты дает, денег много заработал. А чем ее Октавия хуже? Хотя то, конечно, Испания, а у нас – Герцословакия, мать ее…

Лайма, подпрыгивая на холодном осеннем ветру, размышляла. Хорошо еще, что дождь, как вчера, не хлещет. Тихону же все равно: пурга, тайфун, цунами – стой себе и торгуй телом, ляжки показывай, жопой крути, в общем, завлекай мужиков. Что еще делать, если клиентов, этих похотливых кобелей, нету? А если клиентов нет, то и денег нету! Вот тебе и хи-хи-хи!

Чертыхнувшись, Лайма в который раз попробовала зажечь сигарету. Безрезультатно. Она швырнула позолоченную безделушку на грязный асфальт. Зажигалка, подпрыгнув и сверкнув фальшивыми самоцветами в рассеянном свете фонаря, упала на решетку канализационного стока, секунду балансировала на перекладине, а затем полетела вниз. Раздался тихий всплеск.

– Эй, тебе требуется огонь? – раздался странный сиплый голос.

Лайма в страхе обернулась. Ну надо же, не заметила, как и клиент появился. Все они такие, поганцы, или незаметно к тебе подкрадываются, или незаметно уходят. Поэтому деньги всегда надо вперед брать – таково железное правило. А что делать, если он бумажки сначала дал, а потом забрал? Кастет, что ли, или баллончик со смесью красного перца и махорки носить?

Темная фигура замерла за фонарем. Только сильно прищурившись, Лайма смогла рассмотреть клиента – одет как-то немодно, в плащ и длиннополую шляпу. Лица вообще не видно. А, хрен с ним, в этом городе порока, как именовала Лайма Экарест, было полно извращенцев. Ей все равно, во что он одет, ведь придется в любом случае раздеваться, хи-хи-хи…

Что-то зашуршало, и вспыхнул красный огонек, на секунду осветивший голову незнакомца. Лайма заметила, что воротник плаща поднят так, что лица не разглядеть. Похоже, этот из новеньких. Раньше его не видела, а работает она на панели уже двенадцатый год, еще немного, и президент Бунич даст ей медаль «За перевыполнение сексуального плана и подвиги на невидимом фронте», хи-хи-хи… Скоро надо задуматься о пенсии. Ей ведь почти тридцать, молоденькие девицы из провинции, резвые и развязные, напирают. Вот бы завязать с панелью, заняться чем-то более прибыльным и солидным – торговлей наркотой или самой бордель открыть…

– Мерси, милашка, – сказала Лайма, зажигая сигарету. Она машинально отметила две детали – руки незнакомца были затянуты в черные перчатки и пользовался он не зажигалкой, а спичкой. Причем спичкой странной, какой-то большой, как в старинных фильмах.

Затянувшись, Лайма кокетливо сказала:

– А ты у нас джентльмен. Что, джентльмен хочет немного поразвлечься? Я же знаю, что хочешь! Наверняка твоя жена ничего в постели не делает. А я могу тебя утешить. Только бабки вперед! Хи-хи-хи! Деньги вперед, я сказала! – заявила Лайма.

Клиент протянул ей пачку купюр. Пересчитав их два раза, Лайма сунула банкноты на дно сумки. Проверив, что складной ножик там же (если попробует отобрать деньги – получит в глаз!), Лайма проворковала:

– Пошли, милый, у меня в домике тут неподалеку имеется уголок. Мы там все и сделаем. Только учти, все с резинкой! И не беспокойся, причиндалы у меня в комнате, хи-хи-хи!

Расстегнув фальшивое манто из зебры, Лайма подтянула чулки, предоставив клиенту возможность оценить ее ноги, а затем, виляя бедрами, направилась к подъезду. Незнакомец следовал за ней. Они поднялись на последний этаж, Лайма отомкнула облупившуюся, выкрашенную некогда зеленой краской дверь с эмалированным черно-белым номерком «89» и прошла в комнату. Она зажгла настольную лампу. Клиент вошел следом за ней. Лайма увидела, что в левой руке он держит странный саквояж.

– Что, ко мне прямиком с работы? – улыбнулась Лайма и указала на кровать, застеленную несвежим мятым бельем. – Ну что, давай приступать, милый. Кстати, как тебя зовут?

– Вулк, – ответил незнакомец и поставил свою ношу на кособокую табуретку. Щелкнул замок – клиент распахнул саквояж.

Вулк, откинув плащ с алой подкладкой, подошел к кровати. Лайма привстала, собираясь обнять клиента за шею.

– Да сними же ты свою дурацкую шляпу, а то выглядишь, как Зорро. И мне лица твоего не видно совсем. И плащ скинь. Ой, да ты в маске! Что за чудеса! Впрочем, у тебя ведь не лицо – главная рабочая часть, хи-хи-хи… Давай я тебе расстегну…

Вулк толкнул Лайму, она полетела на кровать, ударившись затылком о стену, оклеенную выцветшими обоями синего цвета в косую белую полоску.

– Эй, мы так не договаривались, Вулк! – запричитала Лайма. – Если хочешь садо-мазо-игры, то обойдется это тебе в два раза дороже. Причем платить надо до начала сеанса! Иначе никаких хи-хи!

Левая ладонь Вулка впилась Лайме в горло, вжимая ее в кровать. Лайма попыталась сопротивляться, но клиент был намного сильнее. Она захрипела и с ужасом увидела, как из-под плаща вынырнула правая рука клиента. В ней был зажат остро заточенный хирургический скальпель.

– Меня зовут Вулк, – просипел незваный гость, и Лайма попыталась завизжать, но из горла, сжатого стальной хваткой, послышался только жалкий свист.

Женщина поняла, что пошли прахом мечты о собственном прибыльном бизнесе: не будет этого, как не будет и университетского образования для малышки Октавии и шалопая Бориски. Ничего больше не будет!

А через мгновение скальпель пронзил грудную клетку Лаймы.

Дана

31 октября – 1 ноября

Беспомощность – вот самое страшное чувство, которое может завладеть человеческой душой. Беспомощность лишает людей инициативы и отбирает надежду. Беспомощность губительна для логического мышления. Однако в особых, редких случаях беспомощность заставляет человека действовать, хотя бы и с осознанием того, что ничего изменить нельзя.

Когда в коридоре телецентра я поняла, что адрес профессорши на визитке не значится и спасти ее от сумасшедшего, который представился Вулком, нет ни малейшей возможности, я ринулась к парковке, а оттуда, на машине, отправилась в Институт судебной психиатрии. Путешествие показалось мне бесконечным, плача за рулем, я думала о том, что в жизни все относительно – еще полчаса назад я отдала бы душу за то, чтобы кто-нибудь прикончил болтливую и до ужаса занудную профессоршу, но теперь… Когда мне стало ясно, что тип, возомнивший себя воплощением Сердцееда и Климовича, собирается вырезать Кире сердце, мои нервы сдали. В телефонной книге, которую по моему приказу разыскала исполнительная Вета, имелось множество личностей по фамилии Компанеец, однако Кира, по всей видимости, предпочла, чтобы ее номера там не было. Если так, то мне оставалось одно – отправиться в путь!

Институт имени Фрейда – огромное многоэтажное здание, выстроенное в имперском стиле во времена диктатора Теодора Хомучека, – всегда навевал на меня не самые радужные мысли. Этот замок графа Дракулы был известен каждому в Экаресте: на подземных этажах института располагаются блоки, в которых размещены самые опасные и жестокие психопаты страны. Родители пугают непослушных детей не Серым волком, Бармалеем или Бабой-Ягой, а тем, что отведут их в институт и оставят там, – подобные зловещие фразы всегда оказывали нужное воздействие, и бедный ребенок, представивший, как безжалостные родители заводят его в темный коридор, в конце которого беснуются косматые сумасшедшие, всегда шел на уступки и съедал геркулесовую кашу, прекращал капризничать или моментально убирал разбросанные игрушки.

Моя железная савраска в два счета взлетела на холм, и я миновала ворота высотой метров в пять или шесть. На мое счастье, они были распахнуты, а табличка гласила, что в пятницу институт закрывается в восемнадцать часов. Было около половины десятого. Я сообщила охранникам, что желаю побеседовать с кем-либо из руководства, если оно еще на месте, и, усевшись в кресло в вестибюле, принялась ждать. Время тянулось нескончаемо долго.

Наконец послышался мелодичный голос:

– Добрый вечер, чем я могу вам помочь?

Обернувшись, я увидела высокую молодую женщину с каштановыми волосами, забранными в пучок, и в очках в стальной оправе. Дамочка выглядела немного уставшей, а круги под глазами свидетельствовали о том, что в последнее время она мало спит.

Табличка на ее груди гласила: «Доктор Виолетта Лурье, заместитель директора».

– Меня зовут Дана Драгомирович-Пуатье, – заявила я без обиняков. – И вы должны помочь мне!

Как я не без неудовольствия отметила, мое имя произвело на симпатичную докторшу странное воздействие. Виолетта широко распахнула на мгновение глаза, в них отразился безграничный ужас. Через секунду она взяла себя в руки и ровным голосом произнесла:

– Я очень люблю вашу передачу «Файф-о-клок у герцогини»!

Ура! Меня не приняли за умалишенную, один – ноль в мою пользу!

– Вот и отлично, доктор Лурье, – проникновенно заговорила я. – Быть может, вы слышали мою сегодняшнюю передачу?

Виолетта снова переменилась в лице, как будто хлебнула уксусу. Вероятнее всего, она не входит в число моих безоговорочных фанаток.

– Нет, – быстро ответила она. – Я… работала. Так чем я могу помочь вам, госпожа Драгомирович?

Отмахнувшись от официального обращения, я заявила:

– Доктор, прошу вас, зовите меня просто Даной! Скажите, у вас в институте работает профессор Кира Компанеец?

– Ну конечно, – ответила Виолетта, и в ее глазах снова засветился страх. – Однако, боюсь, ее сейчас нет. Она… У нее выходной день!

У меня создалось впечатление, что миловидная докторша что-то скрывает. Какая разница, теперь не до этого!

– Мне нужен ее домашний адрес! – крикнула я. – Понимаю, что это звучит несколько странно, но ей грозит смертельная опасность. А ваши охранники уверены, что я сошла с ума!

Виолетта взяла меня под руку, кивнула охранникам, и мы прошли в холл института. Опустившись на кожаный диван, предназначенный для посетителей, и пригласив последовать ее примеру, доктор спросила:

– Что вас заставляет так думать? Почему вы решили, что профессору Компанеец грозит опасность?

– Кира была у меня на программе, речь шла о маньяках. Туда позвонил один странный субъект, заявивший, что он – живое воплощение Вулка Сердцееда и Климовича. Имена вам наверняка известны, в особенности последнего. Доктор, вам плохо?

Я отметила, что при упоминании имен маньяков Виолетта смертельно побледнела. Что ж за чувствительные психиаторши пошли!

– Так вот, этот странный субъект терроризировал меня звонками, и, как выяснилось, он положил глаз на профессора Компанеец – по мобильному она успела мне сказать, что входит к себе в подъезд, поднимается на лифте на этаж, а потом, потом… Потом я снова услышала странный нечеловеческий голос – он заявил, что убьет профессоршу и… съест ее сердце!

Виолетта сравнялась по цвету со стенами института. Мне показалось, что еще немного, и она упадет в обморок. Неужели у меня такой талант рассказчицы, что повествование произвело на нее столь неизгладимое впечатление? Что-то раньше не замечала за собой подобного!

– Эй, доктор! – тряхнула я Виолетту Лурье за плечо.

Она словно вышла из транса, лицо залил слабый румянец, а за стеклами очков мелькнули слезы. Похоже, бедняжка вконец расстроилась.

– Не время рассиживаться, – провозгласила я. – Кире требуется моя… наша помощь! Этот Вулк…

Докторша покачнулась, ее лицо снова побледнело. Ну и работницы в Институте Фрейда! И как только она может общаться со всеми сумасшедшими типами, которые сидят здесь где-то в подвале!

– Доктор! – я как следует тряхнула Виолетту. – Вы знаете, где живет профессор Компанеец?

– К сожалению, нет, – прошептала та. – Но могу узнать, честное слово!

– Вот и отлично! – воскликнула я. – Давайте, приступайте к выяснению ее адреса, причем немедленно! Я жду вас в холле!

Виолетта, которая, как мне почудилось, была сбита с толку моим сумбурным рассказом и еще более сумбурным требованием, удалилась. Я считала секунды, кусая губы. Вулк давно расправился с Кирой, это надо воспринимать как данность. И то, что я примчалась в институт и пытаюсь узнать ее адрес, не более чем лейкопластырь для душевных ран.

– Прошу вас, – произнесла, появившись, Виолетта и подала мне записную книжку в темно-красном кожаном переплете. – Смотрите под буквой «К».

Я быстро нашла Киру Компанеец. Слава богу, имелся и ее домашний адрес! Я бросилась к будке охранника и потребовала телефон. Тот, обменявшись с Виолеттой взглядами, дал мне пищащую трубку. Я быстро набрала номер полиции и сказала:

– Произошло убийство. Да, да, я не ошибаюсь! Высылайте наряд полиции, а также карету «Скорой помощи» по следующему адресу…

– Дана, разрешите предложить вам чашку кофе, хотя нет, лучше чая с лимоном и четырьмя ложками сахара, – произнесла Виолетта Лурье. – Уверена, что вы сделали все, что в ваших силах! Полиция займется этим!

– Неправда! – давясь слезами, возразила я. – Профессор Компанеец… Вулк наверняка расправился с ней! Не скажу, что она – самый приятный собеседник, но это не причина вырезать ей сердце!

Переговорив с охранниками, Виолетта взяла меня под руку, и мы прошли мимо застекленной будки охранника к лифту. Доктор правильно сделала, что не пыталась меня успокоить. Я проревела несколько минут, затем, икая, вспомнила о том, что выгляжу наверняка не самым лучшим образом, и с радостью и благодарностью приняла бумажный носовой платок, протянутый мне Виолеттой.

До моего слуха донесся приглушенный вопль, перешедший в утробный хохот и кашель. Я в страхе обернулась.

Виолетта заявила:

– Не стоит беспокоиться, Дана, это наши пациенты развлекаются. Вам же известно, что внизу, на подземных этажах, располагаются камеры для умалишенных преступников.

– А Вулк тоже здесь сидел? – спросила я.

Виолетта вздрогнула. И почему имя давно умершего убийцы производит на нее столь магическое воздействие?

Мы оказались около двери с табличкой: «Доктор Виолетта Лурье». Докторша отомкнула ее, и мы прошли в уютный кабинет. Она немедленно поставила греться электрический чайник, по-домашнему зашумевший, передо мной оказалась большая кружка с изображением улыбающихся красных сердечек. Извинившись, я отправилась в ванную комнату, где привела себя в порядок. Еще бы, как я и опасалась, тушь потекла, волосы растрепались, помада размазалась: походила я больше на болотную кикимору, чем на Дану-герцогиню.

Вернувшись в кабинет, я взяла бокал с душистым чаем и увесистым ломтиком лимона (хозяйственная Виолетта приготовила это в мое отсутствие), сделала глоток – горячая сладкая жидкость придала мне уверенности в себе. Мне сделалось невыносимо горько – несмотря на все усилия, Кира Компанеец стала жертвой сумасшедшего убийцы!

– Вы так и не ответили на мой вопрос, – сказала я, прихлебывая чай. – Виолетта… Вы ведь не возражаете, если я буду вас так называть, в конце концов, мы – ровесницы… Так вот, Виолетта, неужели и Вулк сидел в подземелье вашего института?

Доктор покачала головой и ответила, отводя глаза:

– Какое-то время, вы правы, Вулк Климович, а ведь именно о нем вы ведете речь, находился в Институте имени Фрейда. Здесь проводились различного рода тесты, отсюда же его увезли на процесс. А потом переместили в одну из провинциальных спецтюрем, где… где и расстреляли!

Виолетта опустила голову и часто задышала.

Затем, явно не желая развивать тему маньяков, схватила трубку и набрала номер.

– Шеф, добрый вечер, извините, что беспокою вас, однако у нас чрезвычайная ситуация. Нет, в институте все в полном порядке, никаких эксцессов. Профессор Компанеец… Да, да, она была сегодня на программе… Как вы любите повторять – сообщу вам все in brevi[7]. Вынуждена довести до вашего сведения, что на Киру Артемьевну, вероятнее всего, совершено нападение… Полиция в курсе. Я пока что на рабочем месте. Конечно, буду благодарна, если вы перезвоните, когда что-нибудь узнаете. Я жду.

Вздохнув, Виолетта положила трубку и сообщила:

– Мой шеф, директор института Норберт Штайн, обещал немедленно выяснить, что случилось с Кирой Артемьевной. У него имеются высокопоставленные друзья в Министерстве внутренних дел, так что ему не составит труда получить самую свежую информацию. Он обещал перезвонить мне через некоторое время.

Я осмотрелась – по стенам тянулись полки, заставленные книгами, в основном монографиями по психиатрии и сборниками статей. На столе возвышался плоский монитор компьютера и изогнутая черная клавиатура. Я украдкой посмотрела на руки Виолетты – судя по всему, украшений она не признает, хотя отсутствие обручального кольца не значит, что она одинока. Наверняка у такой симпатичной дамы имеется друг, возможно, даже не один.

– Это ваша матушка? – спросила я, заметив около монитора фотографию седой женщины в серебряной рамке.

Невинный вопрос напугал Виолетту. Она схватила фотографию, положила ее изображением вниз на полированную поверхность стола и кратко ответила:

– Да.

Хм, атмосфера не располагает к интимности!

– А ваш папа? – продолжила я светскую беседу. Не говорить же о том, в самом деле, что случилось с Кирой Компанеец: меня как-то не прельщало обсуждение животрепещущей темы – как маньяк убил ее: вырезав сердце или иным способом.

Виолетта вздрогнула, чашка, которую она держала в руке, качнулась, доктор пролила горячую жидкость себе на халат.

– Мои родители уже много лет в разводе, – произнесла она странным тоном. – С моим отцом я не общаюсь…

– Ах, извините, я совсем не хотела смущать вас своими назойливыми вопросами!

Виолетта, казалось, не слышала меня. Поставив чашку на блюдечко, она выдохнула:

– И кроме того, он давно умер. Очень давно. Очень!

– Пардон, – снова вставила я.

Похоже, тема семейных отношений для нее была весьма чувствительной. Мне повезло – мои родители живут далеко от Экареста, на одном из крошечных островов в Полинезии, где предаются жизни, полной неги.

Неловкую паузу прервал звонок телефона. Виолетта взяла трубку.

– Доктор Лурье, – произнесла она. Послышался бас директора института, я напрягла слух, однако смысла разговора уловить не смогла. Виолетта внимательно слушала то, что говорил ей профессор Штайн, водя карандашом по листку бумаги.

– Да, да, да… Конечно, шеф… Да, да, да… Разумеется, шеф. Да, да, да. Обязательно. Да, да, да…

Односложные фразы, при помощи которых Виолетта переговаривалась с начальником, рассмешили меня. Наконец она положила трубку.

– Вы забыли добавить: «Будет сделано, шеф», – произнесла я.

Доктор на секунду уставилась на меня непонимающим взором, а затем улыбнулась – впервые за весь вечер. Я в очередной раз подумала, что симпатичная Виолетта должна пользоваться небывалым успехом у коллег-мужчин. Или она принадлежит к той категории ученых дам, которые отдают всю энергию карьере? Как профессор Кира…

Она, сняв очки и потерев переносицу, медленно произнесла:

– Полиция нашла ее. Около двери собственной квартиры…

– Вулк не пощадил ее… – пробормотала я потрясенно.

– Его спугнули, – сказала Виолетта, и я, не веря своим ушам, переспросила:

– Вы хотите сказать, что Кира жива?

– Кира Артемьевна жива и невредима, – произнесла Виолетта, и на секунду мне показалось, что в ее голосе сквозит разочарование. Да нет, это все слуховые галлюцинации!

– Она была без сознания, а на шее – свежая царапина от холодного оружия, однако Компанеец не пострадала, – продолжала Виолетта. – Сосед с собакой спускался по лестнице и услышал, как кто-то спешно убегает при его появлении. Этого субъекта он не видел, был уверен, что на профессора Компанеец напал грабитель. И только потом сосед понял, что спас ее от смерти. Однако нападавший украл у нее из портфеля дискету с романом!

Я в изнеможении отхлебнула остывающий чай и пробормотала:

– Ему не повезло с собакой во второй раз. Хм, а это интересно!

– Что? – округлила глаза Виолетта.

Я пояснила:

– Вам наверняка известно, что Вулка Климовича задержали благодаря тому, что он обидел таксу соседки, и дама вызвала полицию. Тот, кто напал на профессоршу, вообразил себя последователем обоих Вулков. Собака опять перечеркнула планы убийцы!

Не дослушав меня, Виолетта поднялась и скрылась в ванной комнате. Я так и не поняла – неужели мое замечание было нетактичным? Мой взгляд случайно упал на лист, покрытый узорами и буквами, – во время разговора по телефону доктор, как и многие из нас, водила карандашом по бумаге. Буквы складывались в слова, и эти слова привлекли мое внимание. Я схватила лист и поднесла его к глазам. Он пестрел одной и той же фразой: «Я вернулся. Вулк».

Мне стало не по себе. Что это должно значить? Или Лурье, кандидат медицинских наук, всерьез верит в то, что человек, напавший на профессора Компанеец, – оживший дух обоих Вулков? Воровато оглянувшись, я переворошила бумаги на столе Виолетты и даже заглянула в ящики стола. Из ванной доносилось шуршание воды, стекающей в раковину. Ничего занимательного, служебные документы, гранки статьи, учебники. А вот в последнем ящике меня ждал сюрприз – поверх блестящей папки лежала открытка с изображением веселого Санта-Клауса. Моя рука непроизвольно потянулась к ней. Ну-ка, посмотрим, кто пишет любезности в адрес рыжеволосой Виолетты.

«Виолетта! Как и обещал, я вернулся! Ты была плохой девочкой и предала меня! За это я накажу тебя. Знаешь как? Я вырву твое сердце и съем его! Вулк».

Право же, что за идиотская шутка! Я взглянула на почтовый штемпель – Виолетта получила открытку сегодня. Отправитель указан не был. Только одно имя – Вулк! Слишком много совпадений! Вулк – имя в Герцословакии не самое редкое, хотя в последние годы родители предпочитают вычурных «Эдуардов-Александров», экзотических «Мануэлей-Карлосов» или совсем уж непонятных «Коста-Санта-Доминго».

Но почему в ящике стола Виолетты Лурье лежит открытка, в которой неизвестный, подписавшийся Вулком, обещает вырвать ей сердце и съесть его?

– Что вы делаете? – раздался изумленный голос Виолетты.

Я с разинутым ртом повернулась и увидела докторшу, вышедшую из ванной комнаты.

– Я… хотела… ммм…. нда…

Докторша подскочила ко мне и вырвала открытку, которую я держала в руке.

– Можете не трудиться изобретением очередной лжи, – сказала Виолетта. – Вы рылись в моих бумагах и лазили по ящикам! Я была лучшего мнения о вас, госпожа Драгомирович! А теперь, когда все выяснилось, прошу вас немедленно покинуть мой кабинет и здание института.

Мне сделалось стыдно – но не за то, что я перетрясала содержимое письменного стола Лурье, а за то, что так по-детски попалась. Лучшая защита, как известно, нападение, поэтому, выхватив у изумленной Виолетты открытку с Санта-Клаусом, я помахала ею перед носом докторши и заявила:

– Во-первых, я никуда не пойду, Виолетта! Во-вторых, мы выяснили еще далеко не все. В-третьих, мы решили называть друг друга по имени!

Она опешила от такого хамства, а в глазах ее я снова увидела страх.

– Итак, пока вы не скажете мне, откуда у вас эта открытка и кто ее написал, я не покину ваш кабинет, и никакая охрана вам не поможет, – провозгласила я и уселась в кресло. – Кстати, чай вы делаете неплохой, я не откажусь еще от одного стаканчика!

Виолетта провела тыльной стороной ладони по лбу и изменившимся голосом сказала:

– Мои очки… Они где-то на столе…

– Прошу вас, – я протянула ей очки. – Успокойтесь и говорите правду! Считайте, что я – ваш священник, Виолетта.

Пару мгновений она колебалась, видимо, размышляя, стоит ли говорить мне правду или нет, а потом выдала:

– С какой стати я должна оправдываться перед вами, Дана? А что касается открытки, то это… шутка моего бывшего друга!

– Хороша же шутка! – парировала я. – Вам грозят вырвать сердце и съесть его – это что, новый способ признаться в любви до гроба, доктор?

Виолетта Лурье опустилась в кресло и произнесла тихим голосом:

– Дана, вы правы. Эта открытка написана не моим другом.

– Не вашим бывшим другом, – подсказала я.

Виолетта, не заметив реплики, продолжала:

– Но я знаю человека, который ее отослал. Я его знала…

– Так вы знали его или знаете? – полюбопытствовала я нетерпеливо.

Доктор Лурье прошептала:

– Это Вулк Климович.

– Ну надо же! – захохотала я. – Виолетта, вы решили потчевать меня древними сказочками? Вулка Климовича расстреляли лет двадцать назад. Или вы хотите сказать, что нерасторопная герцословацкая почта только сейчас доставила вам открытку, которую маньяк-людоед отправил двадцать лет назад? Виолетта, говорите же правду!

Доктор, глядя в пол, ответила:

– Уверяю вас, Дана, это – почерк и стиль Вулка Климовича.

– Так я вам и поверила, – заявила я, чувствуя, что мне сделалось страшно.

За окном царила непроглядная ночь, а в подвалах института завывал один из пациентов.

– Мертвецы, если хотят вступить в контакт с нами, живыми, не посылают открытки! Для передачи их посланий имеются медиумы, гадалки, чревовещатели, хироманты, астрологи и прочая шарлатанская братия.

Виолетта внезапно подняла на меня глаза, и я увидела, что они полны слез.

– Вы ничего не понимаете, – сказала она хрипло. – Эта открытка написана Вулком Климовичем. Я в этом уверена потому, что он… он… он – мой отец!

Мертвящая, полная безнадежной печали тишина повисла в кабинете доктора Виолетты Лурье. Я с ужасом и любопытством посмотрела на эту красивую молодую женщину. Неужели…

– Вы думаете, неужели моим отцом является самый кровавый маньяк в истории нашей страны? – произнесла доктор, смотря мне в глаза.

Я отвела взгляд. Разве она виновата в том, что ее отец был чудовищем? Я быстро подсчитала в уме: Вулка Климовича казнили двадцать лет назад, Виолетте под тридцать, соответственно, отца она знала еще маленькой девочкой. Когда думаешь о жестоких убийцах, на совести которых иногда многие десятки человеческих жизней, всегда оставляешь без внимания, что субъект, именуемый газетами и телевидением «беспощадным монстром», «порождением преисподней», «бешеной гиеной», является чьим-то сыном, мужем и, возможно, отцом.

– Э… Вы не шутите? – я не смогла пролепетать ничего более оригинального.

Виолетта тяжело вздохнула и заметила:

– Вы сказали, что хотите еще чаю?

Снова зашумел электрочайник, я опустилась в кресло. Доктор уселась напротив и сказала:

– Я взяла мамину фамилию. После процесса над отцом… Вулком Климовичем… она была вынуждена развестись с ним. Мама любила его, и мне кажется, что даже страшная правда о его деяниях не заставила ее изменить мнение о… Вулке.

– Ваша мама жива? – спросила я, понимая, как тяжело Виолетте изливать душу незнакомому человеку, который к тому же является ведущей пустоватой программы на развлекательном радиоканале.

– Она умерла четыре года назад, – просто ответила доктор. – Опухоль мозга, диагностированная слишком поздно. Всего полгода – и ее не стало.

Я придвинулась к ней и потрепала ее по плечу.

– Нет, не надо! – несколько грубо оттолкнула мою руку Виолетта. В ее глазах мелькнуло нечто похожее на гнев. – Я не хочу, чтобы меня жалели! Когда отца… Вулка арестовали, мне было восемь лет. Какой ребенок в таком возрасте способен в полной мере понять, что такое «массовые убийства в особо жестокой форме». А мне пришлось понять это! Все – соседи, друзья семьи, которые немедленно прервали с нами контакт, учителя в моей школе, одноклассники, их родители – все таращились на меня, как на диковинного зверя… Нет, как на прокаженную, словно удивляясь, что я еще жива!

Виолетта всхлипнула, но, справившись со слезами, продолжила:

– В школе я оставалась после ареста Вулка всего неделю, и ее я запомнила на всю жизнь. Моя лучшая подруга Альбертина, с которой мы всегда были неразлучны, как сестры-близняшки, которой я доверяла все свои секреты и которая поклялась, что никогда не предаст меня, заявила на уроке, в присутствии всего класса, что не желает сидеть со мной за одной партой, и демонстративно отсела. Наша классная руководительница проявила максимум понимания – она поддержала Альбертину, а затем по настоятельным требованиям учащихся собрала внеочередное родительское собрание, вердикт которого был неутешителен: все присутствовавшие были против того, чтобы я, дочь убийцы, училась в классе с их чадами! Директриса пыталась уверить родителей, что никакой моей вины нет и что подвергать меня бойкоту не соответствует социалистическим идеалам. Кто-то из влиятельных папаш, имевших знакомых среди власть имущих, надавил на директрису, и та, вызвав к себе в кабинет меня вместе с мамой, пряча глаза и постоянно подливая себе воды в стакан, заявила, что лучший для меня выход – на время покинуть школу. Мне без разговоров выписали справку о мнимой болезни и освободили от школьных занятий до конца года.

Да, система в который раз проявила полное безразличие к человеческой судьбе! Однако будем откровенны – была бы я сама согласна с тем, чтобы моя возлюбленная дочурка или любимый сынишка сидели за одной партой или ходили в один класс с девочкой, чей отец убил тридцать трех человек и съел их сердца? Конечно же, на Виолетту нельзя возлагать ответственность за деяния Вулка Климовича, но на месте родителей я бы поступила точно так же и голосовала обеими руками за то, чтобы Виолетта покинула класс! Вне всяких сомнений, это жестоко, антипедагогично и аморально, но ребенок дороже всего!

– Если бы только фактическое отчисление из школы, – заметила Виолетта, откинувшись на спинку кресла. – В последний день, когда я пришла туда, меня ждал «сюрприз» – в моем шкафчике в раздевалке кто-то сломал замок, а снаружи на створку двери приклеил большой плакат, изображавший, по мнению детей, моего отца – косматую рожу то ли черта, то ли демона с загнутыми бараньими рогами, кривыми желтыми клыками и выпученными безумными глазами. А на дверце красной краской было написано: «Дочь людоеда!»

Я обеспокоенно заерзала в кресле. Дети, которым подобную идею подбросил кто-то из взрослых, не знали пощады. Каюсь, но если бы Виолетта, с которой мы практически ровесницы, ходила в мою школу, то я была бы в числе активистов по гонениям на нее!

– Во время уроков мои одноклассники, с которыми у меня всегда были отличные отношения, вели себя ужасным образом, демонстрируя свою неприязнь. Мне в затылок стреляли жеваной промокашкой через трубочки, сиденье измазали чернилами, высморкались в тетрадку. Учителя делали вид, что ничего не замечают, а я понимала, что они полностью одобряют поступки детей! Еще бы, ведь мой отец был не просто проворовавшимся директором овощной базы, пьяным лихачом, сбившим пешехода, или противником коммунистического режима, – он был убийцей! Хотя в газетах следствие по делу отца освещалось крайне скупо, «брехучий телефон» работал безотказно. Впрочем, в случае с Вулком даже ничего не требовалось выдумывать – деяния моего отца были настолько мерзки и жестоки, что никто не смог бы изобрести подобное!

– Виолетта, может быть, вам не стоит… – вставила я, но она не обратила на мою слабую попытку остановить поток воспоминаний ни малейшего внимания.

– Знаете, Дана, что произошло после окончания последнего в тот день урока – физкультуры? Во время занятия меня то и дело ударяли в спину, якобы случайно, несколько раз швыряли в лицо мяч, толкали на пол. А потом, в раздевалке… Мои подруги оплевали меня и отобрали одежду, оставив абсолютно голой. Затем в раздевалку ввалились мальчишки, тыкавшие в меня пальцами, нагло гоготавшие и рассуждавшие о том, помогала ли я отцу освежевывать трупы. А учитель все не появлялся, он сидел у себя в комнатке, заполнял журнал и делал вид, что не имеет ни малейшего представления о происходящем. Не знаю, сколько это длилось, мне показалось, что целую вечность. Только появление уборщицы с ведром и шваброй положило конец этому ужасу.

Я, испытывая непонятное чувство вины, кашлянула. В отличие от Виолетты, в школе у меня никогда не возникало проблем, я была заводилой и главой одной из самых могущественных подростковых группировок, которая – каюсь! – третировала слабых.

– Ну, а дальше все было очень просто, – сказала Виолетта абсолютно спокойным тоном. – Вулка признали виновным и расстреляли, мама развелась с ним еще до приведения приговора в исполнение – все оформили в течение двух дней, и ей выдали новый паспорт, где стояла ее старая фамилия: она перестала быть Мартиной Климович, а стала Мартиной Лурье. Вскоре мы переехали из Экареста в провинциальный городок у моря, где я снова пошла в школу. Никто не подозревал о том, что мой отец – Вулк. Мама всем говорила, что ее муж погиб во время несчастного случая на химическом комбинате. Я с отличием окончила школу и, несмотря на сопротивление со стороны мамы, выбрала стезю психиатра. Она до последнего дня была уверена, что это они, врачи, виноваты в смерти Вулка – его признали вменяемым и расстреляли, хотя, вероятнее всего, мой отец был вне себя и его надлежало заключить в психиатрическую лечебницу.

Виолетта замолчала, я не знала, что сказать. Чтобы сгладить неловкость, я взяла чашку с чаем, сделала большой глоток и взвыла от боли – как я могла забыть, что это кипяток! Моя неловкость сняла напряжение.

Зазвонил телефон, Виолетта снова выслушала рассказ своего шефа и, повесив трубку, пояснила:

– Профессор Компанеец помещена в мемориальный больничный комплекс. С ней все в порядке, если не считать шока и легких повреждений в области шеи.

– Я навещу Киру! – воскликнула я и, повинуясь внезапному импульсу, добавила: – Уверена, что профессор будет рада и вашему визиту, Виолетта! Вы ведь с ней коллеги.

– Конечно, – сказала та, и мне показалось, что тон ее несколько фальшив. – Кира Артемьевна – великолепный специалист, одна из ведущих ученых в области психологии серийных маньяков.

Виолетта что-то от меня скрывала.

– Профессор Штайн сказал, что полиция занимается расследованием нападения на Киру Артемьевну. И вроде бы… вроде бы первоначальная версия о том, что сосед с собакой спугнул бандита, не подтверждается. Теперь исходят из того, что этот субъект… добровольно принял решение не причинять вреда профессору Компанеец. И…

– Что еще? – я навострила уши.

Лурье замялась, решая, стоит ли посвящать меня в детали, известные только следствию.

– Нападавший оставил записку со словами: «Ты меня убила. Но я вернулся. Твой черед еще придет». И подпись…

– Вулк! – выдохнула я. – Как занимательно, Виолетта. Ой, извините! Этот тип воображает себя Вулком Сердцеедом и одновременно вашим отцом! Уверена, что полиции не составит труда найти этого шизика!

Доктор Лурье произнесла:

– Я каждый день имею дело с, мягко говоря, невропатическими личностями, Дана. В большинстве своем мы, то есть те, кого принято именовать безликим словом «нормальные», уверены в своем превосходстве. Многие из сумасшедших на редкость хитры, а по уровню интеллекта намного превосходят нас. Недооценивать их опасно!

Мне стало не по себе. Я, повинуясь журналистскому инстинкту, задала абсолютно бестактный вопрос:

– Виолетта, а вы любили его? И не жалели ли вы, что… что вас лишили отца?

– Вулк Климович совершил преступления, которым нет прощения, и он понес за них заслуженное наказание, – отчеканила, как будто читая книгу, Виолетта.

– Да, но, к примеру, дети некоторых нацистских преступников, на совести которых уничтожение миллионов невинных, уверяют, что их отцы были любящими, добрыми и вообще – лучшими из лучших!

Виолетта не пожелала продолжать беседу. Зазвонил телефон, на этот раз мой мобильный. Я услышала кудахтающий голосок Веточки:

– Дана, где ты? Ты умчалась так стремительно. С тобой все в порядке?

Суетливая, назойливая, бестактная Вета, которую я нежно люблю как младшую сестренку! И так же, как туповатую и нерасторопную младшую сестренку, ненавижу! Кто еще позвонит мне на мобильный и поинтересуется, все ли со мной в порядке?

– Все в порядке, Веточка, – сказала я. – Я ушла по-английски, потому что… мне требовалось решить одну проблему.

– Ты готовишь новую сенсационную передачу? – в голосе Веты сквозило благоговение.

– Что-то в этом роде, – ответила я.

– Ой, как классно! Только, прошу тебя, сегодня больше ни одной сигаретки! Это же так вредно!

Не стоит ей пока говорить, что я пыталась остановить убийцу и познакомилась с дочкой маньяка, – Веточка, особа на редкость неуклюжая, пугливая и анемичная, питает глубокую неприязнь к грызунам, лающим собакам и курящим мужчинам, а однажды, увидев на столе крошечного паучка, который свалился с потолка, подняла такой визг, что к ней в кабинет сбежалось полтелецентра – многие думали, что нас взяли в заложники бородатые террористы.

– Дана, а мне можно уходить? – задала она виноватым голосом коронный вопрос.

– Ты еще на работе? – завопила я. Часы показывали половину одиннадцатого. – Марш домой, Веточка, и учти, я позвоню через сорок минут и проверю – ты должна быть в пижаме в своей уютной кроватке вместе с плюшевым мишкой!

Прочитав секретарше наставления и дав «честное пионерское», что курить больше сегодня не буду, я заявила, обращаясь к доктору Лурье:

– Предлагаю съездить завтра утром к Кире. Мне все равно требуется быть в телецентре не раньше полудня.

– Но моя работа… – попыталась сопротивляться Виолетта.

Отчего-то она не хотела принести хвостатый ананас и пару плюшек нудной профессорше. Я тоже отправлялась к Кире не из чувства человеколюбия: мне требовалось узнать эксклюзивные подробности нападения!

– Возьмите отгул, ваш шеф поймет! – успокоила я ее. – Хотите, я с ним сама поговорю? – И спросила у Виолетты: – Как вы думаете, кто стоит за всем этим? Я склоняюсь к мысли, что это – проделки вошедшего в фазу пубертата подростка.

Виолетта резко ответила:

– Я так не думаю!

– Но тогда кто? – меня разбирало любопытство. – Вы ведь эксперт, Виолетта! Отчего кто-то решил копировать убийства Вулка Сердцееда и вашего папы? Впрочем, кишка у этого незадачливого копииста оказалась тонка – даже Киру как следует прирезать не смог! Этот самоназванный Вулк, как и все мужчины, хвастлив, чванлив и никогда не выполняет обещанного женщине!

Виолетта схватила меня за руку и прошептала:

– Дана, не шутите так! Клянусь вам, что я узнала голос. Голос вы можете вспомнить, если услышите его десятилетия спустя.

– Так что же с голосом? – беспечно заявила я. – Если вы знаете, кому из ваших знакомых или, возможно, экс-пациентов он принадлежит, тогда позвоните в полицию, и мерзавца арестуют. Он что, сидел у вас в психушке?

Доктор Лурье сняла очки и, близоруко щурясь, ответила:

– Я готова поклясться, что и голос, и почерк принадлежат моему отцу, Вулку Климовичу!

В голове у меня была каша.

– Но уважаемая госпожа доктор, ваш отец Вулк Климович, согласно приговору народного суда Социалистической Конфедерации Герцословакия, был расстрелян двадцать лет назад.

– Во время оглашения приговора мой отец… он кричал, что вернется и отомстит всем, кто разрушил его жизнь, – сдавленным шепотом сказала Виолетта. – Я посещала архивы и рылась в документах. Все его угрозы зафиксированы в стенограмме. Профессор Компанеец была в комиссии психиатров, которые пришли к выводу о вменяемости Вулка, что, в свою очередь, привело к его казни.

– И вы хотите сказать, что ваш батюшка восстал из мертвых, дабы мстить за поруганную честь? Он вселился в тело какого-нибудь бедолаги, овладел его разумом, к нему присоединился и мятежный дух Вулка Сердцееда, убивавшего проституток в 1923 году? И вся эта гоп-компания шастает по современному Экаресту в поисках виновных?

Виолетта сердито парировала:

– Задача следствия – установить личность виновного. Я же могу дать руку на отсечение, что это был голос моего отца! И почерк на открытке тоже его!

– Этого не может быть! – отрезала я, чувствуя, что мне сделалось не по себе. В подземных казематах Института судебной психиатрии бесновался кто-то из пациентов, завывая по-волчьи и перемежая это диким, нечеловеческим хохотом.

– Тишайший и милейший человек, – повторила я, внимая переливам волчьего воя. – Доктор, а вам не страшно работать в подобном месте?

– Нет, я привыкла, – ответила Виолетта, но в ее глазах мелькнули зловещие искорки. – Моя задача – не карать или осуждать наших пациентов, а облегчать их страдания и вникать в суть их проблем, чтобы эффективно бороться с подобными явлениями у других людей.

Я взяла домашний телефон Виолетты Лурье, мы договорились, что навестим профессора Компанеец в девять утра. Доктор проводила меня до выхода, я миновала надутых охранников, показала им язык и поехала домой.

Только в пути я ощутила усталость и напряжение последних часов. Сколько же всего произошло! Я все возвращалась в мыслях к разговору с Виолеттой. Она уверена, что слышала голос отца, а субъект, напавший на профессоршу, подает себя, как реинкарнацию двух Вулков. Наверняка Виолетта ошиблась – она ведь пережила так много, поэтому не исключено, что подсознание сыграло с ней жестокую шутку: подспудно страдая от отсутствия отца и одновременно вынужденная его ненавидеть, Виолетта искала Вулка, и когда неуравновешенный тип заявил на всю страну, что он – Климович, наступило временное затмение разума, и доктор уверила саму себя, что услышала голос отца.

Обитала я в элитном жилом комплексе под названием «Авалон» – судя по всему, архитектор был большим поклонником фэнтези. Бетонно-стеклянная башня располагалась на берегу Экарест-реки. Я миновала шлагбаум с постом охраны и прошла в холл, выложенный цветными мраморными плитами. Вулк, даже если захочет, не проникнет ко мне в апартаменты – в отличие от здания, где жила Кира, «Авалом» охранялся на редкость добросовестно.

Через минуту я была дома. Первым делом я приготовила себе чашку крепчайшего эспрессо и включила компакт-диск с ноктюрнами Шопена. Удостоверившись, что на автоответчике только два сообщения (причем оба – от разумницы Веточки, напоминавшей, что курить… мда…), я позвонила малышке, пожелала ей спокойной ночи и, прихватив начатую бутылку белого вина, отправилась принимать ванну. Погрузившись в горячую воду, покрытую радужной пеной, я прокрутила в уме сценарий завтрашней программы. Отпивая из бокала вино, я никак не могла забыть события прошедшего дня. Мне даже показалось, что кто-то смотрит мне в затылок, поэтому пришлось поменять позу в ванне и развернуться к двери лицом. Страх не исчез, он перебрался на периферию сознания. Опустошив бутылку, я самоизвлеклась из остывающей воды и облачилась в махровый халат.

Часы показывали без пяти час, я включила телевизор. Новости уже прошли, уступив место старым фильмам ужасов, второсортным триллерам и эротическим «шедеврам». Я остановила свой выбор на третьей части «Кошмара на улице Вязов»: красномордый дядя Фредди Крюгер, которому не помешало бы почаще пользоваться кремом против обветривания и пилингом с абрикосовыми косточками, гонялся по котельной за очередной чересчур грудастой школьницей-переростком. И в итоге прикончил Лолиту, выпрыгнув на нее из клубов пара и вонзив в грудь стальные когти. Подобные сцены меня всегда забавляли. Монстр в старой шляпе и полосатом свитере давно превратился в комического персонажа и, вместо того чтобы нагонять страх, заставлял смеяться. Или в жизни всегда так: то, что вначале кажется нам пугающим, превращается со временем, от переизбытка страха, в смешное? В случае с Фредди в подобной реакции виноват клишированный сценарий, навязчивый пиар и безбожная эксплуатация запоминающегося образа. Хотя в одном создатели киноэпопеи о Фредди правы – море крови всегда привлекает к себе внимание толпы и служит великолепной рекламой всяческой чуши.

Мне подумалось, что ситуация с Вулком сходная: кто-то пытается уверить общественность в том, что Сердцеед и Климович воскресли, вернее, слились воедино. Дешевый пиар! Мне стало стыдно за свои страхи, хотя непонятное мерзкое чувство, как скользкая змея, притаилась где-то в душе.

Я не заметила, как заснула в мягком кресле. В себя я пришла от какого-то постороннего шума. Встрепенувшись, я на мгновение поверила, что ко мне в квартиру проник Вулк. Потом я поняла, насколько смешны мои страхи – Фредди закончился, его сменили девицы с силиконовыми прелестями, соблазнявшие бравых полицейских. Терпеть это было не в моих силах, я решила отправиться в постель.

Сонливость, как это и бывает после недолгого, но интенсивного всхрапа, исчезла, однако стрелки часов убедили меня, что пора баиньки. Я же обещала Виолетте Лурье в девять часов как штык прибыть в мемориальную больницу. А сейчас без семи минут два.

Я направила свои стопы в спальню и, проходя мимо резного столика, заметила, что мигает красная лампочка автоответчика. Пока я проспала большую часть злодеяний Фредди, кто-то позвонил мне. О, только бы не беспокойная Веточка, готовая осчастливить меня своей «гениальной» идеей в три часа ночи и желающая напомнить, что капля никотина убивает тираннозавра. Или это доктор Лурье, которая отчего-то не горит желанием навестить профессоршу. Они что, на ножах?

Почесав левую пятку, я решила заслушать сообщение. Я нажала клавишу, раздалось шипение и хрипы, и знакомый сиплый голос оповестил:

– Дана, я рад, что ты снова внимаешь моим словам. Ты познакомилась с моей дочкой, она ведь красавица, правда? Но это не убережет ее от трагического финала – открою тебе свое сокровенное желание: я всегда хотел убить ее! И скоро, очень скоро, я это сделаю. Но прежде я разделаюсь с Кирой. И с тобой. Уверен, что ваши сердца придутся мне по вкусу! Кстати, жди сюрприза! Доброй тебе ночи и сладких грез, Дана! До скорой встречи. Твой Вулк.

В глазах у меня потемнело, я пошатнулась и, не удержавшись, шлепнулась на мягкий пушистый ковер. Как этот сумасшедший узнал мой телефонный номер?

Я стерла запись, вырвала телефонную вилку из розетки и отправилась на второй этаж, чтобы пасть в объятия Морфея. Но заснуть я, конечно же, не смогла.

Я проворочалась с боку на бок до начала четвертого. Несмотря на приказ телу расслабиться, мой мозг лихорадочно анализировал события. Время от времени я приподнимала голову, поглядывая на второй телефонный аппарат, установленный на трюмо у изголовья. Время тянулось нескончаемо медленно. Без десяти четыре я поднялась с кровати и спустилась на кухню. Что меня так взбудоражило – кофе, знакомство с Виолеттой или… телефонный звонок человека, заявившего, что он – расстрелянный два десятилетия назад Вулк Климович? Ах да, Климович вкупе с Сердцеедом.

Усевшись перед компьютером, я зашла в Интернет и попыталась разыскать информацию об обоих Вулках. Машина выдала мне массу полезных и бесполезных сведений, причем большая часть фактов имела отношение к папаше Виолетты.

Я лицезрела его фотографию – крупный, рослый мужчина с лысой головой, квадратной челюстью и удивительно красивыми карими глазами. О Вулке Климовиче было написано несколько книг и даже снят фильм. Как и говорила Кира, младенца Вулка (надо же, и маньяки, как, впрочем, и безжалостные диктаторы наподобие Мао, Гитлера, Сталина или Пол-Пота, были когда-то розовощекими младенцами!) нашли в шляпной коробке, которую кто-то подложил в детский приют осенью 1925 года. Интересно, а если бы младенца так и не нашли и он бы умер, не было ли это наилучшим решением? Но кто мог знать, что из брошенного на произвол судьбы и обреченного неизвестными родителями на смерть малыша вырастет жестокий маньяк-каннибал!

Климович учился на повара, но по специальности работал недолго (о, жуткая ирония – поварские навыки он потом использовал при расчленении жертв). Судя по всему, свое первое убийство он совершил в 1943 году в возрасте семнадцати лет – после явления ему во сне Сердцееда. Климович утверждал, что жертвой была девочка-цыганка. В Герцословакии, оккупированной в то время войсками Третьего рейха, никому не было дела до смерти представительницы так называемой «нации бастардов». Вулк впоследствии заявлял, что сделал это, желая утолить голод: детский дом, где он воспитывался, был расформирован, Климович, чтобы не идти на фронт сражаться за идеалы бесноватого фюрера, сбежал и скрывался в трущобах и лесах. Вулк заявил следователям, что съел все внутренние органы своей первой жертвы, в особенности ему понравилось сердце. Факт этого убийства доказать не удалось, но никто не сомневался, что Вулк не обманывал. Затем последовал перерыв – война закончилась, монархия пала, Герцословакия начала строить социализм. Вулк отслужил в армии и поступил в кулинарное училище. По его словам, в период с 1945 по 1954 год он убил еще дюжину человек, сердца которых съел, а остальное мясо выгодно продал. В 1954 году его арестовали за спекуляцию мясными изделиями, приговорили к трем с половиной годам лагерей, два с половиной из которых Вулк честно оттрубил и был досрочно освобожден за образцовое поведение. С 1954 по 1976 год он, по собственному заявлению, вел ничем не примечательную жизнь, подался на стройку, где скоро стал прорабом и, о ирония судьбы, строил помпезное здание Верховного суда Герцословакии, где его судили и приговорили к расстрелу. Климович был образцовым гражданином, нелюдимым и некомпанейским, однако непьющим и следящим за здоровьем.

Женился он поздно, в 1973 году, однако вел, с коммунистической точки зрения, как до свадьбы, так и после нее на редкость разгульный образ жизни – встречался с дамами, часто замужними, приставал к женщинам на улицах и даже снял квартиру, где регулярно устраивал оргии – а также хранил в холодильнике части тел жертв. И женщины, как ни прискорбно, были от Вулка без ума, прельщаясь то ли его удивительными карими глазами, то ли ненасытным сексуальным темпераментом! О его семье не было ни слова, только в одной из статей фраза о том, что жена Климовича развелась с ним еще до вынесения судом приговора. В середине семидесятых Климович, который к тому времени уже давно подумывал возобновить кровавые пиршества, пришел к выводу, что от старости и физического распада его спасет одно – регулярное поглощение человеческой плоти, в частности сердец, в которых, согласно мифологии многих народностей, сконцентрирована душа и телесная сила. В марте 1976 года он вышел на тропу войны и совершил первое убийство из нового цикла. Так длилось девять лет, до ареста Климовича 19 июля 1985 года. Ага, в каждом сообщении встречался весьма важный пункт: «Вулк Климович был расстрелян в ночь с 24 на 25 декабря 1985 года».

О его не менее знаменитом, но так и не идентифицированном собрате, Вулке Сердцееде, информации было гораздо меньше. В основном несколько стандартных предложений: восемь жертв – девиц легкого поведения – с ноября по декабрь 1923 года, особо жестокая манера убивать, игры в «кошки-мышки» с прессой (некто, заявлявший, что он – Сердцеед, переписывался с редакцией одной из экарестских желтых газет, после того как листок выразил сомнения в обоснованности претензий автора на личину Вулка, журналисты получили посылку – в ней лежало сердце одной из жертв со следами укуса). Жестокость убийств возрастала в хронологическом порядке – если у первых жертв были вынуты сердца, то две последние дамы были превращены почти в фарш, а внутренности раскиданы по комнате. Как обычно, к этому прилагался список возможных кандидатов в Сердцееды – лейб-медик профессор Вадуц, наследный принц Венцеслав, известный художник-дадаист, шеф столичной полиции, студент-алкоголик, подозрительный мясник, разорившийся аптекарь, польский эмигрант и русский фельдшер, попавший позднее в психушку, молодой воспитатель, уволенный из мужской гимназии за недостойные действия в отношении своих подопечных, смертельно больной стряпчий, несколько анархистов и революционеров и прочая, прочая, прочая.

На одном из сайтов, посвященных наиболее известным серийным убийцам, Вулку Сердцееду было отведено достойное место в компании Джека Потрошителя, «дяди Фрица» Хаармана[8], Чарльза Мэнсона[9], Андрея Чикатило и иных кровожадных упырей. Там же я обнаружила и несколько старых фотографий: каморка одной из проституток – грубо сколоченный стол, кровать, залитая чем-то черным (конечно же, кровью), удрученный полицейский, а на стене – слова, выведенные кровью: «Это – третья жертва! Часть сердца я съел, остаток же дарю полиции. Поймайте меня, если сможете! Нежно любящий вас Вулк Сердцеед». На столе было заметно нечто, напоминающее корнеплод, – это и была часть человеческого сердца.

Другая фотография изображала жертву преступления – лицо молодой женщины обезображено (маньяк выколол ей глаза, выбил передние зубы, исполосовал щеки и лоб), а затем взрезал ее, причем тогдашние эксперты установили, что весьма профессионально, как сделал бы это хорошо разбирающийся в анатомии и имевший опыт в обращении с трупами человек. Впрочем, был ли Вулк человеком? Глава столичной полиции, увидев изуродованную жертву, потрясенно заявил: «Это деяния не человека, а дьявола!»

Имевший опыт в обращении с трупами… Что за чудовищная фраза! Ведь именно Вулк и сделал несчастных девиц трупами! Последнее убийство произошло 25 декабря 1923 года. Я вздрогнула и раскрыла свернутый документ, посвященный Вулку Климовичу. Так и есть, Климовича расстреляли в ночь с 24 на 25 декабря 1985 года. История любит подобные зловещие ухмылки: Сердцеед прекратил свою кошмарную деятельность ровно за 62 года до того, как был казнен Климович, утверждавший, что является сыном и реинкарнацией первого Вулка. Жуткое совпадение. Или, подумалось мне внезапно, это вовсе и не совпадение?

Зевнув, я почувствовала долгожданную усталость. Я решила не подниматься в спальню, а прилегла на диване в гостиной. Долго мучиться мне не пришлось – заснула я моментально. Разбудил меня мелодичный звонок в дверь. Я потянулась и посмотрела на часы – было около восьми. Через час мне надлежало быть в больнице!

Босиком я подбежала к двери и посмотрела в глазок. В коридоре стоял молодой человек в униформе, державший в руках пакет. Я раскрыла дверь.

– Госпожа Драгомирович-Пуатье? – спросил он и, получив утвердительный ответ, пояснил: – Служба доставки почтовых сообщений! На ваше имя поступил пакет.

Я пожала плечами и, расписавшись, получила небольшую коробку. Курьер удалился, а я, закрыв дверь, прошла на кухню. Мое имя и адрес были отпечатаны на квадратном листке бумаги, приклеенном к коробке. Отправитель не значился. Интересно, это от кого? И по какому поводу? До моего дня рождения еще далеко. Или я пропустила какой-либо праздник?

Я включила радио: шел сюжет о нападении на профессора Компанеец и похищении у нее дискеты с романом про двух Вулков. Вооружившись ножницами, я вскрыла пакет и извлекла из него нечто, завернутое в тонкую бумагу. Сорвав ее, я обнаружила пластмассовую коробочку.

Ко дну ее липкой лентой был приклеен конверт. На нем значилось мое имя. Почерк показался мне смутно знакомым, и, только разорвав конверт, я поняла, кто является автором.

«Дана! Я обещал, что ты получишь небольшой, но чрезвычайно приятный сюрприз. Я сдержал слово – убил! Учти – тебе осталось недолго наслаждаться жизнью! Я сделаю с тобой то же, что сделал с моей первой жертвой. Ибо я вернулся! Любящий тебя до мозга костей Вулк».

Сумасшедший продолжает терроризировать меня! От ночных страхов не осталось и следа. Я и поверить не могла, что всего пару часов назад тряслась от ужаса и воображала, что кто-то бродит по квартире с твердым намерением вырвать мое сердце.

Так что же Вулк прислал мне? Первым делом я налила себе в бокал кофе, сдобрила его сливками и сахаром, тщательно размешала и, усевшись на высокую табуретку перед барной стойкой, придвинула к себе пластмассовую коробку. В ней находилось что-то небольших размеров. Не без труда я поддела ногтями крышку. Вообще-то стоило вызвать полицию, наверняка этот лопух Вулк оставил где-нибудь свои отпечатки. Я так и сделаю, но прежде мне хотелось во что бы то ни стало взглянуть на его «сюрприз».

Если до этого я считала Вулка назойливым, но по сути своей безобидным малым, то «сюрприз», лежавший на дне коробочки для хранения пищевых продуктов, полностью переменил мое мнение. Я придвинулась к барной стойке и еще раз взглянула на содержимое посылки.

Нет, я не страдала галлюцинациями, и разбушевавшееся воображение не сыграло со мной злую шутку. В лужице свернувшейся крови лежало сердце. Отчего-то я не сомневалась, что оно принадлежало не животному, а человеку! Мне сделалось дурно, и я, подавив рвотный рефлекс, бросилась к телефону. Страх снова объял меня, на глаза навернулись слезы. Боже мой, этот зверь совершил убийство! Я не сомневалась, что вновь объявившийся Вулк поступил так же, как и его знаменитые предшественники, – он вынул сердце из груди почти живой жертвы!

– Полиция? – спросила я, набрав дрожащими пальцами знакомый с детства телефон из трех цифр. – Мне срочно требуется помощь! Я получила посылку от человека, воображающего себя Вулком Сердцеедом и Вулком Климовичем. Да, да, вы не ослышались. В посылке находится человеческое сердце! Немедленно приезжайте!

Инспектор Кранах

1 ноября

Инспектор Фердинанд Кранах припарковал свою старую белую «Тойоту» в неположенном месте – другого выхода не оставалось. Часы показывали половину шестого утра, и звонок о том, что в одном из домов Ист-Энда обнаружен труп зверски убитой женщины, вырвал его из тревожного короткого сна.

Кранах, высокий мужчина лет тридцати пяти, с трехдневной щетиной на щеках и короткими, жесткими, как проволока, темными волосами, в которых пробивалась ранняя седина, облаченный в помятый черный плащ с красным шарфом и кожаные перчатки, подошел к оцепленному полицейскими и огороженному по периметру желтой лентой с надписью «Место преступления. Вход строго запрещен. Полиция Экареста» подъезду пятиэтажного панельного дома. Несмотря на ранний час, около фонаря, ярко освещавшего пятачок перед входом в подъезд, толпилось десятка два зевак – в основном девиц легкого поведения, бомжей и алкоголиков. За прошедшие сто лет мало что изменилось – Ист-Энд, как и в начале двадцатого века, был кварталом сомнительных развлечений, секс-шопов, баров и клубов с подозрительной репутацией и местом обитания великого множества «ночных бабочек». Ситуацию пытались исправить еще герцословацкие короли, правившие страной до 1947 года, но потерпели поражение, и даже коммунистические лидеры, пришедшие им на смену, не смогли с корнем вырвать сорную траву: в те времена проституция была уголовно наказуема, старинные кособокие домишки в Ист-Энде снесли, заменив их страшными стандартными пятиэтажками, в которых поселили ударников социалистического труда и матерей-одиночек.

Через несколько лет власти столицы с удивлением и негодованием заметили, что в Ист-Энде, который планировалось сделать местом жительства образцовых коммунистов, за закрытыми дверями и плотно опущенными шторами вовсю процветает порок. Как из небытия, словно притягиваемые аурой прежних развеселых времен, в Ист-Энде возникли замаскированные под сауны, маникюрные и массажные салоны бордели, центры по продаже наркотиков, запрещенной порнографической литературы, казино, перевалочные базы фальшивомонетчиков, фарцовщиков и мошенников.

Борьба с ними велась с переменным успехом, многие самонареченные властители Ист-Энда исчезли в тюрьмах и лагерях, но на их место приходили другие, поддерживавшие дружеские отношения с членами Политбюро и их детьми, стремившимися к официально запрещенным в коммунистической Герцословакии удовольствиям. Ходили слухи, что единственная дочь престарелого генерального секретаря бывала частым гостем в Ист-Энде, как и представители бомонда, у которых прогулка по экарестскому кварталу развлечений считалась высшим шиком.

После краха коммунизма Ист-Энд дал новые всходы, подобно ядовитым грибам, чьи споры оказались на навозной куче, – не прошло и пары месяцев после провозглашения в стране демократии и многопартийной системы, как последние честные граждане покинули этот район, вытесненные угрозами и страшной ночной жизнью. Ист-Энд обрел официальный статус огромного притона. Самые гнусные преступления происходили именно там, но и самые большие деньги зарабатывали там. Согласно слухам, кое-кто из руководителей страны и столицы получал колоссальные прибыли и являлся владельцем множества злачных заведений в Ист-Энде.

– О, доброе утро, инспектор! – сказал один из полицейских, поеживаясь. – Ребята уже работают.

Он приподнял желтую ленту, пропуская Фердинанда Кранаха к подъезду. Инспектор слышал обрывки разговоров, которые вели между собой проститутки и бездомные.

– Как пить дать, Лайму кокнули. Только ее и не хватает. Она же на последнем этаже снимает комнатушку.

– Ее, ее пришили, я точно знаю! Ее Тихон нашел – вернулся из кабака, а Лаймы нет. Девчонки, конечно же, сказали, что она с клиентом ушла, а он не поверил. Знает эти трюки. Ну, и отправился к ней в квартирку. Я сама видела, как он опрометью из подъезда через пять минут вылетел, весь трясется, харя перекошенная и бледная, как будто с призраком столкнулся.

– Ого, и что же такое произошло, чтобы Тихон полицаев вызвал? Если клиент Лайму зазвездачил, он бы без лишнего шума и гама спустил ее тело в канализацию или утопил в реке.

– Судачат, что там настоящий маньяк потрудился. Тихон труханул, решил: наверняка, если он от тела избавится, а потом это всплывет, он станет первым подозреваемым.

– Может, он полицаев для отвода глаз вызвал, алиби себе создает. Вроде того: вот, смотрите, какой я законопослушный гражданин, пришел к Лайме, а она мертвая! А он сам ее до этого и порешил?

– Если Тихона засадят, никто плакать не будет. А Лайме вот не повезло. Славной и компанейской девкой была, справедливой и доброй, правда, чуток нервной, но что поделать, у нее же дочка даун. Да и мальчишка в школу ходит. И кто теперь будет за ними смотреть? Наверняка в сиротский дом отправят. А она так их любила…

Инспектор Кранах, прибыв на место преступления, всегда прислушивался к разговорам, которые велись в толпе зевак, зачастую так можно было узнать очень много полезных сведений.

Он прошел к подъезду с облупившимся козырьком, там был еще один полицейский.

– Доброе утро, инспектор, вы позавтракали? – спросил он. Кранах ответил:

– Не успел, только проглотил стакан сока и бутерброд с колбасой наспех.

– Ну и хорошо, – произнес одобрительно полицейский, – а то картинка в квартире жертвы, скажу вам, не из приятных. Я без малого двадцать лет ишачу, думал, что все на свете повидал и ничем меня больше не проймешь, но такое… Меня наизнанку вывернуло, когда я увидел эту несчастную. Вернее, то, что от нее осталось!

Фердинанд Кранах резво поднялся на последний этаж, крайняя дверь справа была распахнута настежь. Несколько человек стояли на лестничной клетке и молча курили.

– Инспектор, доброе утро! – сказал один из них, невысокий тонкий голубоглазый блондин лет двадцати с небольшим в короткой коричневой замшевой куртке. – Хотите?

Он протянул Кранаху красно-белую пачку сигарет. Тот покачал головой и ответил:

– Нет, Марек, я же бросил. Ты произвел осмотр места преступления?

Блондин Марек, помощник инспектора Кранаха, тяжело вздохнул и, глубоко затянувшись, ответил:

– Я тоже думал, что бросил. Полтора месяца продержался, самое страшное уже позади, считал, что избавился от дурной привычки. Но когда посмотрел на девицу, которую он здесь искромсал, так курить потянуло, что я не сдержался.

– Он? – изогнул бровь инспектор Кранах. – Убийца уже пойман? Если так, то отчего вызвали меня?

Кранах считался одним из лучших полицейских столицы, его никто не любил из-за неуживчивого характера и ярко выраженного индивидуализма, зачастую переходящего в эгоизм, но уважали за блестящие аналитические способности, презрение к опасности и способность докопаться до подоплеки любого преступления, каким бы сложным и запутанным оно ни было. Инспектор специализировался на раскрытии убийств, совершенных серийными маньяками, и считался лучшим и незаменимым. Он мог в открытую грубить начальству, не подчиняться ему, а однажды, несмотря на приказ с самого верха, довел до завершения дело о тройном убийстве, установив, что виновным является сын вице-премьера страны. Кранаха едва не лишил жизни наемный убийца, который должен был положить конец его настырным изысканиям. Инспектор только чудом выжил, а история стала достоянием общественности: сын вице-премьера получил пожизненное заключение, его отец потерял теплое кресло.

Кранах справедливо считался одной из звезд столичной криминальной полиции. Даже недруги признавали, что слава не вскружила ему голову и не сделала его заносчивым, впрочем, характер у инспектора был несахарный. Не так давно, к его большому неудовольствию, к Кранаху приставили энергичного стажера Марека, в чьи обязанности входило не только перенимать опыт знаменитого коллеги, но и сделать того менее заносчивым.

Инспектор, раскусив планы начальства в две секунды, сначала игнорировал исполнительного, но не блещущего умом Марека, затем завалил его бумажной работой и доверил юноше пополнение базы данных на компьютере, с чем тот справился на удивление быстро, и в итоге понял – гениальный сыщик из стажера не выйдет, но тот вполне сгодится на роль расторопного помощника. Марек, с щенячьей восторженностью относившийся к легендарному инспектору, внимал каждому его слову, старался подражать ему в манере говорить и вести себя и каждый день по двадцать раз интересовался, когда же он получит возможность заняться «настоящим делом» – не копаться в документах или компьютере, а наконец-то выехать на место кровавого преступления.

Инспектор Кранах, которому надоел постоянный скулеж Марека, заявил, что тот готов к тому, чтобы сопровождать его, и уверил, что «следующее убийство – твой шанс отличиться». Марек воспрял духом и воодушевился, выразив желание, чтобы убийство было покровавее. Похоже, наивные мечты стажера сбылись.

Миновав Марека и прочих полицейских, Фердинанд Кранах переступил через порог квартиры. Ему часто доводилось бывать в подобных халупах – многие из них стали ареной беспощадных преступлений.

В крошечной прихожей инспектор столкнулся с судебно-медицинским экспертом, полным плешивым доктором лет шестидесяти. Тот как раз выходил из ванной комнаты.

– Ах, Фердинанд, доброе утро, – произнес он.

Инспектор в свойственной ему хамоватой манере пробурчал:

– За последние пять минут я слышу это идиотское приветствие черт знает в какой раз, доктор. Или утро в самом деле такое доброе?

Эксперт хмыкнул, потер запястьем правой руки, обтянутой эластичной перчаткой из латекса, крыло орлиного носа и ответил:

– Я бы так не сказал, инспектор. Кто-то приложил массу усилий, чтобы разделать несчастную проститутку. Когда я вошел в комнату, у меня создалось впечатление, что я попал на бойню. Изобретательный малый этот Вулк. Впрочем, вы сами можете лицезреть сей, с позволения сказать, пейзаж, вернее, натюрморт – живого там, в комнате, убийца ничего не оставил!

Судмедэксперт расхохотался собственной шутке, а инспектор Кранах прошел в единственную комнату квартиры. Тело лежало на кровати, над ним склонился пожилой фотограф, делавший серию снимков.

Доктор не преувеличивал: комната представляла собой кабинет ужаса. Создавалось впечатление, что кто-то опрокинул на пол и стены ведро багровой краски, но специфический запах не оставлял сомнений – это была кровь.

Инспектор внимательно обвел взглядом помещение и, повернувшись, обнаружил на стене, к которой он стоял спиной, расплывшиеся буквы. Доктор, усмехнувшись, заметил:

– Этот тип оставил нам эпистолярное наследие. Уверяю вас, надпись сделана ее кровью, – он указал рукой на жертву.

Кранах подошел к стене, оклеенной выцветшими синими обоями в косую белую полоску, и прочитал: «Я вернулся! Первое сердце я преподнесу в качестве подарка – остальные съем! На этот раз меня не остановить, ибо я воскрес из мертвых! Я – Вулк Сердцеед, но я же – Вулк Климович!»

– Оригинально, не правда ли? – заметил доктор. – Я сразу же понял, что сей тип копирует убийства Сердцееда. Тот, помнится, тоже оставлял на стенах надписи человеческой кровью и грозился потребить сердца на завтрак. Наверняка сумасшедший, ведь так, инспектор?

Фердинанд Кранах, не отвечая, подошел к жертве. Судебно-медицинский эксперт внимательно следил за лицом инспектора и подивился тому, что оно ничего не выражает – ни страха, ни отвращения, ни удивления. Вот ведь какая выдержка, подумалось доктору. Кранах склонился над телом женщины.

– Уверен, что убийца использовал хирургический инструментарий, в частности скальпель. Причем он сделал это не абы как, а со знанием дела. Как видите, Вулк, я буду называть его так, как он сам того пожелал, вскрыл несчастную путану, как треску, от шеи до лобка. Я произвел поверхностный осмотр, внутренние органы отсутствуют, в том числе и сердце. Некоторые из потрохов наш молодчик оставил в комнате, в непосредственной близости от бывшей хозяйки оных.

Кранах увидел деревянный стол, на котором возвышалось несколько бутылок, лежала половина багета, были рассыпаны упаковки презервативов. И там же, словно выставленные на витрине, лежали человеческие внутренности.

– Печень, селезенка, большая часть кишечника и правое легкое, – прокомментировал доктор. – А вот обе почки бесследно исчезли, как и сердце. Рискну предположить, что Вулк прихватил их с собой в качестве трофеев.

Внимание Кранаха что-то привлекло, он осторожно нагнулся и заглянул под кровать, на которой лежала жертва. Он извлек оттуда окровавленный скальпель.

– Ваши люди прошляпили важную улику, – сказал он, обращаясь к одному из полицейских чинов.

Тот покраснел и замотал головой. Скальпель опустили в пластмассовую банку. Доктор, повертев ее в руках, причмокнул губами и сказал:

– Вероятнее всего, при помощи этого инструментика Вулк и взрезал девицу. Произошло сие не раньше одиннадцати, но не позже двух ночи. Точно сказать не могу, так как время смерти определяют посредством измерения температуры печени. Но в абсолютном большинстве случаев печень у мертвеца находится в теле. А с этой девицей, как вы имели возможность лично убедиться, ситуация несколько иная. Не раньше одиннадцати, никак не раньше, вот что я скажу! Чтобы сделать окончательные выводы, потребуется подвергнуть вскрытию и без того вскрытую проститутку!

Судмедэксперт снова закудахтал, возникший в комнате Марек с гордостью произнес:

– Инспектор, вы нашли чрезвычайно важную улику! Не исключено, что на скальпеле сохранились отпечатки пальцев убийцы! Ему не повезло, что он допустил такую непростительную оплошность!

– Он намеренно оставил скальпель в комнате, – сказал хрипло Фердинанд Кранах. – И не думаю, что на нем обнаружатся отпечатки пальцев. Он начал игру, ставка в которой – человеческие жизни. Ему нужно признание и слава. Этот Вулк тщеславен, как стареющая примадонна. Кто она?

Марек судорожно сглотнул и, широко раскрыв голубые глаза, осторожно спросил:

– Кого вы имеете в виду, инспектор?

– Ну разумеется, не английскую королеву, – отрезал Кранах. – Женщина, кто она? У нее есть имя и фамилия?

– Лайма Бареева, – сказал один из полицейских. – Ее обнаружил…

– …сутенер, мне это известно, – оборвал его инспектор. Марек и судмедэксперт переглянулись.

– Инспектор, а откуда вам это известно? – задал вопрос стажер, и его взгляд упал на стол, где лежали внутренности Лаймы.

Лицо молодого человека перекосилось, из горла у него вырвался булькающий звук, и Марек опрометью бросился прочь из комнаты.

– Хе, зрелище не для слабонервных, – заявил доктор. – Гарантирую, что ваш стажер сегодня есть ничего не будет.

– Где он? – отозвался инспектор. – Этот самый сутенер по имени Тихон?

Настал черед других полицейских переглянуться. Инспектор Кранах оправдывал свою репутацию – он часто появлялся на месте преступления, вырванный телефонным звонком из постели, и уже знал кое-что о деле. Как это ему удавалось, никто не понимал, и многие были уверены, что Кранах обладает паранормальными способностями, чего Фердинанд никогда и не оспаривал.

– В соседней квартире, – ответил полицейский. – Она, кстати, принадлежит Тихону. Он любезно согласился предоставить ее в наше временное распоряжение.

Кранах вышел в прихожую и, распахнув тонкую фанерную дверь ванной комнаты, увидел Марека, судорожно харкающего в грязный умывальник. Стажер был донельзя бледен и напуган.

– Умойся и следуй за мной, – коротко распорядился Кранах. – Ты сам желал побывать на месте преступления, причем как можно более кровавого. Но теперь я вижу, ты к этому не готов.

– Инспектор! – взмолился Марек. – Обещаю вам, что такого больше не повторится. Я сам не знаю, что со мной происходит, мой желудок в полном порядке. Ой!

Он снова припал к умывальнику и закашлялся. Кранах хлопнул дверью. Реакцию мальчишки можно понять. Он и сам, когда лицезрел первый труп, грохнулся в обморок. Хорошо, что никто из свидетелей его позора не работает больше в полиции. Для всех он – флегматичный, лишенный эмоций чудо-инспектор Фердинанд Кранах.

Он прошествовал в соседнюю квартиру, которая мало чем отличалась от той, в которой было обнаружено тело Лаймы. Тихон, грузный субъект лет тридцати, бритоголовый, в кожаном пальто, с массой золотых перстней на коротких волосатых пальцах и толстенной цепью из желтого металла, завершающейся гигантским крестом, усыпанным камнями, сидел на продавленном диване с протертой обшивкой, из-под которой торчала желто-серая вата.

Увидев Кранаха, сутенер, застывший, словно в ступоре, вздрогнул – личность инспектора была ему очень хорошо знакома, как, впрочем, и его слава. Кранах во время полицейских операций застрелил трех убийц, а во время допросов подозреваемых особенно с ними не церемонился.

Пододвинув к себе стул и усевшись на него верхом, Кранах спросил:

– С какого собора ты его украл?

– Что? – просипел Тихон и потер похожие на разваренные пельмени уши. Его желтые кошачьи глаза не выражали ничего, кроме страха. – Что?

– Твой крест, с какого собора ты его спер? – продолжал Кранах.

Сутенер машинально схватился за золотое украшение и, сглотнув, по-глупому ответил:

– Я его не стырил, а купил, клянусь вам, инспектор, у старого еврея-ювелира купил, у меня даже чек имеется, все чин по чину!

Резко поднявшись, Кранах отшвырнул стул в сторону. Тот, ударившись о стену, затрещал. Тихон испуганно прижался бритым затылком к спинке дивана. Кранах навис над ним и медленно произнес, глядя в глаза задержанному:

– Ты был на месте преступления. Не сомневаюсь, что у тебя имелся повод убить Лайму. Она ведь тебя обманывала? За это ты ее и наказал, решив представить смерть проститутки как нападение маньяка.

– Нет, нет, инспектор! – затрясся Тихон. – Это не так, вы ошибаетесь! Она была одной из лучших моих работниц! И зачем мне руки марать, я бы просто ее выгнал на все четыре стороны…

Инспектор угрожающе молчал. Тихон, потея, заголосил:

– Я был в ресторане, вернулся – Лаймы нет. И девицы врут, я сразу просек. Сказали, что Лайма с клиентом, а я решил, что она к детишкам своим отправилась, она так пару раз делала. Я ее тогда проучил как следует… Ну в общем, поднялся я на этаж, чтобы проверить, может, она в самом деле работает. Дверь была приоткрыта. Я захожу, а там, там…

Толстые губы Тихона затряслись, он едва не ревел. Раздалась мелодия «Турецкого марша» Моцарта. Тихон подскочил и вытащил из кармана кожаного пальто крошечный мобильный телефон. Кранах вырвал у него телефон и швырнул его в стену. Мелодия смолкла.

– Инспектор, я к этому не причастен, клянусь вам! – заныл Тихон.

– Если так, то ты дашь своим девицам наставление рассказать мне все, что они знают. Если хотя бы одна из них что-то утаит или будет лгать, то поплатишься за это ты, – будничным, но от этого не менее угрожающим тоном произнес Кранах.

– Они все скажут, клянусь мамочкой, и если одна из стерв чего утаит, я сам ей по морде ботинком…

Кранах тряхнул Тихона за шиворот дорогого пальто и процедил:

– Я ужасно не люблю, когда меня перебивают, в особенности такие ничтожества, как ты. Ты позаботишься о детях Лаймы.

– Позабочусь, – с готовностью заявил Тихон. – Клянусь папой…

Фердинанд схватил его за мочку уха и потянул, сутенер взвыл, из глаз у него брызнули слезы.

– Вижу, что ты меня не понял, – продолжил инспектор. – Ты оплатишь дочери Лаймы, страдающей синдромом Дауна, пребывание в лечебнице на десять лет вперед. А ее сын продолжит ходить в гимназию.

– Но, инспектор, это же бешеных деньжищ стоит, эта дрянь Лайма мне и сотой части их не заработала. Ой-ой-ой!

Ногти Кранаха впились в мочку его уха, и он вывернул ее так, что кожа побагровела и напряглась, грозясь лопнуть.

– Все оплачу, клянусь бабушкой! Ой, как больно, инспектор! Отпустите, Христом заклинаю! Я все оплачууууу!

Инспектор отпустил мочку, Тихон, хныча, как дошкольник, прижал к уху ладонь.

– Учти, я проверю, – заметил Кранах. – И если ты меня обманешь, то тебе каюк. Ты ведь знаешь, что я застрелил трех мерзавцев. Думаю, настало время застрелить четвертого. Скажем, ты нападешь на меня с ножом, мне придется применить служебное оружие. Я стреляю без промаха.

Тихон судорожно кивал головой и, поглаживая красное ухо, бормотал:

– Даю слово, господин инспектор, о детишках Лаймы позабочусь, вы будете довольны. Дедушкой клянусь!

В комнату, пошатываясь, вошел бледный Марек. Кранах отошел от дивана, ногой поддал лежавший у стенки мобильный телефон и сказал:

– Я не люблю дважды повторять, мне нужны показания твоих девиц! Живо!

Сутенер, неловко плюхнувшись на карачки, поднял мобильный телефон и, пятясь задом, кланяясь и стеная, выбежал из квартиры.

– И как вам только удалось, инспектор? – в изумлении произнес Марек. – Такие, как этот Тихон, никогда не сотрудничают с полицией, мы для них хуже чумы. Видели бы, как он себя вел со мной! Нагло заявил, что его адвокат добьется моего увольнения и возбуждения уголовного дела за оскорбление словом и превышение служебных полномочий.

Потерев мочку уха, Кранах сухо ответил:

– У каждого имеется свое больное место, и Тихон не исключение. Мне оставалось только его нащупать. А теперь вперед. Нас ждут девушки.

Хмыкнув, Марек отправился следом за инспектором. Когда они вышли на улицу, то увидели преобразившегося Тихона, который гавкающим тоном отдавал распоряжения дюжине проституток, выстроившихся в ряд.

– Вы меня хорошо поняли, идиотки? Господин инспектор Кранах лично побеседует с вами, и та из вас, которая попытается обмануть его или скрыть что-то, будет потом иметь дело со мной!

Девицы, облаченные в мини-юбки, шубки из пестрого искусственного меха и ажурные колготки, откровенно скучали, слушая Тихона.

– Все понятно, дуры? Ну, кто желает быть первой?

– Ой, а инспектор-то симпатичный какой! – произнесла глуповатым тоном одна из девиц, высокая нескладная особа в оранжевой юбчонке.

Она подошла к Кранаху и, проведя по его груди длиннющими накладными ногтями зеленого цвета с золотыми звездочками, пропела:

– Для вас, господин инспектор, я сделаю все! И даже за половину обычной цены!

Проститутки захохотали, Тихон в бешенстве толкнул путану и истерично заорал:

– Прекратить этот балаган!

Проститутка надула обведенные черной помадой губы и томно заметила:

– Милый, тебе обычно нравится, когда мы с клиентами любезны! И не волнуйся так, а то у тебя вон левое ухо все красное, как будто корова его жевала, не дай бог, удар апоплексический хватит, вот ведь потеря будет для нас, девоньки!

«Ночные бабочки» заулюлюкали, Тихон поднял тяжелую руку с широкой ладонью, намереваясь ударить проститутку, но инспектор Кранах велел:

– Пошел вон! Ты знаешь, чем тебе следует заняться, – обеспечить будущее детей Лаймы.

Тихон, сопя, ретировался. Проститутка, склонив голову, сказала:

– А вы, господин инспектор, рыцарь. Лайма была отличной подругой, спасибо, что заставили этого борова Тихона позаботиться о ее детишках. Мы с бабоньками вам все расскажем. Меня кличут Альбиной.

Внимание Альбины переключилось на стушевавшегося Марека. Потрепав молодого человека по щеке, она заметила:

– Смотрите, сестрички, ведь бледный был как смерть, а теперь порозовел. Ну что, солнышко, я не имею ничего против, если две такие карамельки, как вы с господином инспектором, займутся мной. И девчата тоже! Ну что, приступим прямо здесь?

Марек в самом деле залился краской, а инспектор Кранах заявил:

– Альбина, мне необходимо знать буквально все, что имело место прошлым вечером около одиннадцати часов. Важна любая деталь. Итак…

…Меньше чем через час инспектор и Марек были в курсе того, что произошло несколько часов назад: некий странный клиент, облаченный в черный плащ до пят и длиннополую шляпу, полностью скрывавшую его лицо, поднялся вместе с Лаймой в квартирку.

– И у него был странный саквояж, – припомнила одна из путан. – Я еще удивилась, что это он его с собой таскает? Такие обычно в фильмах старых показывают – ну, всякие доктора с подобными ходят или чинуши.

– Не заметили ли вы, когда этот тип вышел из дома? – спросил Кранах.

Одна из проституток видела, как этот субъект вышел из подъезда спустя минут сорок пять.

– Я подумала, что Лайма с ним управилась и решила чуток отдохнуть. Вот мы и прикрыли ее от Тихона, когда он заявился и стал орать, выясняя, где же она. Если бы мы знали, что бедняжка… что она давно мертва, и убил ее этот гад в плаще и с саквояжем!

Кранах отметил время, когда убийца ориентировочно покинул квартиру жертвы, – четверть первого.

– Не знаю, что с ним произошло, – вещала одна из девиц. – Мне не до него было. Ну, вышел мужик из подъезда, и что из этого? Не могу сказать, приехал ли он на автомобиле или нет…

– Пешком пришел, – добавила ее словоохотливая товарка, – как пить дать, этот душегуб пешком пришел! И так же исчез. И вообще, когда он вышел из подъезда, то остановился на секунду около фонарного столба. Я была на противоположной стороне, вон там, около кафе, моя территория. Мне писать до ужаса хотелось, а еще больше – курить. Вот я и смотрю – этот тип закуривает. Думала, подойти, что ли, к нему и сигаретку стрельнуть. Боже, он наверняка бы и меня прирезал, как опасную свидетельницу, сделай я это!

– Вы видели его лицо? – допытывался инспектор Кранах. – Все-таки убийца стоял под фонарным столбом и к тому же раскуривал сигарету.

Выяснилось, что ни одна из проституток не видела лица подозреваемого.

Инспектор Кранах, выжав всю информацию, какую только мог, распрощался с проститутками. Марек в большом волнении произнес:

– Инспектор, и как вам только удалось узнать так много! Уверен, что, допрашивай девиц кто-нибудь другой, они никогда не рассказали бы всего!

Кранах, по всей видимости не разделявший беспочвенного энтузиазма своего юного помощника, мрачно ответил:

– Несмотря на то, что девицы много поведали, это не поможет нам напасть на след убийцы. Человек, облаченный в плащ и шляпу, лица которого никто не видел, с саквояжем – и что из этого? Наверняка это был маскарад для создания образа! Не исключено, что на одной из соседних улиц его ждал автомобиль, в котором он не спеша переоделся и, приняв совершенно иное обличие, покинул Ист-Энд. Этот субъект чрезвычайно умен, создается впечатление, что он великолепно разбирается как в методах работы полиции, так и в психологии маньяков.

– И что мы будем делать сейчас? – спросил Марек.

Молодой человек опустил глаза, увидев нескольких проституток, которые посылали ему воздушные поцелуи с другой стороны улицы.

Перехватив взгляд Марека, Фердинанд Кранах усмехнулся и заметил:

– У меня работы предостаточно, а вот тебе надо установить, видел ли кто-нибудь из обитателей на близлежащих улицах мужчину в черном плаще и шляпе, который садился в автомобиль и, возможно, переодевался. Не исключено, что в этом бодрствующем ночью районе кто-то обратил на это внимание.

– Инспектор, я все узнаю! – с готовностью заявил Марек, воспрянув духом. – Вы можете на меня положиться, я…

– Я проверю, насколько добросовестно ты отнесся к моему заданию, – холодно прервал его инспектор. – Сейчас я вернусь в квартиру Лаймы, мне нужно осмотреть место убийства еще раз, а ты можешь отправляться и вести расспросы. Я присоединюсь к тебе через часок. И учти, Марек, если ты прошляпишь какую-либо малозаметную, но важную деталь, будешь три месяца работать в архиве. Ты меня понял?

Марек, трепетавший от подобного тона, пробормотал:

– Инспектор, уверяю вас, что справляюсь с вашим заданием на все сто! Я усвоил методы вашей работы, от меня ничего не ускользнет! Вам не придется краснеть за своего стажера! Это же первое мое дело, да еще такое сенсационное! Мы его поймаем!

Кранах внутренне усмехнулся: парнишка обещал со временем превратиться в хорошего сыщика – у него есть голова на плечах, умеет исполнить то, что приказывает начальник, а вот интуицией и смекалкой Создатель Марека не наградил, но инспектор знал – при расследовании преступлений, в особенности жестоких серийных убийств, главное – систематичность сбора улик и тщательный опрос возможных свидетелей. А в том, что стажер был добросовестным трудягой, способным провести в архиве или за компьютером пятнадцать часов подряд и методично сортировать карточки с отпечатками пальцев или изучать пыльные дела прошлых десятилетий, инспектор не сомневался.

Фердинанд развернулся, собираясь идти обратно в подъезд, но Марек воскликнул заговорщическим шепотом:

– Инспектор, разрешите всего один вопрос?

Кранах повернулся и исподлобья уставился на молодого стажера. Марек раньше боялся его взгляда, но потом понял, что сумрачный вид и вечное недовольство – не более чем часть имиджа легендарного детектива.

– Инспектор, – произнес он, и глаза Марека таинственно вспыхнули, – а вы верите, что за этими убийствами стоит Вулк? Ну, в смысле, оба Вулка? Ведь этот тип оставил надпись на стене, а сама техника убийств как две капли воды похожа на те, что совершали оба Вулка много лет назад. И что он сделал с сердцем и почками, которые забрал с собой? Неужели… съел?

Кранах ворчливо ответил:

– Ты хотел задать всего один вопрос, а вывалил на меня целый ворох!

– Ну инспектор! – умоляюще произнес Марек. – Мне очень важно знать ваше мнение, потому что… потому что вы – самый компетентный полицейский в Экаресте! Только вы сможете поймать этого безумца!

Фердинанд, помолчав, проронил:

– Не думаю, что человек, который нам противостоит, безумен в обыденном понимании. Конечно же, у него имеются нелады с восприятием действительности, ведь он убивает, причем так жестоко. Он хладнокровен, изобретателен и полон решимости. Убийства будут продолжаться – Вулк Сердцеед убил восьмерых проституток, Вулк Климович лишил жизни как минимум тридцать три человека, а этот, если его не остановить, убьет и сотню!

Он на секунду запнулся и добавил:

– Оба Вулка мертвы, и в этом не приходится сомневаться. Тот, кто решил воскресить их к жизни, жаждет славы. Но не только ее. Я еще не понимаю логики убийцы, но рано или поздно проникну в его тайны!

Инспектор вдруг произнес:

– И будь осторожен, Марек! Сейчас в Ист-Энде полно полиции, и все же – будь осторожен!

– Инспектор, если вы думаете, что какой-то кровожадный маньяк, надумавший вернуться на место преступления в цивильном обличии, испугается моих расспросов и решит при помощи скальпеля остановить меня навсегда, то уверяю вас: я сумею постоять за себя! – не без некоторого бахвальства ответил молодой стажер.

Он достал из внутреннего кармана куртки большой блокнот и ручку и зашагал по тротуару. Кранах увидел, как путаны загоготали, приветствуя Марека, и вошел в подъезд – его ждал повторный осмотр места убийства Лаймы Бареевой.

Рассеянные, хмурые лучи позднего ноябрьского рассвета ворвались через грязное окно квартирки жертвы, когда инспектор Кранах снова оказался на улице. Он услышал тонкое попискивание и вытащил увесистый мобильный телефон старой модели, который лежал в кармане плаща. Инспектор знал, что звонок связан с работой, – у него не было семьи, родителей, любимой, друзей и даже домашнего животного: всю свою энергию Фердинанд тратил на раскрытие убийств и поимку маньяков.

– Кранах, – лаконично отозвался он.

– Инспектор, произошло что-то невероятное! – раздался голос одного из его коллег из центрального полицейского управления. – Вам знакома Дана Драгомирович-Пуатье?

– Ее что, убили? – холодно произнес инспектор.

– Да нет, бог с вами! Эта самая Дана – ведущая одной глуповатой программы на радио, что-то вроде получаса болтологии со знаменитостями. Вчера в конце передачи ей позвонил некий субъект, уверявший, что он – живое воплощение Вулка Сердцееда и Климовича. А потом было совершено нападение на одну из гостей Даны – профессора Киру Компанеец…

– Кира Компанеец, – процедил инспектор. – Одна из тех, кто входил в команду психиатров профессора Норберта Штайна по установлению степени вменяемости Климовича двадцать лет назад.

– Вот ведь у вас память! – восхитился коллега. – Точно говорят – если нужна деталь какого-то убийства, хотя бы и случившегося еще при королях, не в архив лезть следует или в компьютерную базу данных, а к вам надо обращаться!

Лесть оставила инспектора равнодушным. Он и так знал, что обладает феноменальной памятью и является лучшим детективом Экареста, и ему не требовалось подтверждение своих уникальных качеств из уст других.

– У меня мало времени, – заявил Кранах, давая собеседнику понять, что разговор затягивается. Тот заспешил с разъяснениями: – Кира Компанеец сейчас в больнице, она осталась жива, так как нападавший то ли передумал ее убивать, то ли его попросту спугнули. Но он оставил послание, из которого недвусмысленно следует, что он и есть реинкарнация обоих Вулков!

– Почему мне об этом не доложили своевременно? – надменно заметил инспектор.

Коллега поперхнулся и ответил:

– Не могу знать, видимо, это сочли дурной шуткой, мало ли психов, которые утверждают, что в них вселился дух знаменитого убийцы!

– Ваша задача – преподносить мне факты, а анализировать их уж мой удел, – грубо оборвал его Кранах. – Что еще? Ведь вы позвонили не ради этого?

– Нет, не ради этого, – обиженным тоном ответил полицейский, который зарекся более разговаривать с этим чудаком Кранахом. – Двадцать минут назад эта самая Дана Драгомирович-Пуатье получила с ночной курьерской службой посылку, в которой находилось человеческое сердце!

Инспектор Кранах чуть изменившимся голосом, что было признаком большого волнения, произнес:

– Ее адрес!

Коллега продиктовал его и добавил:

– Бедняжка находится в шоковом состоянии, к ней прибыл наряд полиции. Когда о содержимом посылки стало известно у нас, а такие жуткие новости распространяются, как пожар в саванне, мы сразу поняли, что это может иметь непосредственное отношение к убийству, которое вы сейчас расследуете. Вот я вам и звоню, инспектор. Ведь у проститутки вырезали сердце?

Не поблагодарив звонившего и не утолив его праздного любопытства, Кранах молча нажал кнопку отбоя. Все эти дилетанты и зазнайки из управления, которые почитают себя компетентными специалистами, вызывали у него глухое раздражение. Если инспектор и слушал радио, то исключительно новости. И почему никто не доложил раньше о программе этой самой Даны?

– Инспектор! – раздался тенорок Марека. Молодой стажер спешил к своему шефу. – Мне удалось много чего узнать! Вы будете довольны!

– Нам надо навестить одну истеричную молодую бездельницу, – оборвал его Кранах. Он подошел к своей потрепанной «Тойоте» и добавил: – Ты едешь со мной. Кажется, наш кровавый друг решил привлечь к себе внимание общественности. Нам пора!

* * *

Траян Бурмистров, золотое перо желтого листка «Королевский Сплетник», помешивал ложечкой кофе в полулитровом бокале, разговаривая по телефону, одновременно просматривая в компьютере сообщения, поступившие на его электронный адрес, и флиртуя с пышнотелой рыжеволосой Сонечкой, сидевшей за соседним столом. Подобно Гаю Юлию Цезарю, Бурмистров, родители которого, уверенные в блестящем будущем своего единственного чада (и, собственно, попавшие в «яблочко»: их отпрыск разъезжал на «БМВ» последней модели, обитал в шестикомнатной квартире и проводил отпуск на Карибах) и окрестившие его пышным именем другого римского императора – Траяна, умел выполнять семь дел одновременно. Иногда даже восемь или девять – чего требовал не только бешеный ритм жизни и кипучий темперамент самого Бурмистрова, но и желание в очередной раз доказать всем и вся, что он – самый лучший и самый удачливый журналист желтой прессы столицы, а соответственно, и всей страны.

– Ммм, да, конечно… Значит, расследование поручили Кранаху? Я и не сомневался, что этим делом займется спец по маньякам Фердинандик. Что, наш Дюрер[10] уже побывал на месте преступления? Проникнуть в квартиру не удалось? Ничего, у меня есть каналы в морге, сделаем шокирующие фото расчлененной жертвы там. Угу, сердце вырезали? А прочие органы были кучкой сложены на столе? Ух ты, класс, я бы такого не придумал! Наши читатели подобное любят! Фи…

Отхлебнув из ложечки кофе, Траян скривился. Как обычно, он переборщил с сахаром и положил все десять, а то и двенадцать ложечек с горкой. Бурмистров знал, что не должен потреблять лишние калории: ему было почти тридцать семь, и при росте сто восемьдесят три сантиметра он весил больше полутора центнеров. Впрочем, это не мешало Бурмистрову с потрясающей грациозностью просачиваться во все дыры и быть в курсе самых будоражащих скандалов, вынюхивать и блестяще подавать информацию сексуального характера о звездах кино и шоу-бизнеса и год за годом именоваться самым выдающимся журналистом желтой прессы. Последние два месяца Траян пытался похудеть, сокращая потребление жиров и углеводов до минимума и занимаясь изнурительным спортом три раза в неделю. Он сбросил девятнадцать килограммов, чем был крайне доволен. Единственное, от чего он не смог отказаться, – так это сладкий кофе, который, как был уверен Траян, стимулирует работу мозга и полет фантазии.

– Да это я не тебе «фи» сказал, – добавил Бурмистров. – Растворимый кофе просто отвратителен, я по старой привычке сыпанул в него слишком много сахару. Ну да, худею. Знаю, что подобраться к Кранаху невозможно. Он нашу братию не любит, а меня после серии статей о том колготочном душителе просто люто ненавидит. Он бы сам меня придушил, если бы знал, что его за это освободят от ответственности.

Два с половиной года назад инспектор Кранах вел дело так называемого «колготочного душителя», который лишил жизни дюжину горничных в отелях Экареста. Траян, пользуясь незамысловатым способом добычи информации – подкупом (редакция на это денег не жалела) и разветвленной сетью доносчиков, выведал, что по инициативе Кранаха в несколько отелей внедрены женщины-полицейские, которые должны были стать своего рода приманкой для маньяка.

Траян убедил главного редактора вынести эту историю на первую полосу, операция с треском провалилась, против «Королевского Сплетника» было возбуждено уголовное дело, однако все с лихвой окупилось значительным увеличением тиража и прибыли. Скандал достиг апогея, как и слава Бурмистрова, когда в течение одной ночи «колготочный убийца», прочитавший в таблоиде о предназначавшейся ему западне, убил всех четырех дам-полицейских в их собственных квартирах, затем он нарядил жертвы в парики и униформу горничных. Это был плевок в лицо инспектору Кранаху, его личное поражение, вызвавшее лавину негодования и насмешек. Маньяка вскоре поймали, и он не скрывал, что толчком к убийству четырех полицейских была статья в «Королевском Сплетнике».

Инспектор Кранах заявился в редакцию с табельным оружием и, приставив пистолет ко лбу Траяна, досчитал до трех и спустил курок. Оружие было заряжено холостыми патронами, выстрел оглушил журналиста – однако не ведавший этого Траян не сумел удержать под контролем мочевой пузырь. Против Кранаха возбудили внутреннее расследование, закончившееся вынесением строгого выговора и запрета приближаться к Бурмистрову ближе чем на пятьдесят метров.

Журналист ненавидел инспектора в той же мере, что и инспектор его: Кранах регулярно уничижительно отзывался о Бурмистрове, в красках повествуя, как тот напрудил, сидя в кресле с пистолетом у черепа, а Траян стал организатором клеветнической кампании против Кранаха и не упускал возможности опубликовать очередную гадость об инспекторе.

– Ого, к этому причастна наша Дана-герцогиня? Ты в этом уверен? Дюрер вместе с помощником подул к ней на квартиру? А что случилось, ее сегодня ночью тоже распотрошили? Нет, а жаль! Была бы отличная первая полоса – «Дана Драгомирович-Пуатье лишилась сердца, а также почек, печени, селезенки и прямой кишки». Боюсь только, что, если бы маньяк вскрыл ее черепушку, то был бы крайне разочарован – мозгов там и в помине нет. И что ему понадобилось у нашей потомственной аристократочки? Угу, к ее элитному домику приехал полчаса назад наряд полиции. Значит, без сирен и проблесковых маячков. Тогда это не так серьезно. Но, с другой стороны, Кранах никогда бы лично не пожаловал туда, где все в полном порядке. Ты уверен, что Даночка жива? А, ты сам ей звонил на мобильный и она тебе ответила испуганным голосом, что сейчас занята? Значит, крошка все же жива. Так что же понадобилось у нее нашему доблестному Фердинандику? Как только узнаешь – звони мне! Двойной гонорар, если за этим скрывается что-нибудь сенсационное. Даже если сенсации нет, я ее сделаю, так что звони в любом случае!

Положив трубку телефона и откинувшись на спинку кресла (того самого, орошенного когда-то естественными выделениями самого Траяна), Бурмистров зычно крикнул:

– Сонечка, деточка, подойди-ка на секундочку!

Сонечка подплыла по зову Траяна – она давно положила на него глаз и жалела, что он изводит себя диетами и тренингом, разрушая такую чудесную сдобную фигуру!

– Ты что мне приготовила, голуба? – промурлыкал Траян, пододвигая ей бокал с кофе. – Или хочешь, чтобы я заработал диабет?

– Но Траянчик, ты ведь раньше любил именно такой, очень сладкий, – попыталась оправдаться Соня.

Бурмистров потрепал ее по щеке и сказал:

– Сделай другой, с одной ложечкой сахарочку, и без горки! Ну, поняла, овечка моя? Исполняй, да поживее!

Траян Бурмистров знал – стоит с людьми заговорить сюсюкающим голосом и фальшиво улыбнуться, они готовы душу ради тебя дьяволу заложить. Соня подхватила бокал и, уверенная, что Траян отвечает ей взаимностью, унеслась. Она не знала, что журналист за глаза именует ее «жирной коровой» и «тупой лахудрой».

Бурмистров потянулся, подскочил из кресла с неожиданной для человека его комплекции легкостью и элегантностью, сделал несколько поясных наклонов и, кряхтя, уселся обратно. Тренер сказал, что он не должен допускать застоя жидкости в организме и раз в два часа делать легкие упражнения. Траян был доволен – еще несколько месяцев мучений, и он достигнет желаемого веса в сотню килограммов!

В желудке журналиста заурчало, он подумал об огромных обжаренных тостах, покрытых толстым слоем сливочного масла с двумя… нет, тремя кусками ветчины. Увы, все это в прошлом, приходится питаться мерзкими клейкими мюсли, обезжиренными йогуртами и травянистыми овощами.

Траян дал себе зарок – когда он свалит инспектора Кранаха и этот напыщенный хлыщ с позором будет уволен из полиции, то закатит пир, которому позавидовал бы его знаменитый тезка – император Траян. Бурмистров знал – когда-нибудь (лучше поскорее) он добьется краха карьеры Кранаха, причем посредством ужасного скандала!

Бурмистров никак не мог простить ему мгновений позора: еще бы, все сотрудники газеты видели его дрожащим, как студень, в кресле, с которого на ковролин капала его собственная моча! Издевательскую статью («Из чего сделаны журналисты – эксклюзивные подробности о минуте «мокрого» позора Траяна Бурмистрова!») опубликовали их конкуренты из «Экарестского Геральда».

Соня принесла бокал несладкого кофе. Траян застучал по клавиатуре, внося последнюю правку в статью о двенадцатилетней школьнице, родившей тройню от учителя физкультуры. Бурмистров прекрасно знал – интерес масс можно подстегивать и удерживать вовсе не политическими разоблачениями или заумными экономическими анализами и точно не интервью со знаменитостями, а сексом или кровью, а желательно и тем и другим.

Как гласили золотые буквы на доске из черного мрамора при входе в здание редакции, газета была основана в 1899 году. Сначала она выходила раз в неделю, а с 1919 года – каждый день. «Сплетник» полностью оправдывал свое название – он обмусоливал пикантные скандалы, новинки моды и, конечно же, секс и кровь. Вырваться в лидеры в начале двадцатых годов «Сплетнику» помогла серия гениальных статей о журналистском расследовании в деле Вулка Сердцееда. Маньяк, задетый публикациями, низводившими его до уровня городского сумасшедшего, вел с репортерами оживленную переписку и присылал для доказательства своих слов органы, извлеченные им из тел некоторых жертв.

После оккупации Герцословакии силами вермахта и ее вступления в войну на стороне Германии «Сплетник», оппонировавший бредовым нацистским лозунгам, был в одночасье закрыт, а многие журналисты арестованы и отправлены в концлагеря. За крахом фашизма последовало возобновление выпуска «Королевского Сплетника», однако длилось это всего полтора года: затем к власти пришли коммунисты, которым не требовались секс и великосветская мода. Редакцию полностью перетрясли, буржуазное название «Королевский Сплетник» уступило место «Социалистической Герцословакии». В таком виде листок, повествовавший о рекордных урожаях, свинофермах и ударных стройках, просуществовал до начала девяностых, а после падения коммунистической диктатуры и приватизации газеты одним из нуворишей было принято решение о возвращении прежнего названия. Газета основательно пожелтела, что помогло ей занять лидирующие позиции на рынке развлекательных печатных изданий.

Траян Бурмистров, почитавший себя единственной звездой желтой прессы, пробежал глазами статью и остался доволен. Он был уверен, что и главный редактор одобрит подачу материала. Нужна откровенная фотография – аппетитная оголенная школьница с бантиком в объятиях старого ловеласа с волосатой грудью и отвисшим животом (учитель физкультуры был вообще-то подтянутым и относительно молодым, но это к делу отношения не имеет). Завтра статья может презентоваться пиплу, который, как хорошо знал Траян, схавает абсолютно все. Бурмистров, как и все его коллеги, был циником и стремился только к двум вещам – увеличению тиража родной газеты и собственного гонорара. Причем второе для Траяна было намного важнее первого.

– Траянчик, для тебя корреспонденция! – томно выдохнула Соня.

Подойдя к его столу, она положила перед ним небольшой бумажный пакет. Журналист, снова разговаривавший по телефону, ущипнул даму за бочок, и та, взвизгнув и притворно негодуя, погрозила ему пальчиком.

– Ага, значит, Дана что-то получила курьерской доставкой? И ты связался с фирмой? Они не знают, что именно и от кого? Плохо работаешь! Предложи больше денег, а также бесплатное упоминание об их фирме в самых лестных тонах в моей статье на грядущей неделе. На такое они клюнут, пиар всем нужен. Выясни, кто и когда отдал пакет для Даны. Чао!

Положив трубку, Траян радостно потер руки. Он походил на толстого паука, сидящего в центре паутины, – ему не требовалось бегать туда-сюда с высунутым языком и судорожно собирать жареные факты: он наладил великолепную сеть информаторов, которые отлично знали свое дело. Его работа заключалась в том, чтобы в редакции или дома принимать звонки, СМС-сообщения или послания по Интернету, суммировать их, отдавать приказания и снова ждать – и вскоре сенсация появлялась на жестком диске одного из трех его компьютеров.

Так было и в этот раз. Дана Драгомирович-Пуатье получила нечто по курьерской службе «Пегас» около семи утра, после чего к ее дому приехал наряд полиции, а вскоре пожаловал и инспектор Кранах собственной персоной. Значит, произошло что-то из ряда вон выходящее. Это связано с посылкой, журналистский инстинкт Траяна никогда не подводил. И он непременно узнает, что же было в пакете на имя Даночки-герцогини. Если делом занялся Кранах, Траян просто обязан заглянуть ему через плечо. Возможно, именно этот скандал поможет ему одержать победу над наглым полицейским! С каким бы удовольствием Траян написал в рекордно короткий срок передовицу «Крах Кранаха: легендарный инспектор, осрамившись, уходит в отставку». Ух, он бы голову свою отдал за это!..

Траян в нетерпении разорвал желтоватую оберточную бумагу. Его глазам предстала небольшая пластмассовая коробка. К ее крышке был прикреплен конверт. Бурмистров открыл его и извлек лист бумаги, на котором косоватым почерком было нацарапано несколько строк.

«Это мой подарок «Королевскому Сплетнику». Я уже однажды присылал вам подобное, настало время повторить это вновь. Я вернулся! Смерть для меня не помеха! Навечно ваш в ужасных снах Вулк Сердцеед, он же Вулк Климович».

Журналист хмыкнул. Что за проделки сумасшедшего? Сердцеед в самом деле присылал в газету внутренности жертв, этим в «Сплетнике» гордились, в небольшом музее газеты выставлялись даже черно-белые фотографии страшных даров. А «Социалистическая Герцословакия» двадцать лет назад подробно и с пафосом освещала процесс над «выродком и монстром» Вулком Климовичем, приговоренным к смертной казни. Но какое ко всему этому отношение имеет анонимная посылка?

Внезапно Бурмистров вспомнил: у жертвы, той самой проститутки, найденной утром, место убийство которой осматривал сам Кранах, кто-то вырезал сердце и прочие внутренности. Неужели…

Траян вспотел, чувствуя, что его пульс участился. А что, если маньяк вернулся? Конечно, не Сердцеед или Климович, давным-давно превратившиеся в тлен, а их последователь, который решил копировать те убийства? Траян цинично подумал, что это было бы редкостной удачей – на этом «Сплетник» и он сам могут заработать миллионы! В особенности если убийца решит идти по стопам своего предшественника из 1923 года и присылать в редакцию части человеческих тел.

Черная крышка с трудом поддалась, в лицо Бурмистрову ударил едкий запах. Траян, затаив дыхание, уставился на то, что лежало на дне коробочки. Это были две окровавленные почки. Чувствуя дурноту, Траян резво выскочил из кресла и опрометью бросился в туалет. Его душили рвотные спазмы. Он провел около десяти минут над умывальником, растирая лицо холодной водой. Мысли крутились в одном направлении – Вулк вернулся! Но какой из двух? Судя по всему, оба сразу! Завтра же «Королевский Сплетник» оповестит об этом миллионы своих преданных читателей. Желательно на первой полосе дать фотографию жертвы. А также изображение подарка, присланного в редакцию. Инспектор Кранах может возмущаться сколь угодно долго.

Чувствуя, что наткнулся на небывалую сенсацию, которая встречается единожды за всю карьеру, Траян вышел из туалета и направился в свой кабинет. Когда он подошел к двери, то услышал душераздирающий вопль. Он ворвался к себе и увидел пышнотелую Соню, державшую в руках коробку с почками.

– Боже мой! Это… это… Я зашла к тебе, а тут такое…. Это…

– Не беспокойся, это не мой завтрак, – грубо ответил Бурмистров и вырвал из дрожащих рук Сони коробку. – Всего лишь две человеческие почки, которые мне прислал маньяк. Зачем делать из этого трагедию?

Вместо ответа Соня в глубоком обмороке шлепнулась на пол. Ничего, придет в себя! Не хватало ему еще суетиться из-за этой глупой гусыни! Тоже мне, нервная особа, можно подумать, не видела человеческих почек!

Потрепав Соню по щекам, Траян переступил через нее и, усевшись в кресло, набрал номер главного редактора. Тот должен знать о посылке Вулка!

– Это Бурмистров, – сказал он, услышав знакомый голос, – ты не представляешь, что я получил с курьером фирмы «Пегас». Думаю, из этого получится серия великолепных статей, а тираж повысится как минимум на десять процентов!

Соня зашевелилась и попыталась встать. Бурмистров скривил губы и скомандовал:

– Подымайся, красавица, и отправляйся восвояси! – И добавил в трубку: – Да нет, это я не тебе! Угадай, что находилось в посылке? Две человеческие почки и письмо, подписанное типом, которой воображает, что он Вулк Сердцеед и Вулк Климович. Настало время подсластить жизнь нашему славному инспекторишке Дюреру. И вот что я думаю…

Дана

1 – 2 ноября

Страх и шок, вызванные ужасной посылкой, быстро прошли, уступив место жуткому любопытству. Меня посетил инспектор Кранах, личность поистине легендарная. Он считался самым компетентным специалистом по маньякам в столичной полиции, и благодаря его усилиям за решетку попало несколько дюжин разнообразных душегубов. Я много раз пыталась заманить его к себе на «Файф-о-клок» и каждый раз терпела фиаско: инспектор, даже не выслушав моих объяснений, вешал трубку после первых двух фраз.

В том, что Фердинанд Кранах не обладает хорошими манерами, я убедилась, когда он в сопровождении симпатичного белокурого стажера по имени Марек прибыл ко мне на квартиру. Я, укрытая шотландским пледом, лежала на диване в гостиной. Я дрожала, но не от холода. Приехавшие чуть раньше эксперты и двое полицейских, тихо переговариваясь, копошились на кухне около барной стойки, изучая послание убийцы Лаймы и содержимое пластмассовой коробки.

Сей подарок произвел неизгладимое впечатление и на прибывших полицейских. Один из них сообщил мне, что не видел подобного ни разу, хотя проработал в полиции больше тридцати лет. Я охотно ему поверила.

Я позвонила Виолетте Лурье и сказала ей, что наш поход в больницу к профессору Компанеец отменяется.

– Я как раз собираюсь выходить из дома, – недовольно сказала психиатр. – Могу ли я узнать, что произошло? У вас голос такой странный, Дана. Все в порядке?

Полицейские, занявшие кухню, строго-настрого запретили мне сообщать кому бы то ни было о содержимом посылки, но я решила, что поступлю так, как считаю нужным.

– Он принялся за меня! – зашептала я в трубку. – Понимаете, сначала этот звонок с угрозами, а теперь посылка с сердцем…

– Не так быстро! – остановила мое стаккато Виолетта. – Что за звонок и какое… сердце?

– Ваш расстрелянный папенька, он же Вулк Сердцеед! – выпалила я. На обратном конце провода воцарилось молчание. – Он прислал вам открытку, помните? Мне же вчера звонил и угрожал, заявил, что скоро… вырвет мое сердце и съест! А сегодня утром… Он прислал мне по почте сердце, причем я уверена, что это не свиное или говяжье, а человеческое! У меня сейчас работает полиция!

– Я к вам немедленно приеду, – решительно заявила Лурье.

Поставив полицейских в известность, что вскоре меня навестит двоюродная сестрица, я улеглась на диван, накрылась пледом и принялась усердно дрожать. Только находясь в компании двух полицейских, к которым позже присоединились два эксперта, я ощутила себя в полной безопасности, и тут испугалась по-настоящему. Мне было до такой степени жаль себя, что я заревела.

Заплаканной, с растрепанной прической, без макияжа, облаченной в мятую пижаму с дурацкими гномиками, меня и обнаружила Виолетта. Распространяя тонкий запах французских духов, психиатр опустилась рядом со мной на диван и положила на мой лоб прохладную ладонь. Я ощутила себя маленькой девочкой, которую успокаивает добрая няня.

– Не стоит стесняться слез, – сказала она, – это вполне естественная реакция и помогает наилучшим образом справиться со стрессом.

– У меня нет стресса! – сквозь слезы заявила я. – Только не у меня, Даны Драгомирович-Пуатье!

– Стрессу подвержен каждый, – ответила нравоучительно доктор, и я зарыдала пуще прежнего.

Виолетта принесла мне стакан воды и наскоро приготовила пару бутербродов. Подозрительно взглянув на колбасу и вспомнив человеческое сердце в коробке, я решительно отказалась от еды.

– Значит, он угрожает и вам? – в задумчивости произнесла доктор.

Я кивнула и, натянув плед по самый подбородок, сказала:

– Виолетта, вы же специалист по придуркам, скажите, как нам поймать этого психа?

Доктор Лурье не успела ответить, потому что по моему белому пушистому ковру прошествовал худой небритый мужчина, одетый во все черное, сопровождаемый невысоким блондинчиком лет двадцати. Это и был инспектор Кранах со своим стажером. Краем глаза я заметила, как, увидев его, переменилась в лице Виолетта. Нет, Кранах определенно не мой тип! А на Лурье он произвел неизгладимое впечатление. Впрочем, знаменитый инспектор бросил на симпатичную психиаторшу пару оценивающих взглядов, однако затем посвятил все внимание мне.

– Это моя кузина Виолетта, – выпростав руку из-под пледа, слабым голосом сказала я. – Инспектор, мы ведь с вами знакомы – правда, заочно. Вы несколько раз посылали меня к черту, когда я пыталась зазвать вас к себе на программу.

Смутить Кранаха было не так-то просто. Он коротко ответил:

– Я помню, – и приступил к форменному допросу. Я решила не раскрывать ему подлинную фамилию Виолетты и, живописуя события вчерашнего вечера в радиостудии, намеренно не упомянула о визите в Институт судебной психиатрии и знакомстве с докторшей.

Кранах терзал меня, выжимая одну деталь за другой. Его белобрысый помощник Марек, притулившись на краешке одного из кресел, что-то записывал в большой блокнот, то и дело поглядывая на меня. Еще бы, мальчик впервые попал в квартиру к знаменитости! А я предстала перед ним в таком неприглядном виде.

Выжав меня как лимон, инспектор отправился на кухню. До нас долетали отдельные фразы, которые не внушали оптимизма:

– Сердце определенно человеческое… Вполне вероятно, что принадлежит Лайме Бареевой… На коробке отпечатков нет, на самой посылке имеется масса отпечатков, вероятнее всего, они принадлежат курьеру и работникам почты.

– Мне нужно знать не то, что вероятно или нет, мне требуются непреложные факты! – отрезал Кранах и я, вздохнув, взглянула на стажера и произнесла: – Ваш шеф всегда такой нелюбезный? Ему стоит быть поприветливее с людьми.

Я повторила это в лицо Кранаху, когда тот возник около дивана. Это его совершенно не смутило, он сделал вид, что не расслышал моей реплики, и заявил, обращаясь к Мареку:

– Нам здесь больше делать нечего. Едем в управление.

– Но инспектор, – подскакивая, произнесла я. Меня уже не заботило, что и Кранах, и юный стажер увидят мою непрезентабельную пижаму. – Он ведь грозился убить меня! Вы должны приставить ко мне хотя бы пару полицейских!

Кранах ничего не ответил и только на пороге развернулся и отчеканил:

– У столичной полиции нет возможности предоставлять каждому из потерпевших, страдающих навязчивыми идеями, защиту полиции. В вашем случае это не требуется. Маньяк выбрал вас не в качестве жертвы, а как объект коммуникации с внешним миром.

Он удалился, я зло воскликнула, обращаясь к Виолетте:

– Вы это слышали? Я – объект коммуникации маньяка! Кранах прекрасно понимает, что мне грозит опасность, но не желает это признавать!

Полицейские провели у меня еще около часа, затем и они удалились. Виолетта любезно согласилась дождаться, пока ко мне не приедет Веточка. Влетев в комнату, она бросилась мне на грудь и залилась слезами.

– Даночка, я думала, что случилось нечто непоправимое! Как я рада, что с тобой все в порядке!

Хотя я вызвала Вету, чтобы она успокаивала меня, в действительности это мне пришлось отпаивать ее чаем и приводить в чувство, что придало мне сил. Я отпустила Виолету, которая украдкой посматривала на часы; мы договорились, что навестим Киру вечером.

Веточка, раскрыв рот и демонстрируя стянутые скобами зубы, ужасалась подробностям, которые я ей поведала. Сознаюсь, я не смогла устоять перед искушением и сгустила краски. Бедная девочка повизгивала и, забравшись с ногами в кресло, сжалась в комок. Я, покуривая, усердно потчевала ее ужасами.

– И когда я раскрыла коробку, то увидела там человеческое сердце! – замогильным голосом произнесла я.

Веточка зажмурилась и закрыла ладошками уши. Все же приятно сознавать, что существуют люди гораздо трусливее тебя самой!

– И ты думаешь, что этот страшный маньяк… – заикаясь, пробормотала Вета, – что он… нападет на тебя? Или на нас! Даночка, у тебя есть пистолет?

Я потрепала малышку по плечу и, напрочь забыв о том, что дрожала как осиновый лист всего полчаса назад, бодро ответила:

– Какая же ты паникерша! Этот сумасшедший, может, и прислал мне человеческое сердце, но проникнуть в квартиру он не сможет! И, кроме того, тебе нападение маньяка уж точно не грозит!

– Ты в этом уверена? – захныкала моя помощница. – Тебе надо немедленно сменить все замки и установить железную дверь. А почему ты говоришь, что мне не грозит нападение маньяка, Дана? И какая это сигарета за сегодня?

– Веточка, – снисходительно усмехнулась я, думая о том, что бедняжка наверняка не во вкусе маньяка, – мой дом охраняется несколькими дюжими молодцами, сюда так просто не войдешь. Прежде чем пропустить посетителя, охранник звонит по домофону в квартиру и осведомляется, желаю ли я видеть такого-то или нет. Если меня дома нет, то в подъезд никого не пустят! Ведь и с тобой было именно так – я позвонила и предупредила, что ко мне примчится моя правая рука Квестослава, иначе бы тебя не пропустили. Дом огорожен забором со шлагбаумами, везде понатыканы видеокамеры. Маньяку придется потрудиться, чтобы добраться до меня!

Кое-как успокоив Веточку, я почувствовала себя намного лучше, выпила кофе и, взглянув на часы, произнесла:

– Уже половина двенадцатого! Маньяк маньяком, но я не имею права пропускать сегодня эфир!

Мы отправились на работу, программа вышла на редкость удачной, и все же время от времени меня терзала подлая мыслишка – а что, если этот самый Вулк решит напасть на меня? И пускай мой дом подобен крепости, он может устроить засаду в совершенно ином месте. Я ловила на себе жалостливые взгляды поникшей Веточки. Чтобы приободрить бедняжку, я посылала ей улыбки, сыпала шутками и трепала ее по плечу. Дурочка наконец-то оторвалась от тягостных мыслей и повеселела.

Зато страшные мысли не оставляли меня. Вулк не шутит, он доказал это, убив самым бесчеловечным образом даму развеселой профессии по имени Лайма. И вообще, кто этот монстр? Я старалась не думать о том, что прочла ночью в Интернете, – преступник не может быть ни Вулком Сердцеедом, ни Климовичем. Совсем некстати мне вспомнился Фредди Крюгер, над кровавым марафоном которого я потешалась вчера ночью. Он ведь тоже был мертв, и целый город пребывал в эйфории, избавившись от него, а потом он вернулся – с того света! Но ведь это всего лишь сценарий, написанный лысым типом в Голливуде в шезлонге с бокалом дайкири в руке на краю мраморного бассейна, а то, что происходит со мной, увы и ах, правда!

Я не хотела и думать о том, что зловещие маньяки, которые по прихоти судьбы носили имя Вулк, вернулись в наш мир. Такое полностью исключено! Если Сердцееду в момент убийств было даже не больше шестнадцати (хотя ярость и сила, с которыми он трудился над телами своих жертв, позволяла предположить, что Вулк – взрослый мужчина), то в данный момент ему должно быть добрых сто лет! Естественно, в Экаресте и его окрестностях имеются столетние дедки, но ни один из них не в состоянии напасть на молодую здоровую женщину, убить и расчленить ее! Даже если Сердцеед все еще жив, то он – глубокий старик, который в лучшем случае сидит в инвалидной коляске и грезит о преступлениях, совершенных им едва ли не век назад, – повторить оные он просто физически не в состоянии!

А Вулк Климович? Тому сейчас было бы лет восемьдесят, возраст, не благоприятный для совершения убийств, ведь сие требуют хорошей физической формы, выносливости и крепких нервов. Согласна, и в восемьдесят лет можно совершить массу злодеяний, если бы не одно «но»: Климович расстрелян в 1985 году!

Итак, одному из маньяков, даже если он все еще жив, вернуться на трудовую ниву мешает Мафусаилов возраст, а другому – тот факт, что он был расстрелян по постановлению герцословацкого суда.

И что же получается? Получается, что слова Киры оправдались – из небытия возник последователь обоих Вулков. Но почему же Виолетта так уверена, что слышала голос отца? По ее словам, почерк на всех посланиях, и моем в том числе, соответствует почерку Климовича.

Я решила не ломать голову над вещами, которых не понимала, и, прихватив с собой Веточку, боявшуюся возвращаться домой в одиночку, поехала в больницу навестить профессоршу. По дороге я убеждала Вету в том, что ее страхи беспочвенны:

– Ну сама подумай, маньяк угрожал не тебе, а мне! Так почему он должен вдруг напасть не на Дану Драгомирович-Пуатье, а на нашу разлюбезную дурочку Веточку? Он же только что пытался вывернуть наизнанку занудную Киру, но вынуть сердце нашей старухе Шапокляк ему то ли не удалось, то ли не захотелось.

– Откуда я знаю, Даночка? – хныкала Вета. – Маньяки – они невменяемые!

– И вообще, – продолжала я, – ты добираешься до дома на метро, вокруг тебя – сотни, нет, тысячи людей, а маньяки любят темные переулки, тупики, заброшенные котельные…

– Да и живешь ты не одна, в отличие от меня, а с мамой и младшим братом, – добавила я.

Я не имела счастья знать мамашу Веточки, как, впрочем, и братца, и, если честно, не горела особым желанием знакомиться с ними. Я вообразила батальную сцену – маньяк, чье лицо затянуто старым капроновым чулком цвета фуксии, а в руке зажат огромный секатор, рвется с лестничной клетки в квартиру к Веточке. Моя помощница, завывая и вопя, пятится по коридору, держа в руке крышку от бака для кипячения белья, ее маманя, наверняка такая же пугливая ворона, как и дочь, в байковом халате, с седыми волосами в разноцветных бигудях, сжимает сковородку, а прыщавый братец, подросток в бифокальных очках и проволокой на кривых хомячьих зубах, направляет на дверь водяной пистолет. Маньяк вышибает дверь, с ревом влетает в квартиру – и орда под предводительством мамаши расправляется с ним в два счета. Да, если бы все было так легко…

– Чего ты улыбаешься? – спросила секретарша.

Я смутилась, не говорить же ей, что меня рассмешила картинка, наверняка, за исключением нескольких незначительных деталей, соответствующая реальному положению вещей.

Я сделала погромче последний хит, который лился из приемника, и ничего не ответила. К больнице, куда была помещена Кира Компанеец, мы прибыли в начале девятого вечера. До этого я позвонила Виолетте и попросила ее составить мне компанию. Та нехотя согласилась. Мне снова бросилась в глаза ее скрытая неприязнь к профессорше.

– Я тебя здесь подожду, – сказала Вета, усаживаясь в кожаное кресло под плакатом, изображавшим злобную синюю дылду – бациллу дизентерии, выбирающуюся из воды на пляж, с которого врассыпную бегут испуганные отдыхающие в полосатых купальниках. С другой стороны висел плакат, призывавший «табакоманов» завязывать с курением.

– Я не буду скучать! – заявила Вета и схватила журнал, лежавший на столике. Пальчиком моя помощница указала на антиникотиновый плакат и сказала: – Дана, ты ведь знаешь, что курение до добра не доведет. Может, бросишь?

– Читай! – велела я.

Раскрыв журнал, Веточка сделала вид, что погрузилась в чтение.

– Ты уверена, что хочешь читать сие? – спросила я: журнал назывался «Венерические заболевания и методы их предотвращения». Веточка замотала головой и в ужасе отбросила издание со страшными фотографиями жертв разнообразных пороков.

Она полезла в объемистую сумку, которую вечно таскала с собой, извлекла небольшую черную книжицу и, раскрыв ее, немедленно углубилась в чтение. Я присмотрелась повнимательнее – мне было интересно, произведения каких авторов предпочитает Вета: Кафки, Сартра, Набокова или, на худой конец, Холенбека?

Веточка, забыв обо мне, в упоении поглощала детективчик Татианы Устиняк – я разглядела на обложке имя одной из императриц современной детективной прозы. Ну надо же, умилилась я, моя помощница сходит с ума от романтических историй из современной жизни столичных Золушек с непременным хеппи-эндом. Это так соответствует характеру Веточки – наивная малышка все еще надеется на лучшее и ждет принца на белом коне в развевающемся алом плаще, ведь принц, как она уверена, увезет ее в королевский замок. Я же знаю: «прынцев» на белом коне надо чураться, как чумы, ибо все, что достается нам, вечно их ожидающим, – вовсе не страстная любовь и неземное блаженство, а обязанность присматривать на королевской конюшне за белым Буцефалом, а потом отправляться в королевскую прачечную, чтобы отстирать заляпанный грязью алый плащ супруга-«прынца», покуда муженек пропадает неизвестно где, развлекая иных «прынцесс». Не желая разрушать веру Веточки в пасхально-рождественские чудеса, я натянула халат и отправилась вслед за низенькой медсестрой по бесконечным коридорам.

Медсестра подвела меня к одной из дверей, постучала, приоткрыла ее и, улыбнувшись, сказала:

– Прошу вас, здесь лежат наши VIP-пациенты!

Как занимательно, подумалось мне, значит, профессор Компанеец входит в разряд «очень важных персон». Хотя она наверняка знает всю медицинскую братию в столице. Я очутилась в просторной комнате, больше похожей на номер дорогого отеля или элитного пансионата. Стены были выкрашены краской нежного персикового цвета, несколько картин с абстрактными мотивами украшали их, в углах стояли напольные вазы со свежими цветами – белыми гладиолусами и желтыми георгинами.

Кира лежала на кровати, углубившись в чтение толстенной книги. Выглядела она превосходно, только шея была замотана бинтами. Перед ней замер высокий сутулый человек с седой шевелюрой и в роговых очках.

Увидев меня, профессор отложила книгу, сняла очки и, сползая с кровати, радостно воскликнула:

– Дорогая Даночка! Как я рада, что вы навестили меня!

– Кира Артемьевна, лежите, лежите, – сказала я, – вам требуется покой!

Она махнула рукой и ответила:

– Даночка, я абсолютно здорова! Меня завтра выпишут. Собственно, не было никакой надобности в том, чтобы я оставалась в больнице так долго.

– Но ваше ранение… – начала я.

Кира поправила повязку на шее и ответила:

– Дана, это сущие пустяки! Он не успел причинить мне вреда, но в его намерения это, как я понимаю, и не входило. Пока не входило! Разрешите представить профессора Штайна, моего начальника!

Субъект в очках произнес:

– Безмерно рад, что застал вас in optima forma[11], Кира! К сожалению, мне пора! Я вас навещу завтра вечером!

Он вышел, Кира предложила мне сесть и мечтательно произнесла:

– Я в восторге от профессора Штайна! Мы знаем друг друга уже более тридцати лет, и я все жду, что он вот-вот сделает мне предложение! Увы, он такой стеснительный и весь поглощен наукой!

Глаза ее заблестели, и я поняла, что она питает к своему начальнику чувства совсем не платонические. Кира протянула мне талмуд, который она штудировала. «Психология серийных убийц», прочитала я название.

– Моя настольная книга, Даночка – сказала Кира, – монография известного американского психиатра, который на протяжении двадцати пяти лет посетил в тюрьмах и психиатрических клиниках более трехсот личностей, совершивших серийные убийства.

Меня снова охватила паника. По-видимому, мои чувства отразились на лице, так как профессор «успокоила» меня:

– Даночка, будем откровенны, я знаю, что опасность грозит и мне.

– И мне тоже! – выпалила я и поведала Кире все, что случилось со мной за последние двадцать четыре часа, в том числе и о знакомстве с Виолеттой – дочкой Вулка Климовича.

Профессор, слушая меня, вздыхала, а когда я закончила, провозгласила:

– Значит, мое предположение было верным! Кто-то решил подражать обоим Вулкам!

– Но для чего, Кира? – спросила я. – Какой в этом толк?

– Думаю, что основной мотив – жажда славы и внимания общественности, – пояснила она. – Очень многие маньяки совершают ошибки и позволяют поймать себя, потому что разрываются между страстью продолжать убийства и непреодолимым желанием сделать так, чтобы весь мир увидел их подлинное лицо. О, если бы вы знали, Даночка, как они любят говорить о своих деяниях, многие готовы пойти на все, лишь бы о них сообщили в новостях или написали книгу!

Дверь раскрылась, появилась Виолетта Лурье. Я отметила, что лицо профессорши болезненно искривилось, когда она ее увидела, и тем не менее Кира любезным тоном, насквозь фальшивым, просюсюкала:

– Дорогая Виолетточка, как я рада вас видеть!

– Добрый вечер, Кира Артемьевна, – ответила та и протянула букет увядших пурпурных астр. – Как ваши дела?

– Ну, как видите, Виолетта, маньяк не довел до конца свое черное дело, – ответила та. – Хотя, думается, некоторым так бы этого хотелось!

На лице Виолетты возникла напряженная улыбка. Как я и предполагала, они с профессоршей были на ножах. Надо обязательно узнать, в чем же тут дело.

– Значит, Виолетточка, вашим отцом является Вулк Климович? – ласково произнесла Кира, однако ее глаза сияли, как две льдинки.

Я прикусила язычок – мне следовало спросить разрешения Виолетты, которого она, скорее всего, не дала бы, прежде чем выдавать ее секреты зануде Кире.

Виолетта, тряхнув гривой каштановых волос, вопросительно посмотрела на меня, я что-то залепетала, пытаясь оправдаться.

– Как занимательно, Виолетта, мы с вами коллеги, работаем уже несколько лет рука об руку, вас прочат на мое место, а тут выясняется, что ваш отец – маньяк-каннибал, которого я имела честь тестировать на предмет вменяемости больше двадцати лет назад!

Мне стала ясна причина холодной войны, царившей между прелестной докторшей и дотошной профессоршей: Кира никак не может смириться с тем, что ее место вскоре, возможно, отдадут Виолетте. С другой стороны, можно предположить, что Виолетта прикладывает все усилия, чтобы спихнуть старшую коллегу и занять ее кресло. Страсти в научном мире – что может быть беспощаднее и мелочнее! Впрочем, если речь идет о месте заместителя директора Института судебной психиатрии, то ставки довольно высоки.

– Уверена, что этот пункт вашей биографии не помешает взлету вашей карьеры, – продолжала сыпать соль на раны Лурье Кира. – Странно только, что в вашей анкете указано: отец погиб во время несчастного случая на химическом производстве. Насколько мне известно, вашего подлинного папу, Вулка Климовича, расстреляли.

– Кира Артемьевна, давайте оставим эту тему, – произнесла Виолетта, и я поразилась, сколько злобы и ненависти было в ее голосе. Похоже, когда она заявила, что полностью свыклась с мыслью о своем отце-маньяке, то намеренно ввела меня в заблуждение.

Кира, сладчайше улыбнувшись, продолжила:

– Ну конечно, дорогая! Просто я не понимаю, почему вы это скрывали. Родителей не выбирают. Если бы вы решили принять действительность такой, какова она есть, то могли бы побороть все ваши страхи…

Виолетта крикнула:

– Довольно! Желаю вам скорейшего выздоровления!

Доктор направилась к двери, я подбежала к ней и, схватив за рукав плаща, сказала:

– Виолетта, простите меня за то, что… разгласила вашу тайну. Но не время сейчас ссориться, обижаться, демонстративно уходить, громко хлопая дверьми, как, впрочем, и специально провоцировать негативную реакцию.

Я выразительно посмотрела на Киру. Та, вытянувшись на кровати, откинулась на подушки и молчала, уставившись в потолок. Виолетта стояла на пороге, однако не уходила. Я продолжила:

– Мы трое оказались связаны чьим-то злым умыслом. Исходной точкой является сумасшедший, воображающий, что он – вместилище душ обоих Вулков. Он напал на вас, Кира Артемьевна, он же прислал Виолетте открытку с угрозой ее убить, он обещал и мне вырвать сердце, прислав в подарок оное, вырезанное у несчастной путаны Лаймы. Он хочет убить всех нас, и он сделает это, если мы не объединимся. Только сообща мы сможем дать ему отпор и найти самозваного Вулка!

– Он не самозваный, – проронила Виолетта, ссутулившись. Она обернулась ко мне и страстно заговорила: – Клянусь вам, это был голос моего отца! И его почерк! Это можно проверить!

Профессор медленно произнесла:

– Даночка, подобное подозрение зародилось у меня еще на вашей программе, мне показался смутно знакомым голос, который так мило беседовал с вами. Ведь с момента моего общения с Вулком Климовичем прошло двадцать лет, и после него через мои руки прошли тысячи пациентов. И все-таки… Я не могу утверждать со стопроцентной уверенностью, но мне кажется, что… что моя коллега права – это был его голос!

Я со всего размаху уселась на кровать и потерла виски. Что же получается…

– Однако я не вижу никаких причин для нашего союза, – упрямо заявила профессор, сверкнув глазами и боевито выпятив подбородок. – Вы, коллега, первой вырыли топор войны. Думаете, мне неизвестно, что вы постоянно вертитесь вокруг директора нашего института и подталкиваете его к мысли отдать мое место вам? Признайтесь, Виолетта, что это так!

– Кира Артемьевна, я устала повторять, что вы неверно интерпретировали совершенно безобидный разговор между профессором и мной, – ответила та, но ее голосу недоставало правдивости. – Профессор Штайн сам завел об этом речь, я же решила прозондировать возможность…

– Занять мое место! – воскликнула вошедшая в раж Кира. – Думаете, я не знаю, что вы считаете меня старой перечницей, которой пора на пенсию? Пока я лежу в больнице, вы ведете подрывную работу! Я относилась к вам, Виолетта, как к дочери, помогала вам, когда вы пришли к нам в институт, мы вместе писали статьи, хотя писала-то все я, вы только их печатали, однако имя ваше стоит в заголовке наравне с моим! И вы, Виолетточка, плели за моей спиной гнусные интриги, цель которых – опорочить меня в глазах институтского начальства и занять вожделенное место заместителя директора.

– Вы ошибаетесь! – заявила Виолетта, но даже я поняла, что она лжет.

– Нет, я не ошибаюсь! А теперь выяснилось, что ваш папаша – сам Вулк Климович! Яблоко от яблони, как известно…

Наступила зловещая тишина. Сообразив, что ляпнула что-то не то, Кира несколько раз моргнула и заявила примирительным тоном:

– Виолетта, я не хотела, поверьте мне…

Та, не слушая слабых попыток Киры оправдаться, крикнула:

– Чего вы не хотели? Вы узнали, что мой отец Климович, и используете это в своих целях! Это ведь согласуется с вашими абсурдными обвинениями и подтверждает смехотворную теорию заговора!

Понимая, что атмосфера накалилась до предела, я решила выступить в роли третейского судьи. Схватив Виолетту за локоток, я подтащила ее к кровати, на которой возлежала профессорша.

– У вас имеются две возможности, прекрасные леди! – пояснила я. – Или продолжить эту идиотскую склоку, инкриминируя друг другу бог знает что, и окончательно разругаться…

– Даночка, мы окончательно разругались еще два года назад… – вставила Кира, но я пригрозила ей кулаком, и она смолкла.

– …окончательно разругаться, разойтись по своим углам и усердно ждать, когда же тип, именующий себя Вулком, сделает то, что задумал, – он доберется сначала до вас, Кира Артемьевна, затем до вас, Виолетта. Или, может быть, в обратном порядке!

– До меня никто и никогда не доберется… – начала Лурье, но я состроила ей страшные глаза, и она замолчала.

– Поэтому, сеньоры, я предполагаю вам следующее – и вы, Кира Артемьевна, и вы, Виолетта, являетесь великолепными специалистами, и Вулк желает убить вас обеих…

Кира слабо улыбнулась, услышав комплимент, Виолетта расправила плечи и посмотрела на меня с вызовом.

– А также этот субъект собирается прикончить и меня, – добавила я. – Не знаю, как вы, дорогие мои, но у меня пока что нет ни малейшего желания стать его жертвой. Мне не хочется, чтобы одним прекрасным утром газеты вышли с заголовком: «Вулк сдержал свое обещание, вырвал у Даны Драгомирович-Пуатье сердечко и закусил им». Совсем не хочется! Поверьте, я найду возможность защитить себя, меня будут охранять дюжие бодигарды, а вот кто защитит вас?

Я развернулась и направилась к двери. Обе дамочки в один голос завопили:

– Даночка, куда же вы!

Кира закудахтала:

– Вы поступаете на редкость эгоистично, бросая нас в подобной ситуации, Даночка! Я не ожидала от вас такого! Стыдитесь!

Виолетта заявила:

– Дана, если вы думаете, что деньги и известность спасут вас, то ошибаетесь! Этот человек полон страшной решимости, и если он что-то вбил себе в голову, то непременно совершит это!

Я подошла к кровати профессорши и отчеканила:

– А если так, я предлагаю вам заключить перемирие. Нас легко сломить и превратить в жертв, если мы сами того хотим! И вы прикладываете все усилия для этого! Вместе нас будет не так-то легко прикончить! Кира Артемьевна, Виолетта!

По моей команде обе протянули друг другу руки. Профессорша сделала это с таким видом, как будто страдала острой зубной болью, а на лице докторши блуждала странная кривоватая усмешка.

– Я, так и быть, забуду на время о том, что вы были готовы оболгать меня, Виолетточка, – заявила Кира.

– Ну а я закрою глаза на то, что вы нашептываете о полнейшем отсутствии у меня компетенции нашему шефу профессору Штайну, – протянула Лурье.

Я ощущала себя организатором встречи лидеров двух сверхдержав в самый разгар «холодной войны». Оба президента пожали друг другу руки и выдавили улыбки, и на какое-то время угроза уничтожения планеты баллистическими межконтинентальными ракетами с ядерными боеголовками была снята с повестки дня.

Я облегченно вздохнула и сказала:

– После того, как мирные переговоры увенчались успехом, можно перейти к разделу «Разное». Ситуация такова: мы сами должны бороться за собственную жизнь. Вулк доказал, что не шутит. Поимкой маньяка занимается инспектор Фердинанд Кранах…

– Даночка, он уже побывал у меня, – затараторила Кира. – Расспрашивал относительно нападения. Что я могла сказать ему? Я вышла из лифта, разговаривая с вами по телефону. Лампочка была выкручена, только теперь я понимаю, что это сделал не кто-то из бережливых соседей, а Вулк! Я услышала шаги на лестнице, подошла, чтобы спросить, кто же будет оплачивать новую лампочку, и…

Кира вздрогнула, закрыла лицо руками, и я поняла, что она боится. А как бы повела себя на ее месте я? Наверняка точно так же!

– Кира Артемьевна, если вам тяжело, то, может быть, не стоит… – сказала я.

Она справилась с чувствами и чуть изменившимся голосом продолжила:

– Он бросился на меня из темноты, и самое ужасное, я ничего не увидела! Не то что лица, но даже одежды или ножа! Он ударил меня по голове, а в себя я пришла в карете «Скорой помощи»…

Виолетта подошла к кровати, склонилась над Кирой и потрепала ее по плечу. Профессор подняла глаза, наполнившиеся слезами, и сказала:

– Спасибо, Виолетта! Быть может, я в самом деле… была несколько к вам несправедлива!

– Кира Артемьевна! – прикрикнула я, и она быстро сказала:

– Ладно, оставим это. Наш бравый инспектор Кранах, по слухам, один из лучших полицейских столицы. Гений сыска, аналитик экстра-класса. Но мне же кажется, что он изрядно переоценен общественностью. Его слава дутая, основана по большей части на газетных публикациях.

– Неправда! – резко возразила Виолетта, и я поразилась ее бескомпромиссному тону. Судя по всему, она положила глаз на мрачного небритого инспектора. – Кранах – выдающийся полицейский, он много раз рисковал своей жизнью, благодаря ему было поймано несметное количество убийц.

– Тяга к риску – не доказательство большого ума, а скорее наоборот, – проворчала Кира.

Виолетта была готова дать отпор, и мне пришлось снова снять напряжение.

– Кранах ведет это дело, и бог с ним, – вставила я. – Но инспектор – волк-одиночка, он ни за что не захочет принять нашу помощь. А я уверена, что он в ней нуждается! А если так, предлагаю начать параллельное расследование.

Профессор недоверчиво посмотрела на меня и спросила:

– Вы не шутите, Дана? Вы хотите, чтобы мы попытались найти этого Вулка?

– Как бы там ни было, мы не можем сидеть сложа руки и ждать, когда же Кранах поймает этого сумасшедшего! – продолжила я. – Ведь маньяк угрожает каждой из нас! Что, если ему удастся обвести бравого инспектора вокруг пальца? Я не готова заплатить за это собственной жизнью.

– Я тоже, – вставила Кира, и даже Виолетта кивнула головой.

– А это значит, что мы должны организовать клуб по расследованию убийств Вулка. Этот странный тип уверен, что объединяет в себе двух Вулков. Наша скромная задача – изобличить его!

– Мы с этим не справимся, – нерешительно заметила Виолетта.

Я с досадой подумала, что не ожидала от нее подобного пессимизма. Есть же такие люди, которые все время пытаются свести усилия на нет и вставляют вам палки в колеса!

– Почему не справимся? – заявила профессорша, заразившаяся моим энтузиазмом. – Запомните: мысль о неудаче есмь начало неудачи! Кранах вышел на след множества маньяков, хотя он не обладает образованием клинического психиатра. Он выдвигал гипотезу, анализировал улики, старался понять принцип, по которому действует убийца, – и выходил на него! Так почему же сделать то же самое не можем мы? И, кроме того, если Вулк украл дискету с моим романом, который я, слава богу, давно сдала в издательство, значит, он боится печатного слова!

Я была готова аплодировать Кире. Виолетта же все еще сомневалась в успехе нашей акции.

– Виолетточка, дорогая моя, – промурлыкала профессор, – и у вас, и у меня колоссальный опыт. Если объединить наши знания с пробивной энергией Даночки, то мы составим достойную конкуренцию хваленому инспектору Кранаху. В подобных делах важнее всего влезть в шкуру убийцы, смотреть на мир его глазами, понять, что же им движет, – и тогда мы сообразим, кто он! Этот Вулк жаждет признания, он хочет, чтобы о нем говорили и его боялись! Многие психически неуравновешенные личности ради того, чтобы о них сообщили по телевидению или написали книгу, совершают кошмарные преступления. Жестокость – их пропуск в пантеон славы! Это звучит ужасно, но, тем не менее, это так! Самый известный пример – Джек Потрошитель, совершивший, кстати, не только пять страшных убийств с августа по ноябрь 1888 года, а, вероятнее всего, лишивший жизни десятки человек на протяжении гораздо большего периода. В течение нескольких лет газеты, полицейское управление Лондона, больницы получали письма, подписанные Джеком Потрошителем, в которых он открыто насмехался над следователями, обещал снова «приступить к работе» и описывал, как именно он намерен лишить жизни новых жертв. Причем, если раньше полагали, что письма написаны разными неврастеничными личностями, к убийствам никакого отношения не имевшими, то сейчас эксперты склонны считать, что большая часть посланий в самом деле написана Потрошителем. А к одному из писем он приложил почку расчлененной им проститутки! Именно этот «самопиар», подстегиваемый тщеславием и желанием прославиться, и позволил Потрошителю стать самым известным убийцей всех времен и народов и войти в историю. Наш убийца идет по его стопам, однако кто он – вот в чем вопрос!

– Он не скрывает своей личины, – сказала я, – по его словам, он реинкарнация обоих Вулков.

Кира отмахнулась:

– Даночка, ясно как день, что этот тип подражает знаменитым убийцам, скорее всего, он страдает комплексом неполноценности и желает достигнуть их славы и перещеголять самого Джека!

Виолетта внезапно сказала:

– Вы правы, Кира Артемьевна! Я тоже в игре!

– Вот и отлично, – похвалила я, не понимая, что же заставило докторшу так резко изменить свое мнение. Или она хочет утереть нос Кире? И заодно опередить инспектора, который запал ей в душу?

– Мы должны быть на редкость бдительны, – сказала я. – Предлагаю каждой из вас носить при себе предмет, который способен остановить нападающего.

Профессор потерла виски и сказала:

– Мне не хочется снова пережить подобное, тем более что Вулк дал понять: в следующий раз он вырвет у меня сердце!

– Баллончик с едкой смесью или даже расческа с массивной ручкой могут остановить любого маньяка, – добавила я.

Виолетта прошептала:

– Но только не того, что вернулся в наш подлунный мир из… из преисподней! Ему там стало скучно!

Ее тон был настолько серьезным, что я испугалась. Да и с Киры слетел боевой пыл. Я осторожно спросила:

– Виолетта, не может быть, что вы все еще так думали! Этот маньяк никак не может быть вашим отцом! Маньяки, в особенности расстрелянные, не возвращаются в мир живых!

Кира, зябко поведя плечами, сказала:

– Даночка, Климович обещал… вернуться. Я присутствовала на оглашении приговора в здании Верховного суда. Стоял на редкость душный день, но окна, забранные решетками, были плотно закрыты – все боялись, что Вулк выкинет какой-нибудь фортель и попытается сбежать. Климович знал, что его приговорят к смертной казни, мне кажется, он этого жаждал. Вулк вел себя на редкость нагло, смеялся, а перед тем, как его увели конвоиры, повернулся к судьям и закричал, что вернется с того света! Боже мой, Даночка, я тогда так испугалась, хотя виду не подала…

Дыхание у Киры перехватило, она замолчала.

– Я не верю, что это – оживший Вулк Климович! – сказала я на редкость бодро. Но в самом ли деле я не верила в это или…

– С таким же успехом можно признать, что убийцей является Сердцеед, которому в лучшем случае перевалило за сто лет! – добавила я.

В палату вошла медсестра и, застав нас, нахмурилась.

– Прошу вас оставить больную в покое! – сказала она. – Вы и так пришли к ней в неурочный час. Все остальное можете обсудить завтра!

Договорившись, что непременно свяжемся друг с другом после выписки Киры, мы с Виолеттой ушли. Я обнаружила Веточку мирно спящей в кресле. Она по-детски подложила руку под щечку, пристроив голову на широком подлокотнике. Детектив лежал на полу фотографией боевитой авторши кверху.

Виолетта отказалась от моего настойчивого предложения подвезти ее до дома. Я высадила Вету около темной пятиэтажки и, наказав ей передать привет мамаше и братцу, поехала в «Авалон». Прошлая ночь, бессонная и полная страхов, дала о себе знать – быстро приняв душ и наскоро перекусив, я прилегла на диван с твердым намерением продолжить изыскания в Интернете. Я закрыла глаза, уверив себя, что проснусь ровно через четверть часа свежей и бодрой и смогу несколько часов полазить во Всемирной паутине в поисках информации про Сердцееда и Климовича.

Не тут-то было! Когда я раскрыла глаза, то поняла, что настало утро. Ночь промелькнула незаметно, я ни разу не проснулась, и кошмары не мучили меня. Позавтракав чашкой кофе и бутербродом с сыром, я решила, что заеду в Государственную библиотеку имени Хомучека. Мне требовалась информация, и я ее получу!

Огромное здание, собрание письменной мудрости нашей страны, находилось недалеко от университета. Я не была в нем много лет – когда-то, студенткой, мне приходилось часами просиживать в читальном зале, усердно переписывая чужие мысли, чтобы позднее вставить их в курсовую работу.

Бетонный колосс с фасадом, который раньше украшал огромный бронзовый профиль диктатора, обветшал; на ремонт библиотеки требовались миллионы, которых у государства не было. Я прошла в холл, выложенный щербатыми мраморными плитами, приобрела за двадцать пять форинтов одноразовый пропуск и поднялась наверх. Миновав бесконечные залы с каталогами и книжными стеллажами, вдыхая сухой воздух, заполненный пылью и запахом старой бумаги, я попала в читальный зал.

Архитекторы коммунистических времен задумали его как самый большой читальный зал в мире, и, насколько я могла судить, их проект был в итоге воплощен в действительность. Читальный зал, чья площадь равнялась трем или даже четырем футбольным полям, располагался в самой середине здания библиотеки. В нем могли одновременно работать до пятнадцати тысяч человек: в гигантомании прошедших времен была своя прелесть.

На нижнем ярусе располагались каталоги и компьютеры, при помощи которых можно отыскать и заказать нужную книгу, газету или журнал. Остальная территория была заставлена полированными столами с удобными креслами. На каждом из столов возвышалась стилизованная под старинную лампа-абажур из зеленого стекла. Сейчас здесь было немного посетителей – вряд ли больше трех или четырех сотен. Разговаривать, поглощать еду и напитки и вести беседы по мобильному телефону было строжайше запрещено. За порядком следили женщины неопределенного возраста в платьях одинакового унылого фасона темно-синей, черной или фиолетовой расцветки с нелепыми брошками или дешевенькими камеями.

Я попыталась найти книги о Вулке Сердцееде, и старенький компьютер, дребезжа, выдал мне несколько детективных романов, сборник рассказов и даже комиксы. В одной из книг, изданной в 1951 году, я обнаружила фотографию лейб-медика профессора Вадуца – господин в костюме-тройке, с моноклем в глазу и презрительным взглядом. Там же нашлось изображение наследного принца Венцеслава – темноволосый, одетый во все черное молодой человек с низким лбом и капризным ртом, на пальце бледной руки – перстень с треугольным камнем.

На беду мой телефон, который я имела глупость оставить включенным, залился петушиным криком. Как из-под земли возникла бледная мегера в клетчатом платье с кружевным воротничком и подцвеченными синькой волосами, уложенными в давно не модную прическу. Создавалось впечатление, что хранительница покоя в библиотеке, как и сами книги, пропиталась вековой пылью. Я поднесла телефон к уху и сдавленно произнесла:

– Да!

– Дана! – закричала мне в ухо Веточка, обладавшая поразительным свойством звонить в самый неподходящий момент. – Где ты? Я не могла дозвониться тебе домой и так испугалась!

Ответить я ничего не успела, потому что «добрая тетушка», повадками более походившая на надзирательницу концлагеря, выхватила у меня телефон и нажала на кнопку отбоя. Тонкий длинный нос затрясся, очки в золоченой оправе, украшавшие его, запрыгали.

– Что вы себе позволяете! – зашипела она. – Девушка, вы что, читать не умеете? Тогда нечего ходить в библиотеку!

Она ткнула костлявым пальцем в табличку, изображавшую перечеркнутый мобильный телефон. Я виновато зарделась и произнесла:

– Понимаете, моя подруга потерялась в библиотеке, и ей не оставалось ничего другого, как связаться со мной по телефону!

Библиотекарша несколько смягчилась, и, пользуясь этим, я спросила:

– Могу ли я посмотреть герцословацкие газеты начала двадцатых годов прошлого века?

Телефон снова закукарекал, библиотекарша, цепко державшая его в лапах, опять нажала на отбой и с гордостью сказала:

– Девушка, в нашей библиотеке вы можете найти все! У нас имеются газеты и журналы всех стран мира, начиная с середины восемнадцатого века! Для этого вам придется подняться на третий ярус, в отдел периодики. Посмотреть издания, вышедшие в свет до 1950 года, вы можете только на микрофильмах. Лифт – в той стороне!

Она вернула мне телефон. Пристыженная, я поблагодарила надзирательницу и рысцой побежала в указанном направлении, ужасно боясь, что Веточка снова осчастливит меня звонком. Свернув в дамскую уборную, я сама позвонила паникерше и, объяснив, что со мной все в порядке, и строго-настрого запретив ей меня беспокоить, выключила телефон.

В отделе периодики я наткнулась на даму, как две капли воды похожую на библиотекаршу, едва не похитившую у меня телефон, – только волосы были пламенно-рыжего цвета, платье не клетчатое, а цвета крысиной шкурки, а очки без оправы и на длинной серебряной цепочке.

Мне пришлось заполнить бумажное требование, тетенька положила его в отделение небольшого лифта, который ушел в недра библиотеки. Говорят, что ее подвалы превосходят по размерам само здание в семь или восемь раз!

Мне пришлось терпеливо ждать около двадцати минут. Я слонялась возле стола выдачи периодики, мозоля библиотекарше глаза. Наконец она поманила меня пальцем и протянула папку с черными полосками микрофильмов.

– Вот то, что вы заказывали, выпуски «Королевского Сплетника» с начала ноября по конец декабря 1923 года, – произнесла она. – Вы умеете пользоваться приборами? Нет? Тогда я вам покажу!

Особа проводила меня в полутемный зал, где стояли древние аппараты, приспособленные для просмотра микрофильмов. Вытащив одну из полосок пленки, она аккуратно вставила ее в агрегат, щелкнула кнопкой, отрегулировала резкость – на экране высветился номер «Сплетника» за 1 ноября 1923 года.

Я прильнула к аппарату и прочитала: «Состояние здоровья его величества короля Кароля ухудшается с каждым днем! Вся страна молится за выздоровление любимого монарха!»

Я крутанула ручку, и перед моими глазами оказался выпуск за 2 ноября. Большие черные буквы на первой полосе гласили: «Джек Потрошитель вернулся! Невероятно жестокое убийство в Ист-Энде! Маньяк вырезал жертве сердце! Эксклюзивные подробности от нашего корреспондента княжны Зинаиды Валуйской».

Глаза быстро уставали от яркого света, но делать было нечего. Если мы хотим найти убийцу, возомнившего себя Сердцеедом, нужно изучить преступления «великого Вулка». У меня в запасе было около полутора часов, до телецентра от Государственной библиотеки на машине рукой подать. Я погрузилась в изучение событий, разыгравшихся в Экаресте в далеком 1923 году.

Инспектор Кранах

2 ноября

Инспектор Фердинанд Кранах в бешенстве швырнул газету на пол. Подумав, он наступил на нее и тщательно вытер ноги. Стажер Марек, с большим удивлением наблюдавший за действиями шефа, осторожно спросил:

– Инспектор, что-то случилось?

Ему еще не доводилось видеть Кранаха в подобном состоянии. Инспектор лязгнул зубами и отрывисто ответил:

– Случилось! Этот жирный идиот Траян снова влез в мое расследование! Надо было его тогда застрелить – адвокаты доказали бы, что я временно помутился рассудком, а я бы избавил общество от этого борова!

Кранах пнул газету и отошел к окну. Марек боязливо подошел к утреннему выпуску «Королевского Сплетника», поднял и отряхнул его от грязи. На помятой и местами разорвавшейся бумаге отпечатался след от ботинка Кранаха. Стажер прочитал вслух заголовок, выведенный кровавыми буквами: «Траян получил в подарок от маньяка две человеческие почки! Полиция бездействует – инспектор Кранах в прострации: Вулк Сердцеед, он же Вулк Климович, вернулся! Первая, но не последняя жертва восставшего из ада маньяка! Кто защитит нас от темных сил?»

Ниже шли фотографии – одна из них изображала комнату проститутки Лаймы с ее взрезанным трупом и внутренностями на столе, другая – мрачного инспектора, садящегося в «Тойоту», и в центре – толстый улыбающийся Траян Бурмистров с коробочкой, на дне которой лежат две почки.

– Ой, и я здесь, на заднем плане! – обрадованно воскликнул Марек.

Кранах, подскочив к стажеру, вырвал у него газету, смял ее и швырнул в мусорное ведро.

– Траян давно объявил мне войну, он не может забыть своего «мокрого» унижения, – странным тоном произнес Кранах, и Марек увидел, как жутко сверкнули темные глаза инспектора. – Он продолжает клеветническую кампанию и прикладывает все усилия, чтобы сделать этого умалишенного, именующего себя Вулком, героем дня. Траян был обязан вызвать полицию, а он устроил шумиху, дал в своем бульварном листке сенсационные фото, – процедил инспектор. – Я этого так не оставлю. Он свое еще получит!

Марек не решился спросить, как шеф отыграется на самом известном журналисте столицы. Кранах прошелся по комнате, зазвонил телефон. Стажер взял трубку и, выслушав звонившего, протянул ее инспектору.

– Это вас. Из дактилоскопической лаборатории…

Кранах бесцеремонно вырвал у юноши трубку и прильнул к ней ухом.

– Что, вы обнаружили смазанный отпечаток на скальпеле из квартиры Лаймы Бареевой? Идет идентификация? Отлично, я сейчас буду у вас!

Бросив Мареку: «Сиди здесь и продолжай сортировать дела!» – Кранах выбежал из кабинета. Стажер пожал плечами – что поделать, если ему попался такой шеф. Начальство, как известно, не выбирают. Молодой человек активировал на компьютере «Тетрис» и принялся играть. Сортировка занудных дел может и подождать.

Через пять минут Кранах был в судебно-медицинской лаборатории. Молодая женщина с короткой стрижкой объяснила:

– Это – три фрагментарных отпечатка большого пальца одного и того же человека. Я уже загрузила их в компьютер, он пытается составить из них единый узор, и, если нам повезет… Кстати, это правда, что почерк субъекта, оставившего надпись кровью на месте убийства, идентичен почерку Вулка Сердцееда?

Кранах, сделав вид, что не услышал вопроса, прильнул к экрану компьютера. Фотографии папиллярных линий сменялись с огромной скоростью. Напряжение нарастало.

– Судя по всему, совпадений не найдено, – сказала женщина-эксперт, и в этот момент картинка на дисплее замерла, высветив два отпечатка: один исходный и другой – найденный в базе данных. Красные буквы в верхней части экрана гласили: «Совпадение найдено», а небольшие штрихи в узоре линий указывали идентичные места.

– Великолепно, – произнесла эксперт и всмотрелась в экран. Ее лицо внезапно нахмурилось. – Хм, это крайне странно…

– Кто он? – спросил в нетерпении Кранах. – Ну что вы медлите, черт побери!

Женщина недовольно посмотрела на него – Кранах был известен как грубиян. Он даже как следует трахнул одного из экспертов, который слишком долго, по его мнению, делал анализ волокон, найденных на месте преступления.

– Наверняка ошибка, – произнесла до крайности удивленная эксперт. – Такого быть не может, отпечатки идентичны!

Кранах выхватил «мышку» и нажал на семизначный номер, указанный под надписью «Совпадение найдено». Раскрылась страница с фотографией человека, которому принадлежал отпечаток, и с краткой информацией о нем.

Инспектор жадно всмотрелся в фото, и эксперт увидела, как желваки заходили на его скулах.

– Это что, идиотская шутка? – спросил он, отшвыривая «мышку». Та соскользнула со стола и повисла в воздухе. – Вы что, начитались глупых статей и решили разыграть меня?

Женщина заявила:

– Инспектор, я никогда не шучу подобным образом, тем более что сегодня не первое апреля, а второе ноября!

Кранах уставился на лицо человека, которому принадлежали три фрагментарных отпечатка большого пальца на скальпеле. На него смотрел самодовольный коренастый тип, абсолютно лысый, с мощными плечами и удивительно красивыми глазами цвета крепкой чайной заварки.

– Вообще-то программа ищет отпечатки исключительно среди живых правонарушителей, но я по вашему же требованию задала расширенный поиск, который охватывает и отпечатки пальцев умерших преступников, и вот результат, – прошептала эксперт. – Боже мой, но если это так, неизбежен вывод, что…

Она в потрясении замолчала.

– «Вулк Климович», – прочитал имя обладателя отпечатка инспектор Кранах. – «Расстрелян по приговору Верховного Суда 25 декабря 1985 года».

Эксперт увидела, как Фердинанд Кранах с такой силой сжал кулаки, что костяшки пальцев побелели.

– Вулк, ты не обманул, – произнес он глухим голосом. – Ты вернулся из ада. Но это не помешает мне найти тебя и убить – на этот раз навсегда! О, Вулк…

Княжна Зинаида Валуйская

О том, что наш род проклят, мне было известно с самого детства.

Я появилась на свет в первые секунды нового века – 1 января года 1901-го. Мой брат-близнец Николя, родившийся за шесть минут до меня, принадлежал к прошедшей эпохе, ибо увидел свет в последние минуты 31 декабря 1900 года, и нас разделяло, по сути, целое столетие. Произошло сие знаменательное событие в бывшей царской резиденции бывшей столицы бывшей моей родины.

Моя матушка, княгиня Зинаида Осиповна Валуйская, она же графиня Синеокова-Палей, веселилась до упаду на балу, который в Зимнем дворце давала императорская чета. Появление нового отпрыска планировалось на середину февраля, однако в дело вмешалась судьба, и в результате преждевременных родов мой брат и я стали теми немногочисленными детьми, которые родились в резиденции русских венценосцев. Обычно подобной чести удостаивались дети царской четы – и вот удостоились мы, последние из рода князей Валуйских.

Матушка рассказывала, что после очередного полонеза, около половины двенадцатого, почувствовала легкую дурноту и покинула залу, в которой проходило торжество. Она и представить себе не могла, что через несколько минут подарит нам жизнь. Она уселась в глубокое кресло, обитое пурпурным бархатом, и поднялась из него, когда разрешилась от бремени. К ее счастью, на торжествах присутствовало несколько именитых врачей, которые взяли под свой контроль наше рождение. Мучиться матушке не пришлось, мой брат увидел свет под развеселую мелодию венского вальса Штрауса-сына, я же огласила мир криком, который слился с тысячекратным «ура», ворвавшимся в окна дворца с улиц Петербурга. Матушка ни на секунду не потеряла присутствия духа; императорская чета, узнав о столь знаменательном событии, имевшем место под крышей их родового гнезда, почтила нас своим визитом, и я была представлена последнему российскому императору и его супруге раньше, чем кто бы то ни было, – в возрасте неполных пятнадцати минут. Говорят, что глаза императора наполнились слезами, и он с умилением сказал, что я до чрезвычайности похожа на его дочь Татьяну. Их величества стали нашими крестными родителями – нас крестили в домовой церкви имения Валуево на Рождество. Золоченые, устланные драгоценным соболем сани с царским вензелем доставили матушку и нас во дворец на Мойке, нашу петербургскую резиденцию. Матушка все сожалела, что ее супруга, моего батюшки, не было дома – он находился с дипломатической миссией в Персии и вернулся только в середине месяца.

Узнав о рождении сына и дочери (хотя врачи уверяли родителей, что на свет появится один-единственный ребенок), он телеграфировал на радостях: «Мы назовем ее честь тебя!» Таким образом я и стала Зинаидой, хотя матушка желала звать меня Татьяной, в честь царской дочери.

Впрочем, князья Валуйские никогда не пытались угодить порфироносным особам – хотя бы потому, что мы сами происходим из царского рода. Нашим славным предком являлся не кто иной, как магометанский пророк Мухаммед: в отличие от множества владетельных династий Старого Света, в том числе и Романовых, чья родословная прослеживалась в основном до Средних веков, корни нашего генеалогического древа уходили в незапамятные времена. К нашему роду принадлежали эмиры, калифы и султаны, чьими именами пестрят сказки «Тысяча и одной ночи».

Великий Валуй-мурза попал во время осады Казани в плен к царю Ивану Грозному; государь был готов даровать ему живот, потребовав, однако, перейти в православие и сделаться его верным вассалом. Мой пращур после тяжких раздумий согласился отречься от веры предков; в церкви в Архангельском, где его крестил сам патриарх, в ту самую секунду, когда вода из купели окропила чело Валуй-мурзы, раздался голос с небес, который предрек, что будет весь его род проклят за измену Аллаху и Магомету, и найдет смерть каждый из старших сыновей еще до того, как достигнет двадцати пяти лет.

Никто не знал, правда это или нет, однако на протяжении последующих трехсот с лишним лет почти каждый старший сын в нашем роду умирал, так и не отпраздновав двадцать пятый день рождения – кого-то забирала страшная болезнь, иного уносил несчастный случай, кто-то пал на поле брани или стал жертвой отравления. Это, впрочем, не помешало Валуйским с каждым годом богатеть – один из них был наперсником Петра Великого и строил Петербург, его дети и внуки сделались незаменимыми советниками при дворе мудрой Екатерины и щеголя Александра.

К середине девятнадцатого века наш род считался самым богатым в стране, а стало быть, и во всей Европе. Даже императоры не обладали такими богатствами, которые находились во владении князей Валуйских. Одних дворцов была дюжина, а драгоценности хранились в четырех огромнейших сундуках, каждый из которых с большим трудом поднимали три дюжих мужика. Мой прадед принимал у себя в Валуеве поэта Пушкина, который черпал там вдохновение, прогуливаясь по «русскому Версалю».

Мой дед, князь Осип Григорьевич, потерял двух сыновей (одного сбросила лошадь, и он разбился насмерть, а другой утонул в пруду). Единственной наследницей всех богатств и титула осталась моя матушка – незадолго перед смертью дед лично просил императора Александра позволить матушке именоваться княжной Валуйской и после замужества и передать титул детям: он не хотел, чтобы наш род угас. Личным распоряжением императора сие было разрешено.

Осип Григорьевич лелеял честолюбивые мечты. Он непременно желал, чтобы его единственная дочь Зинаида, блистательная красавица и покорительница мужских сердец, вышла замуж за представителя царствующей династии. Он был не против, если бы она стала императрицей Зинаидой Романовой, тем более что ее приданое многократно превышало бюджет всей страны – одни проценты с его капитала, размещенного в банках, составляли свыше десяти миллионов золотых рублей в год. Дед и сам толком не знал, каковы точные размеры его состояния.

Понимая, однако, что в силу династического пасьянса русской императрицей его дочери стать не суждено, Осип Григорьевич устроил смотрины зарубежных женихов. Он с ходу отверг несколько кандидатур немецких великих герцогов и королей – слишком захудалыми были их рода, да и иные владения не превосходили по размерам наше Валуево. Он объявил матушке, в ту пору двадцатилетней девице, что она должна выбрать себе в мужья либо наследного принца Болгарии Бориса, либо сына короля Герцословакии Павла. Оба молодых человека, совсем некрасивые и далеко не умные, отирались в Петербурге в императорской свите: и ни тот, ни другой не имели ничего против такой супруги, как княжна Зинаида Валуйская.

Моя матушка проявила строптивость и показала свойственный всем нашим предкам сильный характер. На нее не произвело ни малейшего впечатления то, что болгарский цесаревич исполнял под окнами нашего дворца арию из «Аиды», а герцословацкий наследник престола ворвался в парадные залы на белом арабском скакуне и бросил к ее ногам букет цветов, перевитый ожерельем из редкостных розовых жемчужин. Дед мой уже видел своего внука принцем и наследником короны (все равно какой) – но этому не суждено было сбыться.

В день своего двадцать первого дня рождения матушка объявила, что сделала выбор и намерена сочетаться узами Гименея. Дед был вне себя от радости, предвкушая небывалое торжество по случаю превращения его дочери в супругу одного из принцев – ему было наплевать, на каком именно из двух блистательных шаромыжников его дочь остановила выбор: болгарском или герцословацком. Матушка объявила, что ее мужем станет граф Константин Константинович Синеоков-Палей.

Дедушка лишился дара речи – граф, служивший в инфантерии и сопровождавший принца Павла в качестве адъютанта, был наследником двух угасших дворянских родов, нищ, как церковная мышь, и, кроме всего прочего, неказист лицом и старше матушки почти на пятнадцать лет. Дед запер дочь в Валуеве и телеграфировал принцу Павлу, что его дочь согласна и венчание может состояться немедленно. Пока герцословацкий наследник ехал на поезде из Экареста, матушка бежала из дворца и против воли деда стала женой графа Синеокова-Палея.

Когда принц Павел прибыл в Петербург, ничего изменить было нельзя – газеты уже оповестили общественность о замужестве дочери самого богатого человека империи. Дед отправил несолоно хлебавшего герцословака обратно к Адриатическому морю и скрепя сердце был вынужден заключить в свои объятия нелюбимого зятя. Осип Григорьевич так и не смог полностью оправиться от удара, нанесенного его честолюбивым планам, и скончался восемью месяцами позже в Валуеве.

А через пять недель, в середине октября 1887 года, там же появился на свет мой старший брат Александр. За ним последовал Осип в последних числах апреля года 1890-го. Еще несколько моих братьев скончалось в младенчестве, прожив на этом свете всего пару месяцев. Матушка уже не чаяла снова обзавестись потомством, когда к середине 1900 года выяснилось, что она беременна. Результат известен – свет увидели мой брат-близнец Николя и я, единственная дочь, названная в честь матери Зинаидой.

Детство и отрочество рисуются мне нескончаемой картиной постоянных праздников, игр и развлечений. Матушка отлично разбиралась в музыке, литературе и философии. Она покровительствовала людям искусства, и наше имение посещали самые выдающиеся личности того времени. На подмостках домашнего театра в Валуеве поражал нас своим гением Федор Шаляпин в партиях Мефистофеля и Бориса Годунова, Вацлав Нижинский – фавн предавался послеполуденному отдыху в балете Клода Дебюсси и, угасая белой искрой, умирал под музыку Сен-Санса печальный лебедь – Анна Павлова; в литературном салоне встречались за чайным столом и беседовали о перспективах русского и зарубежного театра Дягилев, Мейерхольд, Станиславский, Горький, Немирович-Данченко; в петербургском дворце гостили Чехов, Куприн, Бунин, Волошин, Андрей Белый, Зинаида Гиппиус, а однажды – сам Лев Толстой; свои философские концепции излагали, прогуливаясь по парку, Розанов, Бердяев и Всеволод Иванов; семейные портреты заказывались ведущим художникам – Баксту, Серову, Добужинскому, Сомову – и мэтры заставляли нас высиживать, не шелохнувшись, по многу часов в качестве моделей…

Собрание картин, украшавших дворец в Валуеве, было уникальным – рядом с творениями Рафаэля, Леонардо да Винчи, Веласкеса, Тициана и Тинторетто висели полотна кисти современных гениев, коих тогда мало кто почитал таковыми, – Гогена, Дега, Ван Гога, Моне и Мане. Батюшка доверял матушке заниматься подобными делами: сам он вышел в отставку и пытался наладить, впрочем, безуспешно, жизнь крестьян соседних деревень, почитая себя великим экономом.

Богатство было для меня чем-то вполне обыденным и, более того, само собой разумеющимся. Зиму и часть весны мы проводили в Валуеве, где штат прислуги достигал сотни человек – моя матушка обожала, чтобы по первому ее зову к ней сбегалась дюжина горничных. Мои старшие братья посещали Михайловское юнкерское училище, и разница в возрасте – с Сашей в четырнадцать лет и Осипом в одиннадцать – давала о себе знать. Они представлялись мне ужасно взрослыми и серьезными, хотя им было в то время восемнадцать и пятнадцать лет.

Моим другом, соперником и партнером по всем шалостям и проказам был Николя – на фотографиях и семейном портрете, исполненном в 1904 году художником Валентином Серовым, нас не отличить – мы в самом деле были до чрезвычайности похожи. Облаченные в одинаковые костюмчики из шелка и кружев, с льняными волосами, серо-голубыми глазами и толстыми щеками, мы выглядели как двойняшки. Матушка называла нас «Teufelsengelchen»[12].

О, чего мы только не делали с Николя! Гоняли голубей, вдохновенно слушали леденящие кровь предания о таинственном вулкодлаке, которыми по вечерам потчевала нас старая Герменгильда, любимая служанка бабушки, приехавшая в Россию еще девочкой из далекой балканской Герцословакии, собирали рогатых жуков и отвратительных мохнатых гусениц, чтобы подложить их в постель строгой французской гувернантке мадемуазель Шантильи или напустить мерзких пауков в платяной шкап ее сопернице, смешливой англичанке мисс Нортокс, бегали на пруд в компании с крестьянскими детьми, прятались от родителей в собачьей конуре, наслаждались тем, как нас разыскивает добрая сотня человек в течение всего дня, проникали на дачи, где отдыхали степенные жители столицы, в основном чиновники, врачи и адвокаты, воровали в садах яблоки, обжирались малиной и клубникой, играли в «ковбоев и индейцев», планировали удрать из дому и, подобно мистеру Филеасу Фоггу из жюльверновских «Восьмидесяти дней вокруг света», совершить кругосветное путешествие, писали письма «многоуважаемому мистеру Шерлоку Холмсу» на Бейкер-стрит, 221-В, слезно умоляя великого сыщика отыскать нашего любимца, без вести пропавшего коккер-спаниеля Джереми и… и… и…

Болтать на безупречном французском, английском, герцословацком и немного по-итальянски (шеф-повар был родом из Милана) мы научились чрезвычайно рано. Как-то, во время очередного приема, где нас, детей, подвергали разнообразным мучениям собравшиеся гости (от нас требовалось чинно сидеть на стуле, положив руки на колени, не встревать в разговоры и не докучать взрослым), ко мне обратился седой старичок в черном фраке, бряцавшем сверкающими орденами, кажется, бывший министр юстиции или просвещения.

– Милая моя, – прошамкал он, отвратительно пощелкивая вставной челюстью, – расскажи мне о своих любимых занятиях!

Когда я, запинаясь, начала повествовать о hobbies, в салоне воцарилась гробовая тишина. Я увидела, как papa нахмурился, и робко спросила его:

– Mon cher papa, de quoi n’est tu pas content?[13]

– Дорогой граф, дорогая княгиня, – провозгласил бывший министр, отворачиваясь от меня, – ваша дочка шпарит по-французски, как заправская парижанка, однако разрешите поинтересоваться – умеет ли она говорить по-русски?

После этого приема Николя и мне влетело – отец отодрал нас ремнем, невзирая на наши вопли, которые ввергали в трепет всех обитателей дворца, и не обращая внимания на тщетные попытки матушки заступиться за своих чад.

– Вот вам, паршивцы, учите русский! – кричал папенька, отхлестывая нас. – Какой позор, Зинаида, наши дети не могут ни слова произнести на родном языке! А если что-то и мычат, то с таким страшным акцентом, что у меня волосы на голове дыбом встают!

Маменька металась между Николя, повисшим на колене папеньки, и мной, лежавшей на диване и покорно ждавшей очередной порции ремня – убегать было бессмысленно, ибо батюшка, охваченный безумием, становился неуправляемым.

– Костя! – кричала она, заливаясь слезами. – Но дети ни в чем не виноваты! Оставь их!

Папенька, швырнув ремень на пол, выложенный драгоценным паркетом, хмыкнул и вышел прочь – в тот же день и мадемуазель, и мисс в срочном порядке навсегда покинули Валуево. Мы с Николя тихо переговаривались по-английски, когда папенька вернулся. Услышав это, он очень спокойным, но от того еще более ужасным тоном сказал:

– Я не потерплю, чтобы мои отпрыски говорили по-русски с акцентом! Если через месяц не научитесь родному языку в совершенстве, тогда…

Он поднял ремень, и мы с братом, дико вопя, бросились в свои комнаты. В Валуево понаехали русские учителя, которые с горем пополам научили нас родной речи – впрочем, Николя так окончательно и не смог избавиться от смешного английского акцента.

В начале лета мы уезжали в Крым – там в нашем распоряжении было два дворца, выстроенных покойным дедом. Один из них, в мавританском стиле, превосходил по размерам и роскоши внутреннего убранства Ливадийский, а в другом, совсем небольшом, притулившемся на вершине скалы, о подножие которой бились волны Черного моря, обитало привидение – дух нашей дальней родственницы, бросившейся в пучину из-за несчастной любви.

За границу мы выезжали редко, маменька и папенька говорили, что, пока мы не объедем все наши владения в России, нечего соваться за рубеж. Однако в середине жаркого лета 1910 года мы отправились в Париж, откуда двухцветный «L’Express Adriatique» унес нас в Герцословакию, на входивший в моду курорт Варжовцы. Я великолепно помню, как поразили меня длиннющий пляж, буйная растительность и роскошь супердорогого отеля, где наше семейство снимало целый этаж.

…Мы прогуливались по набережной, когда впереди раздались зычные крики: возникли усатые гренадеры в старинных гусарских мундирах и с саблями наголо, отдыхающие расступились, по толпе пролетели волшебные слова: «Krul przhescal!» – «Король приехал!»

Для всех это было волнительное зрелище – несмотря на то, что в Варжовцах принимали воздушные ванны и лечились минеральными водами самые богатые и знатные особы со всей Европы, только очень немногим из них был открыт доступ к венценосным особам. Для меня же это было рутиной – я хорошо знала дочерей императора Николая, которых, пренебрегая этикетом, именовала по имени и на «ты». Мы часто навещали Романовых во время отдыха в Крыму – государя я называла «oncle Nicky»[14], а государыню «tante Alix»[15].

Я зевнула, Николя подмигнул мне, по выложенной мраморными плитами набережной шествовал невысокий щуплый военный в форме песочного цвета и фуражке набекрень. Он смешно подпрыгивал, словно ему терли сапоги, небольшая бородка с проседью топорщилась, а глаза гневно сверкали, как будто он был чем-то расстроен. Этот невзрачный господин, более походивший на проигравшегося в пух и прах поручика, и был королем Герцословакии Павлом IV – несколько лет спустя, незадолго до начала войны, он стал жертвой анархиста, смертельно его ранившего.

Короля сопровождала высокая дама, облаченная во все нежно-розовое. С кислым выражением лица, презрительно оглядывая собравшихся, приседающих в реверансе, сия особа шла чуть впереди мужа-короля. Я лицезрела королеву Милицу, которая, по слухам, колотила супруга и принимала за него все политические решения. За ними покорно следовал мальчик одного со мной возраста в форме адмирала – золотой кортик колотился по бедру, а по личику текли струи пота. То был наследник престола Кароль.

– Боже мой, – проронила матушка, покорно склоняясь перед королевской четой, – Костя, я бы могла быть рядом с ним! Папенька желал, чтобы я стала его женой! Как мне повезло, что я встретила тебя!

Мы с Николя громко расхохотались, чем привлекли внимание не только собравшейся публики, но и королевской четы. Милица, вышагивая, как прилежный солдат на плацу, подошла к нам, с треском сложила огромный розовый зонтик, который до этого гордо реял над ее плоской, как блин, шляпой, и на отвратительном французском с сильным немецким акцентом (она была родом из Германии) сказала, обращаясь к моей матушке:

– Мадам, вы должны лучше воспитывать своих отпрысков!

Я ловила на себе сочувствующие взгляды людей – судя по всему, пока король с королевой пребывали в Варжовцах, все отдыхающие были вынуждены мириться с трудностями.

– Мы и так хорошо воспитаны, – заявил мой братец, который никогда не лез за словом в карман. Подумав, Николя добавил наглым тоном: – Мадам…

Милица, уже поворотившаяся к нам пышным задом, украшенным гигантским бантом, медленно вернулась в исходную позицию. Ее и без того похожее на маску лицо напряглось, глазки превратились в щелочки, на бледных щеках заиграл чахоточный румянец. В молодости Милица считалась одной из самых красивых дам Старого Света, однако в тот момент ей было за сорок, и время не пощадило королеву.

– Что ты сказал? – прошипела она и ткнула Николя в грудь острым концом зонтика. – Наглый мальчишка, как ты смеешь! Павел!

Король, подобно собачонке, прибежал на ее зов. Я рассмотрела герцословацкого властителя вблизи – ему было лет сорок пять или чуть больше, но выглядел он дряхлым стариком: морщинистые мешки под глазами, покрытый красными прожилками нос, трясущиеся синеватые губы. О Павле шептались, что, доведенный до отчаяния несносным характером Милицы, он хорошо закладывает за воротник.

– Дорогая, – произнес скороговоркой король, оттаскивая супругу от Николя, – нам пора. Не надо скандала, прошу тебя! Чего ты привязалась к ребенку, об этом завтра напишут во всех газетах Европы! Милица, – застонал король Павел, – мы же пытаемся превратить Варжовцы в Ривьеру, а после твоей дикой выходки никто больше не захочет сюда приезжать! И тогда у нас не будет денег на твои наряды!

Папенька, набрав в легкие воздуха, открыл рот, чтобы ответить на вопрос королевы, но его опередила maman. С легкой улыбкой она сказала, обращаясь к Павлу:

– Ваше величество, а вы изменились за прошедшие годы.

– Что? – остолбенела Милица. – Павел, это что, твоя пассия? Не потерплю, всех в тюрьму, а завтра на эшафот!

Король, как будто не заметив нелепой реплики супруги, спросил у матушки:

– Мадам, я имею честь знать вас? К сожалению, не припомню, в последнее время память стала подводить меня…

– Ваше величество, я едва не стала вашей женой, – продолжала матушка.

Король повел бровями, задумался, морщины избороздили его лицо, и он воскликнул:

– Эврика! Вы – княгиня Зинаида Валуйская! Как же я рад вас видеть!

Я поверила словам короля и еще раз порадовалась тому, что матушка не подчинилась воле деда и не вышла замуж за властителя Герцословакии.

Инцидент был исчерпан, Павел пригласил нас к себе в летнюю резиденцию, несмотря на отчаянные попытки Милицы не допустить этого. Тем же вечером мы посетили Любомировичей. Милица сказалась больной, и король был вынужден извиняться:

– Моя супруга страдает нервическими припадками…

Из дальних комнат дворца послышались звуки бьющейся посуды и дикий вопль королевы:

– Остолопка, я же велела тебе принести не кофе, а какао! Пошла вон!

В гостях у Павла была его младшая сестра, герцогиня Елена. Она не так давно трагически потеряла супруга, французского аристократа, и вместе с двумя сыновьями вернулась в Герцословакию. Старший из ее сыновей, Венцеслав, нескладный подросток лет тринадцати, угрюмо сидел на стуле, исподлобья рассматривая свои длинные загнутые ногти. Его брат, Кристиан, на год или два старше меня, был полной ему противоположностью – веселый, озорной и смешливый.

Ужин без Милицы прошел на редкость хорошо: король воспрял духом, много шутил, а лакей постоянно подливал ему в бокал отличного красного вина. Павел вспоминал свою молодость, годы обучения в юнкерском училище в Петербурге и, смахивая слезу, несколько раз заметил:

– Ах, княгиня, отчего вы не согласились стать тогда моей женой? Возможно, все было бы сейчас совсем, совсем иначе!

Мне стало жаль короля: его семейная жизнь оставляла желать лучшего. Павел провальсировал с матушкой, и я видела, как papa взирает на них с нескрываемой ревностью. В шутку король заметил, обращаясь к папеньке:

– Граф, я так вам завидую!

Нас, детей, отправили в сад, где мы принялись резвиться. Мы играли в прятки, и Венцеслав, отыскав меня за одной из мраморных статуй, впился мне острыми ногтями в плечо и прошипел в лицо:

– Ты знаешь, что обезглавленное человеческое тело в состоянии сделать несколько шагов?

Я опешила и уставилась на племянника короля. Ко мне подоспел Николя в сопровождении Кристиана. Тот оттолкнул старшего брата и произнес скороговоркой:

– Не обращай на него внимания!

Венцеслав уселся на скамейку, а мы втроем плюхнулись в фонтан и устроили «Цусимское сражение». Я была счастлива: то ли оттого, что могла предаваться детским забавам в королевском дворце, то ли по причине того, что рядом со мной был симпатичный Кристиан.

Наконец нас позвали к столу. Мокрые, веселые и довольные, мы вернулись во дворец. В этот момент в залу вошел один из лакеев в зеленой ливрее, украшенной золотой вышивкой. В руках он держал поднос, на котором лежал лист бумаги. Склонившись над ухом короля, он проронил несколько слов. Павел сделал неопределенный жест рукой и пояснил:

– Граф, княгиня, на ваше имя поступила срочная телеграмма из Петербурга. Управляющий отеля, зная, что вы находитесь у меня в гостях, переслал ее с курьером во дворец.

Лакей почтительно протянул матушке поднос. Та взяла телеграмму и с улыбкой пробежала ее глазами. По мере того как она читала, лицо maman бледнело. Она поднялась со стула и произнесла:

– Мой сын, Саша…

И, пошатнувшись, упала – если бы не подоспевший король Павел, вовремя подхвативший ее на руки, матушка бы приземлилась на паркет. Papa подхватил телеграмму, что выскользнула из ослабевших рук матушки, и прочитал вслух послание от адвоката нашей семьи: «Вынужден прискорбием сообщить, ваш старший сын князь Александр убит сегодня утром дуэли».

В этот момент я поняла, что детство мое закончилось. В спешном порядке нам пришлось возвращаться в Россию. Все купе в поездах были забронированы, поэтому король Павел предоставил в наше распоряжение свой поезд, который на всех парах доставил нас в Петербург.

Проклятие рода Валуйских в очередной раз дало о себе знать – матушка часто смеялась над ним, заявляя, что цепь случайностей, нелепиц и кошмаров вскормили эту легенду. Она справедливо указывала на то, что ее отец, князь Осип Григорьевич, был старшим сыном в роду и тем не менее дожил до шестидесяти восьми лет.

А вот моему старшему брату, первенцу родителей, было суждено отпраздновать только двадцать три дня рождения. В столице мы узнали всю подоплеку трагической истории, завершившейся дуэлью со смертельным исходом.

Мой брат всем сердцем любил Маргариту Аркадьевну фон Морн, младшую дочь контр-адмирала Аркадия Генриховича фон Морна, знаменитого гидроинженера и конструктора дредноутов. Мои родители знали о желании сына взять Маргариту в жены, однако они были против этого мезальянса – отец невесты был легендарной личностью, однако денег у ее семейства больших не было, да и происхождения она была недостаточно знатного – всего лишь дочка побочного потомка балтийских баронов. Александр вынужденно смирился с решением родителей, тем более что Маргарита была помолвлена с поручиком Кавалергардского полка графом Артуром Эрнестовичем Монсеррано. Свадьба состоялась в конце зимы 1910 года, за полгода до трагедии.

И молодая графиня, и мой старший брат были крайне несчастливы, поэтому тайно встречались друг с другом. Об этих деталях, не предназначенных для детских ушей, я узнала из разговора горничных, которые поголовно были влюблены в Сашу и безутешно горевали о его безвременной кончине.

Один из недругов моего брата открыл графу Монсеррано глаза на недостойное поведение его жены и на то, что молодой князь Валуйский сделал его рогоносцем. Поручик жестоко избил ее и, заперев в подвале особняка, поехал в Английский клуб, где мой брат был завсегдатаем. Ворвавшись туда, он подлетел к Саше и ударил его по щеке перчаткой со словами: «Вы – подлая крыса, князь! Я вызываю вас на дуэль!»

Мой брат, по натуре человек незлобивый и умеющий прощать, должен был защищать свою честь. Он, как оскорбленная сторона, выбрал пистолеты – дуэль была назначена на следующее утро. Саша был уверен, что оскорбленный поручик успокоится, и собирался публично принести ему извинения. Он сказал об этом в рощице на Крестовском острове, выбранной местом проведения дуэли. Соперник со смехом отверг его извинения и заявил, что настаивает на сатисфакции. Саша имел право первого выстрела и разрядил пистолет в небо.

Поручик оказался не столь щепетильным – он выстрелил в моего брата, пуля задела сердце, и Саша истек кровью там же, на поляне, в течение одной минуты. Дуэли были запрещены указом самодержца, поэтому поручика арестовали вечером того же дня – графа Артура Монсеррано обнаружили в подвале, около тела удушенной им же Маргариты. Он сидел подле нее и, перебирая золотистые локоны мертвой жены, горько плакал.

Таков итог драмы, которой могло бы и не быть: не сомневаюсь, что Маргарита со временем завоевала бы сердца моих родителей и те наконец-то поняли, что самое важное в жизни их сына – быть счастливым. Но этого-то – жизни – мой брат и лишился. Убийцу-поручика, который, как установили врачи, помешался, определили в один из столичных сумасшедших домов, а Сашу погребли в семейной усыпальнице, возведенной известным московским архитектором Кляйном. Огромный склеп-мавзолей, словно бросающий вызов судьбе, напоминающий греческий храм, принял очередную жертву семейного проклятия. Никто не знал тогда, что Саша был последним из Валуйских, кто нашел место последнего упокоения в семейном склепе.

Печаль моей матушки была неутолима, она никого не желала видеть, считая почему-то, что, если бы мы не отправились в то лето в Варжовцы, она смогла бы спасти Александра. Papa пытался переубедить ее, но у него ничего не получалось. Матушка затворилась в Валуеве, лишь изредка покидала будуар, переделанный ею в музей памяти покойного сына.

Только три года спустя она показалась на праздновании трехсотлетнего юбилея царского дома Романовых. Она разительно изменилась, постарела, скорбные морщины сбегали от крыльев носа к уголкам рта. Матушка сделалась капризной, ее страстью стало коллекционирование драгоценностей. Не проходило и недели, чтобы она не приобрела себе очередную безделушку.

Меня определили в Смольный институт, где по всем правилам светского этикета начали превращать в молодую барышню. Мне донельзя претил церемониал, жеманные глупости и постоянные интриги, которые процветали в институте благородных девиц. Будь на то моя воля, я бы продолжила свое образование, весьма, надо сказать, фундаментальное, в университете или на высших курсах для женщин, но папенька был категорически против. Он заявил, что не разрешит своей единственной дочери стать акушеркой, учительницей или стенографисткой.

Мой первый большой выход в свет пришелся на зловещий 1914 год. Той весной никто и предположить не мог, что в августе начнется самая кровопролитная и самая бессмысленная война за всю историю человечества. Оторванная от родительского гнезда, я с тоской ждала унылых событий, которым надлежало заполнить мою жизнь до кончины: замужество, рождение детей, семейные хлопоты, посещение непременных светских раутов, беззаботное существование дочери русского Мидаса – думаю, многие душу бы продали дьяволу за то, чтобы оказаться на моем месте. Я же мечтала о совершенно ином – мне хотелось приключений, возможности повидать мир и новых горизонтов. Деньги, как уяснила я для себя, дают не только полную свободу, но и сковывают по рукам и ногам незримыми, но такими тяжелыми цепями условностей, превращая тебя в покорного и жалкого своего раба.

Товарки по Смольному, дочери самых известных семейств империи, поражали меня своей меркантильностью, серостью и примитивностью целей – разговоры велись исключительно вокруг выгодного замужества, обустройства семейного гнезда и быстрого взлета до камер-фрейлины императрицы или одной из великих княжон.

Впрочем, не буду лукавить, иногда деньги и аристократическое происхождение приносят удовольствие. Так было и в мой первый бал, который прошел во дворце княгини Елизаветы Белосельской-Белозерской. Молодые дебютантки съехались туда со всех концов столицы. Я совершенно не волновалась по поводу своего внешнего вида и наряда, полагая, что меня никто не заметит – там присутствовали сотни две разодетых дам, каждая из которых стремилась перещеголять соперниц изяществом французских туалетов и ценой украшений.

К тому времени я превратилась в неловкую девицу-подростка, чуть раскосые карие глаза и высокие татарские скулы, доставшиеся в наследство от славных предков, бесили меня – идеалы женской красоты в то время были совершенно иные. Более всего меня мучили мелкие красные acne vulgaris[16], высыпавшие на лбу и плечах. Я была уверена, что жизнь моя закончена, и испытывала чувство глубокой ненависти к собственному отражению в зеркале.

Каково же было мое удивление, когда кавалеры, в основном молодые красавцы в военной форме, похожие на моего брата Осипа, надежду семьи, занявшего место покойного Александра, начали виться вокруг меня, фонтанируя комплиментами и шутками, желая привлечь мой благосклонный взгляд.

Я была польщена – еще бы, в ту пору мне было неполных четырнадцать лет, и какая девица в таком возрасте не пленяется усами кавалергарда или выправкой гардемарина? Я в упоении протанцевала весь вечер и была признана самой очаровательной дебютанткой сезона.

…Лето 1914 года я провела в Валуеве – меня не занимали матримониальные планы и любовные приключения. Николя, мой брат-близнец, составил мне компанию – лежа в гамаках под сенью огромных лип, мы с хохотом вспоминали, как планировали побег в Южную Америку (уставной капитал сего предприятия составлял невероятную сумму – целый луидор!), которую хотели пересечь по долготе вплоть до Огненной Земли, откуда, переправившись до Антарктики, подобно Амундсену, собирались пуститься на собачьих упряжках к пупу земли.

Николя посещал элитарную Третью Петербургскую гимназию, успевал по всем предметам, выказывая особую страсть к гуманитарным наукам. Он превратился в красивого высокого юношу, отпустил черные кудри, которые удивительно гармонировали с его миндалевидными карими глазами. В отличие от старших братьев он не проявлял ни малейшего интереса к военной стезе и был уверен в том, что закончит обучение с золотой медалью. Я не сомневалась, что так оно и будет: Николя был на редкость целеустремленным и всегда знал, чего хочет.

Вспоминая те времена, я поражаюсь той радости, легкости и совершеннейшей беспечности, с коей все мы смотрели в будущее, казавшееся таким радужным, счастливым и беззаботным…

Как ни старалась я убедить Николя, заявляя, что абсолютно равнодушна ко всем молодым людям, которые посещали литературно-философский салон в Валуеве, как ни пыталась убедить в этом саму себя, из головы никак не шел Митечка Тарлецкий, чей отец, Виктор Альбертович, известный столичный адвокат, «новый Златоуст», как зачастую именовали его газеты, снимал дачу недалеко от наших угодий. Митечка был молчаливый юноша лет семнадцати с удивительно бледной, практически молочной, кожей и пронзительно-синими глазами, которые обрамляли длиннющие густые ресницы. В отличие от прочих молодых людей он не осаждал меня, не сыпал витиеватыми фразами, однако именно от его загадочной улыбки и легких прикосновений к моей руке сердце начинало биться как бешеное.

В конце июля maman давала один из своих вечеров: приехали король поэтов Александр Блок, от стихов которого матушка была в восхищении, и один из его не менее гениальных соперников Владислав Ходасевич. Мы стали свидетелями изумительного поэтического состязания, в ходе которого яркие слова, сплетенные в удивительные строфы, струями бриллиантового дождя обрушивались на нас – затаивших дыхание зрителей. Изнурительный марафон два раза прерывали, чтобы просить гостей на террасу, где был сервирован летний буфет – прохладительные напитки, фрукты, мороженое и восточные сладости.

Сердце мое было готово выпрыгнуть из груди, но вовсе не из-за того, что всего в двух метрах от меня, пылая взором, Блок читал цикл своих новых стихотворений, а его сменял Ходасевич, – предмет моего вожделения по имени Митечка Тарлецкий расположился во втором ряду и, тонко улыбаясь и склонив набок голову, внимал очередному раунду поэтического противоборства.

Несколько прогуливавшихся по террасе молодых людей рассуждали о политических пертурбациях, которые может повлечь за собой убийство в Сараеве месяц назад австрийского престолонаследника Франца-Фердинанда. Слово «война» витало в воздухе, и – поразительно! – это безобразное, безжалостно щелкающее, как затвор трехлинейной винтовки, слово, умытое слезами сирот, женщин, потерявших детей и мужей, и калек; слово, лишающее надежды и сочащееся кровью, воспринималось всеми, и мной в том числе, как ветер перемен к лучшему, как долгожданный веселый праздник, как фиеста или спортивное состязание, как неизбежная необходимость, цель коей – вывести цивилизацию из смертельной летаргии.

Все были уверены, что, если начнется война, которой Россия не желает, но которой она и не страшится, воинственные австрияки, давно разбазарившие свое былое величие, подстрекаемые злокозненным немецким кайзером Вильгельмом, потерпят поражение и будут разбиты нашей доблестной армией если не за неделю, так за месяц.

Чувствуя, что мне становится дурно, причем не сколько от жары, сколько от томительного чувства в груди, которое возникало каждый раз, когда я бросала косой взгляд на Митечку, я выскользнула на террасу и, подхватив с золотого подноса (иными в нашем семействе не пользовались) кисть черного винограда, спустилась по мраморной лестнице в парк.

– Если война начнется осенью, Новый год наши войска будут праздновать в Берлине и Вене, – бубнил кто-то рядом. – И гордая столица немецкой нации, дважды отразившая натиск янычар и башибузуков, падет перед нашим полотнищем с двуглавым орлом, как когда-то пал неприступный Царьград.

– Совершенно согласен с вами, – подхватил другой голос. – Позвольте закурить-с… Да-с, самое позднее к Новому году Вильгельму, который давно превратился в пугало европейской политики, и Францу-Иосифу, коему, чтобы остаться в памяти своего народа и учебниках истории великим государем, стоило помереть вовремя, лет эдак пятнадцать-двадцать назад, настанет капут! Впрочем, не уверен, что Вильгельм вообще рискнет начать войну, – он не дурак и понимает, что совать голову в петлю не имеет смысла, мы не будем церемониться и ловким движением выбьем из-под ног этого коронованного висельника табуретку…

Я уселась на одну из ступенек и стала жадно поедать виноград. Придя в себя, я вернулась в зал, где поэты продолжали состязание, и попыталась найти глазами Митечку. Но его не было! Стул, на котором он сидел четверть часа назад, пустовал.

Пройдя вдоль ряда с милой улыбкой, я обнаружила программку того вечера, лежавшую на стуле Митечки. Машинально схватив ее, я обнаружила между двумя листами письмо.

Мне стоило больших усилий не вскрикнуть – Митечка посещает Валуево вовсе не ради меня, а использует визиты для встреч с моей соперницей! Наступив нескольким господам на ноги и пробормотав «Pardon!», я выскочила из зала.

Читать чужие письма, пусть и оказавшиеся у тебя в руках, непозволительно, внушалось мне гувернантками и классными дамами в Смольном. Но что значат пустые формальности, если ты любишь! А в тот момент я твердо уверилась, что люблю Митечку, хотя до того, как нашла письмо, сомневалась в этом.

Трясущимися руками я развернула лист розовой бумаги, который источал тонкий аромат дорогих духов. «Мой дорогой Митя, я решаюсь написать тебе, потому что чувствую, верю и знаю – ты ответишь мне взаимностью…»

Я пробежала глазами листок, испещренный тонким, смутно знакомым почерком с массой завитушек и росчерков, и пришла к выводу, что влюбленная в Тарлецкого особа позаимствовала его из какого-нибудь дурацкого бестселлера про вечную любовь; я уверила себя, что мое письмо, наберись я смелости написать Митечке, не изобиловало бы таким количеством штампов и слезливых повторов, и разозлилась на безымянную соперницу, которая не соизволила подписаться полным именем, поставив только литеру N.

Кто же она, эта таинственная N? Женщин с именем, начинающимся на эту букву, посещает Валуево не так уж много – Наталья де Ферма, дочь известного невропатолога, коротконогая особа лет двадцати пяти с веснушчатым лицом и выпирающими зубами, и, сравнивая себя с ней, я имела полное право сказать: Je suis une sylphide de ce monstre[17] – и княжна Нина Шубина, прелестное создание двадцати двух лет, при этом на редкость беспринципное, алчное и коварное.

Я была уверена – дочка французского доктора вряд ли могла покорить сердце Митечки, все же он отличался хорошим вкусом. А вот княжна Ниночка! Из-за нее произошло четыре дуэли, три из которых завершились смертельно, а барон Эрнест Докучаев затеял бракоразводный процесс с женой накануне их серебряной свадьбы. Барон развелся, став парией в обществе, жене досталось все его состояние, а княжна Ниночка уже позабыла о нем, найдя себе новую жертву. При этом ей всегда удавалось предстать в глазах света несчастной, едва не попавшей в сети подлого обольстителя.

В письме она просила Митю прийти в шестнадцать часов в английскую беседку. Я взглянула на часы – было пять минут пятого. Какова нахалка – она не только пытается совратить невинного юношу, но и избирает наше имение в качестве плацдарма для своих утех! Заполучив Митечку, она выбросит его на следующий же день, как сломанную игрушку, чем разобьет сердце доверчивого юноши. Сжав письмо в руке, я ринулась в сторону беседки, которая, как назло, располагалась в самом отдаленном уголке огромного сада. Она находилась в уединенном месте, на холме, все подступы к которому хорошо просматривались. Все – кроме одного!

Тот, кто хотел попасть в беседку, пользовался дорожкой, не подозревая, что, если продраться сквозь кажущуюся неприступной стену из можжевельника и боярышника, можно незаметно прокрасться к беседке с тыльной стороны – там, где нет окон!

Вообразив себя Герой, желающей покарать грешницу, я, невзирая на все приличия, побежала. Расцарапав руки и лицо, прошла сквозь колючую стену. Врага надо взять хитростью, как учил полководец граф Суворов!

Мне пришлось несколько раз останавливаться, чтобы отдышаться. Наконец на холме замаячила беломраморная беседка.

И что мне теперь делать? С боевым кличем ворваться внутрь, смутив в первую очередь Митечку? Княжна Нинель снова свалит всю вину на свою жертву. Испугать их? Хорошая идея! Я подойду к беседке поближе и зарычу – пусть думают, что это медведь! Посмотрим, как Нинель скатится кубарем по холмам, – это навсегда отобьет у нее охоту соблазнять таких дурачков, как Тарлецкий. Сдавленно хихикая, я подползла к крошечному горбатому мостику, пересечь который требовалось, чтобы попасть на холм. Когда-то я уже проделывала подобные шалости – если вытащить камень из-под одной из опор, мостик непременно рухнет в холодный ручей, что протекает под ним. Однажды после подобных манипуляций в воду приземлился генерал-аншеф, которого наши родители водили по саду. Вот будет зрелище – Нинель, думая, что за ней гонится медведь, драпанет из беседки, ступит на мостик – и полетит в воду! И я сделаю так, чтобы все узнали об этом конфузе!

План был великолепен. Я осторожно прокралась к беседке, будучи уверена, что меня никто не заметил. Я уселась под одним из узких окон, до меня доносились весьма недвусмысленные звуки – звуки поцелуев. Затаив дыхание, я поднялась и, вцепившись руками в каменную кладку, заглянула внутрь беседки.

И только в эту секунду я поняла, почему почерк, коим было написано слюнявое письмо Митечке, показался мне знакомым – я уже много раз видела его, и только ревность, ослепившая меня, заставила думать, что автор письма – княжна Нинель.

На двух человек, стоявших в центре изукрашенной мифологическими мотивами беседки, падали разноцветные лучи, проникавшие сквозь отверстие с витражной вставкой в круглой крыше, что делало их похожими на персонажей полотна одного из прерафаэлитов. Эти два человека были так поглощены друг другом, что ничего не слышали: они, закрыв глаза, страстно целовались.

Одним из этих двух был Митечка. А вот другим – вовсе не княжна Нинель, а тот, чье имя тоже начиналось на букву N, – мой брат Николя! Как завороженная, я уставилась на двух целующихся молодых людей, пальцы мои свело судорогой, я потеряла равновесие и, не удержавшись, полетела на каменное основание беседки.

Обдирая ноги об острые камни, я поползла в сторону мостика, совершенно забыв о том, что сама расшатала его. Слезы душили меня, я страстно желала, чтобы Митечка целовался с дурнушкой Натали или даже соблазнительницей Нинель. С кем угодно, но только не с моим братом! Я достаточно долго лицезрела их, чтобы понять – Митечку к этому никто не принуждал, и целоваться с Николя ему очень даже понравилось.

Издав протяжный всхлип, я поднялась на ноги, ступила на мостик и только тогда вспомнила о том, что собственноручно организовала диверсию. Мостик накренился, и я, не успев вцепиться за чугунные перила, съехала в ручей.

Погрузившись в прохладную мутноватую воду, я уселась на дно и во весь голос заплакала. Через несколько секунд около мостика замаячили и растерявшийся Митечка, и мой мерзкий брат.

– Зина, что ты здесь делаешь? – пролепетал Тарлецкий и, обернувшись к Николя, простонал: – Боже мой, это была твоя сестра! Теперь все станет известно моим родителям.

Что всегда восхищало меня в Николя, так это его способность мгновенно просчитывать все возможные варианты развития событий и в секунду принимать единственно верное решение.

Он прыгнул в ручей и попытался вытащить меня. Я начала бить по воде руками, поднимая фонтан брызг.

– Поди прочь, Николя! – рыдала я.

Мне так и не стало ясно, что более всего поразило меня: то, что мой Митечка целовался с кем-то, или то, что этим кем-то был мой братец.

– Прекрати! – крикнул по-английски Николя, но это только подстегнуло меня. – И разреши мне помочь тебе!

– Ты его целовал! – заявила я. – Как… как ты мог… Никуда я не пойду!

– Если тебе хорошо в ручье, то оставайся, – спокойно заявил братец и вылез на берег. После этого он добавил: – Кстати, ты ведь знаешь, ручей течет из пруда, а там полно жирных гадких пиявок!

С визгом я выскочила из воды и очутилась около мокрого с головы до ног, но меланхоличного Николя и переминающегося с ноги на ногу смущенного Митечки. Вода лилась с меня потоками, чудный наряд был безнадежно испорчен.

О том, что существуют разнообразные виды любовных практик, мне, невзирая на юный возраст, было хорошо известно: разговоры целомудренных воспитанниц института благородных девиц часто сводились к «этому», а нравы, царящие в высшем обществе, могут дать фору по своей извращенности и бесстыдству любому притону или борделю. Только в одном случае это называется пороком и жестоко наказывается, а в другом все закрывают на происходящее глаза и делают вид, что аристократическое происхождение и миллионное состояние даруют индульгенцию извращенцам.

По слухам, разнесенный бомбой в клочья генерал-губернатор Москвы, великий князь Сергей Александрович, родной дядя императора, страдал подобным пороком, да и некоторые представители рода князей Валуйских отдавали предпочтение представителям собственного пола.

– Оставь меня, содомит! – крикнула я в лицо Николя.

Он иронично ответил:

– Сестрица, я и не собирался предлагать тебе помощь. Ты желаешь возвратиться во дворец? Можешь объяснить всем свой внешний вид тем, что решила искупаться в пруду и покормить своей кровью пиявок. Follow me, Mitja![18]

И он увлек за собой Митечку по направлению к беседке. Моя злость прошла, я жалобно сказала:

– И ты что, продолжишь… это неприглядное занятие, зная, что я…

– Что ты что? – обернулся братец. На лице его играла холодная усмешка. – Что ты ворвешься в зал, где декламируют стихи Блок и Ходасевич, и в подробностях опишешь все, чему стала свидетельницей? Или, быть может, ты посоветуешь нашим родителям выгнать меня из дома и отречься от беспутного сына?

– Мой отец, – залепетал Митечка, – это была секундная слабость, Зинаида Константиновна, поверьте… Если мой отец узнает, он уничтожит меня… Не только морально, но и физически…

Я с тоской посмотрела на Митечку, потом на Николя и в нерешительности произнесла:

– Поклянитесь мне, что больше не будете этого делать!

Братец расхохотался и ответил:

– Зина, таковыми нас создала эволюция – тебе знакомо это понятие? А как учит господин Дарвин, сопротивляться ее ходу бессмысленно!

Мне не оставалось ничего другого, как забыть о той сцене, которой я стала свидетельницей. Через считаные недели мне было не до таких пустяков – война, которую все так ждали, наконец-то началась. Мой брат Осип отправился на фронт, где доблестно сражался и был удостоен двух Георгиевских крестов. В начале 1916 года, во время одного из кратковременных отпусков в Петрограде, он объявил родителям, что намерен жениться. Его избранницей стала молодая княжна Василькова. Родители были не в восторге от выбора сына – приданого у невесты не имелось, однако, памятуя о трагедии, унесшей жизнь Саши, они приняли мудрое решение не протестовать и смириться – хотя бы происхождения она была знатного. Maman и papa обсуждали после этого не раз, что моим женихом ни в коем случае не станет бедняк, даже и с аристократическими корнями. Более всего их занимал возможный выбор Николя, которому планировалась в невесты девица из царского дома. Братец посвящал меня в свою личную жизнь, и я знала, что он переживает бурный роман с актером Императорского Мариинского театра. На подобные планы родителей он всегда отвечал, что является закоренелым холостяком и если когда-нибудь и решит жениться, то исключительно после завершения университетского образования.

Матушка тратила огромные суммы на помощь нашим солдатам, принимала самое деятельное участие в работе Красного Креста, и я часто сопровождала ее в лазареты, где многие аристократки выполняли функции обыкновенных медсестер. Меня поразило то, как реальный лик войны отличается от того, что сообщается в газетах. Я разговорилась с одним офицером, полностью ослепшим, надышавшись хлора, который немцы использовали для победы над противником. Он не знал, кто я такая, и, схватившись за мою руку, прошептал:

– Сестричка, не уходи!

Он шепотом стал пересказывать свою судьбу, и ужасающие подробности из его уст открыли мне глаза на многое – разгильдяйство в армии, бессмысленные человеческие жертвы, военную муштру. Я поняла, что война – это всегда ад. Под утро этот офицер скончался.

Осип, которого легко ранило, был откомандирован в столицу, хотя он рвался обратно на фронт. Я знала, что матушка, посетив логово Григория Распутина и оставив ему сверток с десятью тысячами рублей, сделала так, чтобы Осип оставался как можно дольше в Петрограде. Родители не хотели потерять и второго сына.

Узнай об этом Осип, фрондер и критик режима, сиюминутно разорвал бы отношения с родителями. Однако он ни о чем не подозревал, проводя большую часть времени с молодой супругой. В декабре 1916 года по столице поползли слухи о том, что Распутин бесследно исчез, а Николя утверждал, что знает из достоверных источников: святого старца убили. Осип заявился к нам во дворец на Мойке и приказал принести ему из подвала несколько бутылок коллекционного шампанского.

– Разве имеется повод для празднования? – осведомился батюшка, на что Осип, пребывавший в эйфории, ответил:

– Гришка издох!

Матушка позволила себе заметить:

– И почему об этом человеке говорят так много плохого?

Осип, разливая шампанское по бокалам, ответил:

– О, теперь о нем вообще ничего говорить не будут и забудут как о страшном сне! Он отправился в ад, и туда ему самая дорога!

– Так уже было, и не раз, – заметил папенька. – Распутин упивался вдрызг, пропадал в кафешантанах или с цыганами, а наши венценосцы рыдали, считая, что его убили враги. Вероятнее всего, это ситуация, как в рассказе Чехова «Шведская спичка»: паршивца Гришку все ищут, сбиваясь с ног, а сей пророк пропадает с девицами в бане или лежит на чьей-то даче в стельку пьяный. Когда очухается, телеграфирует царице: «Маминька, было просветление мне! Молюся за вас. Грыша», и паника прекратится.

Осушив залпом бокал, Осип таинственно ответил:

– Сейчас все по-другому.

Родители вопросительно посмотрели на брата, и тот пояснил:

– Я видел его труп!

Матушка ахнула, папенька побледнел. Осип заявил:

– К великому сожалению, я пропустил удачный момент, и ему размозжили башку при помощи каучуковой гири без моего участия.

– Его прибили гирей? – спросил не без иронии papa. – Каков конец великого целителя!

– Гришку и травили, и стреляли, и гирей били, а под конец сбросили в прорубь, – ответил Осип. – Сколько бы бесов ему ни помогало, выжить он не мог.

Брат не ошибся – тело Распутина, завернутое в шубу, обнаружили примерзшим в полынье, куда его выбросили заговорщики. Гнев императрицы, потерявшей Гришку, был страшен, однако она ничего не могла предпринять против убийц «святого», хотя и требовала их немедленной и жестокой казни. Император, находившийся в Ставке, отдал приказ, и некоторых заговорщиков, принадлежащих к высшему кругу, сослали в родовые имения. Эта мера распространилась и на Осипа, и тщетно мои родители добивались приема у Александры – она заявила, что не желает видеть родителей убийцы.

Матушка, выведенная из себя неподобающим поведением императрицы, заявила во всеуслышанье, что ее сын не принимал участия в ликвидации Гришки:

– И я скорблю по этому поводу! Если бы он был среди тех мужественных людей, которые избавили Россию от страшного призрака, я непременно гордилась бы им!

Слова эти немедленно донесли до императрицы, и нам было запрещено появляться при дворе. Maman, узнав об этом, фыркнула и прокомментировала:

– Велика ли честь посещать умалишенных, чья бездарная абсолютистская политика привела страну на край пропасти.

События, которые последовали за этим, обрушились на нас, как снежная лавина. Император, а затем его младший брат отреклись от престола, Россия стала республикой. Мои родители, в последние годы не питавшие особо нежных чувств к Романовым, были шокированы – они представить себе не могли, что тысячелетний порядок вдруг изменится, причем навсегда.

Осип отправился на фронт (после смерти Распутина сгинуло и его влияние), полный решимости сражаться до победного конца. Николя рассуждал о том, что сбылись его самые смелые мечты:

– Теперь мы станем буржуазной республикой, такой же, как Франция или Американские Штаты. Не исключено, что монархия через некоторое время будет восстановлена – но в сильно урезанной, конституционной форме. А новому строю понадобятся новые силы!

– Ты все еще мечтаешь стать министром или диктатором, – пошутила я, на что братец ответил мне:

– Вот именно!

На улицах царили беспорядки, разруха и голод, мы с родителями уехали в Валуево, Николя же остался в Петрограде. Он заявил, что не может покинуть столицу в столь судьбоносные времена, и только мне было известно, что он не желал расстаться со своим очередным любовником.

В Валуево жизнь шла прежним неспешным чередом. В течение жаркого лета и теплой осени нас достигали новости из Петрограда – через несколько месяцев должны были состояться выборы в первый российский республиканский парламент. И вдруг в конце октября в Валуево пожаловал Николя.

– Еще одна революция, – сказал братец. – Правда, на этот раз большевистская. Уверен, что эти так называемые большевики не продержатся и двух недель.

Николя ошибся – новый режим оказался на удивление жизнеспособным. Простой люд, плененный красивыми обещаниями всеобщего равенства, экспроприации экспроприаторов (под последнее понятие попадали в том числе и мы) и немедленным окончанием войны, пламенно поддержал большевиков.

Папенька никак не мог понять, что это значит – упразднение частной собственности. Николя, курсировавший между столицей и Валуевом, популярно объяснил:

– В Петрограде начинается волна репрессий, новой власти требуются деньги, которые она забирает у нас, представителей ненавистного класса бывших узурпаторов. Посему солдатня ходит по особнякам и конфискует у владельцев все, что ей приглянется. Подобная участь ждет и нас!

Он не ошибся – сначала преданные слуги бросили нас и, унеся золотые сервизы, скрылись в неизвестном направлении. Во дворце остался только подслеповатый верный Филимон, бывший дворецкий моего деда. Николя, приехавший из столицы, потребовал от отца немедленно собрать все ценные вещи. Ночью они зарыли в оранжерее ларцы с драгоценностями. На следующий день к нам пожаловала компания из нескольких солдат, возглавляемых бурно жестикулирующим субъектом в кожаной куртке и кепке.

– Ну что, граждане князья, – ничуть не смущаясь нелепого обращения, заявил бывший конюх, прохаживаясь по столовой, куда нашу семью согнали его подручные. Новенькие сапоги комиссара цокали, куртка скрипела, а рука покоилась на «маузере», висевшем у пояса. – Ваше время прошло, – рассуждал он. – Вы эксплуатировали нас и теперь понесете за это заслуженное наказание!

Мы лишились почти всех драгоценных безделушек, которые не спрятали, и наличности, солдаты перебили фарфоровые статуэтки и сервизы и удалились. На прощание комиссар Семен, дыша мне в лицо чесноком и перегаром, заявил:

– И не думайте, что это наш последний визит! Всем известно, что вы – самые богатые в стране! Где-то у вас припрятано золото и бриллианты! И я обязательно найду их!

Той ночью никто не спал – оставшись в разграбленном дворце, мы готовились к побегу. Разбитый китайский и мейсенский фарфор скрипел под ногами, родители решали, что же предпринять.

– Мы больше не можем оставаться здесь, – убеждал маменьку отец. – Промедление подобно смерти, Зинаида!

Maman не могла смириться с мыслью, что ей придется бросить фамильное гнездо. Внезапно раздался громкий стук в дверь – часы показывали половину второго. Быстро задув свечи, Николя в страхе сказал:

– Это они вернулись!

Отец щелкнул старинным пистолетом, ранее украшавшим стену в его кабинете, и решительно заявил:

– Я не позволю им поживиться нашим имуществом!

Грохот не смолкал. Папенька распахнул дверь и, наставив пистолет, был уже готов выстрелить, когда услышал знакомый голос:

– Это же я, Осип!

Старший брат вернулся с фронта – большевики прекратили военные действия, собираясь подписать с Германией сепаратный мирный договор. Осип велел нам как можно быстрее покинуть Валуево.

– Пока еще имеется возможность выехать из Петрограда, – сказал он. – Вы должны ею воспользоваться!

Большую часть драгоценностей было решено оставить закопанными в оранжерее, матушка и я прихватили по небольшой шкатулке, в которых покоились наиболее ценные предметы из семейной сокровищницы, в том числе самая большая в мире черная жемчужина и алмаз, чьи грани были покрыты цитатами из Корана – он принадлежал когда-то Александру Македонскому и Тамерлану и уже больше пяти веков находился во владении моего рода.

– Мы отправимся в Крым, – заявил отец, – будем жить в одном из наших дворцов и дождемся свержения большевиков.

– Вы поедете в Крым, – поправил отца Осип. – Я останусь в Петрограде. Я же русский офицер и не могу сидеть сложа руки, бездеятельно наблюдая за тем, как страну насилует новый режим.

Маменька была безутешна, она не хотела уезжать без Осипа.

– С вами поедет Ольга, – сказал Осип, имея в виду свою молодую жену – родители практически не общались с невесткой, и отношения между ними были весьма прохладные. – Она ожидает ребенка…

Под утро на автомобиле мы добрались до ближайшей станции. Оделись попроще, чтобы не выделяться в толпе крестьян и мещан. Папенька прихватил несколько бесценных картин, которые вынул из рам и поместил в футляр из-под контрабаса. В Валуево остался верный Филимон, заявивший, что где родился, там же и умрет. В те дни мы все были уверены, что проведем несколько месяцев в Крыму, наслаждаясь летом у моря, и к началу осени вернемся обратно.

– Силы Антанты начали наступление на клику большевиков, – успокоил нас Осип. – Англия и Франция обладают самой современной амуницией, в их армиях служат великолепные военные стратеги. Разве могут с ними сравниться солдаты, крестьяне и рабочие, которые не имеют понятия о правилах ведения сражений? Они будут разгромлены в два счета – у них же нет авиации и танков!

Николя, который явился к самому отходу поезда (он пропадал у своего друга), был настроен гораздо более скептично:

– История любит повторения – когда-то австрийские войска были уверены, что разобьют наголову армию революционной Франции, но появился Наполеон.

– О, у большевиков Наполеона не будет! – ответил Осип. – Мы увидимся самое большее через полгода!

Все были уверены, что так и произойдет. Мы отправились по железной дороге в Крым, где поселились в одном из фамильных дворцов. Казалось, что эхо двух революций не докатилось до побережья Черного моря – там все было, как и раньше: неторопливая жизнь, прогулки по набережной, сытные обеды, верные слуги. Но новости, которые достигали до этого оазиса благополучия, пугали: несмотря на первичные успехи интервенции, большевики завоевывали все больше и больше симпатий среди россиян, да и их силы, частью которых руководили перешедшие на сторону коммунистов бывшие царские офицеры, успешно били хваленых французов и британцев.

Papa и maman переживали за Осипа, который сражался в рядах Белой армии. В октябре 1918 года родители стали дедом и бабкой – Ольга, жена моего старшего брата, произвела на свет мальчика, которого нарекли Александром. Шептались, что царскую семью постигла ужасная участь: верные прежнему режиму силы захватили Екатеринбург и открыли кровавую тайну большевиков – император и императрица вместе со всей семьей и челядью были убиты прошедшим летом.

Маменька, которая питала глубокую антипатию к царице, слегла с мигренью. Она все надеялась, что слухи не подтвердятся, но каждый день мы получали все новые и новые свидетельства людей, бежавших из Сибири в Крым, что надежды нет.

Родители навещали вдовствующую императрицу Марию Федоровну, которая тоже скрывалась в Крыму. В апреле 1919 года стала ясно, что войска Красной армии вот-вот победоносно вступят на полуостров.

Выход был один – эмиграция. Маменька не могла себе представить ничего подобного, да и отец не желал покидать Россию. Более всего их волновала судьба Осипа, от которого не было вестей. Николя, как доверительно сообщил он сам, переживал упоительный роман с сыном золотопромышленника, тоже осевшим в Крыму.

– Кажется, мы в очередной раз просчитались, – дымя едкой сигаретой, рассуждал Николя. – Россия потеряна, поэтому нам не имеет смысла задерживаться здесь. Нас ждет Европа! Я поступлю в Оксфорд или Кембридж…

Меня поразило полнейшее равнодушие и откровенный цинизм, с которым брат рассуждал о судьбе России.

– Не стоит утешать себя мыслью, что власть большевиков рухнет через месяц-другой, – заявлял он. – Столь массовое безумие, положившее начало новому культу, отчасти напоминает появление на свет христианства – кто бы мог подумать, что последователи крошечной гонимой секты не только восторжествуют над гордыми римскими цезарями, но и заставят их отказаться от прежней веры и поклоняться Христу! Так и с коммунистами: наша глупая страна – идеальное место для вселенского эксперимента. Большевики упразднили веру в Бога, а его место заняло призрачное «светлое будущее», в религиозной трактовке – рай. А раз новый культ сменил старый, то нет причин верить в его скорое низвержение. Так что давайте покинем эту унылую страну и отправимся в старую добрую Европу – там еще умеют веселиться и получать от жизни максимум удовольствия!

Слова Николя, именовавшего себя «поросенком Эпикурова стада», наталкивались на полное непонимание со стороны родителей, но я не могла не признать, что мой братец в большинстве случаев оказывается прав. Наконец настал день, когда откладывать принятие решения было нельзя – или мы остаемся, или на английском броненосце, посланном Лондоном ради вдовствующей императрицы и сестер покойного царя, покинем Россию.

Отец убедил maman, что Осип присоединится к нам позже, и мы ступили на борт броненосца. Я видела русский берег в дымке, и меня терзало страшное предчувствие, что вижу его в последний раз. Николя, куривший рядом, молчал, за что я была премного благодарна своему всезнающему братцу.

Прибыв в Англию, мы первым делом навестили один из банков, в котором хранились наши деньги – раньше хватило бы разве что на булавки для моей матушки. Теперь же нам предстояло жить на эти средства до возвращения в Россию.

Николя получил место в Оксфорде, мы с родителями остались в небольшом лондонском особняке.

Ни мой братец, ни мои родители не умели обращаться с деньгами – еще бы, ведь раньше любая их прихоть удовлетворялась тут же и никто не спрашивал о цене. Николя оказался мотом и транжирой, он обладал удивительной способностью спускать деньги в два счета. Мы сняли огромный особняк в георгианском стиле, возобновилась череда приемов, балов и праздников.

Содержимое шкатулок убывало с необычайной скоростью. Отец заявлял, что у нас имеется еще несколько полотен старых мастеров, которые он вывез из Валуева.

– Но что делать, когда наши резервы закончатся? – спрашивала я, на что получала неизменный ответ: – Осталось подождать немного, и большевики потерпят поражение. Мы вернемся обратно!

Папенька ежедневно выискивал в газетах сообщения о крахе советского режима, и каждый раз, оных не обнаруживая, ничтоже сумняшеся сдвигал срок падения коммунистов на месяц или два. Я посетила Николя, который роскошествовал в Оксфорде – общество молодых английских аристократов было ему по вкусу, и он уже думать забыл о России.

Эмигранты, наводнившие Европу, приносили тревожные сведения. Один из них, посетив родителей, сообщил, что Осип был жестоко убит большевиками в Перми – ему, как и прочим попавшим в плен белым офицерам, прострелили руки и ноги, а затем сбросили в шахту, которую закидали гранатами. Но даже после этого оттуда доносились стоны, которые стихли только через несколько дней.

Маменька не хотела этому верить, но я чувствовала, что мой старший брат погиб. Тщетно дожидаясь возвращения блудного сына, родители предавались безумным тратам – деньги, драгоценности, векселя валялись в особняке, и каждый, кто хотел (а таковых было много и среди толп прихлебателей, просивших в долг и тут же получавших в два раза больше – как подарок, и среди вороватой прислуги), пополнял свой карман.

Матушка конфликтовала с Ольгой, вдовой Осипа, отобрала у нее единственного внука, которого боготворила, и, узнав о намерениях бывшей невестки снова выйти замуж, запретила ей появляться у нас в особняке.

Начался утомительный судебный процесс по праву опеки над Сашей, который к полной неожиданности моих родителей, свято веривших в то, что именно им, а вовсе не преступной и безнравственной матери будут вверены заботы по воспитанию мальчика, закончился их полным поражением. Ольга, вышедшая тем временем замуж за шотландского баронета, забрала у нас Сашу. Помимо этого, нам пришлось оплачивать свору дорогостоящих адвокатов и нести судебные издержки.

Это событие, а также неопровержимые свидетельства бывших товарищей по военной кампании, подтвердивших мученическую смерть Осипа, спровоцировали у маменьки легкий апоплексический удар, который на некоторое время приковал ее к постели и лишил дара речи. На лечение потребовалось много денег, которых у нас не было. Папенька продал на аукционе картины, что принесло ощутимую сумму, но я знала: больше у нас ничего нет.

Из огромного особняка в аристократическом районе Белгравия мы переехали в небольшой домик вне пределов Лондона. Свежий воздух и простая пища пошли на пользу маменьке, и она выздоровела, хотя и не полностью – иногда maman заговаривалась или не могла вспомнить того, что сказала или сделала минуту назад.

Семейный совет, в котором помимо родителей принимали участие еще лишь два члена нашего некогда большого семейства – Николя и я, занялся выяснением вопроса, что же нам делать в дальнейшем.

– Говорят, что в Париже и Берлине у русских гораздо более легкая жизнь, чем в Англии, – заметил папенька и, словно стыдясь этого, добавил: – И дешевая.

– Я никуда не поеду! – заявил Николя по-английски – за прошедшие два с половиной года он основательно подзабыл русский язык. – Я останусь в Оксфорде, получу образование и начну политическую карьеру.

Мне было известно, что у братца появился покровитель, один из влиятельных политиков консервативной партии лорд Джейкоб Фалькенстоут. То, что лорд был женат, вовсе не мешало ему поддерживать отнюдь не платонические отношения с Николя, который его не любил, однако был уверен, что «dear Jabby» поможет ему начать карьеру в английской политике.

– Не забывайте только регулярно переводить мне деньги, – добавил наглый братец. – Впрочем, мой добрый друг позволяет мне вести образ жизни, к которому я привык в России.

Родители догадывались об образе жизни Николя, но никогда не затрагивали эту тему и смирились с его решением. В начале 1921 года мы переехали во Францию, где приобрели на остаток денег небольшой прелестный домик в Булонь-сюр-Сен. Забавно, что некогда он принадлежал моей прапрабабке, княгине Александре Ильиничне Валуйской, которая много времени проводила в Париже – это был охотничий домик, где она останавливалась всего пару раз. Теперь же он стал нашим новым семейным гнездом.

Матушка, отбросившая иллюзии и надежды, энергично и самоотверженно включилась в работу русского отделения Красного Креста, помогавшего беженцам-соотечественникам, что оказались в бедственном положении. Она горевала о двух погибших сыновьях, страдала оттого, что негодник Николя не утруждает себя регулярной корреспонденцией с берегов туманного Альбиона, и несколько раз пыталась наладить отношения с Ольгой, однако вдова Осипа была непреклонна и, помня о судебном процессе, упорно не разрешала бабке и деду увидеться с внуком.

Папенька включился в политическую жизнь эмиграции, все еще надеясь, что после падения коммунистов в России будут восстановлены прежние порядки. Maman была в этом отношении на редкость трезвомыслящей.

– Мы никогда больше не вернемся в Россию, – говорила она. – Нам нужно привыкать к тому, что мы сейчас имеем. Впрочем, мы сами виноваты в произошедшем. На месте несчастного русского народа я поступила бы точно так же – организовала революцию и поверила в обещания Советов.

Я, единственный ребенок, оставшийся при родителях, стала главной их заботой. Они возжелали выдать меня замуж – но миновали прежние времена, когда ради моего благосклонного взгляда драться на дуэли были готовы самые знатные и богатые. Те, кто, как и мы, был аристократического происхождения, в большинстве случаев благородно нищенствовали, а те, кто (опять же, как когда-то мы) был богатым, хотели одного – придать себе вес в парижском обществе и приобрести «русскую княжну». Мне предложил руку и сердце Мишель, сын очень богатого фабриканта постельных принадлежностей, и я находила его весьма милым, но родители запретили мне и думать об этом. Они отыскали последнего представителя княжеского рода Дурандоевых – полоумного молодого человека с блаженной улыбкой, который вел родословную от Рюриковичей. На этот раз воспротивилась я, и участь сделаться княгиней Дурандоевой благополучно миновала меня. Наконец на горизонте возник Клод-Этьен-Мари-Луи-Ксавье-Александр, герцог де Мартиньяк. Он был отпрыском одного из самых родовитых семейств Франции, владевшего виноградниками и фирмой по производству дорогого шампанского. Клод-Этьен был красив, мил, галантен и до чертиков богат – он обитал в старинном замке на Луаре, увлекался авиацией и коллекционировал гоночные автомобили.

Николя, порадовав нас долгожданным визитом, по достоинству оценил Клода-Этьена:

– Сестричка, имей твой смазливый герцог иные интересы, я бы не упустил его. Однако сразу видно, что он влюблен в тебя по уши. Мои поздравления!

Клод-Этьен просил моей руки, и родители незамедлительно дали согласие. Их прельщал и древний титул моего жениха, и его огромное состояние. Я же не испытывала к Клоду-Этьену ничего, кроме легкой симпатии. Любви не было, однако я повиновалась воле papa и maman. Их даже не смущало, что от меня требовалось венчаться по католическому обряду.

Свадьба была назначена на православное Рождество 1922 года. Клод-Этьен засыпал меня подарками, я же с унынием думала о том, что грозились сбыться самые мои страшные опасения: передо мной маячил призрак спокойной, сытой и счастливой семейной жизни с нелюбимым человеком, дюжина детей (на меньшее количество Клод-Этьен согласен не был) и роль хозяйки замка крестоносцев во французской провинции.

Свадьба обещала стать самым запоминающимся событием сезона. В качестве щедрого подарка Клод-Этьен выкупил почти все драгоценности, некогда принадлежавшие нам и проданные родителями в Лондоне. Чем ближе становился день свадьбы, тем яснее я понимала: Клод-Этьен для меня совершенно чужой человек. И если раньше я испытывала к нему симпатию, то теперь начала яростно ненавидеть.

В конце ноября 1921 года я сопровождала papa на торжественное заседание «Союза Возрождения России», клуба, объединявшего бывших политических деятелей империи.

Заседание проходило в одном из особнячков на рю Дарю. Попав в фойе, украшенное регалиями царской России, мы наткнулись на бывших депутатов, экс-министров, промышленников, некогда влиятельных журналистов и представителей Дворянского собрания. Отец, который являлся заместителем президента союза, чувствовал себя в своей тарелке, мне же было не по себе: никто из присутствовавших не хотел признавать, что их собрание превратилось во встречу призраков затонувшей Атлантиды.

В семь часов вечера началось торжественное заседание, которое прошло в богато украшенном зале. В креслах расположились сливки петербургского и московского общества, грянул гимн «Боже, царя храни», который все подхватили. С торжественным словом к собравшимся обратился президент союза, великий князь Кирилл Павлович, один из претендентов на престол в случае реставрации в России монархии. Его встретили оглушительными овациями, и на мгновение мне показалось, что собрание происходит не в парижском предместье, а в Петербурге. Но эти иллюзии быстро рассеялись.

После представителя императорского дома взял слово папенька, который рисовал упоительные картины славного будущего, ожидающего нашу родину, – после низвержения Советов, само собой разумеется.

Папенька произнес в тот день лучшую речь в своей жизни, речь, полную огня, надежд и страстных призывов. Ее много раз прерывали криками «Ура!» и восторженными, долго не смолкающими аплодисментами.

Мало кто обратил внимание на странного бледнолицего господина, который уселся рядом со мной на первом ряду. Внешности он был самой заурядной – песочные чахлые усики, водянистые голубые глаза, узкие бескровные губы. Он постоянно крутил шеей, которую сдавливал воротничок, а капли пота скатывались с его висков – меня это несколько удивило, так как в особняке было холодно.

Как только великий князь начал свою речь, нервный господин, сидевший около меня, напрягся. Я увидела, как его рука скользнула в карман драпового пальто, но потом устремила глаза на Кирилла Павловича, который в парадной уланской униформе, с лентой Андрея Первозванного и множеством орденов, вещал о том, как он поступит с лидерами большевиков, когда станет императором.

Его слова потонули в грохоте оваций. Все поднялись с кресел, только я осталась сидеть. Мой сосед, вытянув руку, приблизился к сцене, где за столом, застеленным зеленым сукном, восседали члены правления союза, в том числе и великий князь.

Бросив рассеянный взгляд на бледнолицего, я к своему ужасу увидела, что в руке у него зажат револьвер, дуло которого направлено на самонареченного российского императора.

– Да здравствует мировая революция! – визгливым голосом закричал субъект. – Это не товарищ Ленин понесет наказание, а ты, собака Кирилл Романов, найдешь сейчас свою погибель! Получай то, что заслужил!

То, что случилось дальше, навечно отпечаталось в моей памяти. Грянуло несколько выстрелов, все заволокло пороховым облаком. Я в числе прочих бросилась к убийце – его уже сшибли с ног, вырвали револьвер и били кто чем.

Переведя взгляд на сцену, я увидела страшную картину: революционер нанес смертельные ранения, но не великому князю, который с выпученным взором и отвисшей челюстью стоял как истукан, а моему papa. Только потом я узнала от людей, которые следили за происходящим из глубины зала, что в тот момент, когда убийца спустил курок револьвера, мой отец заслонил будущего императора грудью.

Я ринулась на сцену – отец лежал на пыльных досках и хрипел, по белой манишке растекались пятна крови, на губах пузырилась красноватая пена. Я склонилась над papa, он пытался что-то сказать мне.

– Доктора, немедленно доктора! – кричали со всех сторон. – Граф Синеоков-Палей ранен!

Меня оттеснили в сторону, два господина пытались реанимировать папеньку, но это не увенчалось успехом. Глаза papa закатились, его тело пронзила судорога, и он вытянулся на пыльной сцене.

Мне стало ясно, что мой отец умер. В зале царила суматоха, достопочтенные представители высшего общества молотили стрелявшего и дико кричали, что усиливало панику и возбуждение.

Я бросилась на колени рядом с телом отца. Схватив его теплую руку, прижала ее к губам. Слезы душили меня, но я знала, что положение не разрешает мне показывать их прилюдно.

Папенька словно спал, и только окровавленная манишка свидетельствовала о том, что он убит. Медики и полиция прибыли через долгих двадцать минут, тело моего отца забрали в морг. Меня на автомобиле великого князя доставили в Булонский лес, к нашему особнячку.

Maman еще ни о чем не знала. Я нашла ее в гостиной, где она раскладывала пасьянс. Не поворачивая головы, она произнесла:

– Ваше собрание бездельников завершилось? А где Константин?

Я подошла к маменьке, обняла ее за плечи и тихо произнесла:

– Я должна сказать тебе кое-что страшное, мама…

Весть о смерти супруга маменька приняла на редкость мужественно, как будто она исподволь ожидала подобного поворота событий. Вероятно, гибель двух сыновей и потеря внука притупили ее чувства и заключили сердце в броню. Папеньку торжественно погребли на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Великий князь, которого он спас от гибели, произнес надгробную речь, полную похвал и лести. Из Англии в спешном порядке прибыл Николя, который по-детски рыдал у могилы отца.

Мой жених Клод-Этьен был воплощенной заботливостью – он настоял на том, чтобы маменька и я переехали в его парижский особняк на Елисейских Полях. Сам Клод-Этьен поселился в отеле «Риц». Неделю спустя maman сказала мне:

– Вы не должны переносить свадьбу из-за смерти Константина! Клод тебя любит и сделает счастливой!

Все, решительно все были согласны с тем, чтобы я стала герцогиней де Мартиньяк. Все – за исключением меня. Прошло полтора месяца, приближался час нашего венчания. Все дни были заполнены приготовлениями к этому событию – радостным оно было только для матушки, которая отвлеклась от горестных мыслей.

Седьмого января 1922 года я проснулась необычайно рано – служанка принесла мне легкий завтрак: чашку сладкого какао, круассан и грушу. Маменька ворвалась ко мне в опочивальню и сказала:

– Дорогая моя, я не могу поверить, что сегодня ты выйдешь замуж за Клода-Этьена!

Я тоже не могла в это поверить. Венчание было назначено на полдень в соборе Сакре-Кер. Служанки помогли мне надеть тяжелый подвенечный наряд – огромное белое платье, украшенное жемчугом и бриллиантами, брюссельскими кружевами, с неимоверно длинным шлейфом, на котором были изображены гербы княжеского рода Валуйских и герцогов де Мартиньяк, изготовленное одним из домов Высокой моды французской столицы.

Было решено, что к алтарю меня поведет Николя, тот прибыл в Париж за несколько дней до этого. Когда мое тело было заключено в платье, я посмотрелась в напольное зеркало.

– Более прелестной невесты я не видел, – заявил Николя, облаченный во фрак. – Твой будущий супруг и мой шурин передает тебе небольшой подарок!

С этими словами братец протянул мне плоский черный футляр, в котором сверкало тяжелое ожерелье из крошечных грушевидных жемчужин и отборных квадратных бриллиантов. Николя помог мне застегнуть его и нежно поцеловал в шею.

Из зеркала на меня смотрела прелестная испуганная невеста, облаченная в шикарное подвенечное платье со сверкающим колье вокруг шейки.

– Желаю тебе стать счастливой, – сказал Николя, и я, повернувшись к нему, вдруг сказала: – С Клодом-Этьеном я никогда счастливой не стану!

– Но я думал… – протянул братец, а потом быстро добавил: – Не забывай, у него – герцогский титул и миллионное состояние, сестричка. У тебя есть три пути – или ты выходишь замуж за него, или остаешься в старых девах, или находишь себе любимого, который наверняка окажется бедняком. На твоем месте я бы выбрал милашку герцога.

Я произнесла:

– Ты ошибаешься, Николя, имеется еще одна возможность. И ты должен мне помочь!

Братец непонимающе посмотрел на меня, и я сказала:

– Свадьбы не будет!

То, что произошло потом, было детально обмусолено всеми парижскими газетами. Еще бы, когда без пяти двенадцать к собору прибыла золоченая карета, некогда принадлежавшая Людовику Пятнадцатому, из нее выпрыгнул напомаженный Николя. Он быстро поднялся по лестнице, вступил под своды старинного собора, который был заполнен представителями французской аристократии, родовитыми родственниками Клода-Этьена и известными политиками.

Все взоры устремились на моего братца, который, собственно, должен был вести под руку меня – у алтаря ждал волнующийся Клод-Этьен. Ловя на себе недоуменные взоры, Николя приблизился к жениху, панибратски потрепал его по плечу и торжественно объявил громким голосом:

– Дорогой герцог, вынужден с прискорбием сообщить, что свадьба сегодня не состоится.

По собору прокатилась волна вздохов и ахов. Николя, демонстрируя свои ослепительно белые зубы, продолжил:

– Впрочем, она не состоится ни завтра, ни когда бы то ни было.

– Клод, дорогой, что хочет сказать этот юноша? – произнесла почтенная дама с тройным подбородком и несколькими страусиными перьями в седых волосах. Это была бабушка Клода, почтенная герцогиня Мария-Кристина де Мартиньяк. Страдая тугоухостью, она не могла уловить сути происходящего. – Почему нет невесты? Долго ли нам ее еще ждать?

Николя охотно объяснил герцогине:

– Мадам, ждать невесту не имеет смысла. Моя сестра передумала, свадьбы не будет!

Собор загудел, бледный Клод-Этьен нетвердым шагом приблизился к Николя и прошептал:

– Что вы хотите этим сказать? Я вам не верю, моя малышка Зинаида…

– …не любит вас, герцог, – заявил братец и передал ему футляр. – Это – ваше ожерелье. Остальные подарки вы ведь не потребуете обратно? Вот и чудесно, сестричка разрешила мне забрать их! Гуд бай!

С честью выполнив свою нелегкую миссию, Николя удалился – когда мы увиделись с ним в следующий раз, он в подробностях живописал мне сцену в соборе.

«Невеста сбежала из-под венца», «Русская княжна бросает французского герцога», «Кто желает стать герцогиней де Мартиньяк?» – таковы были заголовки вечерних газет, донесших до читателей подробности небывалого скандала. Но в первую очередь всех занимал другой вопрос: «Где же Зинаида Валуйская?»

Единственным, кто бы мог сполна ответить на него, был Николя, но мой братец находился в то время в поезде, который уносил его в сторону побережья. Я знала, что поступила с Клодом-Этьеном нехорошо, бросив его у алтаря, но разве он пытался прислушаться к моим словам? Ведь он желал только одного – во что бы то ни стало сделать меня своей женой!

Утром того дня, освободившись от тяжелого подвенечного платья, я выскользнула из особняка Клода-Этьена. Вряд ли я привлекла чье-либо пристальное внимание – облаченная в темное платье и шубку, в шляпе-колоколе, которая надежно скрывала мое лицо, я походила на модистку или парикмахершу, покидающую дом богатой клиентки.

Оказавшись на улицах Парижа, я почувствовала, что небывалое чувство свободы и радости переполняет мое сердце. Сколько женщин были готовы полжизни отдать за то, чтобы их супругом стал герцог де Мартиньяк! Я же добровольно отказалась от него.

Заручившись поддержкой Николя, который обожал розыгрыши и скандалы, я поехала на один из парижских вокзалов. Весь мир лежал у моих ног. Куда бы отправиться? Николя уговаривал меня переселиться в Лондон и был готов предоставить комнату в своем особняке, но я вежливо отказалась – становиться свидетельницей развеселой жизни братца мне не хотелось, да и Англия была вовсе не той страной, о которой я мечтала.

Я развернула атлас, купленный в книжной лавке. Сколько же на свете стран, побывать в которых я мечтала в детстве! Банановая республика в Южной Америке, например, государство под названием Коста-Бьянка? Или, быть может, Америка Северная – Нью-Йорк, Сан-Франциско или Чикаго? Япония? Австралия? Южная Африка? Индия?

От таких перспектив у меня закружилась голова. Кто сказал, что я должна остановить свой выбор на одной-единственной стране? В Париже меня больше ничего не держит – maman счастлива посвящать себя той работе, которую выполняет в Красном Кресте и благотворительных организациях, а Николя находится в далеком Лондоне – больше на этом свете у меня никого нет!

Я решила, что отправлюсь в кругосветное путешествие: но это будет не вояж богатой бездельницы, которая покупает на восточном базаре фальшивых скарабеев, пугается беззубых кобр, которых факир-заклинатель при помощи дудки вызволяет из плетеной корзины, или ездит на белом слоне – а потом возвращается на комфортабельную яхту, уносящую ее прочь, к следующей чудесной стране. В моем распоряжении целая жизнь, истратить которую надо более разумно и интересно, нежели в обществе богатого, но до смерти скучного Клода-Этьена!

Я не буду ни от кого зависеть и смогу обеспечивать себя самостоятельно, погружаться в атмосферу той страны, где окажусь, а когда мне это надоест – отправлюсь в следующую! И – я верила в это! – когда-нибудь на моем пути встретится человек, которого я полюблю всем сердцем и который полюбит меня. Возможно, тогда и настанет пора остепениться и отправиться к алтарю – но не раньше!

Рассудив, что следует предоставить случаю решать, где я начну свое путешествие длиной в жизнь, я взглянула на расписание. Какой поезд отходит в самое ближайшее время? Мой взгляд остановился на знакомом названии «L’Express Adriatique». Ну конечно же, горная балканская страна Герцословакия, родина нашей с Николя доброй няньки Герменгильды! За прошедшие годы Герцословакия, говорят, разительно переменилась, и настало время познакомиться с ней не только из салона автомобиля и из окна люкс-апартаментов.

У меня имелась приличная сумма во франках и фунтах стерлингов, коей меня снабдил Николя. Обратившись в кассу, я узнала, что на экспресс, конечной остановкой которого были Варжовцы на Адриатике, имеется всего лишь один-единственный билет.

– Я беру его! – приняв решение, которого сама испугалась, заявила я и через несколько мгновений получила долгожданный пропуск в новую жизнь.

– Мадемуазель, однако вам стоит поторопиться, – сказал кассир. – Экспресс вот-вот тронется в путь!

Черная стрелка огромных часов дернулась, и я увидела, что у меня имеется всего лишь минута, чтобы успеть на «Адриатический экспресс». Я вышла на перрон, где под парами замерла длиннющая змея состава. Раздался протяжный гудок, один из проводников в сине-золотой форме, стоявший на подножке поезда, медленно оторвавшегося от платформы, крикнул:

– Мадемуазель, вы хотите отправиться в Герцословакию…

– Oui![19] – ответила я, и он протянул мне руку.

Через секунду я была в поезде. Бросив взгляд на мой билет, проводник любезно заметил:

– Ваше купе располагается тремя вагонами дальше. Желаю вам счастливого пути!

Я нашла свое купе, которое делила вместе со шведкой – гувернанткой, служившей в семье богатого американца, впервые приехавшего со всем семейством в Старый Свет. Моя попутчица практически не разговаривала по-французски, я же притворилась, что не понимаю по-английски: обоюдное молчание меня вполне устраивало.

Ощутив голод, я отправилась в вагон-ресторан, после плотного обеда меня потянуло в сон. Я решила, что не поеду в Варжовцы, а отправлюсь в столицу королевства Экарест (французские газеты, которые разносил проводник, сообщали о моем бегстве из-под венца). «Адриатический экспресс» пересек границу Герцословакии. Я там не была ни разу, однако много слышала об этом городе – до войны он был идиллическим, сонным местечком, до отвращения провинциальным и тихим. А после войны его наводнили тысячи беженцев, эмигрантов, искателей приключений и авантюристов. Город разительно переменился, население увеличилось в четыре с половиной раза, достигнув полутора миллионов, его гордо и не без оснований именовали «балканским Парижем» – Экарест, сильно пострадавший в ходе военных действий, отстраивался заново по проектам ведущих европейских архитекторов.

Пейзаж Герцословакии, которым я любовалась из окна поезда, был впечатляющим – уходящие в небеса темные, покрытые вековечным лесом горы с ледяными вершинами, бурные реки, шумящие в ущельях, величественные водопады. Заметив неприступную крепость-замок, похожую на иллюстрацию к сказкам братьев Гримм, я спросила проводника, чье это владение.

Тот быстро перекрестился и произнес:

– Вулкодлак! Местные жители верят в то, что в замке на горе обитает живой мертвец – своего рода помесь вампира с оборотнем, то, что в этих краях именуется словом «вулкодлак», от которого, насколько мне известно, произошло русское «вурдалак». Замок принадлежит княжескому семейству, один из предков которого отличался невероятной жестокостью. Говорят, что, не принятый после ужасной кончины ни небесами, ни адом, он, превратившись в бессмертного упыря, вынужден бродить по земле, питаясь человеческой кровью и плотью. Занятная легенда, не так ли? Британец Брэм Стокер в конце прошлого века был проездом в Герцословакии, прежде чем приняться за свой знаменитый роман «Дракула». Романчик весьма и весьма слабенький, все факты перевраны или попросту выдуманы, но шуму сие посредственное произведение жанра неоготического романа наделало незаслуженно много!

Поезд нес нас дальше. Я посмотрела на замок – в его окнах, ранее черных, как глазницы черепа, сиял таинственный синеватый огонь.

Столица королевства оказалась огромным городом, который одновременно являлся суетливым восточным базаром и неприступной европейской крепостью. Я остановилась в меблированных комнатах и, немного отдохнув, пустилась в прогулку по Экаресту. Центр, через который протекала неширокая, но глубокая Экарест-река, походил на некое подобие Праги или Будапешта: старинные каменные храмы, дворцы и замки, мосты и соборы. Однако стоило покинуть центральную часть, как я очутилась в лабиринте кособоких домишек, в которых обитали бедняки и рабочие.

Мне бросились в глаза заголовки экарестских газет, которые все как один вопрошали: «Что случилось с княжной Зинаидой Валуйской?» Я и представить себе не могла, что на протяжении последних дней являюсь темой номер один для желтой прессы. После моего исчезновения из-под венца в Париже европейские журналисты выдвинули множество версий того, что же со мной случилось. Никто не хотел верить в то, что я раздумала выходить замуж за Клода-Этьена, одного из самых знатных и богатых мужчин Франции.

«Молодая княжна стала жертвой жестокого преступления! В Сене обнаружено изуродованное тело, которое может принадлежать наследнице самой древней аристократической фамилии России!», «Княжна стала жертвой похищения, бандиты требуют за нее колоссальный выкуп!», «Княжну видели на борту парохода, следующего в Нью-Йорк!», «Не исключено, что имя убийцы прелестной княжны – Клод-Этьен де Мартиньяк. Говорят, что молодой герцог убил свою невесту в припадке ревности, разрезал ее тело на кусочки и зарыл в саду!»

Я от души потешилась, читая сообщения о различных версиях своей судьбы. Чтобы успокоить матушку и Николя, я дала по телеграмме – одну в Париж, другую в Лондон, в которых сообщала, что со мной все в полном порядке.

Один из заголовков привлек мое внимание особенно. Некая газета под названием «Королевский Сплетник» обещала вознаграждение в размере пяти тысяч золотых форинтов тому, кто, предъявив экземпляр сего бульварного листка, сумеет пролить свет на мою судьбу. Я купила номер этой газетки, которая оказалась самой худшей представительницей желтой прессы – сплошные сообщения о скандалах в благородных семействах, разводах, убийствах, свадьбах и крестинах. Отыскав на последней странице адрес, я наняла экипаж, который доставил меня к зданию, где резидировала главная редакция «Королевского Сплетника».

Поднявшись по пропахшей кошачьей мочой лестнице на второй этаж облезлого особняка, я толкнула тяжелую дверь – и окунулась в загадочный мир. Стрекотали пишущие машинки, одновременно трезвонило несколько телефонных аппаратов, комнаты были затянуты сизым папиросным дымом, причем таким едким, что у меня немедленно запершило в горле, а глаза заслезились.

– Чем могу вам помочь? – спросила дама неопределенного возраста с короткой стрижкой – сия особа, держа в одной руке папиросу, одновременно говорила по двум телефонам. Не дождавшись моего ответа, она крикнула в одну из трубок: – Вам известна судьба княжны Валуйской? Ага, вы видели ее в районе Ист-Энда? И утверждаете, что она продает свое тело за деньги?

Дама, не дослушав рассказ, положила трубку и переспросила:

– Милочка, чем могу вам служить? Если вы пришли, чтобы получить пять тысяч золотом, то попали не по адресу. Я с самого начала говорила, что это идея бредовая! Теперь все звонят и требуют свой законный куш!

Она снова углубилась в телефонный разговор. Одна из прозрачных дверей, на которой было начертано «Главный редактор», распахнулась, на пороге возник молодой человек – с рыжими вихрами, с покрытым веснушками живым, но не особенно привлекательным лицом и голубыми глазами. Он был облачен в темные брюки с подтяжками и рубашку с коротким галстуком. В зубах у него дымилась папироса. Не замечая меня, он простонал:

– Я больше не выдержу этого! Тридцать восемь звонков за последний час, и все хотят одного – вознаграждения за княжну Валуйскую.

– Милый мой, это была исключительно твоя идея, – процедила дама с короткой стрижкой. – Кажется, нам решил позвонить весь Экарест.

Раскрылась другая дверь, появился бородатый субъект, который, потрясая руками, возвестил:

– Мы побили собственный рекорд! Наш тираж увеличился на три с половиной тысячи! Сенсационно! Люди хотят одного – заполучить пять тысяч форинтов золотыми монетами!

Дама, которая, судя по всему, разделяла мой скепсис в отношении статьи, заявила:

– А вы подумали, что произойдет завтра? Никто не захочет читать нашу газету, потому что все поймут – это был ловкий трюк! Мы и так на грани банкротства. А что, если кто-то обнаружит княжну в Экаресте и захочет получить пять тысяч? Где мы их возьмем?

– Княжна может быть где угодно, но только не в Экаресте, – ответил рыжий главный редактор и наконец-то соизволил обратить на меня внимание: – Ах, мадемуазель! Чем могу вам помочь?

Дама, поднявшая трубку звонившего телефона и опустившая ее обратно на рычаг, ответила:

– Еще одна страждущая, которая желает получить награду, Рудольф.

– К сожалению, мы сможем выплатить вам пять тысяч только в том случае, если вы предоставите неопровержимые доказательства того, что вам известно, где пребывает княжна Зинаида Валуйская, – заявил молодой человек. – А так как сделать это вы не можете, то прошу вас, мадемуазель!

Он распахнул входную дверь. Я не привыкла к подобному обращению и произнесла:

– Мсье, вынуждена сообщить вам, что вашей газетенке придется выплатить мне пять тысяч золотом, причем немедленно. Мне известно место пребывания княжны, и я могу это доказать!

На мгновение воцарилась тишина, рыжий нахал уставился на меня и заявил:

– Клянусь нашими королями, если это так, мадемуазель, то вы немедленно получите свои денежки.

Он не верил мне! Поэтому, стащив с головы шляпку и поправив прическу, я провозгласила:

– В таком случае, дамы и господа, разрешите представиться – меня зовут Зинаида Валуйская!

Дама с визгом выпустила из рук телефонную трубку, бородач громко икнул, а рыжеволосый главный редактор выпучил глаза. Я заметила:

– Мсье, смотрите, не проглотите свою папиросу. Могу показать вам паспорт.

Порывшись в сумочке, я достала свой французский паспорт и продемонстрировала нахалу. Тот, смертельно побледнев, прошептал:

– Княжна, это для нас большая честь… Вне всяких сомнений… Однако… Пять тысяч форинтов золотом… Это был рекламный трюк для увеличения нашего тиража… Если мы вам выплатим их, наша газета окончательно разорится…

Я милостиво заметила:

– Кажется, вы и есть главный редактор этого листка?

– Рудольф Сивич, к вашим услугам, – несколько приободрившись, заявил рыжеволосый тип. – Разрешите представить вам нашу команду – мадемуазель Ганна Крот, репортер светской хроники…

Дама с короткой стрижкой натянуто улыбнулась.

– И господин Поликарп Возюк, политический обозреватель. – Бородач, еще раз икнув, воззрился на меня, как будто я являла собой привидение.

– Не откажусь от кофе, господин главный редактор, – произнесла я и опустилась на предательски затрещавший стул, стоявший посреди приемной.

Рудольф бросился ко мне:

– Ваше сиятельство, прошу вас, пройдемте в мой… кабинет!

Кабинет его представлял собой крошечную каморку, заваленную книгами, бумагами и гранками статей. Рудольфу стоило больших усилий расчистить мне место в одном из кресел. Через минуту в кабинет, улыбаясь, вплыла Ганна с заляпанным подносом, на котором возвышался кофейник без ручки и две разномастные чашки.

– Княжна, ваше сиятельство… для нас это огромная честь – приветствовать вас в стенах «Королевского Сплетника»… – вещал Рудольф.

– У меня создалось впечатление, что вы были совершенно иного мнения, когда пытались выпроводить меня, даже не выслушав, – заметила я.

Главный редактор в волнении пригладил рыжие вихры и продолжил:

– Я… мы … представления не имели, что вы собственной персоной…

– Что я окажусь в Экаресте и посещу вас, дабы получить законные пять тысяч золотом? – поинтересовалась я. – Они мне весьма пригодятся, я хочу отправиться в путешествие.

Рудольф Сивич тяжело вздохнул:

– Княжна, прошу понять нас правильно, но эта акция была… как бы это сказать…

– Чистой воды надувательством, – заявила Ганна, разливая кофе по чашкам. – Наша газетенка агонизирует, сейчас на рынке три дюжины конкурентов. Чтобы хоть как-то удержаться на плаву, мы решили использовать ваше исчезновение в Париже…

– Для собственных меркантильных целей, – произнесла я.

Редактор Рудольф покраснел, и я отметила, что это шло ему чрезвычайно.

– Что-то в этом роде, – хмыкнула Ганна. – Кто же мог предположить, что вы заявитесь в редакцию и потребуете пять тысяч?

– И вот я у вас и желаю получить свою законную награду, – сказала я.

Рудольф схватился за голову и простонал:

– Княжна, я признаю, что мы совершили ошибку и поступили мерзко, использовав ваше имя для увеличения тиража и собственного обогащения, но у нас нет таких денег!

– Ничего страшного, – ответствовала я, – могу подождать до завтра, когда вы выпишете мне чек! Вы ведь сорвали куш при помощи своей бестактной акции, деньги так и льются в ваши закрома. Я хочу получить свою часть!

Ганна шмякнула поднос на стол и сказала:

– Ваше сиятельство, буду с вами откровенна – все наши доходы идут на уплату долгов. Наша газетка борется с собственной смертью, и если мы выплатим вам пять тысяч золотом, это будет означать одно: мы разоримся. Рудольфа и меня как несостоятельных должников отправят в тюрьму, где нам придется провести не меньше десяти лет!

Мне было отчасти жаль этих мошенников, но что я могла поделать?

– Княжна? – проникновенно произнес рыжий Рудольф. – У меня есть к вам деловое предложение… – Ваше сиятельство, я готов выплатить вам пять тысяч форинтов…

– Руди! – взвизгнула Ганна. – Я не хочу в тюрьму на десять лет!

– …но в рассрочку, – добавил хитрый журналист. – Я всегда знал: чтобы победить конкурентов, нам нужно нечто особенное! Представьте себе – в «Королевском Сплетнике» начнут выходить статьи, написанные княжной Зинаидой Валуйской!

Я оторопело уставилась на нахала. Он предлагает мне…

– Вы должны стать нашей ведущей корреспонденткой! – провозгласил Рудольф. – Княжна, вы сносно говорите по-герцословацки, великолепно разбираетесь в светской жизни, а также наверняка знакомы со всеми коронованными особами Старого Света. Кроме того, вас никто не посмеет вышвырнуть прочь или спустить с лестницы…

– Как это обычно делают с тобой! – вставила, хихикнув, Ганна.

– Вы – представительница одной из самых родовитых семей Российской империи, которая всегда защищала интересы крошечной Герцословакии, привлечете к нам всеобщее внимание! Люди будут покупать нашу газету только ради ваших статей!

– Грандиозно! – произнесла Ганна Крот. – Руди, это твоя самая блестящая идея с момента появления на свет! Только скажи мне, дорогой, как ты убедишь княжну принять твое идиотское предложение? Я бы на ее месте послала тебя к черту!

Я рассмеялась. Работники редакции «Королевского Сплетника» начинали мне нравиться. Дверь в каморку раскрылась, через нее ввалился бородач Поликарп.

– Опять подслушиваешь? – спросила сурово Ганна. – Нехорошо! В следующий раз буду драть за уши!

Рудольф жалобно посмотрел на меня, я, подумав, ответила:

– Мои родители в страшном сне не могли бы вообразить, что их дочь станет репортером желтой газетенки. Однако ваше предложение, господин главный редактор, кажется мне заманчивым. Но учтите – свои статьи я стану писать самостоятельно. Вы будете править стиль и орфографию, однако в остальном предоставляете мне полную свободу действий.

– Конечно, конечно, княжна, – забормотал Рудольф. Он судорожно открывал одним за другим ящики стола. – Где же договор, Ганна? Мы немедленно подпишем договор…

Контракт был подписан на месте, и по этому поводу была откупорена бутылка дешевого сладкого вина. На следующий день «Королевский Сплетник» вышел с душещипательной историей о моей судьбе – мне пришлось трудиться полночи, чтобы изложить в доступной для массового читателя форме все перипетии своей судьбы. Рудольф и Ганна нашпиговали мои откровения сенсационными подробностями, и первый номер газеты, в создании которого я принимала участие, вышел в свет.

Мое имя, вынесенное на первую страницу, а также сообщение о том, что отныне я буду работать в «Королевском Сплетнике» на должности «первого заместителя главного редактора по вопросам светской хроники», вызвало шквал небывалого интереса. Расчет Рудольфа оказался правильным – тираж «Сплетника» немедленно увеличился в два раза, а редакцию атаковали звонками почтенные буржуа, которые жаждали одного – подписаться на газету.

Мне пришлось столкнуться и с негативными отзывами – в солидных газетах солидные журналисты в своих статьях подвергли мое решение уничтожающей критике. Меня заклеймили «княжной-репортершей», но это только подхлестнуло всеобщий ажиотаж. Чем сильнее меня ругали и чем жестче были нападки на «Королевского Сплетника», тем большее число герцословаков становилось нашими читателями.

Из Парижа пожаловал Клод-Этьен, который умолял меня вернуться, заклиная, что любит меня, и уверяя, что не будет ко мне суров и простит мою детскую выходку с бегством в день свадьбы.

Герцогу де Мартиньяку пришлось вернуться обратно ни с чем: я объяснила Клоду-Этьену, что не люблю его и не смогу никогда полюбить. Меня рассмешил аргумент Клода: «Но, дорогая Зинаида, ведь я – миллионер!» Именно так мы и озаглавили статью, которая украсила первую страницу «Сплетника» днем позже.

Матушка написала мне длинное письмо, в котором умоляла передумать и бросить недостойное занятие. Я ответила ей, что не намерена возвращаться в Париж. И только Николя, получивший британское подданство и выставивший свою кандидатуру в палату общин, прислал мне телеграмму из Лондона: «Одобряю. Восхищаюсь. Целую».

Журналистская профессия оказалась не такой легкой, как это мне представлялось. «Королевский Сплетник» выходил пять раз в неделю, а это значило, что зачастую приходилось трудиться по двадцать часов в сутки. После войны в Экаресте одно за другим возникали новые издания – страна переживала небывалый бум, состоятельным горожанам хотелось тратить деньги на развлечения и приблизиться к аристократии хотя бы тем, чтобы смаковать скандалы из жизни высшего света. Даже зажиточные крестьяне, которые превратились в фермеров и начали использовать новое чудо техники – трактор, становились подписчиками на столичные газеты, желая, чтобы их дочки были в курсе последних экарестских новостей и веяний моды.

Мои статьи, вначале написанные на корявом герцословацком, проходили придирчивую цензуру в каморке главного редактора. Я уже представить себе не могла, как же я раньше обходилась без режущей правду-матку Ганны, весельчака Поликарпа и нежно краснеющего Рудольфа. Мы быстро преодолели начальную скованность, я запретила именовать себя на «вы» и «вашим сиятельством»: если кто-то и называл меня княжной, то в шутку.

К концу 1922 года тираж «Королевского Сплетника» увеличился почти в пять раз, у нас появилось небывалое число подписчиков не только в столице, но и по всей стране.

– Нас признали самым успешным изданием уходящего года! – с гордостью заявил Рудольф. – Долги почти выплачены…

Команда «Королевского Сплетника» приуныла – они знали, что мой годовой контракт истекает. Я приняла решение и оповестила своих друзей:

– Южная Америка может и подождать. Я остаюсь!

Мои слова были встречены бурной овацией, и проницательная Ганна Крот шепнула:

– Просмотри на нашего главного редактора – как ты думаешь, почему он так радуется тому, что ты продолжишь у нас работать?

– Это поможет «Сплетнику» сохранить ведущие позиции, и, кроме того, Рудольфу не надо платить мне пять тысяч золотом, – ответила я.

Ганна отмахнулась:

– Княжна, иногда ты поражаешь меня полным отсутствием чутья! Руди по уши в тебя влюблен!

Слова Ганны заставили меня смутиться. Я и предположить не могла, что рыжеволосый Рудольф испытывает ко мне подобные чувства. Иногда я ловила на себе его пристальный взгляд, но никогда не связывала это с влюбленностью.

1923 год начался с тревожных новостей – состояние здоровья молодого короля Кароля, сына Павла и Милицы, резко ухудшилось. После убийства Павла в 1914 году малолетний Кароль взошел на престол. Я помнила его худосочным печальным подростком, который всегда находился в тени могущественных родителей. Но судьба распорядилась иначе: короля Павла застрелил студент-революционер, истеричную Милицу, которая мечтала из регентши превратиться в единовластную правительницу, в результате дворцового переворота лишили влияния на сына и заточили под домашний арест в одном из дворцов у моря.

Король Кароль был всего на полтора года старше меня, он всегда отличался болезненной конституцией и склонностью к чахотке. В феврале 1923 года он лишился чувств во время церемонии принятия верительных грамот у вновь аккредитованных послов, по столице поползли мрачные слухи о том, что Кароль неизлечимо болен. Я выяснила, что короля тайно навестили несколько медицинских корифеев.

В один из мартовских вечеров, когда мы дружно работали над очередным выпуском «Королевского Сплетника» (на первой полосе должна была появиться статья о вулкодлаке, который наводит ужас на жителей горных селений), в редакцию заявилась странная процессия: двое гвардейцев сопровождали пожилого господина в собольей шубе и с цилиндром на голове. В незваном госте я узнала гофмаршала королевского двора.

Я заметила, как перепугались мои коллеги – всем было известно, что королевский двор очень серьезно относится к публикациям о состоянии здоровья молодого монарха и преследует всех, кто публикует сплетни на этот счет.

– Княжна Зинаида Валуйская? – произнес гофмаршал, посверкивая моноклем в глазу.

Когда я ответила утвердительно, он передал мне большой конверт из желтоватого пергамента с сургучной печатью и королевским вензелем.

– Его величество король Кароль просил меня передать вам это послание и дождаться вашего ответа! – отрапортовал он.

Я разорвала плотный пергамент и извлекла лист с личным гербом короля Кароля. На нем крупным детским почерком было начертано следующее: «Дорогая Зинаида! Прошу Вас оказать мне честь и посетить меня сегодня во дворце – господин гофмаршал любезно согласился сопроводить Вас. Надеюсь, Вы не откажете в подобной безделице мне, поклоннику Вашего несомненного таланта. Кароль Любомирович».

Рудольф из-за моего плеча заглянул в письмо, я посмотрела на гофмаршала.

– Мне потребуется некоторое время, чтобы привести себя в порядок, я не могу предстать перед глазами его величества в таком виде, – ответила я.

Гофмаршал снисходительно ответил:

– Княжна, его величество велели мне не терять времени и доставить вас прямиком из редакции во дворец. Это – сугубо частный визит, поэтому вопросы придворного этикета не играют большой роли.

Мы спустились на улицу, где нас ожидал огромный черный «Даймлер» с плотными занавесками на окошках и королевским штандартом на дверцах. Гофмаршал любезно пропустил меня первой в салон. Мы отправились в путешествие по ночному Экаресту.

Я решила не задавать вопросов. Вскоре мы въехали на дворцовую площадь, на которой возвышалась колонна, увенчанная крестом, и разноцветными огнями сиял Новый дворец. Мы свернули и подъехали к одной из боковых лестниц. Едва автомобиль затормозил, дверца распахнулась – предупредительный лакей в ливрее, низко склоняясь, приветствовал меня.

Мы поднялись по казавшейся нескончаемой мраморной лестнице, миновали решетчатые двери, около которых несли караул гвардейцы, и попали в залитый электрическим светом холл-колоннаду. Гофмаршал, избавившись от шубы и цилиндра и оставшись во фраке, который пересекала красная лента с орденами, обратился ко мне:

– Несмотря на поздний час, княжна, его величество готов дать аудиенцию. Я провожу вас в его апартаменты.

Резиденция герцословацких королей была выстроена по образу и подобию Зимнего дворца – та же роскошь, великое множество парадных залов, украшенных шедеврами изобразительного искусства и мраморными статуями, и строгие военные, которые охраняли покой короля.

Мы прошествовали по нескончаемой анфиладе апартаментов и наконец оказались на обитаемой половине – именно там располагались покои Кароля. Двойные зеркальные двери, подле коих дежурили гвардейцы, раскрылись, в приемной нас встретил пожилой секретарь в мундире.

– Княжна Валуйская прибыла, – произнес гофмаршал.

Секретарь приветствовал меня поклоном, затем поднял трубку золоченого телефона и почтительно произнес:

– Ваше величество, княжна на месте. Всенепременно, ваше величество!

Повесив трубку, он сказал:

– Его величество ожидает вас, княжна!

Я мельком взглянула на себя в зеркало и нашла, что выгляжу сносно – я уже много лет не бывала на аудиенциях у монархов, и предстоящее немного пугало меня. Зачем я понадобилось Каролю?

Двери распахнулись, я проследовала в полутемную комнату. Двери немедленно за мной закрылись, я почувствовала, как жара обволакивает меня – на улице было прохладно, однако не до такой степени, чтобы топить. В апартаментах короля пылало сразу несколько каминов.

Я замерла на пороге, из кресла с высокой спинкой, которое стояло около одного из каминов, с трудом поднялась фигура и подошла ко мне.

– Добрый вечер, княжна, – услышала я тихий голос. Передо мной стоял король Герцословакии Кароль Седьмой.

В газетах регулярно печатали портреты молодого монарха, и согласно закону в редакции каждой газеты надлежало иметь изображение короля. Обычно с колорированных фотографий или литографий взирал тонкий молодой человек с аккуратным пробором и тонкими усиками. Тот, кого я увидела, разительно отличался от своего официального изображения – в отблесках огня я разглядела сгорбленную спину, землистого цвета кожу, запавшие глаза, трясущиеся руки. Кароль походил на древнего старика, но я знала, что он старше меня на неполных два года!

– Ваше величество! – согласно этикету, я присела в реверансе.

Кароль судорожно закашлялся, в его украшенной перстнями руке мелькнул белый кружевной платок, он поднес его ко рту, и ткань моментально окрасилась кровью. Король надрывно кашлял, не останавливаясь, несколько минут. Наконец он произнес срывающимся голосом:

– Ах, княжна, оставим этот нелепый церемониал! Я рад вас видеть!

Он подал мне руку, я дотронулась до его длинных трепещущих пальцев и поразилась тому, насколько они холодны.

– Прошу вас, княжна, садитесь к камину! – продолжал король. – Увы, я все время мерзну.

Он пригласил меня сесть в одно из кресел, стоявших в непосредственной близости от потрескивающего огня. Король медленно опустился в соседнее кресло, закутался в медвежью шкуру и откинулся на спинку.

– Сколько лет прошло с тех пор, как мы виделись в последний раз? – мечтательно произнес он и снова закашлялся. На этот раз приступ длился очень долго, король схватил с инкрустированного малахитом столика тяжелый золотой колокольчик, брякнул несколько раз, в комнату влетел гофмаршал в сопровождении седого господина. Тот поставил на столик тяжелый саквояж из свиной кожи, раскрыл его, извлек шприц и, закатав королю рукав, сделал инъекцию.

– Благодарю вас, господин профессор, – одними губами прошептал Кароль. – Мне уже лучше!

Лейб-медик в беспокойстве взглянул на меня и произнес надтреснутым голосом:

– Ваше величество, вы же знаете, что вам противопоказано перенапряжение. Я бы советовал вам принять горячую ванну с целебными травами и лечь спать…

Король ответил:

– Господин профессор, вы можете идти! Если мне станет хуже, я позову вас!

Медик и гофмаршал повиновались приказу короля. Кароль, протянув руки по направлению к камину, произнес:

– Мой лейб-медик, которого вы только что лицезрели, профессор Карл Вадуц, трясется над каждым моим чихом, он исколол мне уже всю руку. Но я не хочу говорить о болезнях! Я помню тот веселый вечер, который мы провели в вашем обществе, княжна. Вы и ваши родители, мой отец. Матушка недомогала…

Мне вспомнились эти события более чем десятилетней давности. В тот день, когда мы гостили у короля Павла, пришла телеграмма о смерти моего старшего брата Александра, убитого на дуэли.

– Вы были чрезвычайно озорной девочкой, княжна, – продолжал король, и его перстни тускло переливались в полумраке. – Я часто вспоминаю те беззаботные времена. Обычно в таких случаях говорят, что кто-либо отдал бы полжизни за то, чтобы вернуть их. Увы, в моем случае это будет звучать натяжкой – мне осталось совсем немного!

– Ваше величество… – начала я.

Кароль мягко прервал меня:

– Называйте меня по имени, Зинаида. Ведь когда-то мы говорили друг другу «ты». Так почему бы не вернуть эти прекрасные времена? Понимаю, что вы хотите успокоить меня, но я знаю, о чем говорю. Я умираю! Туберкулез убивает меня! Мне не хочется, чтобы в газетах возникали постоянные слухи и сплетни, и народ гадал, что же происходит в королевском дворце. Я вызвал вас к себе, Зинаида, чтобы в ближайшем номере вы подробно описали встречу со мной и довели до сведения всех и каждого, что я умираю…

Кароль закашлял и позвонил в колокольчик. Влетевший в покои профессор Вадуц строго произнес:

– Ваше величество, я вынужден настаивать на том, чтобы княжна покинула вас.

– Обещайте, что навестите меня еще, – просипел король. – И поклянитесь, что напечатаете всю правду. По крайней мере, обо мне не будут говорить, что я лгал до последнего момента. Пусть все знают…

Молодой монарх схватился за подлокотники кресла, шумно втягивая воздух. Гофмаршал обратился ко мне:

– Княжна, автомобиль доставит вас обратно в редакцию.

Я, как зачарованная, следила за тем, как лейб-медик делает королю очередную инъекцию. На безымянном пальце правой руки, затянутой черной перчаткой, вспыхнул перстень с синим самоцветом в обрамлении мелких бриллиантов.

Выйдя из королевских апартаментов, я оказалась в приемной. Раздался звонок телефона, секретарь протянул трубку гофмаршалу. Тот выслушал короткие распоряжения и произнес:

– Княжна, вас желает видеть герцогиня Елена. Если вы соизволите, я провожу вас к ее высочеству.

Даже если бы я и возражала, вряд ли бы это произвело на гофмаршала впечатление. Мы покинули апартаменты Кароля и направились в другое крыло дворца. Пока мы шествовали по сверкающим залам, я думала о том, чему стала свидетельницей. Бедный Кароль! Похоже, судьба и родители взвалили на твои плечи непомерную ношу. И зачем я понадобилась герцогине Елене?

Я достаточно хорошо разбиралась в хитросплетениях родословной династии герцословацких королей Любомировичей. Если предположить, что прогнозы врачей подтвердятся и Кароль вскоре умрет, то возникает сакраментальный вопрос: кто взойдет на престол после него? На ум мне пришла младшая сестра короля Павла Елена, вышедшая замуж за герцога Орлеанского.

Сама Елена не могла рассчитывать на корону Любомировичей, а вот ее сыновья, кузены Кароля, были единственными наследниками. Вернее, ее старший сын по имени Венцеслав. Молодой человек, ровесник нынешнего короля, отличался нелюдимым характером, но это не помешает ему, если судьбе угодно, в самое ближайшее время стать Венцеславом Вторым, Божьей Милостью самодержцем Герцословакии.

Мы оказались в покоях, где обитала герцогиня Елена. Она встретила нас на пороге – невысокая подвижная дама лет сорока семи. В ее седеющих волосах сверкала драгоценная диадема, а шею обвивало роскошное рубиновое ожерелье.

– Дорогая Зинаида! – герцогиня, фальшиво улыбаясь, заключила меня в объятия. – Как же я рада тебя видеть, крошка!

Она расцеловала меня в щеки, я сделала вид, что тоже до крайности рада встрече. Когда-то с родителями мы навещали Елену в Париже – они жила в гигантском, безвкусно обставленном дворце, где всем правили не стиль или умеренность, а роскошь и деньги.

– Разреши пригласить тебя на суаре, – заявила герцогиня и, не слушая моих возражений, потянула за собой в столовую, где все сияло и искрилось от обилия хрусталя и позолоты.

– Скромный ужин, не более того, – заявила Елена, и вышколенные лакеи, держащие подносы с разнообразными яствами, вереницей потянулись к столу.

– А вот и мой первенец! Познакомься с княжной Зинаидой Валуйской – это она сбежала из-под венца в день свадьбы с герцогом де Мартиньяком. О, я бы никогда не смогла поступить так!

Еще бы, подумалось мне, ведь Клод-Этьен чрезвычайно богат, а герцогиня Елена более своего сына Венцеслава обожала деньги.

Венцеслав выглядел старше своих лет – бледный, весь в черном, он, не проронив ни слова, уселся около матери. Наследник престола не отличался хорошими манерами.

– Так, значит, мой племянник хочет, чтобы вы опубликовали правду о его состоянии здоровья в своей… ммм… газетке? – протянула герцогиня. – Ах, какое чудное суфле, я просто обожаю его за то, что после него не прибавляешь в весе! Ты же понимаешь, дорогая, что на кону стоит судьба нашей несчастной страны. Однако народ имеет право знать о состоянии здоровья любимого монарха.

Мне показалось подозрительным то, как быстро герцогиня согласилась на публикацию статьи о моей встрече с королем. Я не сомневалась, что она преследует свои цели. Наконец ужин подошел к концу. Герцогиня, приложив к вискам пальцы, томно произнесла:

– Я так устала! Болезнь дорогого Кароля до чрезвычайного волнует меня и негативно отражается на нервной системе! Венцеслав, проводи княжну!

Выведав все, что ей требовалось, Елена завершила прием. Нахмурившийся наследный принц вышел со мной в приемную. Мы столкнулись с профессором Вадуцем, лейб-медиком короля. Держа в руках объемистый саквояж из свиной кожи, он прошествовал в столовую. Интересно, что он делает в столь поздний час у герцогини, которая, по собственным словам, собиралась отправиться почивать?

– Ваше высочество, боюсь, что я забыла на столе… свои перчатки, – произнесла я.

Венцеслав пожал плечами, я проскользнула обратно в столовую. Как я и ожидала, там никого не было. Я пересекла комнату и приложила ухо к золоченым дверям, которые вели в покои герцогини. До меня долетали голоса, но я не могла разобрать ни слова. Прильнув глазом к замочной скважине, я разглядела Елену и лейб-медика. Я попыталась приоткрыть дверь, та легко отодвинулась на несколько сантиметров. Благодаря этому я смогла услышать отдельные фразы.

– Вы уверены, профессор? Это не должно длиться слишком долго… Мне надоело ждать…

– Герцогиня, не стоит беспокоиться… Я увеличиваю с каждым днем дозу… Его величество ничего не подозревает, он полностью доверят мне…

Я навострила уши, беседа между герцогиней и лейб-медиком показалась мне на редкость занимательной. Я увидела, как Елена достала из сейфа, спрятанного за картиной, небольшой пузырек зеленого стекла и передала его профессору.

– Эта проныра княжна… Ею бы тоже следовало заняться….

– Ваше высочество, публикации в прессе нам только на руку… Народ привыкнет к мысли о том, что король скоро отдаст Богу душу…

– И его сменит мой Венцеслав! О, как же я жду этого момента…

Дверь предательски скрипнула, взгляды герцогини и профессора Вадуца устремились в мою сторону. Я отбежала прочь и в спешке покинула столовую. Венцеслав сидел в кресле, рассматривая старинную книгу.

– Мне пора, ваше высочество, – сказала я. – Не стоит беспокоиться, я сама найду дорогу обратно.

Венцеслав слабо кивнул головой и поднялся, чтобы попрощаться со мной. Я мельком взглянула в книгу, которую он листал, и увидела страшные гравюры – отсеченные головы, виселицы, несчастных, посаженных на кол.

Заметив мой взгляд, Венцеслав сказал низким вибрирующим голосом:

– Вам нравится? Меня тоже восхищает это! Какая анатомическая точность! Я хотел поступить в Сорбонну, дабы овладеть профессией медика, но матушка запретила и думать об этом. А теперь, судя по всему, мне придется стать королем этой унылой и дикой страны!

– Вы, ваше высочество, находите это занятным? – спросила я, указывая на изображения в книге.

Венцеслав слабо улыбнулся и ответил:

– О да, княжна! В наше время проявление жестокости стало, увы, чем-то запретным, а в старину этого никто не стеснялся. Что может быть более естественным, чем жизнь? Конечно же, смерть!

На безымянном пальце правой руки Венцеслава сверкнул огромный треугольный синий камень в обрамлении крошечных бриллиантов. Двери раскрылись, возникла герцогиня, сопровождаемая профессором.

– Дорогая, ты все еще здесь? – произнесла Елена, подозрительно оглядывая меня.

Заметив книгу в руках сына, она буквально вырвала ее и отчеканила:

– Венцеслав, я же велела тебе изучать труды юристов! Ты, будущий король, обязан разбираться в вопросах права, а тебя снова влечет к этой мерзости!

Затем, одарив меня приторной улыбкой, она добавила:

– Желаю доброй ночи, дорогая! Мы обязательно пригласим тебя на коронацию Венцеслава!

Мне давали понять, что пора убираться восвояси. Как же забавно – нынешний король еще жив, а герцогиня уже мечтает о коронации своего сына! Мне не оставалось ничего иного, как подчиниться приказу Елены. На большой лестнице, которая вела к выходу, я встретила молодого красивого офицера. Он поднимался мне навстречу – высокий, статный, с узкими серыми глазами и тонкими чертами лица. Он поклонился мне и, миновав, вдруг воскликнул:

– Княжна Зинаида Валуйская, если не ошибаюсь!

Я обернулась, пытаясь вспомнить, откуда я могу знать юного офицера. Он сбежал с лестницы и с озорной улыбкой произнес по-французски:

– А помните ли вы, как мы купались в фонтане?

На этом свете было не так много мужчин, причем таких симпатичных, как этот молодой военный, которые могли сказать мне подобное. Я вспомнила визит к королю Павлу много лет назад и то, как Николя, племянник короля Кристиан и я резвились в фонтане.

– Кристиан? – удивленно проговорила я и моментально поправилась: – Ваше королевское высочество…

Молодой человек поцеловал мне руку и отмахнулся:

– Ах, прошу, не называй меня так! Маменька настаивает, чтобы я вел себя соотносительно собственному положению, но эти игры в членов королевской семьи не по мне!

От этих слов у меня потеплело на душе. Кристиан, младший сын герцогини Елены, из шаловливого мальчишки в матросском костюмчике превратился в красавца, облаченного в форму лейтенанта.

– Вы… ты уже покидаешь этот Тадж-Махал? – спросил Кристиан с улыбкой. – Как жаль! Я ненавижу эту усыпальницу, но маменька в восторге от того, что мы теперь живем во дворце.

Узнав, что я посещала Кароля, Кристиан сочувственно заметил:

– Бедный кузен, вначале его болезнь казалась мне не такой страшной, но в последнее время он очень сильно сдал. Ты разрешишь мне проводить тебя до дома?

Я объяснила Кристиану, что меня ждет королевский лимузин. Он с притворным ужасом заметил:

– Не верю, что ты хочешь снова прокатиться на этом катафалке! У меня найдется иное средство передвижения!

Устоять перед его предложением, а еще больше перед блеском глаз и чудной улыбкой было невозможно. Неподобающе быстро мы сбежали по лестнице и, смеясь, выскочили из подъезда. Кристиан указал на небольшой двухместный автомобильчик, который стоял перед входом во дворец.

– На нем я и перемещаюсь по Экаресту, авто куплено на собственные сбережения! – с гордостью объявил он. – Мне удалось противостоять желаниям матушки, которая вначале хотела, чтобы я пользовался машинами или каретами из дворцового гаража, а потом, смирившись, она заявила, что на дверях моей машины должны быть непременно нарисованы штандарты королевского дома. Я с трудом переубедил ее, доказав, что сие подобает, например, Венцеславу, когда он покидает дворец, но не мне, второму сыну и эрзац-наследнику!

Стояла мартовская ночь, звезды на небе таинственно мерцали, я в упоении посмотрела на молодого лейтенанта. Мы оказались в салоне автомобильчика, загудел мотор, машина тронулась с места.

– Я обожаю твою газету! – заявил Кристиан. – И уже давно хотел навестить тебя, но у нас, военных, мало времени на личную жизнь. Маменька хотела просить Кароля, чтобы он присвоил мне звание генерала или хотя бы полковника, но я благоразумно отказался!

В обществе Кристиана я чувствовала себя абсолютно свободно. Он выгодно отличался от своей помешанной на королевском величии маменьки-герцогини и странного, увлеченного пытками старшего брата.

– Венцеслав иногда внушает мне страх, – заметил внезапно Кристиан, и его лицо потемнело. – Мы никогда не были с ним близки, а в последние годы видимся очень редко. Маменька готовит его в короли…

Мы прибыли к зданию редакции. Кристиан произнес:

– Зинаида, я не хотел бы выглядеть бесцеремонным, однако… сочту за честь, если бы вы… если ты согласишься отужинать со мной завтра!

– С удовольствием, – ответила я, – но только при условии, что это произойдет не во дворце.

Кристиан расхохотался:

– Я бы с большим удовольствием ночевал в казарме или на частной квартире, однако маменька заявила, что это не соответствует моему титулу и может бросить тень на весь род Любомировичей. Пришлось подчиниться ее желанию. Я согласен – кухня во дворце просто отвратительная!

Мы договорились, что Кристиан заедет за мной в восемь вечера. На прощание молодой герцог поцеловал мне руку, и я ощутила покалывание в кончиках пальцев. Да что же со мной такое происходит. Неужели… Неужели я влюбилась в него?

Автомобильчик Кристиана укатил прочь, я еще долго стояла на тротуаре, всматриваясь в пустоту. В редакции меня встретили дружными вздохами.

– Мы все видели! – заявила Ганна. – Ты, княжна, стояла под фонарем с очаровательно-идиотским выражением лица. Так кто твой кавалер?

– Наверняка адъютант короля, – вставил Поликарп.

Я заметила, что лицо Рудольфа пылает. Ганна расхохоталась:

– Вы только посмотрите на нашего шефа! Он ревнует тебя, княжна, к этому молодому щеголю!

Чтобы разрядить обстановку, я рассказала о своей встрече с королем Каролем. Поликарп в волнении произнес:

– Эта история станет сенсацией номер один! Его величество вызывает к себе нашу знаменитую корреспондентку и дает ей эксклюзивное интервью!

Рудольф, который раньше подпрыгнул бы до потолка от радости, прервал его вопросом:

– Так кто этот фат-лейтенантик, который бросал на тебя пламенные взгляды?

Ганна потрепала нашего главного редактора по плечу и сказала:

– Шеф, нам пора приниматься за работу! А княжна, если захочет, сама обо всем расскажет, ведь так?

Весь следующий день я ждала одного – визита Кристиана. Ганна рассказала мне о душевных муках Рудольфа:

– Я же говорила тебе, княжна, что он влюблен в тебя до безумия. А ты относишься к нему, как к другу. Этого наш Руди вынести не может! А тут еще красавчик с эполетами. Так кто он, говоришь?

Узнав, что это младший сын герцогини Елены, Ганна уважительно присвистнула:

– Да, я бы тоже не отказалась от молодого принца!

Рудольф был всем недоволен – невыспавшийся и злой, он исчеркал красным карандашом в моей статье о встрече с Каролем почти каждое слово.

– Не пойдет, не пойдет, не пойдет! – отрывисто комментировал он. – Зинаида, тебе придется провести весь вечер за правкой текста!

– Руди не хочет, чтобы ты отправилась на свидание с герцогом, – сообщил мне, корча рожи, бородач Поликарп. – Ганна выболтала ему о приглашении в ресторан, вот наш главный и решил завалить тебя работой!

Мне было жаль Рудольфа, он мне нравился, но к нему я не испытывала ничего, кроме симпатии. А вот Кристиан…

Как ни пытался Рудольф удержать меня в редакции, ничего у него не получилось. Он даже не вышел попрощаться со мной, когда я, услышав, что к зданию подъезжает автомобиль, быстро накинула манто, чтобы спуститься вниз. Ганна и Поликарп пожелала мне хорошего времяпрепровождения.

Они не ошиблись – вечер в компании Кристиана был незабываем. Мы посетили небольшой, но ужасно дорогой ресторан, где нам отвели целый кабинет. Я не помню вкуса еды и вина, потому что главным для меня было совсем другое – общество Кристиана. Несколько часов пролетели незаметно, и я с грустью рассталась со своим кавалером около редакции.

Я боялась признаться самой себе, что влюбилась. Наши тайные встречи продолжались больше полугода. Рудольф, казалось, смирился с тем, что у меня появился Кристиан, но иногда я ловила на себе полные боли и отчаяния взгляды.

Как бы то ни было, но я не забывала о своей репортерской стезе. Интервью с королем вызвало шквал интереса со стороны публики, к нам стали обращаться зарубежные издания. Состояние здоровья монарха не улучшалось. Я много раз вспоминала беседу между герцогиней Еленой и лейб-медиком короля, которые шептались о чем-то, как мне показалось, зловещем. Я рассказала о своих опасениях Кристиану, тот объяснил мне, что отношения между ним и матушкой весьма натянутые.

– Для нее существует только Венцеслав, она все готова сделать для того, чтобы он стал королем, – произнес в задумчивости мой лейтенант. – Но, честно говоря, я не думаю, что мой старший брат станет хорошим правителем Герцословакии.

– А вот из тебя получился бы отличный король! – заявила я, чем немало смутила Кристиана.

Покраснев, он тихо ответил:

– А из тебя, Зинаида, не сомневаюсь, вышла бы прелестная королева!

Настал мой черед залиться краской. Значит ли это, что Кристиан делает мне предложение? Я много раз пыталась попасть к Каролю, но всегда, когда я звонила во дворец, пытаясь получить аудиенцию, вежливый секретарь неизменно отвечал, что «его величество не имеет возможности принять вас, княжна». Кристиан подтвердил, что с королем общается очень узкий круг избранных.

– Я в него не вхожу, – ответил он. – Но если это так для тебя важно, я попытаюсь поговорить с матушкой, ведь, в сущности, именно она определяет, кто попадет к моему кузену, а кто нет…

Как и следовало ожидать, даже Кристиан не смог добиться для меня повторной встречи с королем. Я была уверена, что его матушка-герцогиня намеренно не желает допустить меня до Кароля. Согласно официальным бюллетеням, состояние здоровье молодого монарха медленно ухудшалось. Приемы во дворце прекратились, а функции Кароля выполнял старший брат Кристиана, угрюмый Венцеслав. Рядом с ним всегда была герцогиня, которая контролировала сына. Иногда я ловила себя на мысли, что она ждет не дождется того момента, когда Кароль умрет, а ее первенец, любитель пыток Венцеслав, взойдет на трон.

Так прошло лето и наступила осень. В начале ноября нам позвонил осведомитель из полиции (мы не жалели денег на то, чтобы первыми сообщить читателям об ужасных преступлениях, ловких ограблениях или аресте знаменитого мошенника). Рудольф, вызвав меня и Ганну, сообщил:

– Сегодня утром в Ист-Энде обнаружили убитую девицу…

– Нашел чем удивить, – цинично хмыкнула Ганна Крот. – Такое происходит по нескольку раз в неделю! Несчастные создания!

– То, о чем мне стало известно, шокирует своей жестокостью, – пояснил Рудольф. – Один из обнаруживших девицу полицейских упал в обморок, а у доктора, осматривавшего ее, возникло ощущение, что над телом потрудился Джек Потрошитель. Неизвестный убийца вырезал ей сердце и оставил на стене надпись кровью. Он называет себя Вулком Сердцеедом и обещает в ближайшем будущем продолжение убийств!

Такого мы, конечно, упустить не могли. Наших читателей интересовали жуткие преступления, в особенности убийства. Причем чем кровавее были описаны деяния маньяков, тем больше газету раскупали. Мы посетили одного из полицейских по имени Симеон, который, страдая нервным расстройством, отлеживался дома, и он рассказал нам о том, чему стал свидетелем. Проникнуть в хибару, где было найдено тело проститутки, мы не смогли, однако у Ганны имелся бывший ухажер, который работал санитаром в анатомическом театре.

Он оказался словоохотливым и поведал нам следующее.

– Девица, некая Тодора, стала жертвой настоящего безумца! Этот зверь вырезал ей сердце, причем сделал это на редкость профессионально. Не удивлюсь, если он – один из моих коллег. Хотя, может быть, он мясник или ветеринар. В любом случае, он имеет опыт в обращении с трупами.

На первой полосе мы напечатали: «Джек Потрошитель вернулся! Невероятно жестокое убийство в Ист-Энде! Маньяк вырезал жертве сердце! Эксклюзивные подробности от нашего корреспондента княжны Зинаиды Валуйской».

Прошло несколько дней, и ранним утром пятнадцатого ноября меня разбудил резкий телефонный звонок.

– Новое убийство, причем еще гораздо более ужасное! – оповестила меня Ганна. – У нас имеется уникальная возможность отправиться на место преступления и сделать фотографии!

Полицейский осведомитель работал на редкость хорошо – когда стало известно, что обнаружена вторая жертва Вулка, он первым делом оповестил Рудольфа. Быстро собравшись, я вышла на улицу, где меня ждала Ганна. Белесый, похожий на сметану туман заволакивал улицы Экареста, было около шести часов утра, близился рассвет.

Мы попали в Ист-Энд – я редко бывала там. Оставив автомобиль около одного из кособоких домишек, мы вошли внутрь. Я помню резкий, чрезвычайно неприятный запах, который ударил мне в нос. Обстановка крошечной комнаты была весьма скудная, жертва лежала на кровати. У меня перехватило дыхание, Ганна сдавленно вскрикнула: грудная клетка девицы была выворочена, а на столе я увидела нечто, напоминающее…

– Сердце! – выдохнула Ганна.

Кривые буквы на стене гласили: «Это моя вторая жертва! Половину сердца я оставляю, а вторую половину съем! Вам никогда не поймать меня! До смерти ваш, Вулк Сердцеед».

Раздались крики, в домик ввалились полицейские. Нас вытолкали прочь, но, честно говоря, я была рада тому, что мы оказались на улице. Я сделала глоток холодного воздуха и ощутила миазмы, заполнявшие улочки Ист-Энда.

– Нам пора в редакцию, – сказала Ганна. – Руди ждет отчета об увиденном!

Мы принялись за работу, чтобы в вечернем выпуске подробно сообщить читателям о втором убийстве, совершенном Вулком. Я пыталась сконцентрироваться, в деталях живописуя тот ужас, который увидела в комнате проститутки, когда около полудня редакцию посетил курьер. Он принес небольшой сверток, адресованный на мое имя.

Я расписалась в получении, удивляясь тому, что отправитель не указал своего имени. Мне часто приходили признания в любви, проклятия и критика. Иногда я получала цветы, а однажды – дохлую лягушку.

Мое имя и адрес редакции были выведены странными печатными буквами, которые, как мне показалось, я уже где-то видела. Я разорвала серую бумагу, отметив, что она пропиталась чем-то темным и липким.

И тут я вспомнила: почерк как две капли воды походил на надпись на стене в комнате убитой девицы. Но значит ли это, что я получила посылку от Вулка Сердцееда? Я развернула сверток и увидела кусок мяса, который при ближайшем рассмотрении оказался частью человеческого сердца. На его боку явственно виднелись следы укуса.

К сердцу булавкой был пришпилен клочок бумаги. Тем же почерком на нем было выведено: «Зинаида! Ты сделала меня знаменитым, за что я тебе благодарен! Получи от меня подарок – это сердце! У полиции никогда не хватит ума поймать меня! В следующий раз на месте преступления будет море крови. Твой поклонник, Вулк Сердцеед».

В тот момент, когда я, содрогаясь от ужаса, читала послание убийцы, ко мне в каморку влетел Поликарп. В руке он держал чашку с кофе. Заметив на моем столе половину человеческого сердца, он выронил чашку и простонал:

– Боже мой, что это такое?

– Послание от Вулка, – ответила я. – Кажется, он желает переписываться со мной. Тем лучше! Мы должны вынести это на первую полосу вечернего номера. Беспощадный убийца корреспондирует с «Королевским Сплетником».

Я помню, что думала об одном – мне хотелось приложить все усилия для того, чтобы поймать Вулка Сердцееда. Я дала себе зарок: рано или поздно я докопаюсь до истины, и убийца понесет заслуженное наказание. Но в тот момент я и не подозревала, что меня ожидает кромешный ужас, о котором я вспоминаю с содроганием каждый раз, когда в памяти всплывает имя «Вулк Сердцеед».

Но обо всем по порядку…

Ночь с 14 на 15 ноября

Раскатисто чихнув, Эльвира в который раз за вечер подумала о том, что жизнь несправедлива. Когда она два с половиной года назад приехала в Экарест из горной деревни на севере страны, то и предположить не могла, что будет батрачить на улицах Ист-Энда. Тогда она была безмозглой девчонкой шестнадцати лет от роду – надоело посещать школу, выслушивать родительские нравоучения, ходить за свиньями, молиться перед едой и посещать церковь по воскресеньям. При этом все на тебя пялятся – ведь Эльвиру в компании с молодым человеком застукали на старом кладбище, где они предавались пылкой любви. Отец как следует выпорол ее, а затем запер в чулане, где продержал на воде и черством хлебе три недели. Еще бы, он не мог поверить, что Эльвирочка, их белокурый ангелочек, согрешила, причем столь страшным образом!

Достопочтенные матроны указывали на нее пальцем и начинали шушукаться, как только Эльвира появлялась в магазине. Девушка давно мечтала о свободной и, главное, богатой жизни в столице. Как-то в одном «женском» детективе она наткнулась на акцию «Столица падет к твоим ногам!», которую проводило издательство. Автор его заявляла, что провинциалкам пора завоевывать место под солнцем, как это когда-то сделала она сама и делают героини ее книг, – регулярно читать ее романы, учиться уму-разуму и обязательно ехать в столицу!

Плененная льстивыми призывами и головокружительными перспективами, Эльвира прочитала все книги этой авторши, убедилась в том, что героини, в большинстве своем девицы из провинции, прибывая в столицу и переживая массу невероятных приключений, обзаводятся престижной высокооплачиваемой работой и любимым в придачу, и решила, что Экарест вскоре падет к ее ногам. Там она быстро найдет работу – и в мгновение ока станет манекенщицей или супермоделью. Ведь все только и твердят, что она до одурения красива. А вместо этого ей приходится прозябать в забытой богом деревеньке!

Эльвира сбежала в город в пасхальное воскресенье. Прикинувшись тяжело простуженной, она осталась дома – родители отправились в церковь на торжественную литургию. Прихватив чемодан со своими нарядами, вырезками из журналов, детективами столичной авторши и столовым серебром прабабки, Эльвира выскочила на улицу, где ее ждал один из новых друзей. Он обещал доставить ее в Экарест – за это ей придется быть по отношению к нему ласковой и покорной, но она была готова на все, лишь бы унести ноги с «малой родины».

Мечты исчезли и иллюзии рассеялись, когда Эльвира прибыла в столицу. Призывы из книг оказались рекламным ходом, нацеленным на увеличение сбыта произведений авторши в провинции, и не имели ничего общего с действительностью: такие, как Эльвира, в столице были не нужны и даром. Это у себя в деревне она считалась писаной красавицей, в Экаресте ей отказали в двадцати семи модельных агентствах: то ноги коротки, то нос слишком большой, то уши оттопыренные, то зубы желтые. Да в довершение ко всему, вернувшись на третий день пребывания на квартиру к дружку, Эльвира обнаружила, что тот исчез в неизвестном направлении, умыкнув с собой ее чемодан с фамильным серебришком.

Больше всего Эльвира убивалась из-за потери своего дневника, в который она регулярно вклеивала вырезки из модных журналов. Она собирала эту коллекцию с двенадцати лет!

Экарест был беспощаден к созданиям, подобным Эльвире. Спустя неделю, прошлявшись по улицам, она решилась позвонить родителям. Телефон в их деревне имелся только у соседей, ей пришлось долго ждать, бросая в прорезь автомата одну за другой монетки, пока соседи ходили за папенькой. Наконец она услышала суровый голос отца.

– Папочка! – запричитала Эльвира. – Вышли мне денег, прошу тебя! Я хочу вернуться домой!

– Ты больше нам не дочь! – рявкнул отец. – Ты опозорила нас, шлюха! Как будто мы не знаем, что ты делаешь там, в гнездилище порока, в столице! Продаешь похотливым мужикам свое тело! Не нужна нам такая, как ты! Если посмеешь заявиться в село, я тебе шею сломаю!

Эльвира попыталась что-то сказать, но в трубке послышались короткие гудки – последняя монета, звякнув, нырнула в нутро телефона. Эльвира хорошо знала нрав отца – если он говорит, что сломает ей шею, так и будет.

Она горько плакала, сидя в парке на скамейке. Внезапно она услышала дребезжащий голосок:

– Деточка, тебе требуется помощь?

Перед ней стоял обрюзгший пожилой господин в длинном светлом макинтоше и нелепой беретке. Эльвира, глотая слезы, прошептала:

– Мне нужны деньги…

– Иди со мной, – ответил старик. – Я живу недалеко отсюда.

Он привел Эльвиру в затхлую квартиру, накормил ее, а потом стал приставать. Эльвира была достаточно взрослой, чтобы понять – милосердия в этом мире почти не осталось. Она уступила натискам старика.

С этого все и началось. В итоге она приземлилась в Ист-Энде, где жила в мотеле. Эльвире пришлось продавать свое тело, и каждый раз она думала о том, что жизнь чрезвычайно несправедлива. Она пыталась опять позвонить домой, но соседи отказались звать родителей.

Она страстно мечтала о том, чтобы вернуться в родную деревню, но знала, что это невозможно. Наверняка священник предал ее анафеме, а стоит ей возникнуть на улице, как соседки закидают ее камнями. Для всех она стала «грешницей». Себя же она считала «жертвой пиара» и никогда больше не читала мелодраматических книг некогда обожаемой авторши.

Эльвира услышала шелест шин, из тумана вынырнул автомобиль – номерной знак заляпан грязью, лобовое стекло все в пыли. Девушка вздохнула – за весь вечер это ее второй клиент.

Дверца раскрылась, водитель, оставшись в салоне, дожидался, чтобы она сама подошла к нему. Расстегнув курточку из кожи «черной анаконды», купленную на дешевой распродаже, Эльвира процокала по направлению к автомобилю. Наклонившись так, чтобы вырез ее сарафанчика был отлично виден, девица провела языком по алым губам и произнесла:

– Привет, дорогой! Что, хочешь приятно провести время? Уверяю тебя, со мной ты не соскучишься!

В салоне автомобиля было темно и пахло жуткой смесью – крепкими сигаретами и еще чем-то, то ли плесенью, то ли разложением. Эльвира рассмотрела водителя – широкоплечий, в странном одеянии наподобие плаща со стоячим воротником, в котором в фильмах ходят галантные мушкетеры, на голове – широкополая черная шляпа, надвинутая на лоб так, что лица не видно. Руки в кожаных перчатках лежат на руле. Хоть клиент и старается, чтобы его никто не узнал, сразу видно – деньги у него водятся. А именно такие и были нужны Эльвире. Подарков от таких типов не дождешься, она знала: чем богаче субъект, тем неохотнее он расстается с деньгами. Но можно поживиться парой купюр из портмоне, пока он в душе, авось не заметит!

– Что, красавчик, желаешь, чтобы я прокатилась с тобой? – кокетливо спросила Эльвира.

Водитель отозвался глухим скрипучим голосом:

– Как тебя зовут?

– Эльвирой, – ответила девица. – Так да или нет, милый? Давай быстрее решайся, а то я замерзаю!

Она чихнула, водитель протянул ей руку и произнес:

– Садись!

Он железной хваткой втащил ее в салон, Эльвира поморщилась:

– Эй, только без побоев! За это надо или отдельно платить, или тебе придется разбираться с ребятами, которые меня охраняют. Учти, они умеют быть очень жестокими!

– Я тоже, – прошептал водитель, автомобиль тронулся с места.

Эльвире сделалось не по себе. Странный тип, раньше она его не видела. Внезапно она вспомнила о судьбе Лаймы, убитой недели полторы назад. Она ее не знала, но много слышала – несчастную исполосовал ирод, который утверждал, что он – Вулк Сердцеед.

Эльвира в беспокойстве посмотрела на водителя. Говорят, что тот тип, ну, убийца, был в черном плаще и шляпе.

– Эй, я передумала, – сказала Эльвира нервно и попыталась открыть на ходу дверцу катящего по туманным улицам автомобиля. – Мне… того… по надобности естественной надо! Подожди, я только пописаю в кустиках – и к тебе!

Дверь была заблокирована. Эльвира в страхе произнесла жалобным тоном:

– Дядя, куда мы едем?

– Развлекаться, – ответил тип и добавил: – Мы на месте!

Эльвира присмотрелась – туман обволакивал машину. Они были в районе бывших складов кирпичного завода. Даже в Ист-Энде это место пользовалось дурной репутацией. Там любили совершать свои мессы сатанисты, а самоубийцы часто приходили туда, чтобы свести счеты с опостылевшей жизнью.

– Как ты предпочитаешь? – спросила Эльвира. – Ты только разреши мне на пять секунд выйти, мне же пописать надо…

Она снова дернула дверцу. Заперто. Эльвира закричала:

– Выпусти меня немедленно! Учти, если со мной что-то произойдет…

Она обернулась к водителю и заметила в его руке длинный нож. Эльвира захныкала:

– Прошу вас, дяденька, не делайте мне больно! Я готова выполнить все ваши требования! Делайте со мной все, что хотите, но не убивайте меня!

– Ты предлагаешь мне делать все, что я хочу? – прохрипел водитель, и острие ножа прикоснулось к горлу Эльвиры.

Несчастная дрожала, как осиновый лист. Она где-то читала, что если с маньяками говорить, то это может отвлечь их от мыслей от убийства.

– Ну конечно! – заголосила Эльвира. – Давайте сексом займемся, вам понравится! Клянусь, и платить ничего не придется!

– Тебе придется заплатить, – прервал ее водитель. – И знаешь, как именно?

– Как? – выдавила из себя Эльвира, чувствуя, что слезы бегут по ее лицу.

Если она выберется из этой передряги живой и невредимой, то завтра же утром уедет обратно в деревню, бросится в ноги к родителям и вымолит прощение. Будет жить далеко от этого ужасного города, рядом с ней родители, овечки да свинки…

– Ты подаришь мне свое сердце! – заявил водитель. – Ибо меня зовут Вулк – Вулк Сердцеед!

Эльвира истошно завопила, и в горло ей вонзился нож. Кровь брызнула на стекло, послышались чавкающие звуки. Крик Эльвиры оборвался. Никто не пришел ей на помощь.

Инспектор Кранах

15 ноября

Фердинанд Кранах вошел в свой кабинет. Марек мгновенно свернул «Тетрис», делая вид, что упорно работает. Кранах подошел к стажеру и произнес:

– Если я еще раз застану тебя за этой дурацкой игрой, можешь собирать свои вещички.

Марек судорожно кивнул и поклялся:

– Господин инспектор, я никогда больше не буду…

– Я не сказал, что запрещаю тебе, ты просто не должен мне попадаться, – оборвал его тот.

Марек заметил, что шеф находится в скверном расположении духа. Впрочем, это для инспектора нормальное состояние.

– Ты сделал то, о чем я тебя просил? – задал вопрос Кранах.

Марек с готовностью протянул ему толстую папку и рискнул спросить:

– Господин инспектор, а правда, что пишут в газетах… Ну, что на скальпеле обнаружены отпечатки пальцев расстрелянного Вулка Климовича?

Кранах грохнул папкой о стол так, что стакан с карандашами опрокинулся, и те полетели на пол.

– Господин инспектор, извините, что посмел… – бледнея от ужаса, произнес Марек.

Кранах уселся на стул, раскрыл папку и углубился в чтение документов. Спустя несколько минут, не поднимая головы, он произнес:

– Это правда.

Марек навострил уши и, сгорая от любопытства, спросил:

– Значит, господин инспектор, Климович вернулся? С того света? И он же – воплощение Сердцееда? Ведь, как я слышал, образцы почерка Сердцееда, сохранившиеся в архивах полиции, совпадают с почерком нынешнего убийцы…

Заметив злобный блеск в глазах шефа, паренек смолк. Кранах ответил:

– Ты задаешь много вопросов, значит, стараешься докопаться до сути. Это хорошо.

Стажер расплылся в улыбке. Инспектор продолжил:

– Но ты веришь глупостям. И это очень плохо.

– Но, господин инспектор, – вставил Марек, – отпечатки пальцев не могли материализоваться из воздуха. Если их нашли на скальпеле, которым убита жертва, значит, на месте преступления был… был Климович! Но как такое может быть – он ведь мертв больше двадцати лет!

Инспектор закрыл папку и совершенно спокойным тоном заявил:

– Факт, что на скальпеле обнаружены отпечатки пальцев Климовича, означает только то, что он держал в руках эту чертову железяку…

– И я о том же, – затараторил стажер. – Получается, что мертвец…

Кранах ударил кулаком по столу и произнес:

– Ты, как я вижу, читаешь эту глупую газетенку «Королевский Сплетник». Траян все сделал, чтобы распространить идиотскую версию о вернувшемся с того света маньяке.

– Но как же иначе объяснить, что почерк… – начал Марек.

Фердинанд заявил:

– Кстати, ты обратил внимание на то, что наш друг-маньяк чудесным образом умеет писать как почерком Климовича – открытка, как установило сравнение архивных материалов, накорябана его рукой, так и почерком Сердцееда – надпись на стене в комнатушке проститутки Лаймы как две капли воды похожа на фотографии с места убийств 1923 года. Однако эксперты никак не могут определиться, только ли похож почерк нынешнего убийцы на почерк Сердцееда – или они стопроцентно идентичны! Качество фотографий, увы, оставляет желать лучшего, да и сделаны они впопыхах и с большого расстояния.

Стажер взволнованно прошептал:

– Но господин инспектор, ведь то, что убийца может писать и как Климович, и как Сердцеед, подтверждает его заявление о том, что он – одновременно и тот и другой….

Кранах взревел, ударил кулаком по столу, но тут, на счастье Марека, раздалась трель телефона. Кранах резво схватил трубку.

– Да, да… Да… Черт возьми, да! Да! К лешему, да! Да, да, да!

Марек осторожно ухмыльнулся. Инспектор поднялся со стула.

– Одевайся, едем. Второе убийство Вулка. Девица обнаружена на территории заброшенных складов бывшего кирпичного завода в Ист-Энде.

Через полчаса она были на месте преступления. Седой туман рассеивался.

– Тело в одном из складов, – сказал полицейский, приветствовавший инспектора. Тот на приветствие не ответил. Кранах и Марек миновали грязный тротуар, по которому змеились старые рельсы, и подошли к бетонному сооружению с выломанной деревянной дверью. Они столкнулись с судебно-медицинским экспертом.

Тот, утирая мучнистое лицо платком, произнес:

– Доброе… хотя тьфу, какое же оно доброе, это утро! Этот Вулк – определенно псих, да еще какой! Такого я не видел за всю свою работу в полиции.

Кранах, не слушая его, шагнул в помещение. Марек, переминаясь с ноги на ногу, малодушно крикнул вслед шефу:

– Господин инспектор, я… я подожду вас здесь!

Эксперт сочувственно посмотрел на стажера и сказал:

– Да, мальчик, тебе туда лучше не ходить. Не перестаю удивляться, на что готов человеческий мозг в своем патологическом желании разрушить человеческое тело!

Из пролома в двери вылетела женщина в полицейской форме. Кашляя, она оперлась рукой о стену. Бледный Марек отвернулся. Из пролома выглянул невозмутимый Кранах, сказав:

– Ты сам желал сопровождать меня. Или ты присоединяешься ко мне, или можешь оправляться в отдел и разбирать старые дела.

Марек с невыразимой мукой посмотрел на эксперта, тот прошептал:

– Советую отправиться в отдел. И зачем тебе вся эта кровь и мерзость…

– Марек! – скомандовал Кранах, и юноша поплелся к входу на склад.

В помещении царил полумрак, Марек с опаской последовал за инспектором. Пол был усеян осколками бутылок, клочками газет, обертками, использованными шприцами. Стажер заметил на стенах нарисованные мелом пентаграммы и морду козла, заключенную в треугольник. На одной из стен кровью было начертано: «Это моя вторая жертва. Я поглощу ее сердце, что придаст мне новые силы. Скоро я снова выйду на охоту. Ваш добрый друг Вулк».

Присмотревшись, молодой человек сдавленно вскрикнул. Инспектор Кранах стоял посреди склада, внимательно изучая то, что свешивалось на ржавой цепи с крыши. Это было человеческое тело – обнаженная молодая женщина со вскрытой грудной клеткой и выколотыми глазами. Марек, прижав к горлу руки, пулей вылетел наружу. Фердинанд Кранах пожал плечами и уставился на тело.

Эксперт, вернувшись на склад, прокомментировал:

– Несчастная девица, смерть для нее была поистине избавлением. Убийца подвесил ее, как тушу свиньи, на балку. Этот изверг вырезал у нее сердце и вырвал глаза!

Кранах, не проявляя эмоций, обошел тело, свисающее с потолка, и спросил:

– Имеются ли какие-нибудь следы? Возможно, отпечатки пальцев или что-то иное?

Эксперт ответил:

– В этом помещении десятки отпечатков пальцев, и все принадлежат разным персонам. Как вы видите, склад используется наркоманами, сатанистами, проститутками и прочими сомнительными личностями. Что же касается места преступления, то боюсь вас разочаровать. На этот раз убийца оказался весьма предусмотрительным. Кстати, инспектор, это ведь правда, что на скальпеле, которым была прирезана предыдущая жертва, обнаружились отпечатки пальцев Вулка Климовича? Мумия возвращается?

Инспектор предпочел ничего не отвечать. Он внимательно осмотрел цементный пол под телом, но, не обнаружив ничего важного, наконец заметил:

– Вам и вашим ребятам придется снять отпечатки пальцев во всем помещении. Прогоните их через базу данных.

– Работенка будет не из легких, – заметил эксперт. – Придется провести здесь много часов. Вы так и не ответили на мой вопрос, Кранах. Неужели правда, что убийцей является расстрелянный двадцать лет маньяк? Или это в действительности Сердцеед, которому сейчас около ста лет?

Инспектор с пренебрежением посмотрел на эксперта и ответил:

– Мертвые не возвращаются, и это должно быть вам известно лучше, чем кому бы то ни было.

– Но улики… – начал эксперт.

Кранах оборвал его:

– Кто-то очень хочет, чтобы мы поверили в то, что Климович вернулся с того света. Но меня этим не возьмешь!

Марек вернулся на склад, он прижимал к губам салфетку. Эксперт снисходительно заметил:

– Вы хоть мальчишку не втягивайте в это мерзостное дело.

– Если он хочет стать полицейским, то должен учиться, – безапелляционно заметил Кранах. Стажер простонал:

– Господин инспектор, клянусь вам, такого больше не повторится…

– Ты уже обещал это, – отрезал Кранах. – Требуется расспросить свидетелей.

– Боюсь, таковых нет, – ответил эксперт. – Насколько я могу судить…

– Свидетели имеются всегда, – прервал его Кранах. – Только во многих случаях они не считают себя таковыми. Этот убийца не так уж и умен.

Они оказались на улице. Кранах склонился над растрескавшимся асфальтом и заметил:

– Убийца прибыл на машине.

– Почему вы так решили, господин инспектор? – заметил с восхищением Марек.

Кранах пояснил:

– Первую жертву он убил там же, где мы обнаружили ее тело. Со второй было иначе – не сомневаюсь, что она сама села к нему в автомобиль, где и нашла смерть. Место первого убийства походило на бойню, все было залито кровью. На складе же все по-другому: цемент под телом, которое свисает с потолка, весь в крови, но эта кровь натекла с трупа. Следов жестокого преступления, которое несомненно имело место, мы не обнаружили, следовательно, девицу убили не здесь. Взгляни!

Кранах указал на еле заметные темные пятнышки, которые тянулись по направлению к проломленной двери. Марек с любопытством уставился на них и заметил:

– И как вы сумели их заметить, господин инспектор!

– Это кровь, – не желая слушать похвал в свой адрес, сказал Кранах. – Предположу, что убийца оглушил жертву и произвел над ней ряд страшных манипуляций в автомобиле, после чего выволок ее, вероятно, завернутую в одеяло или нечто подобное, и подвесил на складе к потолку.

– Зачем он сделал это? – прошептал Марек.

Кранах заявил:

– Он хочет показать свою власть. Он играет со мной, этот Вулк. Он уверен, что всемогущ, мнит себя величайшим убийцей из всех – живых и мертвых!

Раздался крик одного из полицейских, который прочесывал небольшой канал, расположенный в двух десятках метров от складских помещений. Он держал что-то в руках. Кранах в сопровождении Марека заспешил к нему. Полицейский продемонстрировал им темную от грязи простыню с кровавыми разводами.

– Вот то, о чем я говорил, – удовлетворенно заметил Кранах. – Многие убийцы склонны действовать стандартно, считая, что они – самые умные. Вулк, будем называть его так, как он того хочет, решил не брать с собой простыню, в которую была завернута жертва, а выбросил ее здесь же, практически на месте преступления.

Поколебавшись, Марек спросил:

– Господин инспектор, но если этот… Вулк совершил убийство, причем такое жестокое, в салоне автомобиля, там должны непременно остаться следы.

– Не сомневаюсь в этом, – ответил Кранах. – Ты прогрессируешь, Марек!

Стажер польщенно заулыбался. Кранах продолжил:

– Наверняка салон его автомобиля залит кровью. Он не рискнет отдать его в чистку на заправочной станции, иначе непременно возникнут вопросы и подозрения. А это значит, что убийца или бросит автомобиль где-то, или попытается избавиться от него, скинув, например, с обрыва в реку или карьер, или…

– Или? – переспросил Марек, ловивший каждое слово шефа.

– Или он сохранит автомобиль, который станет напоминать ему об этом убийстве и, возможно, будет использоваться для следующих. Вулк попытается уничтожить следы, но это у него не получится – когда мы доберемся до него, автомобиль станет великолепной уликой – кровь никогда нельзя удалить полностью, тем более в салоне машины.

– Вы считаете, что мы доберемся до Вулка? – спросил Марек.

Кранах веско заметил:

– Он бросил мне вызов, а это значит, что у меня нет иного выхода, кроме как поймать его. А теперь за работу, мой мальчик! Нам необходимо найти свидетелей, которые, а это вполне типично для подобных дел, и сами не подозревают, что являются таковыми. Убийца, смею предположить, подъехал к девице, она, думая, что это один из клиентов, села к нему в машину. Значит, кто-то что-то видел. Марку автомобиля, его номер или даже человека, который находился за рулем. На то, что кто-то видел номер, я бы не стал рассчитывать, даже если это так, то номерной знак наверняка поддельный или украденный. Подружки убитой напуганы, поэтому будут с нами кооперироваться. Ну что же, вперед!

Инспектор и Марек вернулись в управление в половине второго. Стажер изнемогал от голода, голова у молодого человека шла кругом от переизбытка информации. Кранах, казалось, ни чуточки не устал. Марек принес шефу и себе по чашке горячего куриного бульона и по стакану кофе, купленного в автомате.

– Нам известно, что этот тип подъехал на старом «Паккарде» неопределенного цвета, свидетели расходятся в описании – то ли серый, то ли грязно-белый, то ли желтоватый, – констатировал Кранах. – Машина большая, модель одна из тех, что давно сняли с производства. Если проверить всех владельцев подобных автомобилей, то у нас появится список подозреваемых.

Марек, стукнув себя по лбу, заметил:

– Господин инспектор, сегодня утром для вас принесли почту, а я забыл вам отдать.

Кранах, выругавшись, вырвал из рук стажера большой конверт.

– В следующий раз, если ты вовремя не отдашь мне корреспонденцию, будешь месяц работать в архиве, – заявил он, разрывая конверт. – Ага, это мне и требовалось!

Молодой человек, изнывая от любопытства, спросил:

– Господин инспектор, а что это такое?

– Перечень типов, которые страдают навязчивыми идеями и восхищаются Климовичем и Сердцеедом, – пояснил он. – Все они состоят на учете в психиатрических диспансерах, их список мне предоставил профессор Штайн, директор института имени Фрейда. Итак, тридцать один субъект, которые, по мнению профессора, могут решиться на подобные убийства. Не доверять мнению профессора у меня нет оснований, он – один из лучших клинических психиатров в стране. Возможно, что кто-то из его пациентов и является тем человеком, за которым мы охотимся!

– А если это не человек… – опасливо проронил Марек, но предпочел замолчать, увидев, как инспектор сдвинул густые брови.

Зазвонил телефон. Кранах снял трубку черного аппарата:

– Отдел серийных убийств, Фердинанд Кранах.

Марек заметил, как изменилось лицо инспектора. Фердинанд махнул ладонью и, прикрыв трубку рукой, прошептал:

– Возьми трубку параллельного аппарата!

Дважды повторять не пришлось – стажер, повинуясь приказу, схватил трубку телефона, стоявшего у него на столе.

– … Вулк! – гудел в трубке странный бесплотный голос. – Это я, Вулк, ты узнал меня, Фердинанд?

Марек посмотрел на шефа – тот, не испытывающий чувства страха в любых, даже самых критически ситуациях, был бледен, а на лбу выступили капельки пота.

– Что тебе надо? – спросил Кранах хрипло.

– Я хочу сделать тебе подарок! – взвыл звонивший. – Ты прикладываешь все усилия, чтобы найти меня, ведь так? Я знаю это! Ты прилежно расспрашивал свидетелей и утюжил место преступления.

– Он был там, – прочитал по губам инспектора Марек. – Он следил за нами!

– Но ты ничего не смог обнаружить, кроме окровавленной простыни, ведь так, Фердинанд? Мне придется тебя разочаровать, на этой простыне ты не обнаружишь отпечатков пальцев. Я специально прихватил ее с собой – на ней следы краски! Почему ты молчишь?

Марек тем временем не бездействовал – он связался с техническим отделом, который пытался проследить звонок. Инспектор Кранах прошептал:

– Ты болен, Вулк!

– И ты тоже! – взвыл звонивший. – Ты ничем не лучше меня, Фердинанд! Вся твоя жизнь – это попытка бежать от реальности! Ведь никто не знает нашу совместную тайну, Фердинанд? Пока еще никто не знает!

Марек заметил, что руки инспектора мелко дрожат.

Кранах выкрикнул:

– Ты играешь со мной, Вулк. Что тебе надо?

– Мне? – расхохотался голос. – Мне много не требуется – всего несколько сердец, которые я съем! Но ты так и не спросил, что за подарок я приготовил тебе. Правда, он адресован Траяну Бурмистрову, твоему заклятому другу. Через пятнадцать минут он получит коробочку. Если ты поспешишь, то сможешь перехватить ее. Запомни: там – сюрприз и доказательство того, что я – Вулк! Я ожил, потому что даже в аду не нашлось для меня подходящего места! Ты не сможешь противостоять мне, Фердинанд!

– Кто ты? – спросил Кранах, и в ответ ему раздались отрывистые гудки.

Инспектор громко выругался и ударил трубкой о стол. Марек произнес:

– Они не успели засечь номер, определили только, что звонок был откуда-то с севера Экареста.

Взглянув на часы, Кранах сказал:

– Он заявил, что у нас имеется пятнадцать минут. Живо, следуй за мной!

Он ринулся из кабинета, натягивая на ходу куртку. Марек поспешил за ним. Они сели в белую «Тойоту» инспектора, тот извлек с заднего сиденья сирену, которую установил на крышу. Машина рванула с места, сирена завыла.

– Я практически никогда не пользуюсь ею, – сказал Кранах, – но сейчас мы должны успеть в здание редакции «Королевского Сплетника» еще до того, как Траян вскроет посылку от Вулка.

Закашляла рация, раздался требовательный голос:

– Кранах, прекратите самодеятельность! Наши люди будут в редакции через десять минут! Не забывайте, согласно постановлению суда вам запрещено находиться в здании и приближаться к Бурмистрову ближе чем на…

Кранах отключил рацию, Марек со страхом заметил:

– Господин инспектор, может быть, нам не следует…

– Заткнись, – приказал Кранах.

Игнорируя правила дорожного движения, они неслись по улицам Экареста. Марек зажмурился – Кранах вел машину, как сумасшедший. Отчаянно сигналя, он вклинивался между другими автомобилями, и только чудо помогало им избежать столкновения.

– Господин инспектор, я не хочу умирать! – взмолился стажер. Кранах рассмеялся, и от этого смеха у Марека мурашки побежали по телу.

– Он думает, что может диктовать мне правила игры! Вулк ошибается! Он издевается надо мной! Когда я прижму его к стенке, ему не поздоровится!

– А о какой тайне он вел речь, господин инспектор? – спросил вдруг Марек. – Вулк сказал, будто у вас имеется некая совместная тайна, что он имел в виду?

Автомобиль, ревя, подлетел к многоэтажному зданию со стеклянными перекрытиями и золотыми буквами на бетонном козырьке подъезда: «Королевский Сплетник».

Кранах вылетел из машины, Марек едва успевал за ним. Дорогу им преградил рослый охранник, он потребовал удостоверения и пропуска, Кранах оттолкнул его, тот полетел на мраморный пол.

– Стоять! – закричал охранник, хватаясь за кобуру.

Кранах подскочил к лифту – огонек светился на цифре «27». Люди, стоявшие около лифта, в страхе смотрели на инспектора.

– Боже мой, да ведь это же Фердинанд Кранах! – взвизгнул кто-то. – Он едва не убил пару лет назад Траяна! Кажется, он сошел с ума!

Кранах схватил кричавшего, припечатал его к стенке и прошипел:

– Где он сидит?

– Кто… – задыхаясь, произнес мужчина и выдавил из себя: – Помогите…

– Траян Бурмистров, он мне нужен! – сказал Кранах, и в его руке мелькнул пистолет. Мужчина захныкал: – Двадцать седьмой этаж! Он там! Только не убивайте меня, прошу!

Отшвырнув его и опять сбив с ног подоспевшего охранника, инспектор подбежал к лестнице и громадными скачками понесся вверх. Марек последовал за ним, но за Кранахом нельзя было угнаться. Стажер, чувствуя, что выдыхается, остановился на двенадцатом этаже. Инспектор продолжил марафон.

Когда Марек достиг двадцать седьмого этажа, он заметил нескольких встревоженных журналистов, которые стояли на лестничной клетке, курили и что-то обсуждали.

– Да нет, я уверена, что это Кранах! – вещала дама в рваных джинсах и красном пуловере. – Я же его помню, мне довелось присутствовать во время той незабываемой «мокрой» сцены.

– Это не может быть Кранах! – возражал ей сутулый очкарик в коричневом пиджаке с кожаными заплатами на локтях. – Суд запретил ему появляться в редакции нашей газеты и в особенности приближаться к Траяну.

Марек проскользнул мимо пытающихся докопаться до истины журналистов и оказался в коридоре. Завидев галдящих сотрудников, которые толпились около одной из дверей, он ринулся туда.

В небольшом кабинете он заметил гигантских размеров человека с длинными, зачесанными назад и сверкающими гелем черными волосами. Толстяк сидел в кресле, его маленькие глазки бегали из стороны в сторону. Это и был Траян Бурмистров, звезда «Королевского Сплетника». Около него с пистолетом в руке стоял Кранах. Инспектор бурно дышал.

– Дюрер, тьфу… Кранах, вы не имеете права находиться здесь! – взвизгнул толстяк и попытался подняться из кресла.

Инспектор толкнул его, и журналист впечатался в сиденье.

– Где посылка от Вулка? – произнес Кранах.

Полные губы Траяна затряслись, он фальшивым тоном ответил:

– О чем это вы, инспектор? И кто вам сказал, будто я получил что-то от Вулка?

– Он сам, – заявил Кранах. – У тебя есть три секунды, чтобы отдать мне посылку. Если этого не произойдет, я сделаю то, о чем давно мечтал! Один, два…

Он навел пистолет на Траяна. Тот, трясясь, пропищал:

– Кранах, тебя давно пора запереть в психушку! За минуту до твоего визита курьер принес мне пакет, я даже не успел вскрыть его! Вот он!

Траян вытащил из ящика стола небольшой сверток с эмблемой фирмы «Пегас» – фиолетовой крылатой коняшкой. На посылке печатными буквами было выведено имя журналиста и адрес редакции. Отправитель оставил и свое имя: «Вулк».

Послышался топот, в кабинет влетел охранник. Траян, походивший на налакавшегося сливок кота, махнул пухлой рукой и процедил:

– Милейший, вам следовало лучше реагировать на входе. Раз уж пропустили ко мне этого психа полицейского, то оставьте нас в покое!

Кранах, казалось, не расслышал того, что сказал журналист. Он осторожно разорвал желтоватую бумагу. Десятки жадных взоров устремились на продолговатую пластиковую коробочку с синей крышкой. На ней фломастером было выведено: «Подарок для инспектора Кранаха. Ты успел, Фердинанд! Твой приятель Вулк».

– В прошлый раз там были человеческие почки, – с удовлетворением заметил Траян.

Марека передернуло от отвращения – толстый репортер вызывал у него исключительно отрицательные эмоции. Заметив это, Траян с гадким смешком обратился к юноше:

– Что, мальчик на побегушках, сопровождаешь своего ментора-инспектора? Учишься у него уму-разуму? Значит, как и инспектор Дюрер, станешь неудачником!

Кранах, как зачарованный, уставился на записку.

– Ну что же, инспектор, если вы штурмом взяли редакцию, то взгляните на свой подарок! Как это трогательно – кровавый маньяк присылает вам сюрприз и ведет с вами переписку, инспектор! – продолжал издеваться Бурмистров.

– Всем выйти прочь! – заявил Кранах, обернувшись. Публика уставилась на него в недоумении. Кранах, не долго думая, выстрелил в окно. Стекло с оглушительным звоном полетело вниз. Это возымело эффект, и через несколько секунд кабинет и коридор, заполненные любопытными, обезлюдели. Марек остался в кабинете и закрыл дверь.

– Сдается мне, достопочтенный инспектор Дюрер, что суду не понравится ваше поведение, – промурлыкал Траян. – И учтите, министр внутренних дел – мой хороший знакомый. Как и председатель парламента, и первый заместитель президентской администрации. Они все хотят, чтобы «Сплетник» писал о них только хорошее. Поэтому им не составит труда оказать мне небольшую услугу – уволить вас, Кранах! Вернее, Дюрер!

Инспектор, смерив журналиста презрительным взглядом, ответил:

– Сначала я откушу тебе голову, Траян.

– Зубы обломаешь, – хихикнул тот, но, судя по гримасе, исказившей его лоснящиеся рубиновые губы, фраза инспектора Бурмистрову не понравилась.

Затаив дыхание, Кранах притронулся к крышке.

– Открывайте, инспектор! – заявил Траян. – Чего тянуть? Мне кажется, у вас с этим Вулком особые отношения. Интересно, отчего?

Кранах быстрым движением снял крышку. Траян закашлялся и наконец прошептал:

– Какая мерзость! Вулк превзошел самого себя! Это будет сенсация!

Марек приблизился к письменному столу, на котором стояла пластиковая коробка. В ней лежало человеческое сердце, а с левого и правого боку – по глазу. Стажер охнул и осел на пол.

– Ну вот, добились того, что ваш девственный помощник лишился чувств, – закряхтел Траян. – Молодое поколение такое нежное, чуть что – хлопается в обморок. Ну подумаешь, человеческое сердце и пара глаз! На центральном рынке и не такое в мясных рядах увидишь, но там чувств никто ведь не лишается?

Кранах склонился над коробкой. Так и есть, в лужице крови лежал маленький волосок. Неужели это и есть сюрприз, о котором вещал Вулк?

Дверь раскрылась, в кабинет к Бурмистрову влетело шесть человек в камуфляжной форме и бронежилетах, в черных масках и с автоматами наперевес.

– Никому не двигаться! – скомандовал один из них. – Спецоперация министерства внутренних дел!

Траян, шумно вздохнув, поднял вверх руки и процедил:

– Мадре миа, когда же закончится этот балаган?

Дана

17 ноября

Я поставила перед гостьями серебряный кофейничек и сказала:

– Дамы, прошу вас!

Кира немедленно схватила заварное пирожное, лежавшее в стеклянной вазочке, откусила половину и, закатив глаза, произнесла:

– Как я обожаю сладости!

Прошедшие дни принесли много нового: я провела всю неделю в государственной библиотеке, где внимательно изучила отчеты княжны Зинаиды Валуйской, которая подробно описывала убийства, совершенные Вулком Сердцеедом в 1923 году.

– Даночка, так к какому выводу вы пришли? – спросила профессор, хватая третье пирожное. – Просто объедение!

– Проще спросить, к какому выводу пришла княжна, – ответила я. – Она провела потрясающее расследование, однако личность Вулка установить так и не смогла. Хотя… Хотя в ее последнем репортаже от двадцать четвертого декабря она намекает на что-то, якобы ставшее ей известным, но не подлежащее разглашению. Но что именно?

Виолетта тяжко вздохнула, я подвинула к ней вазочку с двумя последними пирожными.

– Мы собрались, чтобы определить нашу дальнейшую стратегию, – заявила я. – Вулк совершил второе убийство и прислал сердце и два глаза Траяну Бурмистрову – слава богу, я не получила от маньяка новой посылки!

В гостиную, где мы проводили заседание «генерального штаба», влетел мой телохранитель – растрепанная Веточка, которая провела большую часть воскресенья у плиты. Она непременно захотела испечь заварные пирожные сама, хотя, как я подозреваю, при помощи этого нехитрого трюка она добилась того, чтобы провести со мной как можно больше времени. Дурочка вбила себе в голову, что мне грозит смертельная опасность, и была уверена, что ее присутствие в моей квартире поможет ее начальнице избежать участи стать очередной жертвой Сердцееда.

– Вам нравится? – спросила радостно Веточка, ставя перед профессоршей блюдо с новыми пирожными. – Дана, ты опять куришь!

– Очень вкусно! За такое я готова продать душу! – ответила Кира.

Веточка унеслась на кухню, я протянула:

– Так что же нам следует предпринять? Все нити оборвались. Убийца, создается впечатление, неуловим.

Кира возразила:

– Даночка, неуловимых убийц не бывает!

– Если они, конечно, не пришельцы с того света, – проронила Виолетта.

Я поежилась. Газеты и телевидение трубили о том, что убийца – это восставший из небытия Климович.

– Виолеточка, – снисходительно заметила Кира, – как вы можете верить в такое!

Лурье упрямо ответила:

– Я не сомневаюсь, что убийцей является мой отец! Я узнала его голос! Вам ведь известны результаты дактилоскопической и генетической экспертиз? На скальпеле обнаружены отпечатки пальцев моего отца! Если бы там нашлись отпечатки кого-то иного, то подобного вполне хватило, чтобы арестовать этого человека и, вероятно, признать его виновным. А в посылке Траяну находилась ресница – ресница моего отца! Ни отпечатки, ни генетический материал подделать невозможно! Вывод один: убийца – Вулк Климович.

Кира взвилась:

– Виолеточка, такого быть не может! Ваш отец мертв!

– Но как тогда быть с отпечатками на скальпеле? – парировала докторша. – Или с его ресницей? Я добровольно согласилась предоставить свой генетический материал для сравнения – анализ показал, что ДНК ресницы идентична ДНК моего отца. А моим отцом был… является один из самых кровавых маньяков нашей страны Вулк Климович!

Эти факты были хорошо известны, и они не давали мне покоя. Как убийца, расстрелянный по приговору суда два десятилетия тому назад, мог вдруг ожить? Я не верила в то, что его душа вернулась из преисподней.

– А что же делать с надписями кровью на стенах, которые, как подтвердило сравнение с образцами почерка Сердцееда, сделаны именно этим кошмарным убийцей? – спросила я робко.

– Даже если предположить, что… что некая сущность, именуемая в некоторых религиях эфемерной, вдруг… вдруг вернулась в наш мир, то как же быть с телом? – не сдавалась Кира. – Душа, предположим, прилетела к нам из параллельного измерения, из соседней Вселенной или ада. Но ведь в то, что ваш отец… снова убивает, нас заставляют верить вполне материальные, а не эзотерические доказательства.

– Душа Вулка вселилась в кого-нибудь, обрела контроль над телом и заставила этого несчастного убивать, – сказала я, поймав себя на мысли, что на секунду – всего на секунду! – поверила в эту чушь. Или… или это не чушь?

Профессорша в раздражении затрясла головой:

– Пусть все так, Даночка, хотя я ни на секунду в это не верю, но ведь подконтрольное душе Вулка тело нашего современника, предположим, некоего бездомного, должно оставлять свои отпечатки пальцев и волоски. Вы понимаете, свои, а не Вулка! Только не говорите мне, что душа расстрелянного убийцы, вселившись, как в третьесортном фильме ужасов, в тело жертвы, изменила и ДНК, и папиллярные линии! А тело вашего папеньки ожить не могло – с момента расстрела прошло двадцать лет, от него если что и осталось, то сгнивший скелет, не более!

Поставив чашку на стеклянный столик, Виолетта возразила Кире (обе, несмотря на заключенное перемирие, никак не могли отвыкнуть от тяги к постоянной конфронтации):

– В «Собаке Баскервилей» великий сыщик Шерлок Холмс говорит, что если при расследовании дела перебрать все естественные возможности и ни одна из них не подходит, то нужно обратить внимание на сверхъестественную – и она будет единственно верной!

Кира, подавившись пирожным, закашлялась. Наконец она произнесла:

– Не может быть, чтобы вы, Виолетточка, ученый, кандидат наук, так рассуждали! Сэр Артур Конан Дойл для меня в этом вопросе, при всем уважении к его экстраординарному литературному таланту и общественным заслугам, не авторитет. Он всерьез увлекался потусторонними вещами, был членом общества медиумов и верил в привидения. Кроме того, ваш пример с «Собакой Баскервилей» более чем сомнителен: если помните, то на протяжении всей повести создается впечатление, будто в земные события вмешиваются адские силы, а потом выясняется, что очень коварный натуралист Стэплтон использует предрассудки для того, чтобы завладеть огромным состоянием. И привидения в виде гигантского пса нет, зато имеется вполне осязаемая, из плоти и крови, свирепая огромных размеров собака, которую злой гений натравливает на тех, кто стоит между ним и миллионами семьи! Что за мракобесие!

– Какая несусветная ерунда! Вы, профессор, игнорируете материальные факты, и именно таковыми являются отпечатки пальцев моего покойного отца и его волос! Вы замечаете только те факты, которые вас устраивают, а те, что ломают ваше представление о действительности, намеренно обходите стороной. И вы смеете упрекать меня в том, что я применяю ненаучный подход? Если кто и мракобес, так это вы, профессор! – выпалила Лурье.

Кира, покрывшись бордовыми пятнами, вошла в раж и была готова броситься на Виолетту. Та, побледнев и стиснув зубы, собиралась ответить ей тем же самым. Мне пришлось вмешаться, чтобы утихомирить противниц.

– Дамы, дамы, прошу вас, мы не на ринге! – сказала я.

Из кухни выглянула встревоженная Веточка. Я улыбнулась ей и обратилась к моим гостьям.

– Кира Артемьевна, вы правы, мы не можем немедленно принять в расчет то, что Вулк Климович воскрес, – сказала я, и профессор издала победоносный клич.

– Но и вы, Виолетта, правы, игнорировать факты мы не имеем права – а именно фактами являются отпечатки пальцев вашего батюшки и ресница с его ДНК. Мне думается, что в этом нет противоречия!

На этот раз соперницы уставились на меня. Они переглянулись, и Кира спросила:

– Дана, с вами все в порядке? Понимаете, или пациент мертв, или пациент жив, но он не может быть одновременно и жив, и мертв!

Я пояснила:

– Вы сказали замечательную фразу, Кира Артемьевна, – или пациент жив, или он мертв. Или Вулк Климович мертв, или…

Виолетта, дрожа, проронила:

– Или он жив!

– Вот именно, – продолжила я. – И тогда не нужно верить в оживших мертвецов и блуждающие души. Будем сугубо материалистичны: если на месте преступления обнаружены отпечатки пальцев вашего отца и его ресница, значит – он жив!

– Климович расстрелян, в этом не может быть сомнений! – отчеканила Кира.

– Вы присутствовали на этом траурном мероприятии? – спросила я. – В коммунистической Герцословакии казнили без свидетелей, в отличие от Америки, например, где помимо родственников осужденного, представителей его жертв и адвокатов обеих сторон могут находиться журналисты и прочие посторонние личности. Человека казнят в присутствии дюжины свидетелей, и врач прилюдно констатирует факт смерти.

Профессор, заикаясь, пролепетала:

– Даночка, вы хотите сказать, что Климович… Что он не был казнен? Но как такое могло случиться? И почему было везде объявлено, что он… что он расстрелян?

Я ответила:

– Предположим, только предположим, что Климович по какой-то причине не был казнен. Однако официально объявлено, что он расстрелян. Проверить это возможности нет! Поэтому я и сказала, что вы обе правы: хотя он и считается покойником, Вулк жив! Если не ошибаюсь, ему должно быть около восьмидесяти? Кто сказал, что человек в таком возрасте не может совершать кровавые убийства?

Кира с нескрываемым ужасом посмотрела на меня и произнесла:

– Но если все, что вы говорите, Даночка, правда, то почему Вулк объявился только сейчас? И почему его не казнили? Его что, отпустили на свободу? Отчего он не совершал убийства раньше?

– Не знаю, – пожала я плечами. – Но это и предстоит нам выяснить!

– Что вы имеете в виду? – спросила Виолетта. В ее глазах горел странный огонь. – Как мы можем узнать, жив ли мой отец?

– Вот именно, как, Даночка? – поддержала ее профессор.

– Все очень просто, – пояснила я. – Где был приведен в исполнение приговор в отношении Вулка Климовича?

– В одной из спецтюрем, – ответила Виолетта, и Кира ее перебила: – Даночка, я поняла! Мы… мы отправимся туда и выясним всю правду! И сделаем это как можно быстрее!

Виолетта странно посмотрела на нее, и я похолодела: на мгновение мне бросилось в глаза необычайное сходство между отцом и дочерью. Это быстро прошло, и я поддержала Киру:

– Вот именно, мы должны как можно быстрее докопаться до истины! И если Вулк жив, наша задача найти и остановить его!

* * *

Стажер Марек с испугом посмотрел на заместителя министра внутренних дел – облаченный в темно-зеленый с золотом генеральский мундир, заложив руки за спину, тот мерил шагами рабочий кабинет начальника столичной полиции. Начальник застыл в кресле с постным выражением лица, следя за каждым движением сановного гостя. Инспектор Кранах стоял посреди кабинета, его лицо выражало ни с чем не сравнимую скуку. Марек судорожно сглотнул и уставился на заместителя министра.

Этот статный подтянутый господин лет пятидесяти с небольшим, с тонкими морщинами, избороздившими лицо, и шапкой рыжих волос, замер около юноши и спросил:

– Итак, стажер, расскажите мне, что произошло в кабинете журналиста Бурмистрова два дня назад?

Всего лишь час спустя после того, как инспектор покинул здание редакции «Королевского Сплетника», Марека вызвал к себе начальник управления и потребовал разъяснений. Журналист поднял на уши всю столицу, объявив себя жертвой полицейского произвола и сумасшедшего инспектора, который преследует его на протяжении многих лет.

На следующий день «Сплетник» вышел с фотографиями ухмыляющегося Траяна и разъяренного Фердинанда Кранаха. Заголовок гласил: «Дозволено ли полиции абсолютно все? Кто приструнит психопата-инспектора?» Клич поддержали другие средства массовой информации, Траяну удалось представить себя безвинной жертвой, а Кранаха – неуправляемым монстром. Волна протеста захлестнула газеты и телевизионные каналы, Траян превратился в «честного журналиста, выполняющего свой профессиональный долг», а Кранах стал «не контролирующим эмоции полицейским, поборником тоталитарного режима, пытающимся надеть на прессу намордник».

– Господин заместитель министра, – пролепетал Марек, – инспектор Кранах пытался заполучить послание от Вулка, поэтому он и отправился в редакцию…

– Мне прекрасно известно, стажер, для чего инспектор посетил этот бульварный листок! – прервал его заместитель министра. Марек в ужасе посмотрел на него. – Мне требуется знать, чем было оправдано подобное поведение? Этот Бурмистров – ушлый тип, вся журналистская братия за него горой, в каждой газетенке, даже в провинциальных листках тиражом в две тысячи экземпляров, на первой полосе этот невыносимый толстяк. У Траяна связи!

Генерал замер перед Кранахом, который безмятежно уставился в потолок.

– Бурмистров атаковал министра, тот обратился к председателю правительства, а сегодня утром меня вызвал к себе президент! Гремислав Гремиславович чрезвычайно обеспокоен этой вакханалией и требует быстрого и непредвзятого расследования. Он на следующей неделе летит в Америку с государственным визитом, и если до того времени скандал не будет потушен, то ему, словно школьнику, придется выслушивать поучения из уст американского президента о том, как следует обращаться с «четвертой властью». Вы думаете, нашему президенту это понравится?

Марек увидел, что начальник полицейского управления стал белее стены. Кранах оторвал взгляд от потолка и произнес:

– Пусть президент пошлет всех к черту.

– Что? – оторопело произнес заместитель министра. – Что вы сказали, Кранах?

– Я предложил президенту послать всех к черту, – повторил тот. – Бурмистров – жалкий паяц и трус, правда, якшающийся с сильными мира сего, он в течение последних лет пытается изничтожить мою репутацию и добиться, чтобы я покинул полицию. Для этого толстяк использует запрещенные приемы и упирает на свободу слова, гласность и демократические ценности. Для него это не более, чем пустые слова, господин генерал. И мне, и вам, и президенту Буничу это очень хорошо известно. Так что пусть Гремислав Гремиславович пошлет всех советчиков к черту, в том числе и своего коллегу в Белом доме!

Наступила зловещая тишина. Лицо генерала побагровело, и Марек на секунду закрыл глаза, опасаясь, что тот, как герой мультфильма, внезапно раздуется от злости и лопнет. Заместитель министра издал протяжный стон, перешедший в рев.

– Кранах! Это вы идите к черту со своими геополитическими советами! Ваши безобразные и непродуманные действия положили начало кампании по травле власти в прессе! Вон!

Марек увидел, как начальник управления обхватил голову руками. Инспектор Кранах, положив на стол полицейский значок, вышел и демонстративно хлопнул дверью.

– Господин генерал… – дрожащим голосом произнес начальник управления.

Тот отчеканил:

– С тобой, полковник, я еще разберусь. Сдается мне, что ты в столице разленился, и настало время сбросить жирок и отправиться на работу в провинцию, куда-нибудь в горы. А делом Кранаха займется дисциплинарный комитет, возглавляемый мной! Ему в полиции больше не работать!

Генерал ткнул пальцем в сторону начальника управления и сказал:

– Нужно, чтобы этого самонареченного Сердцееда – Климовича поймали как можно быстрее. Кто у тебя лучший спец по таким делам? Я полагаюсь на тебя, министр полагается на тебя, президент полагается на тебя. Нам нужны заголовки на первых полосах газет: «Монстр пойман! Полиция Экареста на высоте». Тогда об истории с Бурмистровым все забудут, как, впрочем, и о твоем дубоголовом строптивце Кранахе.

– Этим делом займется старший инспектор Патрик Лемм, – с готовностью ответил полковник. – Отличный послужной список, масса раскрытых дел, и, кроме того, он умеет общаться с этими журналистами – они его любят.

– Такой мне… президенту и нужен! – многозначительно произнес генерал. – Где твой Лемм? Живо в кабинет!

Через пару минут в кабинет осторожно постучали, генерал раскатисто произнес:

– Войдите!

Появился элегантно одетый старший инспектор Патрик Лемм – жемчужного цвета костюм-тройка, темно-синяя рубашка, алый галстук с затейливым растительным орнаментом. Лемм считался в управлении франтом – седеющие волосы были уложены гелем в идеальную прическу, модные треугольные очки без оправы скрывали темно-зеленые глаза.

– Разрешите войти? – произнес он глубоким баритоном – Лемм гордился тем, что в юности пел в хоре и всерьез задумывался о карьере в опере.

Генерал критически осмотрел вошедшего и остался доволен.

– Так, старший инспектор Лемм, вам доверяется вести дело так называемого Вулка, – заявил он. – Инспектор Кранах отправлен во временный отпуск, который, вероятнее всего, растянется на всю его оставшуюся жизнь. Мне… Президенту Гремиславу Гремиславовичу нужны немедленные результаты! Вулк должен быть пойман!

– Вулк будет пойман! – ответил решительно Патрик Лемм. Его лицо выражало крайнюю степень решимости. – Даю голову на отсечение!

– Вот и отлично! – успокоился генерал. – Ты мне нравишься, Лемм. Говорят, что журналюги тебя любят. Веди себя с ними так, чтобы у писак не было повода ни в чем упрекнуть тебя. Ах, и стажер…

Марек, о котором все забыли, сглотнул и с ужасом посмотрел на сурового генерала.

– Будешь набираться опыта у старшего инспектора Лемма. Этот идиот Кранах тебя ничему хорошему все равно не научит. Учти, инспектор, на тебя смотрит вся страна. Если маньяк будет пойман и пресса заткнется, обещаю, что возьму тебя к себе в министерство, мне требуется дельный сотрудник на место руководителя одного из отделов. И повышение по службе получишь! Но, как говорится, это только в случае удачи. А за провал придется отвечать погонами! Можете идти!

Щелкнув каблуками, Патрик Лемм вышел, за ним последовал и Марек. В коридоре старший инспектор процедил: «Эй, Янек или как тебя там… Мне некогда возиться с такими сопляками, как ты. Сходи, купи мне сигарет! А потом у меня будет для тебя поручение – моей жене требуется забрать белье из прачечной, поедешь с ней».

– Господин старший инспектор, я думал…

Лемм больно ударил молодого человека по плечу и заметил:

– Ты что, молокосос, не понял: думать – это моя прерогатива. Ты – стажер, то есть ноль, полное ничтожество, зубочистка, коврик для ног, рулон туалетной бумаги. Будешь делать то, что скажу, или я дам тебе такую характеристику, что о работе в полиции можешь навсегда забыть. Ишь, распустил тебя Кранах. Вулка я как-нибудь и без твоей помощи поймаю, желторотый птенец!

Марек понял, что новый шеф разительно отличается от старого.

– Ну, живо, придурок, за сигаретами! Вернешься и поедешь в прачечную. А потом моя жена хотела закупиться.

Лемм сунул Мареку мелкую купюру и величаво удалился. Стажер, постояв и подумав, отправился в кабинет инспектора Кранаха. Тот выгребал из ящика стола личные вещи и складывал их в большой картонный ящик.

– Ну что, тебя тоже пропесочили? – спросил Кранах. – Эй, смотри не зареви, стажер! Теперь твоим шефом станет этот надутый индюк Лемм. Он, как и все позеры, умеет подать себя, а работу за него выполняют другие. С удовольствием посмотрю, как он сядет в лужу. Он уже определил тебе сферу деятельности?

– Табачный киоск, а потом прачечная и супермаркет с его женой, – уныло ответил Марек. – Господин инспектор, может, вы сумеете сделать так, чтобы…

– Не сумею, – швыряя в ящик бумаги, зло ответил Кранах. – Меня как пить дать уволят. И если этот напыщенный генерал думает, что сумел нейтрализовать меня, отобрав табельное оружие и удостоверение, то он ошибается. Я продолжу расследование!

– Но если об этом станет известно… – протянул Марек с испугом.

– Об этом не станет известно! – сказал зловеще Кранах. – Ведь так, мой юный друг? Лемм страдает двумя неизлечимыми пороками – раздутым самомнением и непроходимой глупостью. А это смертельная комбинация. Ты будешь работать у него мальчиком на побегушках, Марек, а заодно поставлять мне информацию о том, что предпринимает этот осел.

Марек кивнул. Инспектор подхватил ящик с бумагами и весело сказал:

– Когда я презентую начальству Вулка на серебряном подносе, им не останется ничего иного, как восстановить меня в прежней должности, – победителей не судят. И ты мне в этом поможешь, Марек! А пока отправляйся в прачечную, я позвоню тебе сегодня вечером, чтобы узнать о последних событиях!

И, оставив озадаченного стажера в пустом кабинете, Фердинанд Кранах отправился в свой первый за последние десять лет отпуск.

Дана

23 – 25 ноября

Автомобильчик подпрыгнул на колдобине, я, ударившись о потолок головой, вскрикнула, а Кира, сидевшая справа от меня, произнесла заговорщическим тоном:

– Вот она, тюрьма особого назначения № 183!

Мы вывернули из-за скалы, и я увидела вдалеке огромное бетонное здание, чем-то напоминающее замок или крепость. Профессор была права – мы подъезжали к тюрьме. Именно в ней в коммунистические времена приводили в исполнение смертные приговоры – в Герцословакии имелось всего два подобных заведения: одно – недалеко от Экареста, второе – в труднодоступной горной местности. Климовича расстреляли в ночь с 24 на 25 декабря 1985 года в заведении, к которому нас нес автомобиль.

Профессорша задействовала все свои связи, чтобы договориться о встрече с начальником тюрьмы.

Виолетта, несмотря на мою усиленную агитацию, сопровождать нас отказалась, сославшись на занятость на работе и простуду. Она и в самом деле кашляла, хотя я понимала: будь я на месте Виолетты, то не захотела бы отправиться на экскурсию в тюрьму, где был расстрелян мой отец-маньяк. Или он все еще жив?

Мы добирались до крошечного провинциального городка по железной дороге, на вокзале нас встретил небольшой автомобильчик грязно-зеленого цвета, за рулем которого сидел пожилой военный. Тюрьма располагалась в горах, и попасть туда можно было только по закрытой трассе.

Пока мы пыхтели по горам, я наслаждалась потрясающим видом. Что ни говори, а Герцословакия – красивейшая страна! Кира, следуя своей привычке, без умолку болтала.

– А вы знаете, что в этой местности до сих пор верят в вулкодлака? – спросила она меня внезапно.

Каждому в нашей стране известны эти сказки, ставшие частью народного эпоса. Так же, как Румыния стала заложницей графа Дракулы, так и мы страдаем от легенд про князя-вулкодлака, который на протяжении многих столетий пьет кровь и поглощает плоть невинных поселянок. Это позволяет поселянам неплохо зарабатывать на продаже китча: пластиковых фигурок монстра, портретов князя, коктейлей с дурацким названием «Эликсир оборотня». Здешние жители сами раздувают страхи и распространяют бредни. Пиар, он и в Африка пиар!

Шофер многозначительно заметил:

– А что в него верить? Он ведь на самом деле существует!

Я фыркнула, профессор прошептала мне на ухо:

– Лучше с ним не спорить! Вулкодлак – гордость этих краев. Как на Диком Западе развит культ ковбоя, так здесь все верят в вулкодлака.

– Он едва не разорвал меня самого в клочья, – продолжал шофер.

Он снял фуражку, и я увидела странный зигзагообразный шрам, который пересекал его лысую голову.

– Это след от его когтя. Мне в ту пору было двенадцать. Голодные времена были, вот и пришлось питаться за счет браконьерства. Все у нас знают, что в горы ходить нельзя, но когда жрать нечего, о страхе забываешь. Как-то отправился я со своим другом под вечер проверить силки, которые мы днем раньше на глухарей поставили. Осень была, уже темнеть начинало. Жутко нам, а делать нечего – дома сестренки и братишки плачут, есть хотят. Вот идем мы по лесу…

Я уставилась в окно, испытывая неведомый страх. Густые леса, покрывающие черные горы, которыми я только что восхищалась, навевали на меня беспокойство.

– …и слышу вдруг треск, как будто кто-то тяжелый ветки ломает. Ну, думаю, напоролись мы на медведя или, что хуже, на волчицу. Разорвут нас дикие звери. Кличу я своего друга. Если б я знал, что нас ожидает…

Шофер, с непонятным удовольствием пересказывавший свою историю, наверное, в тысячный раз, не обращал внимания на то, хочется ли пассажирам внимать его словам или нет. Профессорша задремала, и я порадовалась ее способности уходить от реальности столь тривиальным способом. Голос шофера журчал.

– …Боже, и тогда эта тварь ко мне обернулась! Я думал, что это волк – но то был монстр исполинского роста, метра два с половиной, покрытый шерстью и на двух ногах, а морда у него была волчья! И вся в крови! Красные глаза мерцали, как рубины во тьме, он протянул ко мне когтистую лапу, которой только что оторвал голову моему другу. Я понял, что он растерзает и меня! Но жить-то хочется, вот я и бросился бежать по бурелому, а позади меня хруст и вой – волкодлак меня преследует!

Автомобиль тряхнуло, Кира проснулась и, сладко потянувшись, спросила:

– Что, мы уже подъезжаем? Кажется, осталось совсем немного?

– …лапой сшиб с меня картуз, я упал, а чудище надо мной склонилось. Из пасти у него мне на лицо слюна, смешанная с кровью, капает, глаза уже не красные, они, как стеклышки в калейдоскопе, цвет меняют. И смрадом от него несет, как из разрытой могилы. Монстр завыл на луну, лапами схватил меня за шею, зубы у него щелкают, вот-вот оторвет мне голову. И я крестик, который в руке зажат был, сую ему в пасть. Видимо, молитвы мои были услышаны, и Господь надоумил меня верно поступить. Вулкодлак отшатнулся, из пасти у него дым повалил, сначала белый, а потом черный. Чудище на месте закрутилось, как юла, и воет так жалобно и страшно. Тут же вой этот волки подхватили, что в лесу были, я побежал прочь, сам не знаю, как в темноте дорогу в деревню нашел. Меня родные не узнали – я весь поседел! А мать когда меня осмотрела, то на голове рану глубокую нашла, от когтя вулкодлака. Меченный я им, значит. А волосы у меня начали выпадать, когда мне шестнадцать стукнуло, священник сказал, что это Бог так хочет, дабы все видели – я победил вулкодлака!

Профессорша, зевнув, заметила:

– Милейший, благодарим вас за увесистую порцию тошнотворного местного фольклора, но эту историю я в разнообразных вариациях слышала уже, как минимум, две дюжины раз, когда посещала ваши края. И каждый утверждал, что одолел вулкодлака. Так сколько же у вас вампиров – я думала, что всего один, а если всем верить, тут прямо фабрика по их конвейерному производству. Кстати, можете прикрыть свою лысину, сдается мне, что это не след от когтя вулкодлака, а шрам от бутылки, которой вас угостили в пьяной драке.

Шофер пробормотал что-то, я уловила:

– Трандычиха чертова, сразу видно, из столицы приперлась.

Автомобиль приблизился к зданию тюрьмы. Меня поразили ее размеры – я и представить не могла, что в нашей стране требуется большое количество пенитенциарных заведений. Скверная привычка сажать за любой проступок, которую привили нам короли и диктатор Хомучек, была неискоренима и, кажется, в эпоху «повальной демократии» переживала ренессанс.

Нам пришлось выйти из машины. Было свежо. Тюрьму возвели на выступе базальтовой скалы, поросшей редкими кривыми соснами и вечнозелеными кустарниками. С железных ворот на нас уставились две видеокамеры. Загремели засовы, открылась небольшая дверца, появились двое военных.

– Ваши документы! – потребовал один из них, и мы с профессоршей послушно отдали им наши паспорта.

Кира пыталась разъяснить им, что у нас имеется договоренность с начальником тюрьмы, но охранники, забрав паспорта, исчезли. Вместе с ними пропал и шофер. Мы остались перед входом в тюрьму в гордом одиночестве.

– Как долго они будут проверять нас, Даночка? – кипятилась Кира. Она была одета в брючный костюм, поверх которого накинула шерстяное пончо. – Как тут, в горах, холодно.

Я же тряслась не столько из-за низкой температуры, сколько из-за неведомого страха. Тот, кто принял решение разместить тюрьму для приговоренных к смерти в стране вулкодлака, обладал изощренным чувством юмора. По небу, в которое упирались черные горы, ходили свинцовые тучи. Мне на лицо упали первые капли дождя.

– Что это, Даночка? – спросила испуганным голосом Кира.

Она указывала на склон одной из гор, от которой нас отделяло около полутора-двух километров. Я заметила между стволов елей-великанов непонятную фигуру. То ли лось, то ли медведь. Хотя нет, это было нечто на двух лапах. Фигура то появлялась, то исчезала.

– Какое-то животное? – произнесла профессор, копаясь в сумочке. – Где же мои очки?

Я порадовалась тому, что от горы, на которой копошилось неизвестное создание, нас отделяет непроходимая пропасть. Хотя если это вулкодлак, то он, приняв обличие летучей мыши, может в мгновение ока преодолеть естественную преграду.

Когда железная дверь распахнулась, я была несказанно рада увидеть одного из охранников. Он любезно произнес:

– Дамы, все в порядке. Господин директор ждет вас!

Со вздохом облегчения я шагнула на территорию тюрьмы. До того, как дверь закрылась, я взглянула на гору – странное животное (или это было видение?) исчезло. Мы оказались в узком решетчатом коридоре. Пока мы следовали по нему, я спросила у охранника:

– А что это за зверь там, в лесу…

– А, вулкодлак? – лениво спросил тот. Он произнес это таким тоном, как будто речь шла не о мифическом монстре, а о вполне обыденной белочке или крошке-еноте. – Что-то он рано появился. Видимо, проголодался. Крови ему хочется и мяса. Но вы не бойтесь, к нам он не суется, с автоматом ни один оборотень не справится!

Сие замечание меня нисколько не успокоило. Мы трижды останавливались около дверей, которые нам открывали охранники, находившиеся за ними. Наконец мы вышли во двор тюрьмы – бросились в глаза окна, забранные решетками, колючая проволока, обвивавшая зубья высоченного забора, и вышка с мощным прожектором и двумя охранниками с оружием наперевес.

– Милое местечко, Даночка, ничего не скажешь, – проронила Кира, и я с ней согласилась.

Не хотелось бы мне провести и дня в таком заведении. Представив себе, что в этой тюрьме сидят люди, приговоренные к смертной казни или пожизненному заключению, я вздрогнула. Может, правы те, кто утверждает, что расстрел или электрический стул по сравнению с многими годами или даже десятилетиями в заключении без права на помилование и досрочное освобождение – милосердный акт?

Мы пересекли двор и вошли в главный корпус тюрьмы. Нам пришлось подняться на последний этаж – обстановка напоминала дешевую гостиницу: пол был застелен выцветшим линолеумом, стены административного блока покрыты фанерной обшивкой. Мы очутились около двери, обитой черным дерматином; на ней висела золоченая табличка: «Директор тюрьмы». Охранник нажал кнопку звонка, раздался мелодичный трезвон.

– Прошу вас! – произнес милый голос.

Мы перешагнули порог и попали в уютную комнатку – веселенькие обои, на окнах розовенькие занавесочки с купеческими рюшами, за столом – дама лет сорока пяти в белой блузке со сверкающей брошью с фальшивыми изумрудами.

– Добрый вечер! – произнесла она, приветствуя нас очаровательной улыбкой. – Я – Агнесса, секретарша господина директора. Он оповещен о вашем визите. К сожалению, он пока говорит по телефону, прошу вас, располагайтесь!

Агнесса указала на кожаный диван. Мы опустились на него; заметив, что охранник собирается уходить, я спросила:

– А наши паспорта? Вы забрали их на входе…

Секретарша пояснила:

– Вы получите их, когда будете покидать наше заведение. Таковы правила. Разрешите предложить вам чай пяти сортов, также у нас имеется кофе, со сливками или без, и еще минеральная вода – есть как с газом, так и без него!

Профессорша попросила мятного чая, я отказалась – в конце концов, мы заявились не в преуспевающее рекламное агентство или косметический салон, а в тюрьму, где сидят самые опасные и жестокие убийцы нашей страны.

Нам пришлось провести в приемной около двадцати минут. На столе у секретарши затренькал телефон, она быстро сняла трубку. Через несколько секунд она доложила:

– Господин директор рад принять вас! Он вас ждет!

Агнесса распахнула дверь, и мы прошествовали в кабинет. Тот оказался на удивление большим и просторным и к тому же современно обставленным – элегантная мебель, компьютер вкупе с телевизором и DVD-плеером, огромный треугольный стол из светлого дерева и металла, а на стене – большая цветная фотография тонко улыбающегося президента Бунича.

Директор, полноватый господин лет пятидесяти с небольшим, в черном костюме, с галстуком цвета увядшего салата, в старомодных роговых очках и с короткими седыми волосами бобриком, радушно встречал нас на пороге.

– Здравствуйте, – произнес он, протягивая руку сначала профессорше, а затем мне. – Пардон, что заставил вас ждать. Меня зовут Богдан Раппорт, я имею честь быть директором этого заведения последние девять с половиной лет. Я не так уж часто принимаю гостей, поэтому рад вас видеть!

Он указал на два мягких стула, которые стояли около письменного стола, сам прошел и опустился в вертящееся кресло. Директор сложил руки домиком и радушно взглянул на нас поверх очков. Что-то в выражении его лица показалось мне фальшивым. Так и есть, он чего-то опасается.

– Скажу честно, я только что говорил с министерством, – продолжил Богдан Раппорт. – И они… как бы это сказать… дали мне инструкции по поводу вашего визита.

– Запретили рассказывать нам правду? – ершисто спросила Кира.

Директор мягко рассмеялся и взмахнул белыми ладонями:

– О, госпожа профессор, это не так! Но, повторюсь, все же не так часто меня навещают посетители, причем такие прелестные, как вы, дамы!

Если директор думал, что сумеет взять нас комплиментами, то ошибался. Мы с Кирой прибыли с твердым намерением узнать все, что только можно узнать, и даже больше этого.

Директор, то ли приняв это за чистую монету, то ли решив подыграть Кире, заметил:

– Кажется, вы хотите узнать что-то об одном из наших бывших заключенных…

– О самом известном вашем заключенном, – прервала его Компанеец. – О Вулке Климовиче!

Директор снова улыбнулся, а в глазах у него вспыхнул страх. Он явно что-то знает, и весь вопрос в том, сумеем ли мы получить нужные нам сведения.

– Сочту за честь быть вам полезным, – произнес он таким тоном, как будто хотел сказать: «От меня вы ничего и никогда не узнаете, можете немедленно убираться к себе в столицу, искательницы правды!»

– Я… мы пишем книгу о самых известных маньяках, – сказала Кира. – И, сами понимаете, господин директор, в таком случае никак нельзя обойти молчанием Вулка Климовича. Поэтому нам требуются совет и мнение эксперта, коим являетесь вы!

Богдан Раппорт усмехнулся, снял очки и ответил:

– Тогда вы обратились по адресу, дамы! К сожалению или, возможно, к счастью, я не знал Климовича лично…

– А я знала, – вставила профессор. – Я входила в команду, которая проводила его тестирование на предмет вменяемости!

– Ах, даже так? – удивился директор. – Тогда я понимаю ваш интерес к этому субъекту. Говорят, что он был чрезвычайно занимательным собеседником, очень начитанным человеком и дамским угодником. Но если так, чем я могу помочь вам? Вы, госпожа профессор, знаете все лучше меня!

– Нас занимает то, что имело место в вашем заведении – расстрел Климовича в ночь с 24 на 25 декабря 1985 года, – заявила я.

Директор водрузил очки на нос и сухо ответил:

– Вряд ли я могу что-то добавить к уже известным фактам. Да и директором я стал неполные десять лет назад, так что…

– Пусть так, – кхекнула Кира, – однако в 1985 году вы были заместителем директора. Так что вы можете пролить свет на кончину Вулка.

– Вы чрезвычайно хорошо осведомлены о моей карьере, – не без раздражения заметил Раппорт. Его шарм испарился, перед нами сидел суровый бюрократ. – В те дни я как раз был… на больничном. У меня была ужасная ангина, поэтому я провел две недели дома. Мой предшественник на посту директора мог бы сообщить вам массу занимательного.

– Мы с большим удовольствием встретимся с ним, – снова включилась я в разговор.

Директор, вздохнув, ответил:

– Я сказал – мог бы рассказать, но он, увы, скончался шесть лет назад.

Он нажал кнопку селекторной связи и произнес:

– Агнесса, милочка, будьте добры, принесите из архива дело Вулка Климовича.

– Не стоит утруждать вашу секретаршу, мы могли бы сами посетить архив, – закинула я удочку.

Директор покачал головой:

– Увы, дамы, посторонние не имеют права находиться в нем. Так что наберитесь терпения!

Нам пришлось вести светскую беседу в течение ближайшей четверти часа, наконец в дверь постучали, возникла Агнесса с большой желтой папкой в руках. Она протянула ее директору, тот, сдув пыль, заметил:

– Вот здесь вы можете найти подробную информацию о кончине Климовича.

Он протянул папку профессорше. Я подошла к Кире, которая немедленно зашелестела бумагами. На меня с фотографии исподлобья смотрел Климович. В папке было всего несколько листов. На последнем, официальном бланке с вензелем Министерства внутренних дел, снабженном большой гербовой печатью фиолетового цвета и четырьмя подписями – директора тюрьмы, начальника охраны, палача и врача, было отпечатано следующее: «Смертный приговор путем расстрела в отношении гр. КЛИМОВИЧА Вулка был приведен в исполнение в 0 часов 48 минут 25 декабря 1985 года».

– И это все? – разочарованно протянула Кира.

Директор развел руками:

– А что еще требуется, дамы? Климовича расстреляли, с такими, как он, в то время не церемонились. Будь моя воля, и большая часть тех, что сидит в моей тюрьме и проедает деньги государства, отправились бы вслед за Вулком.

– А кто бы мог поведать нам подробности? – спросила профессор. – Например, те, чьи подписи стоят в свидетельстве о приведении приговора в исполнение. Ваш предшественник, как я поняла, скончался, а как обстоят дела с тогдашними начальником охраны и тюремным медиком?

Ответы, которые директор выплюнул, не задумываясь, создавали впечатление, что он тщательно готовился к нашей встрече.

– И тот, и другой ушли на пенсию много лет назад, – заявил директор. – Они были пожилыми людьми. К сожалению, не могу вас ничем порадовать: начальник охраны и доктор скончались.

– Как занимательно, – протянула Кира. – Словно рок какой-то навис над всеми, кто имел отношение к расстрелу Климовича. Это что, своего рода проклятие Тутанхамона – все, имевшие к этому отношение, умерли?

Директор рассмеялся:

– Не забывайте, госпожа профессор, прошло двадцать лет, и всем, кто имел тогда в тюрьме власть, в 1985 году было далеко за пятьдесят, а доктору под семьдесят. Так что неудивительно, что они скончались. Такова жизнь!

Он замолчал, давая нам понять, что визит подошел к концу. Но профессоршу было невозможно взять голыми руками. Кира спросила:

– А что случилось с телом Климовича?

Раппорт потер переносицу и ответил:

– Его погребли на тюремном кладбище.

– Странно, что об этом нет ни единой бумажки, – произнесла Компанеец. – Думается, что в коммунистические времена все действия требовалось согласовывать с Экарестом и составлять различного рода акты и докладные записки. Я же работаю в Институте имени Фрейда – если у нас умирает пациент, это означает массу мороки и неизбежно ведет к заполнению большого количества разнообразных документов.

– Вероятнее всего, бумаги затерялись, – ответил директор. – Да и не забывайте, что нельзя сравнивать тюрьму с вашим институтом. Агнесса посмотрит в архиве, а пока предлагаю осмотреть наш музей и перекусить!

Мы в сопровождении Богдана вышли из кабинета. Из административной части мы попали в блок, где отбывали наказание заключенные. В нос мне ударил спертый воздух, пропитанный потом, испорченной едой и едким средством дезинфекции. В глаза бросились большие вентиляторы, которые вращались в забранных решетками шахтах.

– Где же сейчас ваш палач? – поинтересовалась Кира. – Кстати, его подпись тоже стоит под свидетельством о расстреле Климовича.

Богдан ответил:

– Нам пришлось уволить его после принятия моратория на смертную казнь – этот тип ничего не умел и не хотел делать, за исключением расстрелов. Он спился и скончался от цирроза печени пару лет назад.

Мы попали в административный блок. Музей оказался тремя комнатами, заполненными старыми фотографиями (товарищ диктатор Хомучек вручает орден тогдашнему директору тюрьмы; строительство нового блока; встреча Нового, 1986, года в тюрьме – смеющиеся охранники, моложавый Раппорт в колпаке Санта-Клауса и бутылкой шампанского в руке, грузный мужчина с фальшивой косой в роли Снегурочки – вечеринка в самом разгаре – в ста метрах от «коридора смерти»), макетом тюрьмы под стеклом, похвальными грамотами и красными знаменами.

– Такой была наша тюрьма в начале пятидесятых, до модернизации, а в такую неприступную крепость она превратилась к 1977 году.

После таких «ободряющих» разговоров мы отправились в столовую, где в отдельном кабинете нас ждал роскошный ужин. Повара постарались, я с жадностью набросилась на грибной суп и телячьи отбивные.

– Надо сказать, что наши заключенные питаются по-иному, – заметил директор. – Попробуйте вина!

Ужин завершился шоколадным пудингом. Возникла секретарша Агнесса, которая протянула директору тонкую черную папку.

– Вот и то, что вы искали, – сказал он, отдавая папку Кире. – Моя верная секретарша отыскала ее в архиве. Свидетельство о захоронении Вулка Климовича на тюремном кладбище. Видите, государство выделило на погребение девяносто два форинта.

Я пробежала глазами бумагу: «Смерть наступила в результате огнестрельного ранения в область затылка… Захоронение прошло в 4 часа 30 минут 25 декабря… Номер захоронения 12-СВ-44…»

Профессор внимательно изучила бумагу и спросила:

– Перед тем как мы покинем ваше заведение, господин директор, позвольте последнюю просьбу.

– Обычно последняя просьба имеется у смертников, – мрачно пошутил Раппорт. Кира не сдалась.

– Нам хотелось бы взглянуть на могилу Климовича. Если не ошибаюсь, она располагается на тюремном кладбище?

Директор несколько мгновений колебался, раздумывая, потом сказал:

– Не имею ничего против. Если вы не боитесь дождя, то пошли!

Я была не в восторге от предложения Киры. Мы убедились в том, что Климович мертв, и к разгадке убийств в столице нас это не приблизило. Зачем еще любоваться на его могилу?

Нам выделили по большому пластиковому балахону черного цвета, мы вышли во двор. Хлестал ливень, ноги у меня мгновенно промокли и утонули в тяжелой глине. Чертыхаясь и проклиная всех на свете – маньяка Климовича, директора тюрьмы и в первую очередь неуемную Киру Компанеец, я потащилась вслед за ней и Раппортом куда-то в темную даль. Внезапно вспыхнул свет – на вышке включился прожектор. Я увидела, что мы находимся на кладбище. Небольшие каменные квадраты с именами, номером и датой смерти (расстрела!) виднелись тут и там.

– Прошу вас, вот и могила Климовича, – сказал директор, указывая рукой на одну из плит. Так и есть, «17-СВ-59 Вулк Климович, … 25.12.1985». Профессор склонилась над могилой, что-то долго рассматривала и наконец изрекла странным тоном:

– Теперь мне все окончательно стало ясно. Господин директор, мы более не будем злоупотреблять вашим гостеприимством.

Раппорт любезно ответил:

– Увы, не могу вам предложить остаться переночевать, ибо у нас нет комнат для гостей, да и вряд ли вы сами захотите провести ночь в нашем заведении. Автомобиль доставит вас в город. Но перед тем как вы покинете нас, я напою вас коньяком в качестве профилактики простуды!

Через полчаса мы покинули тюрьму. Я была рада оказаться в теплом автомобиле, мы отправились в обратный путь. В голову лезли глупые мысли о вулкодлаке, который рыщет по горам в поисках жертв. Шофер был другой, не тот, что вез нас в тюрьму, он молчал всю дорогу. Кира, уморенная впечатлениями, откинулась на сиденье и спала.

Нас высадили около небольшой гостиницы, в которой мы заранее забронировали места: поезд на Экарест, курсировавший раз в сутки, ушел еще днем, нам пришлось остаться в городке на ночевку. Мы разместились в двухместном номере, я в изнеможении повалилась на кровать и пролепетала:

– Кажется, мы не узнали ничего нового, Кира Артемьевна! Вулк Климович был расстрелян, это не подлежит сомнению, но каким образом его отпечатки пальцев и волосы оказались на месте преступлений?

Профессорша энергично заметила:

– Даночка, какая же вы легковерная и ненаблюдательная! Сегодня я окончательно убедилась в том, что Климович не был расстрелян, и наша задача выяснить, что с ним произошло!

Слова Киры мгновенно прогнали сон, я подскочила с кровати и спросила:

– Но как же так – мы видели и личное дело Вулка, и заключение о его смерти, и могилу, в конце концов!

Профессор рассмеялась:

– Соглашусь с вами, Даночка, они и о реквизите позаботились! И потрудились не только над тем, чтобы документы выглядели как подлинные, но даже могилу Вулку создали. Пока директор водил нас по музею, его верная Агнесса сляпала свидетельство о захоронении, которое нам презентовали. Вы не обратили внимания на то, что справка, которой якобы более двадцати лет, напечатана не на машинке, а на лазерном принтере – и какие же лазерные принтеры могли быть в провинциальной тюрьме в 1985 году?

– Значит, вы думаете, что Климович жив? – спросила я, ежась, – мысль о том, что злобный маньяк избежал наказания, пугала меня.

– Даночка, – пропела Кира, – я не позволю обвести себя вокруг пальца! Вы зевали в тюремном музее, а я внимательно осмотрела экспонаты. Там, например, имеется фотография, сделанная 31 декабря 1985 года – начальство и охранники встречают Новый год. И кого, как вы думаете, я там увидела? Нашего любезного директора Раппорта, который, по его собственным словам, в те дни валялся дома с ангиной. А на фото он – цветущий и здоровый и с бутылкой шампанского! Он придумал отговорку, чтобы не беседовать с нами о якобы расстреле Вулка.

– Согласна, что слова директора вызывают сомнения, но ведь он мог специально приехать в тюрьму на Новый год, несмотря даже на ангину, – предположила я.

– Мог, – подтвердила Кира, – однако почему он об этом умолчал, упорно создавая впечатление, что, когда казнили Климовича, он отсутствовал? Думаю, никакой ангины не было и в помине!

Я задумалась: Кира права – если директор соврал нам в такой мелочи, то кто гарантирует, что он в остальном говорил правду?

– Даночка, вы помните номер, который был присвоен могиле Вулка? – спросила Кира. Я созналась, что не обратила на это внимания.

– Я так и знала, поэтому прихватила с собой это, – профессор извлекла из кармана жакета сложенный вчетверо лист бумаги.

Я развернула его и ахнула – это было заключение о смерти Вулка, которое директор демонстрировал нам в столовой.

– Вы его украли? – выдохнула я. – Но, Кира Артемьевна, когда директор обнаружит, что его не хватает, то он…

– Будет молчать! – заключила Компанеец. – Ничего другого ему не остается – если он поднимет скандал, это привлечет ненужный интерес к тюрьме и некоторым событиям, которые имели место в декабре 1985 года. А этого Раппорт стремится непременно избежать. Взгляните на номер: 12-СВ-44. А знаете, какой номер был указан на могиле, в которой лежит, по утверждению директора, Вулк? 17-СВ-59! У Агнессы не было времени, чтобы узнать точный номер, ей наверняка было приказано «найти в архиве» эту бумажку, то есть напечатать ее и снабдить подписями и печатями за то время, пока Раппорт демонстрировал нам свою епархию. Я не могла поверить своим глазам, Даночка, когда увидела это.

– И вы думаете… – произнесла я со страхом.

Кира победоносно провозгласила:

– Я думаю, что Вулк жив! Это единственно возможное объяснение, Даночка! Он жив и снова убивает!

Кира уселась на кровать и схватила телефонный справочник с журнального столика. Она явно искала в нем что-то.

– Хочу проверить заявление господина директора. По его словам, все, кто служил в то время в тюрьме, кроме него самого, умерли. Так ли это?

– Но, Кира Артемьевна, сейчас половина десятого! – возмутилась я.

Профессорша отмахнулась:

– Значит, я могу быть уверена, что те, кого я разыскиваю, если они живы, сидят дома. Итак, начнем с бывшего директора. Его фамилия, как и фамилии прочих ответственных лиц, указаны в заключении о смерти.

Несколько звонков, и Кира поняла, что Богдан Раппорт не обманывал, – и экс-директор, и врач, и начальник охраны покинули сей мир. Кира, приуныв, набрала последний номер – человека, носившего такую же фамилию, как и бывший палач. Трубку долго никто не брал, и в тот момент, когда профессор хотела сдаться и признать поражение, раздался старческий голос: «Слушаю!»

Кира встрепенулась и сделала мне знак рукой, чтобы я не шумела. Я подбежала к телефону и приложила ухо к трубке, желая услышать, что же скажет нам последний кандидат.

– Господин Клопперс? – мило произнесла Компанеец.

– Он самый! – натужно кашляя, ответил невидимый собеседник. – Какого черта вы мне звоните? Опять будете впаривать пылесос или страховку? Я уже сказал вам, что не нужно мне ни то ни другое – я скоро откину копыта!

– Господин Клопперс, меня зовут Кира Компанеец, я – профессор Института судебной психиатрии имени Фрейда, – заявила в великом волнении Кира. – Чрезвычайно рада слышать вас, ибо директор Раппорт уверял меня, что вы скончались несколько лет назад.

Трубка закашляла, и только через несколько мгновений я поняла, что это старческий смех.

– Эта подлая гадина хотела бы видеть меня в могиле, но пока еще я не доставил ему такого удовольствия! – ответил Клопперс. – А что вам надо, профессор?

– Я… мы… интересуемся обстоятельствами смерти Вулка Климовича, – пояснила Кира. – Вернее, у нас имеются серьезные подозрения в том, что этой смерти не было! А так как вы приводили в исполнение смертные приговоры, я хотела бы узнать…

В трубке долго молчали, затем Клопперс изрек:

– Ну ты даешь, профессорша! Ты – единственная, кто допер до того, что Вулк жив! Не думал я, что кто-нибудь позвонит мне в десять вечера и так запросто затронет эту тему. Приходи ко мне завтра с утреца, побеседуем. Надеюсь, я еще не сверну ласты!

Мне стоило больших усилий убедить ее подождать до утра, хотя, сознаюсь, самой не терпелось познакомиться с бывшим палачом. Так как старик не назвал точного времени, когда мы можем навестить его, Кира разбудила меня в половине седьмого со словами: «Я вас жду!»

Из гостиницы мы вышли в начале восьмого. Чтобы не плутать по улицам городка, мы взяли такси и назвали адрес Бронислава Клопперса. Минут через пятнадцать автомобиль затормозил около кособокого дома, который окружал высокий металлический забор. Подивившись на это, мы подошли к калитке (таблички с именем не было) и позвонили. Голос из домофона гаркнул: «Это ты, профессорша?»

Кира подтвердила, что это она, раздался зуммер, мы толкнули калитку. Сад около дома был в плачевном состоянии – искореженные деревца с почерневшими листьями, жухлая трава по пояс, несколько повесивших бурые головы подсолнечников. Мы приблизились к крыльцу – прогнившие деревянные ступени трещали, когда мы поднимались по ним. Дверь была приоткрыта, мы вошли в жилище бывшего государственного палача.

Оно, как и сад, производило неприятное впечатление – пыль толстым слоем лежала на разбросанных вещах, грязное белье кучей громоздилось в углу. Похоже, хозяин не убирался в доме последние несколько лет.

– Вот вы где! – послышался хриплый голос.

Я подняла голову и увидела спускающегося со второго этажа по шаткой лестнице старика. Скрюченные пальцы его правой руки впились в перила, в левой он зажал палку из красного дерева.

– Господин Клопперс? – спросила профессор. – Я – Кира Компанеец, мы говорили вчера по телефону. А это – госпожа Дана Драгомирович-Пуатье, она…

– Я знаю, кто ты, – хихикнул старик, подходя ко мне.

У него была яйцевидная голова, прикрытая жидкими седыми волосенками, огромные уши и лиловые губы. Старик был одет в клетчатую фланелевую рубашку и вельветовые штаны с подтяжками. Клопперс с первого взгляда стал мне неприятен.

– Ты та самая болтливая ведущая, которая достает всех несусветными глупостями, – сказал он и зашелся в кашле. Я отпрянула, не желая, чтобы старик наделил меня парой миллиардов микробов из своих легких.

Я привыкла не обижаться на подобные замечания, однако реплика старика показалась мне бестактной. Старче заявил:

– Ну что же, дамы, прошу вас в зал! Там мы сможем поговорить по душам! Давненько, скажу я вам, не навещали меня такие симпатичные бабцы.

Мы двинулись следом за Клопперсом и очутились в большой комнате. В ней царил полумрак – жалюзи на окнах были приспущены, зато на стене горели бра. Как и коридор, она была в ужасно запущенном состоянии – тарелки с позеленевшими объедками, старые газеты, пустые пузырьки, бутылки, книги – все это валялось на полу, на диване и креслах. Телевизор был накрыт салфеткой, на нем возвышался огромный керамический бюст Карла Маркса с отбитым носом. Я брезгливо поморщилась – и куда мы только попали!

Бронислав Клопперс ткнул палкой в сторону дивана и заявил:

– Ну-ка, скиньте вещички на пол и садитесь!

– Судя по всему, вам требуется генеральная уборка, – не выдержала я.

– Если хочешь, можешь приниматься за работу, я выделю тебе тряпку, ведро и швабру, – заявил старик и закашлялся.

Мы с профессоршей переглянулись, и Кира сказала:

– Уважаемый, мы лучше постоим.

– Ну как хотите! – ответил старик и уселся в кресло. – А у меня кости старые, в ногах правды нет!

Кира перешла в наступление:

– Господин Клопперс, вы заявили мне по телефону, что можете сообщить кое-что новое о Вулке Климовиче! Понимаете, это чрезвычайно важно! Если вы расскажете нам все, что вам известно, то спасете человеческие жизни!

Клопперс захихикал, и его смех был отвратителен:

– Спасу человеческие жизни, говоришь? Я двадцать семь лет работал палачом, расстреливал людей, и ты хочешь выжать из меня слезу? Уж и не знаю, сколько сотен душ на моей совести – много, очень много! И поверь, призраки ко мне не являются!

Старик, согнувшись пополам, закашлял. Моя злость к Клопперсу исчезла, мне стало его жаль. Он – одинокий пожилой человек, тяжело больной к тому же. Старик словно читал мои мысли. Застучав палкой по полу, он прокрякал:

– Что, красотка, тебе меня жаль? Жалость и сострадание – вот два самых ужасных чувства! Выживает сильнейший! Сколько раз я внушал себе эту мысль, и пришла пора мне убедиться в этом самому! Быстро сели!

Мы с Кирой одновременно опустились на захламленный диван. Клопперс причмокнул и заявил:

– Значит, вы приперлись сюда из-за убийств в Экаресте? Давно я не был в столице, лет эдак пятнадцать или даже больше. Эх, знатное раньше время было – я был палачом, получал от своей работы ни с чем не сравнимое удовольствие, у меня имелись жена и дети, солидная зарплата, отоваривались мы в спецмагазине, получали вареную ветчину, сгущенку и красную икру! А теперь что? Всех этих убийц и насильников, которым я раньше в затылок пулю пускал, в живых оставляют! Вот от этого и все зло!

Кира попыталась вернуть старика к основной теме нашего разговора:

– Господин Клопперс, вы правы, в столице происходят убийства девиц легкого поведения, и есть основания полагать, что их совершает… Вулк Климович!

Клопперс застучал по полу палкой и сказал:

– Значит, как шлюх резать стали, вы прибежали ко мне? Хорошо, что успели! А то врачи на мне крест поставили, говорят, что осталось мне не больше пары месяцев. Потом, значит, я встречусь со всеми, кого жизни лишил. Но я не боюсь! Мне стыдиться нечего, я важную работу выполнял, за нее мне государство платило! – Старик неожиданно залился слезами и, шмыгая носом, заявил: – Я многое знаю, но никому это не нужно – кроме вас! Соседи меня ненавидят, дети тоже, хотя раньше уважали и боялись. Гадкие мальчишки лезут через забор и бьют стекла.

– Господин Клопперс, – сказала профессор, – быть может, вы расскажете нам все, что вам известно о Вулке? Уверяю вас, это поможет следствию…

– Директор меня вышвырнул на улицу, – продолжал, словно не слыша ее, жаловаться старик. – Новые времена настали, расстреливать преступников теперь не в моде. – Он смолк и вдруг добавил: – Ты права, я очень много знаю, но кое-кто забыл об этом. Меня, говоришь, мертвым уже считают? До того как сдохну, расскажу о том, что мне известно! Вот ведь скандал-то будет! Надеюсь, что директор свое место потеряет!

– Так что же вам известно? – прошептала я. – Господин Клопперс, вы поможете остановить череду убийств…

– Да пусть он шлюх убивает, мне-то что, они этого заслужили, – равнодушно отозвался мерзкий старик. – Я как по радио услышал о том, что происходит в Экаресте, сразу понял – Вулк объявился! Странно, что он эти двадцать лет выжидал! Наконец-то он вернулся!

– Но как такое могло произойти? – спросила я, подталкивая старика к откровенности. – Климович же был расстрелян…

– Расстрелян! – захохотал старик, после чего минуты две или три натужно кашлял. – Болезнь проклятая замучила… Расстрелян, говоришь? Как бы не так! Вы же были в тюрьме, видели всю эту постановку – и дело Вулка, и отчет о его смерти, и даже могилку! Все это фальшивка!

Профессорша ахнула и странным тоном произнесла:

– Значит ли это, уважаемый, что… что Вулк Климович жив?

– А как же! – рассмеялся гадкий старик. – Только начальство, в том числе и нынешний директор, приложили все усилия, чтобы никто и никогда об этом не узнал. Вулк бежал за два дня до намеченного расстрела.

Мне сделалось дурно при мысли, что Климович, самый жестокий маньяк нашей страны (после Сердцееда, сыном которого он, по собственному утверждению, и является), бродит где-то по земле.

– Но как такое могло приключиться? – выпалила я. – Мы видели тюрьму, это помесь неприступной Бастилии с замком Иф! Оттуда невозможно бежать!

– Бежать можно отовсюду, – заметил Клопперс. – И из этой тюрьмы бежали, правда, всех потом нашли, по большей части мертвыми. Даже в те времена слухи о том, что в лесах обитает вулкодлак, намеренно поддерживались властью, и знаете с какой целью? Чтобы заключенные и не пытались готовить побег! Так ведь они в это до сих пор верят! По распоряжению директора несколько раз в год кое-кто из охранников под стенами воет, чтобы создать впечатление – это вулкодлак там шастает! И страх перед сказочной тварью надежно удерживает всех в тюрьме! Но Вулк был не из таких… Он сам был как вулкодлак, даром что Вулком звался. Или, вернее, зовется!

Профессор тихо сказала:

– Господин Клопперс, лучше всего, если мы запишем ваши показания, а вы заверите их своей подписью.

– Боитесь, что я потом передумаю, – ухмыльнулся старик. – Или что помру неожиданно? Не бойся, тетка, у меня еще есть в запасе немного времени. Надеюсь, что переживу, как директора с позором выгонят. Знаете, за что меня работы лишили? Моя старуха как раз умерла, и запил я. В конце восьмидесятых это было, незадолго до того, как страна наша развалилась и смертную казнь отменили. Стрелял я в заключенных, но часто промахивался. А начальству не нравилось, что эти изверги страдают, – их требовалось убивать одним выстрелом! Вот мне и впаяли халатность на рабочем месте, в трудовой книжке так и записано! Халатность – если ты человека тремя или четырьмя выстрелами убиваешь и государственное имущество, то бишь лишние патроны, на это тратишь! Но никто на мое место идти не хотел, молодежь же пошла тонкокожая, а по-моему – кишка у них тонка! Вот и терпели меня, а как мораторий наложили, так меня через день и уволили! И пенсии лишили! А все это директор Раппорт! Еврей проклятый!

Палач пустился в размышления, полные антисемитских клише и юдофобства. Меня всегда раздражали люди, которые по причине своей примитивности и узколобости сводили проблемы к вопросам национальности, религии, пола, сексуальной ориентации, цвета кожи, разреза глаз, формы носа и так далее и тому подобное. Но в этот раз мне пришлось, стиснув зубы, все это терпеть.

– Ну что, хотите правду знать? – спросил старик наконец. – Давно я хотел все рассказать, но думаете, мне бы кто-нибудь поверил? Сочли бы, что я свихнулся, решили бы, что это моя неуклюжая попытка отомстить Раппорту. Климович расстрелян – и точка, какие могут быть вопросы, все документы в порядке, их тогда в великой спешке в Экарест отправили, копий даже в тюрьме не оставили. И я – единственный, кто может поведать всю правду!

Старик раздулся от собственного величия. Я испытывала к нему странное чувство – жалость, смешанную с отвращением.

– И в чем заключается ваша правда? – спросила Кира. – Обещаю, что ваше признание будет напечатано в газетах! Вы станете героем! И вам вернут персональную пенсию!

– Газеты – это хорошо, – пробормотал Клопперс. – А вот пенсия мне уже не нужна – я все равно почти что покойник. Но перед тем как отправлюсь в ад, чтобы увидеться со старыми друзьями, которым я пустил пулю в башку, доставлю себе удовольствие стать знаменитым. Понаедут ко мне телевизионщики, журналюги брать интервью, репортеры с камерами. Вот ведь мне реклама будет! Хе-хе, соседи будут возмущены, но так им и надо!

Клопперс прикрыл глаза, и мне показалось, что он заснул. Кира осторожно кашлянула. Старик не откликался. Я произнесла:

– Господин Клопперс, с вами все в порядке?

Ответа не последовало. Мы с Кирой тревожно переглянулись. Старик обмяк в кресле, изо рта у него текла слюна, палка выпала из руки.

– Боже мой, да он ведь умер! – вскричала профессорша и подбежала к палачу. Она попыталась нащупать у него на горле артерию. – Он скончался, и почему именно сейчас?

Старик внезапно открыл глаза и вцепился лапами в горло Кире. Она вскрикнула, я бросилась к ней на помощь. Клопперс прохрипел:

– Что, дуры, думали – я помер? Ловко я вас разыграл? Как я еще удовольствие от поганой жизни могу получить?

Я вырвала Киру из цепких объятий старика, она, отдуваясь, прошептала:

– Господин Клопперс, вы поступили ужасно! Так нельзя никого разыгрывать!

– Можно! – упрямо произнес старик и велел: – Ну ты, герцогиня, подай мне палку!

Я протянула ему палку. Опираясь на нее, Клопперс заметил со счастливой улыбкой:

– Ладно, так и быть, не буду вас дольше терзать, надоели вы мне, сороки. В начале декабря 1985 года к нам в тюрьму поступило распоряжение привести приговор в отношении Климовича в исполнение. Процесс над ним закончился недавно, и все знали: народ требует быстрой ликвидации этого извращенца. Точную дату, как это обычно водится, определял директор тюрьмы, он же постановил, что Вулк будет расстрелян 28 декабря – то был день рождения директора, он хотел себе сделать своеобразный подарок. И сделал, но вовсе не такой, о котором мечтал…

Мы уселись на диване и, затаив дыхание, слушали рассказ палача.

– Директор вызвал меня к себе числа восьмого или девятого, точно не помню, и сказал, что пришла пора отправить Вулка в царство Аида. Еще до того как Климовича к нам доставили, я уже предвкушал, как поведу его по бордовому коридору. Я решил, что изменю своей обычной методике и не буду стрелять в затылок. Скажу честно, я не всегда так делал, и задолго до того, как руки у меня стали из-за водки дрожать. Я, как Бог, единственный, кто решает, как именно умрет приговоренный. Много убийц и растлителей малолетних через меня прошло, ой как много! И некоторых из них, чьи преступления были особо страшными или кто вел себя по-бабски, я кончал не сразу.

Меня передернуло от сладострастного тона, которым Клопперс рассказывал ужасные вещи. Не его жертвы, а он сам, садист и психопат, заслуживал смертной казни!

– За пару дней до расстрела приговоренного посещал врач, вроде бы делал прививки, мерил давление. И только дураки не просекали, что это их, как скотину перед забоем, подвергают экспертизе. Так было записано в каком-то постановлении: перед расстрелом провести медосмотр, как будто человека отправляли не в преисподнюю, а готовили к участию в спортивных соревнованиях. При Хомучеке, когда расстреливали по двести человек в день, ничего такого не было, без сантиментов прямо в камеру входили и стреляли в лицо. Но времена террора прошли, стали цивилизованно убивать, с инструкциями из Министерства юстиции, врачом и градусником в заднице. Так вот, я отвлекся, некоторым из извергов, тем, которые мне особенно не нравились, я сначала стрелял в конечности. А людишки бежали по коридору, ища спасения, не зная, что там нет ни единой двери! Они выли, плакали, некоторые прямо там, в бордовом коридоре, с ума сходили. Стрелял я, значит, сначала в руку, а потом в ноги, так, чтобы приговоренные падали. И, на что-то еще надеясь, они ползли от меня! Я не спешил, медленно подходил к ним, а они ползут и оборачиваются, на меня смотрят, слюни пускают. Какой великолепный момент – подойдешь к такому типу, который, предположим, убил и изнасиловал дюжину женщин, а он кричит, как ребенок, о пощаде молит. Я неспешно навожу на него свой именной пистолет, и он это видит, стонет, почти все лужу делали, а у многих желудок не выдерживал. Так и ползут – все в крови и дерьме. Я все делаю медленно, чтобы дать им в полной мере насладиться грандиозностью момента! Некоторые до стены противоположной доползали, а дальше ползти некуда! И вот тогда я и приканчивал их выстрелом в голову!

Я оцепенело смотрела на Клопперса. Как человеку может доставлять удовольствие убийство себе подобного? А Бронислав, судя по всему, получал от этого подлинный кайф.

– Начальство вопросов никогда не задавало, хотя стрелять по дурацкой инструкции полагалось через пятнадцать-двадцать секунд после того, как заключенный прошел в коридор, с расстояния в четыре-семь метров, только в затылок. Я потом составлял отчет, в котором указывал, что приговоренный пытался бежать, поэтому пришлось стрелять в конечности. Мне верили!

– Но куда они могли бежать от вас в завершавшемся тупиком коридоре? – спросила в ужасе Кира.

– Какая теперь разница, – отмахнулся Клопперс. – Никто не хотел вмешиваться в детали расстрела. Но вернемся к нашему Вулку. Вызывает меня, стало быть, к себе директор и говорит, что казнь намечена на 28 декабря. Климович отличался редкостной сообразительностью – он не был интеллектуалом, однако обладал недюжинной смекалкой и хитростью. Говорят, что бабы по нему так и сохли!

– Господин Клопперс, – не выдержала Кира, – так что же случилось?

Старик закашлялся и, вытерев кровавые слюни рукавом рубашки, ответил:

– Старый директор, Базиль, допустил роковую ошибку, которая и привела к побегу Вулка. Двадцатого числа – как сейчас помню, стояла ужасная погода, метель мела, ветер свистел над тюрьмой, градусов тридцать ниже нуля было, что у нас здесь, в горах, не редкость, – он посетил Климовича. Я при этом разговоре не присутствовал, знаю о содержании со слов одного из надзирателей, который его подслушал.

Директор, нарушая все писаные и неписаные правила, заявил Вулку, что того скоро расстреляют, и даже дату назвал. Хотел, чтобы Климович мучился, терзался, считал секунды до своей неминуемой смерти. Надзиратель потом сказал, что Вулк вел себя на удивление собранно, таинственно ухмылялся и под конец вежливо поблагодарил директора за визит, пообещав, что скоро они встретятся вновь. Директор вспылил и, ударив Климовича, ответил, что этого никогда не произойдет, на что Вулк заявил: «Увидимся на танцульках у рогатого». И Вулк затих – никаких истерик, стенаний или воплей. Сидел на кровати, читал много, в основном журналы «Герцословацкий натуралист» и «Здоровье нации», старыми выпусками которых тюремная библиотека была завалена. Двадцать четвертого декабря, под вечер, в тюрьме тревога – Вулк в камере корчится в судорогах и, по словам охранников, кончается. Его нашли у параши с пеной у рта, глаза закатились, руки и ноги трясутся, кости выворачивает. Вызвали врача, тот заявил, что, вероятнее всего, это сердечный приступ, который спровоцировал приступ эпилепсии. Спроси моего мнения, я бы вызвался Вулка, коли он помирает, на месте расстрелять, но нельзя! Дата его смерти уже была отправлена в Экарест и записана в документах, а наша бюрократия разве позволит что-то изменить, тем более четыре дня оставалось до часа «икс». А это значило, что Вулка надлежало перевести в тюремный лазарет, реанимировать, чтобы 28 декабря его можно было отвести на прогулку в бордовый коридор. Климовича доставили в один из боксов, доктор начал над ним колдовать. Я в те дни был выходной, дома сидел, морально готовился к предстоящему заданию, то есть в дартс играл и вырезал из дерева шахматы.

Кира громко вздохнула, а старик продолжил:

– В ночь с двадцать пятого на двадцать шестое – телефонный звонок. Была половина четвертого. Директор заявляет, что меня через десять минут заберет машина и доставит в тюрьму. Я оделся, прихватил оружие, думая, что решили от Вулка избавиться пораньше. Я даже не позавтракал, только стакан кефира выпил. Убивать натощак мне еще не приходилось! Водитель мне по дороге рассказал о болезни Вулка. Я грешным делом подумал – а не помер ли Климович естественным путем? Мне так обидно стало, аж до слез – еще бы, такой, как он, экземпляр раз в сто лет попадается, и вот те на – не я ему пулю всадил в голову, а он сам подох от банального инфаркта! Слишком легкая смерть! Меня ведут в кабинет к директору, он один, секретарши, по причине слишком позднего, вернее, слишком раннего часа, на работе нет. Базиль по кабинету мечется взад-вперед, как голодный тигр в клетке, рядом с ним – трясущийся доктор и наш Раппорт, начальник охраны сидит на стуле, а рядом с ним – пустая бутылка водки. Я спрашиваю, в чем дело. Базиль нервно отвечает, что Вулк бежал! Я на ногах едва устоял от этой новости! Директор мне сует бумагу с печатью и гербом, в которой черным по белому написано, что я под страхом смертной казни обязуюсь не разглашать все, чему стану свидетелем. Я сдуру подписал, хотя сейчас понимаю, что бумажку директор сам сляпал для устрашения, чтобы нас заставить молчать. Доктор, заикаясь, поведал, что симптомы у Вулка были весьма серьезные, Климович был без сознания, вот он и поставил ему капельницу, а сам засел в соседней комнате. Доктор время от времени посматривал на Вулка, тот лежал как бревно. Врач думал, что маньяк к утру помрет. Поэтому, уверенный, что с пациентом ничто не станет, докторишка отправился на кушетку дрыхнуть! Продирает через три часа глаза оттого, что холодно стало. Он еще удивляется: откуда в кабинете взялся сквозняк? Ничего не подозревая, идет в палату, – а Вулка-то и нет! Решетка с небольшого окна выдрана, еще бы, Климович был сильный мужик, простыни исчезли – Вулк их разорвал на полосы и свил себе канат. В распоряжении маньяка было больше трех часов, причем в самый глухой час! Лазарет в то время располагался в блоке К, и окно выходило на склон горы, на которой стоит тюрьма. Там до речушки, что течет внизу, не меньше двухсот пятидесяти метров. Разумеется, никакой охраны с той стороны нет, никто и представить себе не мог, что заключенный решится прыгнуть в пропасть! Канат Вулк свил, но длиной он был всего в десять метров! Директор посвятил только нас троих – начальника охраны, Раппорта и меня – в подробности произошедшего. Из кабинета доктора Вулк прихватил цивильную одежду – кальсоны с начесом, брюки, рубашку, свитер и пиджак, а также теплый полушубок, сапоги, шапку-ушанку, помимо этого выгреб из холодильника все продукты, а также взял портмоне доктора – там было около семидесяти форинтов, по тем временам большая сумма. Хуже всего, что из ящика стола исчез паспорт врача. Он на Вулка ну ни капельки не похож, но кто будет смотреть на фотографию – во всяком случае, наш маньяк очень хорошо экипировался.

– Но как он сумел убежать, если едва не умер от сердечного приступа? – спросила я.

– Дура ты, даром что герцогиня! Какой к черту сердечный приступ! Вулк все инсценировал – он же любил читать журнал «Здоровье нации», оттуда и почерпнул сведения касательно приступа эпилепсии и инфаркта. А еще в камере мы нашли один из номеров «Герцословацкого натуралиста» – там имелась карта этой местности, и Вулк ее прихватил с собой! Директор заявил, что Вулк наверняка разбился, – канат был, как я уже сказал, всего десять метров, так что оставшиеся двести сорок метров пропасти или около того ему пришлось преодолеть в свободном падении. Шансов выжить у него не было. Директор понимал: если Экарест узнает о побеге Климовича, то он потеряет свое теплое место. И окажется в лагере. И доктор не хотел предстать перед военным судом, который впаял бы ему на полную катушку лет эдак двадцать пять. И начальник охраны боялся отправиться на долгие годы в лагерь. Раппорт знал, что при таком раскладе он никогда не займет кресло директора, а ведь он всегда в него метил. Они все тряслись за собственные шкуры, поэтому выход был один: объявить, что Климович, как это и полагалось, был казнен мною. Вот отчего меня так срочно и вызвали – им требовалось сделать палача соучастником, им был нужен мой отчет о расстреле Вулка, который я позднее и сочинил. Посему в ту ночь была изготовлена для Экареста еще одна бумага о казни Климовича, имевшей место ранним утром 25 декабря. Подписали ее все, один Раппорт, хитрюга, ничего не подписывал, хотя обо всем знал, – не хотел, чтобы, вскройся правда, его под суд отдали. Когда на работу пришла новая смена, директор оповестил всех о том, что Климович казнен. Все ему поверили, вопросов не возникло. А через две недели, когда погода улучшилась, мы спустились на дно ущелья, но никаких следов, конечно же, не нашли. И трупа Вулка тоже. Это не особо удивило – его наверняка занесло снегом. Директор верно рассудил, что весной, когда снег растает, тело в считаные дни растерзают хищники, которых полно в лесах, – волки, лисы, медведи. На всякий случай по своим каналам он проверил и установил, что паспортом доктора никто не пытался воспользоваться – ни в гостиницах, ни в аэропортах. Окольными путями он попытался узнать, не появлялся ли в конце декабря в нашем городке странный мужчина с внешностью Вулка: если предположить, что Климович выжил, то у него был единственный путь – в городок, к железнодорожной станции. Но никто никого не видел. Никаких убийств в округе не произошло, ограблений тоже. Директор уверял всех нас, что труп Климовича покоится на дне ущелья. Доктор и начальник охраны ему поверили, а вот я – нет! Климович был не такой человек, чтоб решиться на спонтанное действие. Он свой побег хорошо продумал и никогда бы не кинулся по собственной воле в ущелье. Значит, он каким-то непостижимым образом избежал смерти! Он знал, что терять ему нечего, через два дня его все равно бы казнили. В апреле 1986 года, когда снег окончательно сошел, мы снова спустились в ущелье. В ручье обнаружился рваный сапог, который, как уверял доктор, принадлежал ему и был украден Вулком, а под одним из кустов – его портмоне и паспорт. Тела не было, но это и неудивительно, оно давно стало добычей зверья. Все окончательно успокоились, уверившись, что Вулк погиб.

Старик победоносно взглянул на нас и провозгласил:

– И лишь я подозревал все это время, что Вулк не только выжил в ту ночь, но и благополучно выбрался через леса и горы, сквозь ненастье и снегопад к городу, откуда уехал в неизвестном направлении. Наверняка он долго хохотал, читая о собственном расстреле, понимая, что это индульгенция. Для всего мира он был мертв, а это значило, что он мог начать все заново! Я ждал повторения кровавых убийств, но их все не было и не было. Я решил, что Вулк умер от ранений или заработанного в результате побега воспаления легких. Или он решил затаиться и изменить способ умерщвления. Но он принадлежит к дикой породе хищников, которые рано или поздно опять отправляются на охоту. И вот я дождался – двадцать лет спустя Вулк снова убивает! Честно говоря, я горжусь им!

Я передернула плечами и заметила:

– Господин Клопперс, благодарим вас! Однако нам пора! – Я схватила Киру за руку и потянула в коридор, бормоча: – Не могу ни секунды больше находиться в обществе этого умалишенного.

– Даночка, – зашептала в ответ профессор, – он должен поставить свою подпись под этим рассказом! Это – наш козырь!

Я согласилась, и мы вернулись в гостиную. Старик со странной улыбкой застыл в кресле, кончик сиреневого языка высунулся изо рта, с нижней губы капала кровавая слюна.

– Прекращайте дешевый театр, – сказала я, подходя к Брониславу Клопперсу. – Или вы думаете, что мы снова поддадимся на вашу уловку, господин палач? Вы обещали, что подпишете свои показания. Кира Артемьевна быстро запишет их, у вас найдется бумага и ручка?

Старик молчал. Рассердившись, я тряхнула его за плечо со словами:

– Клопперс, это вам не Хэллоуин!

Палач сполз с кресла на пол. Профессорша, ахнув, метнулась к нему. Я помогла ей уложить старца на грязном полу. Кира расстегнула рубашку и приложила ухо к его груди.

– Мне кажется… – прошептала она. – Мне кажется, что на этот раз он не паясничает. Господин Клопперс, вы меня слышите? Мы должны помочь ему! – закричала Кира. – Вы будете вентилировать ему легкие, а я – делать непрямой массаж сердца! Мы спасем вас, Клопперс!

Представив себе, что мне придется прикоснуться к обвислым окровавленным губам бывшего палача, я ощутила рвотные позывы и заявила: «Я не умею!»

– Этого не надо уметь! – завопила Кира. – Он же умирает!

– Он уже умер, – ответила я. – Даже если мы его реанимируем, ему долго не протянуть, он же сам сказал, что врачи отвели ему всего пару месяцев.

– Врачи часто ошибаются, – упрямо твердила Кира, колошматя старика по груди. – Господи, я же ни разу этого не делала с институтских времен!

– Кира Артемьевна, тогда вы можете повторить это без боязни, – заметила я с неподобающей христианке злобой. – Клопперс помер, туда ему и дорога. Я не встречала еще более отвратительного субъекта. По сравнению с ним и Вулк Климович – душка!

Кира с вздохом поднялась с пола и печально заметила:

– Увы, я вынуждена признать вашу правоту, Даночка. Господин Клопперс скончался. Но у нас нет его письменного признания!

– Не думаю, что оно понадобится, – ответила я. – Кира Артемьевна, не забывайте о поезде. Мы провели у старика два часа. Пора собираться в Экарест – ловить Климовича Вулка, живого и невредимого, чудом сбежавшего двадцать лет назад из тюрьмы за два дня до расстрела!

Профессор заметила:

– Однако перед тем как мы уйдем, необходимо вызвать «Скорую помощь». Оставлять Клопперса мертвым на полу тоже нельзя. Иначе его обнаружат через много месяцев, а то и лет, превратившегося в мумию.

Кира набрала номер «неотложки» и сообщила, что она соседка Бронислава Клопперса, зашедшая к нему с визитом, обнаружила его мертвым на полу. Продиктовав адрес, Кира положила трубку.

Я в последний раз посмотрела на палача, который с кровавой пеной у рта лежал на полу собственной гостиной. Жалость к палачу пропала, он был мне отвратителен.

Мы выскользнули из дома и отправились пешком в сторону центра. Когда мы сворачивали на соседнюю улицу, местность огласило завывание сирены – мимо нас протрясся автомобиль «Скорой помощи».

– Нам нужно поторопиться, поезд в столицу через час с небольшим, – сказала я Кире. И мы быстро зашагали к вокзалу.

24 ноября

Марек с интересом осмотрелся – он впервые был в квартире у инспектора Кранаха. Его бывший начальник обитал в старом трехэтажном доме из желтого кирпича, где снимал большую квартиру. Кранах сам позвонил стажеру, чтобы узнать о последних событиях в полицейском управлении, и пригласил его заглянуть на огонек.

Молодой человек расположился в зале – кожаная мебель, выцветший ковер, книжные полки, заставленные разноцветными томами, масса компакт-дисков, пара фотографий на стенах (лопоухий молоденький Кранах с дипломом в руках, возмужавший Кранах в парадной форме инспектора полиции, насупленный Кранах за рулем старого «Паккарда») и небольшой телевизор. Инспектор поставил перед Мареком бокал грейпфрутового сока и спросил:

– И что же намеревается предпринять Лемм?

Марек, который терпеть не мог нового шефа, в подробностях рассказал обо всем, что ему известно. Кранах, закрыв глаза, внимательно слушал его. Когда Марек закончил, Фердинанд сказал:

– Отличная работа, мой друг! Если Лемм думает, что таким способом сумеет поймать Вулка, то жестоко ошибается.

– Откуда вы знаете, господин инспектор, что это у него не получится? – спросил осторожно Марек.

Кранах странно улыбнулся и ответил:

– Я уже много лет имею дело с разнообразными маньяками, а Лемм все это время работал в управлении и общался с прессой. Не исключаю, что он умеет говорить то, что надо, но следователь он никудышный. Вулк чрезвычайно умен, и я горжусь, что имею дело с подобным субъектом. Мне пока не до конца ясен его мотив…

– Он убивает женщин легкого поведения, потому что хочет их убивать, – предположил Марек. – И вообще, господин инспектор, как вы объясните наличие отпечатков пальцев и ресницы Вулка Климовича на месте преступления. А его почерк? Значит ли это, что…

– Что Климович воскрес из мертвых? – спросил изменившимся тоном Кранах. Он прошелся по комнате и ответил: – Я не верю в то, что души злодеев возвращаются, и еще больше я не верю в возвращение тел. Климович расстрелян, следовательно, мы должны искать рациональное объяснение. Что меня более всего смущает – убийца в обоих случаях был в перчатках, и, кроме фрагментарных отпечатков на скальпеле, никаких следов обнаружено не было. Спрашивается – зачем Вулк снял перчатки и прикоснулся к скальпелю? А в случае с ресницей, которая, как установила экспертиза, содержит генетический материал Климовича – неужели наш убийца не заметил этот волосок? Он был очень хорошо виден, как будто его намеренно оставили в коробке! Кто-то хотел, чтобы на месте преступления остались следы, которые ведут к Климовичу! Спрашивается только: с какой целью?

Марек потряс головой и жалобно произнес:

– Господин инспектор, я не силен в логике, объясните мне, для чего? Быть может, Климович оставил эти следы, чтобы полиция, обнаружив их, поняла – он и является убийцей.

– Это один из возможных вариантов, – ответил Кранах, – и я бы согласился с ним, Марек, если бы, к примеру, Климович сбежал из тюрьмы и принялся за новые убийства. Тогда бы отпечатки и наглые послания стали равносильны признанию – смотрите, мол, глупые полицейские, я на свободе и творю, что хочу. Но ведь Климович мог бы без боязни вообще не пользоваться перчатками, а отпечатки обнаружены только на скальпеле. Почему?

Стажер вздохнул и спросил:

– А какой вариант имеется еще, господин инспектор?

– Например, кто-то старается создать впечатление, что убийцей является Климович. Не забывай – Вулка давно нет на свете!

– Но зачем? – спросил с изумлением Марек. – С какой целью некто уверяет общественность, что убийца – умерший маньяк? И как он это делает? Отпечатки подделать нельзя, да и генетический материал тоже.

Кранах с одобрением посмотрел на юношу и ответил:

– Общение с Леммом тебе явно идет на пользу, Марек. Наверное, не так уж трудно блистать умом на фоне этой самоуверенной посредственности. Ты прав, отпечатки подделать нельзя, этим-то, скорее всего, и объясняется их столь малое количество. Предположим – только предположим! – что у Климовича имеется поклонник…

– Поклонник? – выдавил из себя Марек. – Но кто может быть фанатом этого жестокого маньяка?

– Поверь мне, мальчик, в нашем мире предостаточно извращенцев, которые хорошо маскируются и производят впечатление адекватно мыслящих, – назидательно заметил инспектор. – Кто-то увлечен Климовичем, боготворит его и сожалеет, что убийца был расстрелян. И этот кто-то упорно, в течение многих лет, собирает все, что имеет отношение к Вулку. В какой-то момент он воображает себя всемогущим и решает пойти на убийство. И оставляет на месте преступления скальпель, который много лет назад держал в руках Климович, – отпечатки ведь не исчезают со временем, и определить, когда они были оставлены, современная наука еще не в состоянии: кто сказал, что пальчики, обнаруженные на скальпеле, оставлены в момент убийства девицы Лаймы, а не много лет назад Климовичем? С ресницей еще проще – не сомневаюсь, что после ареста Климовича остались его туалетные принадлежности, полотенца, которыми он пользовался, расчески, одежда и прочее. Полиция их не конфисковала, поэтому кто-то мог без труда найти в этих вещах пару волосков, один из которых был намеренно подброшен в коробку с сердцем.

Марек с благоговением посмотрел на Фердинанда Кранаха и, залпом осушив стакан сока, произнес:

– Инспектор, как же вы умеете все разложить по полочкам и доступно объяснить! Я не сомневаюсь, что все было так, как вы рассказали! Но как быть с почерком нынешнего Сердцееда, который совпадает с почерком Сердцееда тогдашнего?

– Это мне пока непонятно, возможно, некто нашел старые письма убийцы, которые тот не успел отослать, – заявил Кранах. – Единственное, что меня смущает: почему надписи на стенах выполнены почерком Сердцееда, а послания – почерком Климовича? Как бы то ни было, скоро я отыщу единственно верный ответ!

Марек, в восхищении глядя на инспектора, продолжал:

– Но остается вопрос – кто повторяет убийства Климовича? Если я правильно вас понял, этот человек должен… иметь к нему непосредственное отношение, быть с ним тесно связанным, по крайней мере, в прошлом, иначе как бы ему удалось заполучить личные вещи маньяка?

– Ты совершенно прав, и я горжусь тем, что сумел привить тебе способность мыслить аналитически, – похвалил инспектор, и польщенный молодой человек залился румянцем. – Из тебя выйдет толк, стажер. Тот, кто стоит за этими преступлениями, связан с Климовичем, в этом нет сомнений! У меня уже имеются кое-какие предположения…

– Но в таком случае, инспектор, несмотря на вашу антипатию к Лемму, вам следует проинформировать его об этой версии, – сказал Марек.

Кранах захохотал и высокомерно заметил:

– Ты думаешь, что я буду сотрудничать с этим неудачником? Он способствовал тому, чтобы меня отстранили от дел, и я должен ему помогать? Если мои предположения верны, то Лемм станет героем дня и представит все в выгодном для одного себя свете.

Марек потер щеку и тихо сказал:

– Господин инспектор, имеем ли мы право сейчас вспоминать о личной антипатии и делить газетную славу? Ведь от этого зависит человеческая жизнь, возможно, даже не одна! Если вы скооперируетесь с Леммом, то…

– Если Лемм так умен, каковым он себя считает, то ему не составит труда сложить два и два, – отрезал Кранах. – Помогать я ему не намерен, да и тебе, стажер, категорически это запрещаю! Пусть воплощает в жизнь свой смехотворный план по поимке Вулка на живца. Я уверен, что он потерпит сокрушительное поражение! И когда начальство сообразит, что без меня не обойтись, тогда оно вышвырнет Лемма и обратится ко мне за помощью. Не исключено, что я соизволю поделиться своими соображениями и подозрениями!

Марек опустил голову, не желая перечить инспектору. Он ведь лучше, чем кто бы то ни было другой, знал, что Фердинанд Кранах отличается редкостным упрямством и неприспособлен для работы в команде.

– Ну а теперь тебе пора, стажер, на службу, – сказал с непонятной радостью Кранах. – Операция по поимке Вулка намечена ведь на сегодняшнюю ночь? Желаю тебе от души повеселиться!

Из соседней комнаты послышалось треньканье телефона. Кранах стремительно вышел. Марек, который отличался природным любопытством, осторожно пересек зал и притаился около двери. Ему всегда хотелось узнать, имеется ли у инспектора Кранаха возлюбленная. Пристроив ухо к замочной скважине, он внимал разговору, обрывки которого долетали до него.

– Да… Я понимаю… Тебе не стоит волноваться… Все идет по плану… Никто ничего не узнает, я гарантирую… И не волнуйся… Да… Сегодня ночью… Уверен, что все пройдет как нельзя лучше…

Марек быстро отпрянул от двери и уселся на диван. Инспектор вернулся в зал с телефоном в руках. Он исподлобья посмотрел на стажера и заметил:

– Мне нужно работать, Марек. То, что меня отстранили от дел, не означает, что я собираюсь предаваться лени. – Подумав, он прибавил: – Позвонил один из моих осведомителей, который время от времени поставляет мне важные сведения. Хочет, чтобы я с ним встретился сегодня ночью. Он готов рассказать кое-что чрезвычайно занимательное.

Марек понял, что его просят уйти. Он попрощался с инспектором, тот проводил его к двери. Стажер, взглянув на часы и увидев, что уже около трех пополудни, отправился в полицейское управление – его новый начальник Патрик Лемм приказал всем, в том числе и ему, явиться на обсуждение предстоящей операции ровно в пятнадцать ноль-ноль.

– Таким образом, это мероприятие призвано служить одной цели – поимке Вулка! – голос старшего инспектора Лемма раскатывался под сводами конференц-зала.

Марек проскользнул в приоткрытую дверь и уселся на один из свободных стульев в последнем ряду. Он опоздал почти на сорок пять минут – Кранах жил в отдаленном районе, пришлось сначала ехать на троллейбусе, а потом с двумя пересадками на метро. Стажер знал, что старший инспектор ненавидит непунктуальность, однако решил, что отсутствие его, мелкой сошки, в глаза не бросится.

Огромный зал был заполнен на три четверти, полицейские внимательно слушали Лемма, который стоял на сцене и, держа в руке огромную указку, демонстрировал что-то на карте Экареста.

Возникла пауза, Лемм нахмурился и посмотрел в зал, затем громко произнес:

– Почему вы опоздали?

Все завертели головами, стараясь понять, кого имеет в виду старший инспектор. Марек вжался в сиденье, понимая, что Лемм обращается к нему.

– Янек или как вас там, почему вы проигнорировали мое приказание явиться к пятнадцати часам и соизволили показаться только без четверти четыре? – продолжал Лемм. – Отвечайте!

Стажер неловко поднялся, отодвинутый стул издал страшный шум. Краснея и обливаясь потом, молодой человек произнес:

– Приношу свои извинения, господин старший…

– Что вы там бормочете? – произнес со сцены Лемм. – Янек, вы что, не можете говорить громче? Или инспектор Кранах, в скором будущем бывший, никогда вам не говорил, что пунктуальность в нашей профессии – самое главное?

Полицейские в зале усмехнулись, юноша поймал недовольные и сочувственные взгляды.

Набравшись храбрости, Марек дрожащим голосом ответил:

– Господин инспектор Кранах учил меня, что главное в нашей профессии – аналитически мыслить. А о пунктуальности он ничего не говорил.

Зал зашушукался, послышались отдельные смешки, кто-то заулюлюкал. Лемм ожесточенно постучал указкой по кафедре и заявил:

– Узнаю старую неэффективную школу инспектора Кранаха! И чему он только учит молодые кадры! Впрочем, Янек, сомневаюсь, что вы когда-нибудь будете работать в полиции, – вы не только лентяй и бездарь, но еще и игнорируете субординацию и хамите мне, своему непосредственному начальнику. Не сомневаюсь, что вы прохлаждались где-нибудь в кафе на свидании с парочкой разнузданных девиц.

– Это не так… – хрипло произнес Марек.

Он знал, что говорить про визит к Кранаху смерти подобно, поэтому решил прибегнуть к давно опробованной методе – рассказать про больную тетю.

– Не так? – поднял брови Лемм. – Вы были в кафе не на свидании с девицами, а с личностями одного с вами пола? Никогда бы не подумал так о вас, Янек, никогда бы не подумал!

Полицейские гадко засмеялись, и Марек, чувствуя, что в глазах защипало, понял, что смеются над ним.

– Впрочем, это ваше дело, с кем вы предпочитаете встречаться, – глумливо произнес Лемм. – Но это… ммм… общение во всех его проявлениях должно иметь место исключительно после завершения рабочего дня! Вы же взяли на себя смелость исчезнуть без моего разрешения на несколько часов, а затем вернуться и сделать вид, что работали в архиве. Учтите, Янек, я два раза справлялся о вас – вы покинули архив три с половиной часа назад! Вот чему учит инспектор Кранах, дамы и господа! Садитесь, Янек, и пользуйтесь моментом! Я хотел предоставить вам шанс отличиться, но теперь вижу, что был к вам слишком снисходителен. Вы отстранены от участия в сегодняшней операции. После совещания останетесь в архиве и не уйдете домой, пока не выполните три суточные нормы! Вам понятно или мне требуется повторить – работа с Кранахом ведь отупляет, не так ли, Янек?

Красный, как вареный рак, Марек уселся на стул, благодаря судьбу за то, что находится в последнем ряду. Но не тут-то было. Лемм продолжал издевательства:

– Отчего вы исчезли с горизонта, Янек? Марш в первый ряд, я не хочу, чтобы вы клевали носом!

Стажер спустился вниз, слыша, как вслед ему свистят и кричат. Он уселся в непосредственной близости от сцены, Лемм, потеряв к изничтоженной жертве интерес, продолжил:

– А сейчас короткое сообщение сделает один из ведущих экспертов по психологии маньяков, профессор Норберт Штайн, директор Института судебной психиатрии. Мой предшественник, злосчастный инспектор Кранах, самонадеянно опирался исключительно на свои познания, игнорируя мнение ученых. Я же работаю рука об руку с лучшими специалистами столицы!

На сцене появился высокий седой мужчина в роговых очках и сером костюме с бордовым галстуком. Откашлявшись и поблагодарив Лемма, он произнес:

– Дамы и господа, мне удалось отыскать взаимосвязь между убийствами, которые имеют место сейчас, и теми, что были совершены маньяком, именовавшим себя Вулком Сердцеедом, в 1923 году. Первое убийство тогда случилось 1 ноября, второе – 13-го, третье – 25-го. Затем еще три в дни с теми же датами, но только в декабре, соответственно 1, 13 и 25-го. Промежуток между ними составляет двенадцать дней – за исключением третьей и четвертой дат, между которыми прошло только шесть дней, но это, как известно, половина дюжины! 25 ноября и 25 декабря Вулк совершил не одно, а сразу два убийства, превращая, таким образом, шестерку в двенадцать.

Лемм кивал в такт рассказа головой, победоносно посматривая на полицейских в зале. Профессор Штайн продолжал:

– По всей видимости, Сердцеед придерживался особой схемы, которую соблюдает и его последователь из нашего времени. Trahit sua quemque voluptas – каждого влечет своя страсть! Что положено в основу схемы, сказать пока что не могу, вероятнее всего, очередность и строгая привязанность к циклу «12 – 12 – 6» объяснимы сменой фаз Луны, что, не исключаю, играет чрезвычайно важную роль для Вулка – как того Вулка, так и нынешнего. Вулк влюблен в свои жертвы, он… Дон Жуан, пылающий к ним страстью! И в то же время он – Каменный гость, который дарит им последнюю ночь жизни!

– Тоже мне, Дон Жуан, Каменный гость… Мы имеем дело со свихнувшимся типом, который поклоняется потусторонним силам и повернут на астрологическом цикле, – заявил Лемм. – Это всем ясно? Даже тебе, Янек? Кстати, ты кто по знаку Зодиака – небось баран?

Полицейские захохотали. Марек вперил взгляд в пол.

Профессор Штайн заявил:

– Первая проститутка, некая Лайма Бареева, была лишена жизни в ночь с 31 октября на 1 ноября; вторая особа, Эльвира Чапес, убита жесточайшим образом в ночь с 12-го на 13-е…

Лемм снова перебил директора института и крикнул:

– Эй, Янек, какое сегодня число? Или ты, окончательно отупев за время практики у Кранаха, не в состоянии ответить даже на этот элементарный вопрос? Спасибо, профессор, можете занять место в зале, я сам закончу! – произнес под всеобщий хохот Лемм. – Если убийца два раза совершал убийства, идентичные тем, что были совершены нашим Дон Жуаном, то бишь Сердцеедом, именно в те даты, когда они имели место в 1923 году, значит, он не будет отступать и впредь, и это понятно даже такому жуку, как наш стажер Янек!

Лемм обожал устраивать из собственных выступлений шоу, где главным действующим лицом, режиссером и драматургом был он сам.

– Я уверен, что наш людоед выйдет на охоту за двумя представительницами древнейшей профессии грядущей ночью, то есть всего через несколько часов. Место, где он будет убивать, нам тоже известно – Ист-Энд. Сегодняшняя ночь станет последней для нашего Дон Жуана вкупе с Каменным гостем! Увы, власти не в состоянии запретить проституткам выходить на улицу в эту ночь, посему, дамы и господа, в проститутки придется переквалифицироваться вам! Как сказал бы многоуважаемый профессор Штайн: ad opus – к работе!

Его слова потонули в гоготе. Лемм продолжил:

– Наш юный и непунктуальный друг Янек упустил великолепную возможность перевоплотиться в девицу легкого поведения, однако чаша сия, дамы и господа, не минует вас. По моему согласованию с начальством пятьдесят пять коллег женского пола будут изображать на улицах Ист-Энда проституток. Их задача – не зарабатывать себе телом прибавку к зарплате, а обращать внимание на мужчин, которые в эту ночь окажутся в Ист-Энде. Вам следует искать типа в плаще и длиннополой шляпе, не исключено, что он будет перемещаться на старом «Паккарде». Дамы, которым гримеры и театральные костюмеры, ждущие в соседнем зале, придадут вид заправских путан, будут размещены по всему Ист-Энду – как вы видите на карте, район разбит на квадраты так, чтобы под контролем полиции находились все, даже заброшенные, места этого квартала.

Лемм ткнул указкой в карту столицы.

– Понимая, что Вулк чрезвычайно опасен, к каждой из дам будет приставлено по двое переодетых в штатское мужчин-полицейских. Не обращаясь к помощи нашего арифметически не одаренного стажера Янека, скажу: всего в эту ночь в Ист-Энде будет нести дежурство сто семьдесят два полицейских! Это самая крупная операция по поимке маньяка за всю историю столичной полиции, и мы должны гордиться этим!

Кто-то из полицейских спросил:

– Господин старший инспектор, а мы что, тоже будем натягивать капроновые колготки и парики, чтобы сойти за путан?

Лемм пояснил:

– Я бы предложил подобное, например, нашему стажеру Янеку, уверен, что он пользовался бы среди посетителей квартала красных фонарей повышенным спросом.

Зал снова захохотал, полицейский, сидевший рядом с Мареком, хлопнув его по плечу, заявил:

– Ничего, и твое время настанет!

– Мужчины будут изображать сутенеров, алкоголиков, наркодилеров, бездомных или рыщущих в поисках наслаждений богатых клиентов. Соответствующую одежду вам предоставят, вы не должны выделяться на фоне реальных персонажей!

– А деньги дадут, если я буду изображать клиента? – спросил кто-то глупым голосом.

Патрик Лемм, улыбаясь, заметил:

– Как я вижу, мой план пришелся вам по душе. Однако спешу предупредить каждого из находящихся в этом зале – мы принимаем участие не в карнавале, это – серьезная полицейская операция. И если кто-то не готов к ней, как, к примеру, Янек, то прошу его или ее подняться и немедленно уйти!

Полицейские притихли. Лемм, сверкая глазами, продолжил:

– Вижу, что среди вас нет неудачников, за исключением, разумеется, нашего тупицы Янека. В таком случае я требую, чтобы каждый из вас, дамы и господа, вложил душу в это задание. Тот, кто будет пренебрегать обязанностями, понесет суровое наказание. Тот, кто проворонит Вулка, будет покаран. Тот, кто решит отлучиться из своего квадрата, вылетит из полиции. Вы будете снабжены миниатюрными камерами, при помощи которых я, находясь в штабе, смогу следить за тем, что происходит во всем Ист-Энде. У нас имеется редкостный шанс поймать Вулка, и мы должны использовать его! Пока инспектор Кранах бездействует и избивает журналистов, мы с вами, дамы и господа, творим историю! Начало операции – в восемнадцать часов. Чтобы не возбуждать подозрений, вы будете постепенно занимать свои места. К девяти вечера последний из вас окажется на улицах Ист-Энда. Вулк обычно приходит после одиннадцати. Мы его поймаем!

Раздались бурные аплодисменты, Лемм легко поклонился и, положив указку на кафедру, обратился к Мареку:

– Понял, как работает настоящая полиция? Не забывай, тебя ждет работа в архиве, Янек!

Часы показывали половину одиннадцатого. Старший инспектор Лемм в окружении своих помощников сидел в большом фургоне, стоявшем на центральной улице Ист-Энда. Автомобиль примостился во внутреннем дворике супермаркета, хозяева которого любезно разрешили полиции воспользоваться их стоянкой. С потушенными фарами и надписью «Срочная доставка морепродуктов» фургон не привлекал к себе внимания.

Внутри его шла напряженная работа. На множестве мониторов высвечивались разнообразные уголки Ист-Энда, то и дело слышались фразы: «Двадцать седьмой, это центр, как у вас дела? Сороковой, что это за тип вылез из машины около бара? Восемнадцатый, почему погас фонарь на противоположной стороне?»

Патрик Лемм был доволен – он держал под контролем все происходящее в Ист-Энде.

– У Вулка нет ни малейшего шанса, – в который раз заявил он самоуверенно. – Утром все газеты выйдут с экстренным сообщением: «Маньяк пойман и допрашивается в полицейском отделении!»

Так прошел час. Напряжение нарастало. Уже были задержаны девятнадцать подозрительных субъектов, все они были препровождены в участок. Лемм знал, что Вулка среди них нет. Он еще не появился.

– Старший инспектор, взгляните! – сказал один из помощников, указывая на монитор. – Квадрат тридцать три, на пересечении Инженерной улицы и переулка, ведущего к бывшему кирпичному заводу.

Лемм бросился к пульту и увидел автомобиль, который медленно двигался в сторону складов.

– Там произошло последнее убийство, – пробормотал Лемм и, схватив наушники, произнес: – Тридцать третий, в вашем квадрате замечено подозрительное средство передвижения.

– Мы держим его под контролем, – послышался голос одного из полицейских. – Пока ничего подозрительного нет…

В этот момент автомобиль остановился, фары погасли. Лемм напряженно следил за ним. Дверца распахнулась, на мониторе было видно, что за рулем сидит человек в плаще и надвинутой на лоб широкополой шляпе.

– Вот он! – закричал Лемм в наушники. – Вулк, этот идиот, прибыл! Не смейте его задерживать, я хочу сделать это лично! Держать его под контролем, я через пять минут буду у вас! Если он выйдет, не мешать ему, а дождаться моего появления!

Лемм выскочил из фургона и, прыгнув в машину, понесся в тридцать третий квадрат. Он горел единственным желанием – стать тем человеком, который арестует Вулка.

Спустя семь с небольшим минут он оказался в безлюдном переулке, который упирался в каменную стену. Автомобиль с погашенными фарами стоял на прежнем месте, водитель все еще сидел за рулем.

Вытащив из кобуры пистолет, Лемм махнул рукой находившимся неподалеку полицейским. К автомобилю подлетели двое дюжих ребят – один, с приклеенной рыжей бородой до пупа и шлемом с рогами, выглядел как заправский рокер, другой, в кожаном плаще и с массивной цепью вокруг шеи, походил на сутенера. К ним присоединилась молодая полицейская в мини-юбке, жакете с огромной розой и с вздыбленной прической, она и распахнула дверцу.

Лемм, наставив на водителя оружие, проорал:

– Вулк, ты арестован! У тебя есть право хранить молчание, если у тебя нет адвоката, он будет предоставлен тебе за счет государства.

Водитель сполз вниз. Старший инспектор удовлетворенно заметил:

– Отличная работа. Вулк пойман, сейчас доставим его в управление. Не стоит бурно выражать радость. Нам предстоит бессонная ночь – допрос маньяка!

Он с остервенением сорвал с задержанного шляпу и крикнул:

– Покажи-ка нам свое истинное лицо, Вулк! И живо вылезай – тебя ждет тюремная камера, в которой ты проведешь остаток своей никчемной жизни!

Лемм увидел бледное лицо со ртом, заклеенным куском скотча.

– Боже мой, да у него руки прикованы наручниками к рулю! – воскликнула полицейская, опуская пистолет. – Старший инспектор, вы уверены, что это Вулк?

– Конечно он, только пытается изобразить из себя жертву, – огрызнулся тот и склонился над водителем. Тот внезапно открыл глаза, Лемм отпрянул.

– Старший инспектор, вы весь в крови! – сказал один из полицейских. Лемм и сам чувствовал, что по руке у него течет нечто липкое.

– У него горло перерезано! – ахнула полицейская, указывая на водителя. – Ему нужно как можно быстрее оказать медицинскую помощь!

Лемм, сообразив, наконец, что тип, прикованный к рулю, никак не может быть Вулком, сорвал у него с губ скотч и проорал ему в лицо:

– Где он? Говори, мерзавец, а не то расстреляю на месте!

Водитель – мужчина лет сорока – беззвучно шевелил губами, на которых пузырилась кровавая пена, силясь что-то сказать. Лемм склонился над ним.

– Говори громче, идиот!

Полицейская воскликнула:

– Старший инспектор, у него же перерезано горло!

– Те… тел… – выдохнул еле-еле водитель.

Лемм тряхнул его за плечи:

– Тело? Чье тело? Ты хочешь сказать, что у тебя в багажнике тело новой жертвы? Ребята, вскрыть багажник!

Приказание старшего инспектора было выполнено в мгновение ока, полицейский-рокер протянул Лемму продолговатый конверт, на котором странным кривоватым почерком было написано: «Для остолопа Лемма».

– Это лежало в багажнике, больше там ничего нет, – сказал он.

Патрик Лемм оттолкнул полицейского и лично проинспектировал багажник.

– Судя по надписи, это для вас, – заметила полицейская.

– Сам понимаю, – рявкнул тот и разорвал конверт. В руках у него оказался небольшой листок, на котором было начертано: «Привет, тупица со званием старшего инспектора! Решил меня поймать, затеяв балаган? Водитель – моя первая жертва! Ему велено передать тебе телефон! Сегодня я соизволю говорить с тобой, кретин. Поймай меня, если кишка не лопнет! Вечно твой, Вулк».

Старший инспектор в бешенстве швырнул лист на асфальт.

– Он еще смеет надо мной издеваться! Этот водитель скажет все, что знает! Я выжму из него признание! – Лемм ринулся в салон автомобиля.

Полицейская закричала:

– Он тяжело ранен, возможно, смертельно, оставьте его, старший инспектор!

Лемм и сам увидел, что водитель мертв. В этот момент послышалась ария Кармен – мелодичные звуки исходили от мертвеца. Лемм обнаружил телефон в кармане плаща водителя. Нажав кнопку приема, он гаркнул:

– Алло!

– Добрый вечер, самонадеянный идиот, – послышался бесплотный хриплый голос. – Ты знаешь, кто я? Меня зовут Вулк!

Лемм почувствовал, что у него внезапно пересохло в горле.

– Что, язык проглотил, зазнайка? Решил поймать меня на живца? Устроил засаду? Полицейских нарядил в шлюх и бомжей? Признаюсь, польщен тем, с какой энергией ты пытаешься поймать меня, дурак!

Лемм выдавил из себя несколько нечленораздельных звуков.

– Ты что-то сказал, доблестный ловец маньяков? Я сейчас нахожусь в квартире того бедолаги, который сидит за рулем автомобиля. Я нарядил его, как себя, прикрепил наручниками к рулю, зафиксировал педаль газа и отправил в путешествие по улицам Ист-Энда.

– Ты… не уйдешь от меня! – жалобно произнес Патрик Лемм.

– Да что ты, идиот, тебя ли мне бояться? Ты отчего-то решил, что я буду убивать сегодня в Ист-Энде. Нет, мой ареал увеличился. Сейчас я покину берлогу несчастного водителя, который, как я надеюсь, уже испустил дух, и отправлюсь… сказать тебе, куда я отправлюсь, чтобы прикончить двух женщин? Ведь сегодня ночь двух жертв!

Лемм кашлянул и глупо протянул:

– И куда же? Учти, Вулк, я поймаю тебя…

– Я отправлюсь на проспект Маршала Хомучека, в дом номер сто сорок девять. Сказать тебе номер квартиры или ты уже понял?

Старший инспектор задрожал, услышав собственный адрес:

– Ты не посмеешь, мерзавец! Если хотя бы волос упадет с головы моей жены и дочери…

– О, ты сообразил даже, какую квартиру я навещу? Правильно, триста шестнадцатую на последнем этаже! Ту самую, где обитает твоя семейка – жена Дора тридцати девяти лет и дочка Мариша, которой в позапрошлом месяце исполнилось семнадцать. Я не только сделаю так, чтобы у них упал волос с головы, но выну сердце и у той, и у другой! Одно я съем, а другое пришлю тебе в подарок. У тебя есть время решить, чье именно – жены или дочки – ты хочешь получить от меня, болван! Я еще позвоню. Пока, великий сыщик!

– Вулк, я превращу тебя в фарш! – взвыл Лемм, но трубка запищала гудками отбоя.

Отшвырнув телефон, он закричал в рацию:

– Все наряды, какие только есть, немедленно послать на проспект Маршала Хомучека, дом сто сорок девять, квартира триста шестнадцать! Вулк собирается напасть на мою жену и дочку!

Прыгнув в автомобиль, инспектор помчался спасать двух любимых женщин. После двадцати пяти минут бешеной гонки, во время которой Лемм около дюжины раз чудом избежал столкновений и едва не сбил трех пешеходов, он оказался около двадцатипятиэтажного дома – своего собственного.

Старший инспектор слышал завывания полицейских сирен – по проспекту к дому неслись автомобили. Не дожидаясь прибытия подкрепления, Лемм вбежал в подъезд. Темнота обступила его – он безрезультатно щелкнул выключателем, лампочки были кем-то педантично вывинчены. Лифт не работал, поэтому старший инспектор понесся на последний этаж по лестнице. В его мозгу рисовались ужасные картины: он вбегает в квартиру и находит двух самых дорогих людей – жену и дочку – мертвыми. Наконец Лемм оказался около двери своей квартиры. Он вытащил пистолет и, тяжело дыша, два раза выстрелил в замок, а потом ногой вышиб дверь. Раздались вопли, дым заволок лестничную клетку, старший инспектор влетел в освещенный коридор.

Его встречали изумленные жена и дочка, они вылетели из спальни – время было позднее и, по всей видимости, они уже спали. Жена была в ночной рубашке и с бигудями, дочка в розовой пижаме из фланели. Рыдая, Лемм бросился к ним, жена в ужасе уставилась на него и произнесла:

– Патрик, скажи на милость, что это значит? Отчего ты выбиваешь дверь и врываешься домой? Ты что, забыл ключи?

– Папа, ты так нас напугал! – поддакнула Мариша. – Соседи снова будут жаловаться!

Через секунду в квартиру влетели люди в камуфляже с автоматами – представители команды захвата, которые обычно боролись с террористами и особо опасными преступниками.

Лемм обнял жену и дочь и, не сдерживая эмоций, залился слезами. Ему стоило больших усилий объяснить им, что произошло.

– Он… он сказал, что убьет… и съест сердце одной из вас… а другое пришлет мне… и я могу выбирать… я думал…

Постепенно старший инспектор пришел в себя. Он снова обрел апломб и приказал трем автоматчикам остаться в квартире, чтобы защищать жену и дочь от возможных нападений.

– Вулк просчитался! – заявил Лемм. – Он решил напугать меня, однако у него ничего не получилось! Отныне моя квартира будет охраняться, и этот умалишенный не сможет причинить вреда ни тебе, Дора, ни тебе, Мариша!

Дом, разбуженный выстрелами, криками и суетой, ожил. Выяснилось, что кто-то вывинтил пробки, поэтому ни освещение на этажах, ни лифт не работали. Лемм не сомневался, что это дело рук Вулка.

Внезапно зазвонил домашний телефон. Раздраженная Дора, которая была вне себя оттого, что, во-первых, ее супруг вышиб дверь, во-вторых, ее в ночнушке и бигудях видело не меньше двадцати пяти посторонних мужчин, в-третьих, многие из соседей громогласно выразили свой протест, требуя тишины и обещая обратиться в суд, сняла трубку.

– Это тебя, – она протянула ее мужу. – Патрик, не сходи с ума! У нас все в порядке! Мы мирно спали, когда явился ты, а потом твои молодцы! Теперь, надеюсь, вы все удалитесь! Только кто поставит нам новую дверь и когда?

Лемм, которого не занимали подобные пустяки, вальяжно произнес в трубку:

– Старший инспектор Лемм слушает!

– Отличное представление! – раздался знакомый ему голос. – Уверен, что твоя семья и соседи по достоинству оценили твой талант комика!

Старший инспектор, зажав трубку рукой, прошептал:

– Это он, Вулк! Проследите звонок и установите, откуда он звонит! Я постараюсь задержать его как можно дольше!

– Что, желаешь найти меня? – прогудел Вулк. – Ты меня разочаровал, Лемм! Обвести тебя вокруг пальца оказалось легче легкого! Вся твоя чудо-спецоперация пошла коту под хвост, стоило мне позвонить и сказать пару глупостей. И ты им поверил! Мне не нужны ни твоя истеричная жена, ни прыщавая дочурка!

– Вулк, где ты? – не нашелся спросить ничего умнее Лемм. – Учти, я тебя поймаю и…

– Ты меня поймаешь? – утробно захохотал звонивший. – У тебя не хватит для этого мозгов, остолоп! Меня может поймать лишь один человек – Кранах! И, уверяю тебя, совсем скоро он снова возглавит расследование!

Лемм рявкнул:

– Кто ты такой, жалкий маньяк, чтобы решать подобные назначения!

– Я – Вулк Климович, разве ты не просек, полицейский? Но я же – и Вулк Сердцеед! Знаешь, зачем я устроил это небольшое представление? Чтобы смешать тебе карты! После того как ты, подобно Наполеону, драпающему впереди своих войск, что завязли в глуши России, бросил команду в Ист-Энде, я вышел на охоту! Знаешь, что я сейчас сделаю? Я утру тебе нос, Лемм! Я совершу новое убийство, и ты не сможешь мне помешать! Ты – неудачник и зазнайка!

Старший инспектор, который знал, что его разговор с Вулком слушается другими, гневно заметил:

– Ты блефуешь, Вулк! Операция отлично организована, даже после того как я покинул штаб, она продолжается…

– Она завершилась, а вернее, с треском провалилась! – прошелестел Вулк. – Все ищут меня у тебя на квартире! Как же легко ввести такого, как ты, идиота в заблуждение – стоит только позвонить и сказать, что я намереваюсь освежевать твою семейку. И ты забываешь о долге и несешься спасать дочку и супругу! Ну, мне пора завершать наш разговор!

– Вулк! – завопил Лемм. – Я хочу…

– Мне наплевать на то, что ты хочешь, – заявил убийца. – Чтобы доказать серьезность своих намерений и подтвердить твое полнейшее поражение, Лемм, я позволю тебе кое-что услышать!

В трубке заклокотало и зашуршало, послышался далекий женский голосок:

– Помогите, заклинаю всеми святыми, он меня убьет, я не хочу умирать!

Вслед за этим раздался крик и последовали хрипы.

В трубке запели гудки отбоя, потрясенный Лемм несколько секунд стоял около аппарата не шелохнувшись. Потом он завопил:

– Оцепить Ист-Энд! Не выпускать ни единого человека, всех задержать! Он там! – Поцеловав жену и дочь, он сказал: – О новой двери позаботится управление. Вас будут охранять, а мне пора обратно на службу! Я поймаю этого мерзавца и собственноручно пущу ему пулю в лоб!

Старший инспектор ретировался, а Дора, кутаясь в шаль, прижала к себе всхлипывающую Маришу и пробормотала:

– Все будет хорошо, моя милая, ты же знаешь нашего папу, все будет хорошо!

Либушка ничего не боялась, и уж в последнюю очередь мифического маньяка Вулка. Она обожала «Королевский Сплетник», ей нравилось узнавать пикантные детали из жизни знаменитостей и погружаться с головой в скандалы. Весть о том, что в Экаресте завелся убийца, потрошивший проституток, Либушка восприняла как должное – давно пора приняться за этих особ!

Проституток Либушка не любила, несмотря на то, что работала в Ист-Энде рука об руку с ними. Они постоянно попадались ей на глаза – молодые и старые, красивые и уродливые, со вкусом одетые и разряженные как пугало. Либушка была вынуждена согласиться, что именно путаны приносят ей львиную долю доходов. Поэтому она так люто ненавидела «ночных бабочек».

Она держала небольшой магазинчик в Ист-Энде, где торговала продуктами, свежей прессой и прочей ерундой. Особой популярностью пользовались противозачаточные средства, и скрепя сердце Либушка, верная католичка, была вынуждена отвести целый стенд под презервативы.

Была бы ее воля, она арестовала бы всех проституток, усадила их на старую баржу, вывезла в море и открыла кингстоны. Изо дня в день, без выходных и отпуска, она провела последние тринадцать лет в лавке. Либушке было почти пятьдесят, оба мужа бросили ее, детей Бог не дал. Всю свою энергию она отдала лавке в Ист-Энде. Она работала круглые сутки – у нее имелась приходящая продавщица, которая сменяла Либушку в семь утра, а та отправлялась в подсобное помещение отдыхать.

В последнее время дела пошли неважно – в Ист-Энде, которого обычно сторонились крупные магазины и фирмы, вдруг одновременно открылось два супермаркета. Все же здесь обитало не меньше ста тысяч человек, которые хотели есть и пить. Раньше Либушка была одной из немногих владелиц лавок и могла диктовать любые цены: клиенты платили. Теперь же все изменилось – люди охотнее и чаще посещали супермаркеты и только ночью, если кому-то требовалась закуска или выпивка, обращались к Либушке.

Она винила в этом правительство, олигархов и евреев – ни к тем, ни к другим и в особенности к третьим Либушка не испытывала ничего, кроме глухого раздражения и ненависти. Если так и дальше пойдет, а все указывало на то, что ситуация будет ухудшаться, она разорится. И это совершенно никого не заботит – только ее саму!

Прекрасно понимая, что Ист-Энд, особенно ночью, место чрезвычайно опасное, Либушка держала под прилавком старый револьвер и баллончик с горчичным газом. Ее трижды пытались ограбить, и трижды она оказывала сопротивление, и бандитов арестовывала полиция.

Либушка посмотрела на часы – только что начался новый день. Она зевнула и насыпала в большую желтую кружку пять ложек растворимого кофе. Она обожала этот напиток. На прилавке перед ней лежал «Королевский Сплетник» – Либушка внимательно изучала статью о бесчинствах Вулка.

На противоположной стороне улицы прогуливалось несколько проституток, а под фонарем примостилась странная компания – путана, тощий тип в пальто и коротышка, одетый, как панк, с зеленым гребнем на голове. Они уже несколько часов стояли там, и каждый раз, когда перед девицей останавливалась машина или к ней обращались заинтересованные клиенты, та отсылала их прочь. Либушка была уверена: это переодетые полицейские. Эту братию она отличала по запаху. Наверняка выползли на улицы Ист-Энда, чтобы предотвратить новое убийство.

Полицию Либушка не любила в такой же степени, а возможно, даже в еще большей, чем путан. Три раза, которые она имела дело с так называемыми представителями порядка, поколебали ее веру в правосудие. Полицейские вели себя развязно, когда один из нападавших сбежал, они не соизволили отправиться за ним в погоню, зато от нее требовали бесплатных бутербродов и прихватили ящик пива, разумеется, не заплатив.

Когда до нее донесся трезвон колокольчика, Либушка была в подсобке. Она тотчас вынырнула из комнатки, однако в лавке никого не было. Либушка внимательно огляделась, уж не подростки ли решили вернуться. Да нет, она их хорошо напугала, больше заявиться к ней они не посмеют. Колокольчик над дверью качался, но Либушка никого не видела. Странное дело! Или ей показалось?

На всякий случай положив револьвер на видное место, она скрылась в комнатке, где приготовила себе кофе. Это заняло у нее не больше минуты. С дымящейся кружкой в руке она заняла место за прилавком. Так и есть, в большое зеркало, которое позволяло ей контролировать происходящее в лавке, она увидела посетителя – мужчину в черном плаще и шляпе. Он остановился около стенда с порнографическими журналами.

Посетитель вел себя нерешительно, даже фотографии не рассматривал. Либушка решила, что он относится к разновидности «пришибленных», то есть тех, кто напяливает шляпу на лоб и закутывает лицо шарфом, отправляясь в магазинчик, подобный ее, чтобы удовлетворить болезненную страсть к глянцевым изданиям с грудастыми особами.

Она подняла голову и с удивлением обнаружила, что посетитель исчез. Его не было ни около стенда с журналами, ни в противоположному углу. Она была уверена, что покупатель не выходил, иначе бы до нее донесся трезвон колокольчика. Внезапно Либушка заметила табличку, которую кто-то прицепил на ручку. Это была табличка с надписью «Мы закрыты», обычно висевшая около двери, но как она оказалась на ручке?

Миновав полку с водкой, Либушка краем глаза заметила движение у себя за спиной. Она пожалела, что не взяла револьвер, и в это мгновение сильные руки обхватили ее голову, прижимая ко рту и носу тряпку, пахнущую чем-то сладким. Либушка тихо вскрикнула и потеряла сознание…

…Когда она пришла в себя, то увидела, что находится в небольшой комнатке, где обычно готовила кофе. Либушка сидела на стуле – тело ее было опутано липкой лентой и приковано к металлическим прутьям спинки. Женщина попробовала подняться, но у нее не получилось, она даже толком пошевелиться не могла. Рот был заклеен вонючим куском скотча, в желудке было муторно от порции гадости, посредством коей ее лишили сознания.

Тип в темном плаще до пола с алой подкладкой и в длиннополой шляпе, скрывавшей его лицо, стоял около стола, накрытого клеенкой в синюю клетку. В руках, затянутых перчатками, он держал «Королевский Сплетник».

Либушка замычала, тип произнес глухим, словно неживым голосом, глядя в газету:

– Не оставляет сомнений то, что маньяк, именующий себя Вулком, снова выйдет на охоту, и случится это в самое ближайшее время. Если он следует схеме своего предшественника Сердцееда, убившего в 1923 году восемь дам легкого поведения, то нашей столице предстоит пережить еще как минимум шесть убийств. И никто не гарантирует, что, как и восемьдесят лет назад, жертвами станут исключительно «ночные бабочки»…

Либушка застонала, ее глаза расширились от ужаса. Так и есть – черный плащ, шляпа, скрывающая лицо… Вот он, Вулк, о котором она всего десять минут назад читала в газете, мирно попивая кофе и пребывая в иллюзорной уверенности, что кому-кому, а ей не следует опасаться этого субъекта!

– Знаешь, а Траян Бурмистров совершенно прав! – заметил тип в черном. – Я не буду полностью копировать убийства, которые совершил в далеком 1923 году. В конце концов, я вернулся из преисподней вовсе не для того, чтобы, совершив восемь новых убийств, снова исчезнуть на многие десятилетия. В этот раз все будет иначе!

Либушка заплакала, убийца подошел к ней и прошелестел:

– Ты надеешься на спасение? Могу успокоить тебя – его не будет! Твоя лавка, как ты сама видела, закрыта. И я смогу оставить небольшой сюрприз для старшего инспектора Лемма. Этим сюрпризом станешь ты! Но вначале…

Вулк взял трубку телефона, стоявшего в углу, под огромным фотоплакатом с изображением улыбающегося и воздевшего к небу руки нового папы римского, набрал номер и произнес:

– Позовите Лемма! – Немного подождав, он заявил вибрирующим голосом: – Отличное представление! Уверен, что твоя семья и соседи по достоинству оценили твой талант комика!

Либушка, хлюпая носом и одновременно пытаясь освободиться от скотча, который приковывал ее к стулу, внимала беседе маньяка со старшим инспектором полиции. В ее голове крутилась одна и та же мысль: «Я не дам ему убить себя!»

Маньяк подошел к Либушке и сорвал с ее губ кусок скотча. Женщина хрипло закричала, Вулк схватил ее за волосы и прошипел:

– Не ори, иначе я немедленно выпущу тебе кишки. Сейчас скажешь старшему инспектору пару приветственных слов. Он должен прочувствовать всю трагичность ситуации и то, что в очередной раз остался в дураках.

Он сунул ей под нос телефонную трубку, Либушка заголосила:

– Помогите, заклинаю всеми святыми, он меня убьет, я не хочу умирать!

И в этот момент она увидела сверкающий хирургический скальпель, который маньяк вынул из-под плаща. Женщина охнула, скальпель вонзился ей в грудь. Либушка захрипела и застонала. Маньяк подхватил трубку и положил ее на рычаг.

– Достаточно с Лемма, – произнес он. – А теперь я примусь за тебя и докажу, что мое прозвище – Сердцеед – вполне оправданно!

Чувствуя невыносимую боль в груди, Либушка подняла взгляд и с ужасом увидела, как Вулк снова размахнулся, и скальпель опустился на ее грудь. Свет в глазах померк, и холодная, равнодушная тьма, тьма, где не было ни ада, ни рая (в отличие от догматов святой матери – католической церкви!), тьма, не ведавшая ни добра, ни зла, поглотила ее навеки.

Старший инспектор Лемм вышагивал по магазину, в котором час назад была обнаружена новая жертва Вулка. Операция «Полнолуние» с треском провалилась. Ист-Энд кишел полицейскими, но это не помогло предотвратить кровавую бойню.

Лемм, быстро взглянув на крошечную комнатку, залитую кровью, и на тело женщины лет пятидесяти, приклеенное скотчем к стулу, обратил свое внимание на стену, где кровью жертвы было написано: «Лемм, это день твоего самого грандиозного позора! Желаю тебе, чтобы сердце твое разорвалось на мелкие кусочки. Тебе меня не поймать! Нежно любящий тебя Вулк».

Эксперт доложил старшему инспектору подробности:

– Убита, как и предыдущие, при помощи остро заточенного скальпеля. Он забрал ее сердце…

– Избавьте меня от этих ненужных подробностей! – закричал Лемм. – Занимайтесь тем, что предписано законом!

Пожав плечами, эксперт удалился. Патрик Лемм ходил по лавке, пиная ногами консервные банки. Итак, Вулк его перехитрил. Он при помощи угроз в адрес Доры и Мариши заставил его покинуть Ист-Энд, внес сумятицу, сорвал операцию, и все для того, чтобы преспокойно совершить новое убийство! Ведь напротив лавки жертвы располагался полицейский пост, однако сотрудники покинули его, как только он, Лемм, приказал всем следовать к его дому на проспекте Хомучека.

Лемм знал, что начальство будет до чрезвычайного недовольно. И никто не станет слушать его объяснения о том, что он едва не сошел с ума, представив, что Вулк убьет жену и дочь. На это ему возразят, что по причине его хаотических действий была лишена жизни хозяйка лавки – и будут правы! Его обвинят в том, что жизни родственников ему дороже, чем жизни прочих граждан. А он, полицейский, должен заботиться обо всех с одинаковым рвением.

Старший инспектор вспомнил разговор с маньяком. Вулк заявил, что расследование скоро возглавит Кранах. Как бы не так! Он не позволит этому неудачнику восторжествовать над собой! Лемм в ужасе подумал, что неудачником теперь стал он сам.

К старшему инспектору подошел один из полицейских и сказал:

– С вами хочет поговорить какой-то субъект…

– Ну и что из этого! – взорвался Лемм. – Зато я не хочу говорить с ним. Вы что, не видите, я веду расследование!

Полицейский, переминаясь с ноги на ногу, взглянул на несколько искореженных консервных банок, которые стали жертвами плохого настроения старшего инспектора Лемма.

– Он говорит, что может поведать вам что-то важное, – заметил полицейский.

Лемм, выругавшись, отправился вслед за ним на улицу. Лавка была оцеплена, вокруг толпились зеваки. Полицейский указал на невысокого старика с длинной седой бородой, в драной шинели и шерстяной синей детской шапочке с грязно-розовым помпоном.

Старший инспектор подошел к нему и недовольно спросил:

– Ты хотел что-то сказать мне? В чем дело, старик, не видишь, я занят. Или ты еще не понял, что здесь произошло убийство?

Лемм ощутил запах давно не мытого тела, который исходил от старика, увидел косматую грязную бороду, воспаленные глаза и беззубый рот. Он ненавидел подобных личностей.

– Господин старший инспектор, – прошамкал бомж, – я хочу сообщить вам нечто чрезвычайно важное!

– Ну что такое? – барственно спросил Лемм. – Давай, старик, быстрее говори, у меня мало времени на таких, как ты!

Бомж, оглянувшись по сторонам, произнес:

– Я его видел!

– Кого? – спросил внезапно пересохшими губами Лемм.

Бомж ответил:

– Ну, того типа, что убил Либушку. Она это заслужила, не давала мне греться у себя в магазине, прогоняла, пьяной рожей и дебилом обзывала.

Забыв о своей неприязни к старику, инспектор подхватил его под локоть и поинтересовался:

– Ты видел типа, который убил хозяйку лавки! И что же ты молчал, старый пень!

– Я уже давно тут стоял, а полицейский никак не хотел меня к вам пустить, – заныл тот.

Патрик Лемм тряхнул бездомного и строго спросил:

– Итак, ты обязан рассказать мне все, что видел! Учти, если что утаишь, тебе же будет хуже!

Бездомный кхекнул:

– В общем, ходил я, как всегда, по улицам, бутылки искал. Их тут много валяется, те, что по шлюхам ездят, выбрасывают их из окон автомобилей, а я собираю и потом сдаю, у меня пенсия крошечная, а дети из дома выгнали, не хотят, чтобы я их позорил, как дочка заявила. А я ведь на заводе сорок восемь лет токарем проработал, ради детей собой жертвовал, недоедал, уж как мы с женой не могли на них нарадоваться, вещички только заграничные покупали, цветами жизни называли, а детишки-то меня турнули, им ведь наплевать, что я на улице живу и под мостом ночую.

Лемм завопил в лицо бомжу:

– Избавь меня от жалостливого рассказа о своей несчастной жизни подзаборного алкаша! Давай по существу, старче, а не то заберу в участок и устрою допрос с пристрастием!

Бомж задрожал и прошептал:

– Ой, только этого не надо! Полицейские сейчас злые, как сорвавшиеся с цепи псы! Никакого почтения к возрасту и заслугам! Так вот, было это примерно в половине первого, я почему так точно время знаю: пробило два раза на башне. Иду я мимо лавки Либушки и вижу, как оттуда тип такой выходит в плаще длинном и шляпе, на лицо надвинутой…

– Плаще и шляпе! – произнес возбужденно старший инспектор Лемм. – Это Вулк!

– Я тоже так подумал, ваше благородие! Я хоть и бездомный, но газеты читаю, они тут везде валяются, так что покупать не надо, я в курсе мировых событий и локальных тоже и люблю политику, вот, помню…

Услышав рычание Лемма, бомж икнул и сказал:

– Опять меня понесло, уж извиняйте, не так часто говорю с образованным человеком, как вы, сплошь только алкаши и наркоманы. Вы не думайте, я потребляю только в разумных пределах… Ну так вот, я же знаю, как этот изверг выглядит, точнее, как он одевается, в «Сплетнике» все подробно описано. Я за фонарем затаился, думаю, если маньяк меня увидит и поймет, что я свидетель, – то мне крышка! Я сразу сообразил, что он Либушку прикончил. Но не жаль ее, не жаль, она такая жадная была…

Лемм ударил старика в грудь и крикнул:

– Куда пошел этот тип, ты видел?

– Поэтому я к вам и пришел, вы же здесь главный, сразу видно, вы такой солидный и степенный, – затараторил старик. – Вулк мимо меня прошел, он меня за фонарем не видел. Я выждал, пока он удалится метров на двадцать, и за ним отправился. В «Сплетнике» же награду объявили – тому, кто маньяка изловить поможет, дадут триста тыщ! Какой дурак от таких деньжищ откажется! Я тогда снова человеком стану!

– Ты проследил за ним? – выдохнул Лемм, не веря в удачу. – Старик, ты видел, в какую машину он сел? А номер запомнил?

Бомж почесал бороду и ответил:

– У него машины не было. Я за ним потрусил, он шел, не оборачиваясь, меня не видел. А потом свернул к складам бывшего кирпичного завода. Я затаился – Вулк вошел в одно из помещений! Я подождал минут десять – он не выходит, и тут я понял…

– Он там ждет, когда оцепление будет снято! – воскликнул Лемм. – Ему сейчас не уйти из Ист-Энда, всех трясут. А эта сволочь чрезвычайно умен – он спрятался на месте второго убийства. Понимает, что там искать никому в голову не придет!

Лемм нетерпеливо отпихнул старика. Он принял решение – Вулка надо взять этой же ночью. Тогда все забудут о провале операции и о том, что под носом у полиции совершено очередное убийство. Он, старший инспектор Лемм, арестует кровавого злодея по горячим следам. Или даже не арестует, а застрелит, выйдя из схватки с Вулком победителем!

– Ваше благородие, а мне триста тыщ когда дадут? – заныл старик, цепляясь за Лемма.

Тот брезгливо сказал:

– Старче, убирай свои мослы, пока я не велел тебя в каталажку запереть.

Хныча, бомж отошел в сторону. Старший инспектор вынул пистолет и проверил – обойма была полной. Если он оповестит своих подчиненных, что знает, где скрывается Вулк, ему придется проводить операцию по захвату. И не факт, что именно он будет тем, кто схватит или застрелит маньяка. И слава достанется рядовому полицейскому, как, кстати, и награда, о которой вещал старик.

А ведь единственный герой – это он, Патрик Лемм. Он станет всеобщим любимцем, когда в одиночку положит конец бесчинствам Вулка. Он застрелит его, даже если это и не будет необходимо. Выпустит в лицо этой твари всю обойму: такова расплата за обещания убить Дорочку и Маришу. Газеты объявят его триумфатором, Кранаха вышибут из полиции, а он сам сможет принять предложение и уйти на повышение в министерство, оперативная работа не по нему. А там не за горами и выборы в парламент, можно обеспечить себе теплое местечко в правительственной партии или даже рассчитывать, к примеру, на пост министра внутренних дел.

Лемм заявил подчиненным, что ему нужно отлучиться на некоторое время, и направился к складским помещениям заброшенного кирпичного завода. Оказавшись около проломленной двери, он вынул пистолет, снял его с предохранителя и, не дыша, шагнул во тьму.

В нос ему ударил запах гнили, мусора и тухлой воды. Лемм был начеку, он не позволит Вулку скрыться. Старший инспектор увидел на полу распластанную фигуру, вокруг нее горели толстые желтые свечи. Маньяк нанес еще один удар!

Лемм приблизился к лежащей фигуре. Вулк хитер и может прикинуться трупом. Старший инспектор пнул ногой тело и сказал:

– Эй, все в порядке?

В этот момент что-то свистнуло, Лемм ощутил удар по голове и повалился навзничь. Когда сознание вернулось к нему, он понял, что лежит на полу, его руки обвивает тонкая, но прочная веревка, концы которой продеты через металлические, вмонтированные в доски скобы. Лемм ощутил холод – он был полностью раздет, и в довершение всего – рот залеплен скотчем. Вокруг него сияли десятки свечей. Старший инспектор попытался пошевелиться, но это у него не вышло.

Глаза нестерпимо резало, Лемм заметил, что к нему придвинулась темная фигура. Он разглядел темный плащ и длиннополую шляпу. Вулк!

– Привет, старший инспектор! – послышался угрожающий свист. – Ты в очередной раз проявил свою феноменальную тупость! Как же легко удалось обвести тебя вокруг пальца и сыграть на твоем тщеславии! Я так и знал, что ты пожелаешь поймать меня в одиночку. А вместо этого я поймал тебя!

Лемм задрожал и попытался закричать. Изо рта вырвались приглушенные стоны и хрипы. Вулк подошел к нему вплотную – в руках он держал саквояж. Старший инспектор разглядел на его боках капли засохшей крови. Вулк поставил саквояж на пол и раскрыл его. Рука в перчатке нырнула внутрь, сверкнул скальпель.

– Это будет еще одно убийство за одну ночь, в полном соответствии с историческими событиями, – пояснил глухо маньяк. – Если ты помнишь, 25 ноября 1923 года я убил сразу двух проституток. Ты вполне подходишь на эту роль, Лемм. Ты готов продать себя ради жалкой славы. И клянусь тебе, завтра ты станешь известен. Очень известен! Ты – очередная жертва Вулка!

Патрик Лемм попытался выдернуть из пола железные скобы, но у него ничего не получилось. Вулк пояснил:

– Здесь обычно проходят черные мессы и прочие сатанинские ритуалы для задабривания сил зла и оживления мертвых. На твоем месте уже побывало несколько несчастных, которые были принесены в жертву обитателям ада. Ну что же, Лемм, прежде чем вынуть твое сердце, я раскрою тайну. Ты ведь хочешь знать, кто я?

Лемм отчаянно замотал головой и заизвивался, послышалось приглушенное: «Нет!»

– Ты не хочешь? – разочарованно протянул Вулк. – Как же так! Ты ведь заявлял, что изловишь меня, Лемм! Но вышло наоборот – я заманил тебя в ловушку, и это при том, что весь Ист-Энд оцеплен полицейскими! Ты, как приговоренный к смерти, заслуживаешь последнего щедрого дара от палача. Смотри!

Вулк медленно снял шляпу – голова убийцы была скрыта тонкой черной маской. Он стянул и ее. Лемм зажмурил глаза, он не хотел видеть лица убийцы. Пока он его не видел, имеется шанс, что Вулк раздумает убивать его!

Маньяк приблизился к Лемму и со всей силы вонзил скальпель тому в предплечье. Старший инспектор закричал и открыл глаза. В потоке неяркого, колеблющегося света свечей Лемм видел Вулка – фигуру в черной плаще. Он разглядел его лицо!

Глаза Лемма расширились от страха и удивления, он попытался что-то произнести, и в ту же секунду удар скальпелем лишил старшего инспектора жизни.

Четверть часа спустя Вулк покинул старый склад. Он сделал все, что хотел. На этот раз он был без черного плаща и шляпы, которые спрятал в саквояж. Там же покоилось сердце и прочие внутренности, вырванные из груди старшего инспектора Лемма, чье истерзанное тело лежало на полу склада.

В проулке он заметил одинокую фигуру бородатого старика в шинели. Тот, заметив его, боязливо спросил:

– Вы из полиции? Мне надо вам кое-что сообщить! Этот странный тип заплатил мне, чтобы я нашел старшего инспектора Лемма и сказал ему, что видел, как на склад зашел Вулк. Он дал мне много денег!

Дрожащей рукой старик вытащил из кармана шинели смятые ассигнации.

– Ведь с инспектором все в порядке? – пролепетал старик. – Скажите, что это так!

Человек приблизился к старику вплотную и прошептал:

– Я же просил тебя никому не говорить о том, что тебе пришлось сделать! Но ты не послушался меня! Я не могу оставить такого опасного свидетеля, старик!

В ужасе бомж заметил, что в левой руке человек, вышедший со склада, держит объемный саквояж, а в правой… Скальпель! Его ботинки были забрызганы кровью. Старик, отпрянув, попятился. Убийца метнулся к нему и всадил нож бездомному в сердце. Тот пошатнулся и упал на грязный асфальт. Вулк нанес еще пять ударов и, убедившись, что старик умер, выгреб у него из кармана деньги.

Свидетелей не осталось! Насвистывая шлягер двадцатых годов, убийца швырнул скальпель в канаву, заполненную вонючей водой, и отправился к отдаленным голосам и зыбкому свету фонарей.

Дана

25 – 28 ноября

Тем утром, когда поезд привез нас из провинции в Экарест, все газеты сообщали об одном и том же: предыдущей ночью Вулк совершил целых четыре убийства. Одной из его жертв стала хозяйка небольшого магазинчика в Ист-Энде, а вот среди прочих был… старший инспектор Патрик Лемм, который возглавлял следственную бригаду по поимке Вулка. Лемма хватились под утро, когда его не нашли ни на месте первого убийства, ни в управлении, ни дома. Никто и предположить не мог, что Вулк заманил его в ловушку, когда на старом складе заброшенного кирпичного завода было случайно обнаружено бездыханное тело. «Королевский Сплетник» разместил эксклюзивные фотографии с места происшествия – Вулк вырезал у инспектора сердце, а кровью на стене начертал: «Каждого, кто попытается поймать меня, постигнет подобная участь. Ибо я пришел в этот мир из преисподней не для того, чтобы полиция арестовала меня. Инспектор Кранах, скоро я разделаюсь и с тобой! Вулк».

Убийство Лемма вызвало подлинный шок. Все задавались вопросом, как убийца мог покинуть Ист-Энд, который в ту ночь был наводнен полицией. После обнаружения тела хозяйки магазинчика в Ист-Энд стянули все силы столичной полиции и проверяли документы каждого, кто покидал этот район. Тех, у кого документов при себе не было, задерживали.

Инспектору Кранаху было вновь поручено вести расследование, он на пресс-конференции заявил, что поймает маньяка и тот понесет заслуженное наказание за убийство коллеги, «талантливого старшего инспектора Лемма».

– Кира Артемьевна, мы должны что-то предпринять, – заявила я. – Мы знаем, что Вулк – не кто иной, как бежавший из тюрьмы Климович.

Кира заявила:

– Я с вами согласна: полиция должна узнать правду, но я сомневаюсь, что мы обязаны ставить в известность общественность, в особенности типов, подобных журналисту Бурмистрову. Он же сделает из этой ценнейшей информации дешевую сенсацию, которую попытается продать с наибольшей для себя выгодой. Мы обратимся к моему непосредственному начальнику, профессору Норберту Штайну. У него имеются знакомства среди высших чинов МВД.

Я не имела ничего против утреннего визита к профессору Штайну. Он был всемирно известным ученым, галантным джентльменом и мог дать отличный совет.

С центрального железнодорожного вокзала мы на такси отправились в Институт имени Фрейда. Первой, кого мы увидели в коридорах этого мрачного здания, была Виолетта Лурье. Судя по всему, ее простуда прошла без следа – доктор выглядела на редкость здоровой. Мы с Кирой переглянулись: как сообщить красавице, что ее папаша все еще жив?

– Дорогая, – пропела профессорша, – мы хотели бы рассказать вам кое-что…

Виолетта, державшая в руке свежий выпуск «Королевского Сплетника», грустно произнесла:

– Как прошла ваша поездка в тюрьму, где был расстрелян мой… Вулк Климович? Вы читали о новых убийствах? Это так ужасно! Но я рада, что следствие вновь поручено инспектору Кранаху.

При упоминании имени небритого мрачного полицейского Виолетта чуть порозовела. Вот это да! Она, часом, не влюблена ли в Кранаха? Мне он показался человеком с ершистым характером. Но, судя по всему, Виолетте такие нравятся.

Кира увлекла Виолетту за собой, и мы отправились в кабинет к профессору Штайну. Тот немедленно согласился принять нас. Мы расположились в мягких креслах, профессор потчевал нас черным кофе с овсяным печеньем.

– Чем могу вам помочь, дамы? – сложив руки лодочкой, спросил он с тонкой улыбкой.

Его блекло-зеленые глаза за стеклами очков выражали затаенную тревогу. Я открыла рот, чтобы выпалить: Вулк Климович на самом деле жив! – но Компанеец опередила меня. Она потрепала Виолетту по руке и сказала:

– Дорогая, вам нужно крепиться. То, что мы сообщим, возымеет на вас ужасное воздействие, я в этом не сомневаюсь. Однако я всегда придерживалась мнения, что лучше знать горькую правду, чем тешить себя сладкой ложью.

– Что случилось, Кира Артемьевна? – нетерпеливо спросил профессор Штайн.

Виолетта исподлобья посмотрела на Киру, и мне вдруг подумалось: она все знает! Я прогнала от себя эту глупую мысль – конечно же, Виолетта не имеет ни о чем ни малейшего понятия, ведь только мы с Кирой беседовали с бывшим палачом Брониславом Клопперсом, который тут же приказал долго жить.

Профессорша несколько раз обрывала начатые предложения и ерзала в кресле. Штайн и Виолетта непонимающе и с осуждением смотрели на нее.

Я пришла Кире на помощь и без всяких сантиментов рявкнула:

– Виолетта, ваш отец, Вулк Климович, не был расстрелян в 1985 году. Ему удалось бежать накануне казни, и не подлежит сомнению, что это он ответственен за убийства в Экаресте!

В кабинете повисла напряженная тишина. Профессор неловким жестом снял очки, те упали на стол; Виолетта, чье лицо походило на маску, произнесла с запинкой:

– Дана, я не ожидала от вас столь идиотских шуток. Мой отец давно мертв.

– В том-то и дело, что нет! – влезла в разговор Кира, вновь обретшая свое неиссякаемое красноречие. – Мы говорили с палачом тюрьмы Клопперсом, он поведал нам о том, что Климович бежал из тюремного лазарета. Мы обнаружили в тюрьме косвенные улики – могилу с неправильным номером, например.

Норберт Штайн в замешательстве проговорил:

– Кира Артемьевна, я не ставлю под сомнение тот энтузиазм, с которым вы подошли к изысканиям в тюрьме, где сидел Климович, я помню, что его личность чрезвычайно занимала вас еще в те дни, когда мы проводили его тестирование на предмет вменяемости, однако… Absit verbo invidia…[20] Однако я не могу поверить в то, что вы говорите, ведь нет ни единого доказательства…

Я схватила «Сплетник», лежавший на столе, и завопила во все горло:

– А это, по-вашему, не доказательство? Маньяк открыто заявляет, что он – воскресший Климович, и все считают сие пустой фразой. Он и есть Климович, только не восставший из недр ада, а живой и невредимый и в течение последних двадцати лет скрывавшийся от правосудия.

– Но Вулк также утверждает, что он – воплощение Сердцееда, коим Климович быть никак не может, – мягко заметил профессор Штайн. – Видно, что это тип – non compos mentis[21].

Он говорил со мной, как с одним из своих сумасшедших пациентов.

– Не исключаю, что Климович в действительности является потомком Сердцееда, – заявила Кира. – В любом случае, ссылка на маньяка из 1923 года придает ему большую значимость в собственных глазах. Вы ведь знаете, дорогой Норберт, на месте убийства, совершенного Вулком, были обнаружены отпечатки пальцев Климовича, а в коробке с сердцем, присланном в редакцию «Королевского Сплетника», его волос, что подтвердила генетическая экспертиза. Вы, как блестящий ученый, всегда ратовали за то, чтобы учитывать эмпирические факты, и вот они перед вами: все вопиет о том, что Климович жив, но никто не хочет верить в это. И тем не менее это так!

Страстный монолог произвел на профессора Штайна впечатление, он взял трубку и набрал номер:

– Приемная министра внутренних дел, отлично! Я – профессор Норберт Штайн, директор Института судебной психиатрии имени Фрейда. Мне требуется как можно скорее переговорить с господином министром. Дело не терпит отлагательств. Буду вам очень признателен!

Тот день завершился вовсе не так, как я себе воображала: а мне ведь так хотелось насладиться пенистой ванной и бутылкой белого вина! После посещения профессора мы с Кирой распрощались, я поехала в студию: верная Веточка была ужасно рада меня видеть, она подготовила мне все материалы по программе – моя поездка в край вулкодлака пришлась на выходные.

– Веточка, я знала, что могу положиться на тебя, – похвалила я ее, и моя помощница зажмурилась от счастья. Ей, как и кошке, требовалось несколько добрых слов. Выходить в эфир и беседовать с одним из столичных модельеров у меня не было ни малейшего желания, но долг превыше всего. После завершения передачи я в сопровождении Веточки отбыла домой. Малышка по дороге задавала вопросы о моей поездке, но я не стала пугать ее теми фактами, которые мы раскопали в тюрьме, зато всласть наиздевалась, пересказав историю о вулкодлаке, услышанную от шофера. Веточка дрожала всем телом и едва не плакала, то и дело спрашивая:

– Дана, скажи, что это неправда! Я ведь знаю, что это выдумка! Вулкодлаков не бывает!

Позволив Веточке готовить ужин и наказав ей не отвечать на телефонные звонки и не соединять меня ни с кем, и уж точно не с Кирой Компанеец, я поднялась на второй этаж, напустила в ванну горячей воды, развела пену и приготовилась к райскому наслаждению, как вдруг квартиру огласил истошный вопль. Кричала Веточка.

В чем мать родила я выскочила из ванной комнаты и, опасаясь самого худшего (кто знает, может, Вулк напал на мою помощницу и сделал из нее стейк по-шотландски!), прибежала на кухню. Веточка была жива и невредима, но очень сильно напугана. Трясущейся рукой она указала на посылку, которая лежала на барной стойке.

– Ее только что принес курьер, – промямлила она. – Адресована тебе, но я решила вскрыть. Извини меня, Дана!

И она залилась слезами, а потом грохнулась в обморок. Уложив несчастную на софу в гостиной, я проинспектировала содержимое коробки. В ней лежало человеческое сердце, которое, как гласила приложенная записка, принадлежало Патрику Лемму. Не медля я вызвала полицию и, натянув халат, уселась рядом со стонущей Веточкой. Панический ужас охватил меня.

На следующий день меня в числе прочих пригласил к себе инспектор Кранах. Он просил явиться к нему на квартиру. Там я столкнулась с Кирой и Виолеттой, а также с симпатичным блондином Мареком.

Кранах жил среди книг (в основном трудов по криминалистике и психологии) и компакт-дисков (джаз и соул). Он устроил Кире и мне форменный допрос. От его внимания не ускользнула ни одна мелочь. Под конец он осчастливил нас новостью.

– Мне два часа назад звонили из министерства, Раппорт отстранен от занимаемой должности, – произнес Кранах. Помолчав, он сказал: – Вы оказали следствию неоценимую помощь…

Кира и я заулыбались: все же признание собственных заслуг всегда льстит.

– Но отныне вы выходите из игры и перестаете совать нос в чужие дела, – отчеканил инспектор. – Климовичу не составит труда разделаться с такими дилетантками, как вы.

– Мы не дилетантки, – возмутилась я. – Если бы не мы, следствие все еще топталось бы на месте…

Кранах строго посмотрел на меня и заявил:

– Никаких возражений я не приемлю. Старший инспектор Лемм, да найдет он покой в царстве теней, тоже решил отличиться, ему хотелось славы, а вместо этого он из-за собственной глупости стал жертвой маньяка.

– Не любили вы коллегу, – фыркнула Компанеец.

Кранах сверкнул глазами и процедил:

– Дело не в любви, а в том, чтобы каждый знал свое место. Ваше место, Дана, в студии за микрофоном, ваше, госпожа профессор, в тиши институтского кабинета. Я достаточно компетентен, чтобы обойтись без посторонней помощи!

Хамские слова Фердинанда Кранаха возмутили меня до глубины души. Мы с Кирой посмотрели друг на друга и чуть заметно ухмыльнулись. Как бы не так! Если этот мужлан думает, что сумеет воспользоваться плодами нашего совместного расследования, то глубоко ошибается! Пусть рыщет по Экаресту и ищет Вулка, но и мы займемся тем же самым! И знать ему об этом вовсе не обязательно.

Мы покорно закивали головами, как будто соглашаясь с каждым его словом. Звякнул телефон, Кранах поднял трубку, я, заявив, что мне требуется посетить ванную комнату, вышла в коридор. Для убедительности хлопнув дверью и пустив струю воды из крана, я проскользнула в одну из комнат. Спальня инспектора. Кто бы мог подумать, что он так любит свою мамочку, – на стене висела фотография красивой женщины, одетой по моде начала семидесятых.

Из спальни я пробралась в смежный с ней кабинет. Меня поразили два больших деревянных комода, в которых в старых библиотеках обычно хранят книжные картотеки. Похоже, у инспектора Кранаха имеется своя собственная коллекция – но чего?

Я выдвинула один из ящичков и мельком просмотрела содержимое – вырезки из старых газет, библиографические указатели, фотографии… На одной из фотографий была изображена бедно обставленная комната, и я вспомнила, где видела этот мотив: в Интернете, на сайте, посвященном жертвам Сердцееда. Так и есть, инспектор Кранах собирает все, что связано с убийствами в 1923 году.

И не только с ними – во втором комоде была рассортирована информация о Вулке Климовиче и его жертвах и процессе над ним. Вот это да, оказывается, хобби Кранаха – два кровавых Вулка! Странно только, что он никогда не говорит об этом. Чтобы собрать такое количество материалов, требуется много лет и кропотливая работа. Неужели Кранах до такой степени увлечен этими двумя сумасшедшими, что вырезает из газеты каждую статью, в которой о них идет речь? Это уже похоже на манию!

– Что вы здесь делаете? – раздался грозный окрик, и я, подпрыгнув, обернулась.

На пороге стоял Фердинанд Кранах, я судорожно пыталась закрыть ящик, но его, как назло, заело. Инспектор подошел ко мне, грубо оттолкнул и задвинул ящик.

– Не стоит выдумывать очередную ложь, – он схватил меня за руку и выволок из кабинета. Закрыл его, а ключ положил в карман. – Вам и госпоже Компанеец пора уходить.

– Скажите, инспектор, почему вы уделяете такое повышенное внимание двум Вулкам и их преступлениям? – поинтересовалась я.

Кранах пристально посмотрел на меня и сказал:

– То, что я сейчас скажу вам, прошу сохранить в тайне. Моя мать Эльзбешка… стала одной из жертв Климовича!

Я глуповатым тоном произнесла:

– Я не знала, инспектор… Мне очень жаль!

– Мне тоже! – отрезал он и со всего размаху закрыл дверь кабинета.

Мы с профессоршей ретировались.

– Кранах не отличается хорошими манерами, – произнесла я, массируя запястье, на котором выделялись синие пятна – следы железной хватки инспектора. Впрочем, я понимала его недовольство моим любопытством. И его одержимость Вулком.

Кира подлила масла в огонь:

– А вы, Дана, заметили, что он выбросил из квартиры только нас, а Виолетта осталась? Они быстро нашли общий язык. И вообще, такое впечатление, что они старые знакомые.

– Ну это вряд ли, – ответила я. – Кранах познакомился с ней совсем недавно.

Я предложила Кире подвезти ее до института. Когда я затормозила на одном из перекрестков, дожидаясь зеленого сигнала светофора, произошло невероятное – профессор вылетела из салона и понеслась по трассе к тротуару. Не понимая, что случилось, я бросилась за ней.

– Кира Артемьевна, вы что, спятили! – орала я. Машины отчаянно сигналили – еще бы, мое авто блокировало движение. Я настигла профессоршу около газетного киоска.

– Вот, смотрите! – ткнула Кира пальцем в большой плакат, на котором была размещена огромная цветная фотокопия первой страницы последнего выпуска «Королевского Сплетника». – Я увидела это из салона.

Со стороны дороги доносились призывные гудки и яростные ругательства, но меня это больше не занимало. Буквы, с которых словно стекали капли крови, складывались в заголовок: «ВУЛК КЛИМОВИЧ ЖИВ! Откровения Вулка: знаменитый маньяк дал эксклюзивное интервью нашему корреспонденту Траяну Бурмистрову. Вулк открыл тайну своей личности – он – ВУЛК КЛИМОВИЧ, бежавший двадцать лет назад из тюрьмы накануне расстрела. Власти скрывали этот вопиющий факт в течение долгих лет, и только благодаря нашему корреспонденту это стало известно общественности. Вулк заявляет: «Я БУДУ УБИВАТЬ И ЕСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ СЕРДЦА, И НИКТО НЕ СУМЕЕТ МЕНЯ ОСТАНОВИТЬ!!!»

Чувствуя, что колени у меня подгибаются, я облокотилась о прилавок и прошептала:

– Дайте мне свежий номер «Сплетника»!

Молоденькая продавщица развела руками и сказала:

– Все расхватали еще утром. Обещали подвезти допечатку через часок. Народ словно взбесился – еще бы, там такое пишут!

Заметив, что продавщица сама читает «Королевский Сплетник», я перегнулась через прилавок и схватила газету.

– Эй, дамочка, ты что себе позволяешь! Отдай немедленно газету! Держи воровку! – завопила девица.

Мы с профессоршей ринулись к моему автомобилю, позади которого образовался приличный хвост машин.

– Уносим ноги, вернее, колеса! – я прыгнула за руль. У машины возникло перекошенное личико продавщицы. Она забарабанила по стеклу, крича:

– Отдай газету! Я твой номер запомню и в полицию сообщу! Гадюка!

Я газанула, оставляя позади истерично кричащую продавщицу из газетного киоска. Мы неслись по улицам Экареста.

– Наш знаменитый журналист Траян Бурмистров, который уже не в первый раз становится автором сенсационных репортажей, как, впрочем, и жертвой неприкрытой агрессии инспектора Фердинанда Кранаха, снова возглавившего следственную бригаду по поимке Вулка, раскрыл тайну личности этого великого маньяка, – читала Кира. – Боже мой, так и написано – «этого великого маньяка», как будто речь идет о заслуженном ученом-физике или почтенном писателе!

– Дальше! – прервала я кудахтанье Киры.

Злость охватила меня. Как толстяк Траян, который сто раз, встречаясь со мной на светских раутах и тусовках, предлагал мне переспать, искренне полагая, что он мечта любой женщины, смог узнать о том, что Климович жив?

Следующие строчки сразили меня наповал.

– Великий маньяк связался с Траяном и поведал ему о своем побеге из самой тщательно охраняемой тюрьмы за два дня до расстрела двадцать лет назад, – читала профессор. – Вулк Климович, которого все считали мертвым, на самом деле жив! И продолжает свое кровавое дело! «Ибо сущность моей жизни – сеять смерть, – так заявил господин Климович Траяну. – И никто из жителей Экареста не может быть застрахован от того, что я не приду к нему ночью со скальпелем. Я – повелитель страха!»

* * *

Траян Бурмистров был чрезвычайно доволен происходящим. После того как он получил посылку от Вулка с человеческим сердцем, что положило начало серии статей о зверствах маньяка, тираж «Королевского Сплетника» возрос на тридцать семь процентов. А независимый журналистский комитет, спонсируемый из капиталов покойного олигарха Аристарха Богдановича, объявил о присуждении Траяну престижной премии Цицерона – «за отстаивание прав средств массовой информации доносить до народа истину и высочайший профессионализм». Бурмистров был на седьмом небе от счастья, а газеты, в том числе и «Сплетник», оповестили читателей о том, что «Траян стал Цицероном!».

Скрежеща зубами, Траян был вынужден наблюдать за тем, что Кранах снова возглавил следственную бригаду. Он надеялся, что инспектора выбросят из полиции за рукоприкладство, однако вместо этого его поощряли! Бурмистров неустанно звонил своим могущественным друзьям из правительства и парламента, напоминая, что он постоянно заботится об их интересах и регулярно упоминает их имена в самых положительных тонах в «Сплетнике», и намекал, что ждет от них услуги – жестких мер в отношении Кранаха.

Вечером двадцать седьмого ноября Траян вернулся домой около половины десятого. К нему с урчанием кинулись его любимицы – персидские кошки. Этих зверей у Бурмистрова было восемь. Он обожал их и был уверен, что кошки намного лучше людей. Траян много времени проводил в редакции, поэтому он нанимал бывшую учительницу литературы, которая заботилась о его четвероногих питомицах и выполняла все их прихоти.

– Вот и папочка пришел, – произнес Траян, с умилением гладя кошек, которые, урча, терлись о его ноги.

Учительница подробно поведала Траяну о том, что произошло в течение дня – какая из кошек сколько раз ела, ходила в туалет и как долго спала. Бурмистров, оставшись доволен, отпустил свою кошачью помощницу и отправился на кухню. Кошки стаей устремились за ним. Бурмистров распахнул холодильник и вытащил огромный окорок. Кошки замяукали, Траян, отрезав несколько сочных ломтей, бросил их своим любимицам.

Раздалась мелодичная трель телефона. Траян прикинул в уме, стоит ли ему брать трубку. Наверняка главный редактор, хотя не исключено, что это один из осведомителей. Траян взял трубку на двенадцатом звонке.

– Ну что еще, – буркнул он. – Кто это?

– Траян, – прошелестел бесплотный голос. – Добрый вечер!

Бурмистров не узнал звонившего. Вроде бы не мамочка, не одна из его теток и не бывшая любовница. Тогда кто – соседи? С ними Траян никогда не общался и даже, столкнувшись в лифте, не здоровался – положение звезды обязывало! Значит, это один из поставлявших ему сведения из криминального мира спиногрызов.

– Привет, – ответил Бурмистров. – Сколько раз говорил, что первым делом следует представляться, чтобы я знал, с кем имею дело! Я что, могу всех вас запомнить?

Голос прокаркал:

– Меня зовут Вулк. Я хочу предложить тебе сделку, Траян. Тебе ведь понравился мой подарок, не так ли?

Внезапно Бурмистрову сделалось холодно от страха. Вулк! Неужели это в самом деле маньяк, который зверствует в столице? Или кто-то глупо шутит?

– Я вам не верю, – произнес Траян, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Никакой вы не Вулк!

– Я бы на твоем месте тоже не поверил, – прогудел голос. – Ты получишь совсем скоро еще один подарок и убедишься в том, что я говорю правду. Я позвоню тебе снова, Траян!

Связь прервалась, Траян в задумчивости положил трубку и отправился к кискам, которые жадно требовали новой подачки. Прозвенел домофон, Бурмистрову доложили, что срочная служба рассылок принесла ему пакет.

Журналист впустил курьера, расписался в получении и взял небольшую посылку, завернутую в серую бумагу. Корявый почерк был ему знаком – такие же буквы украшали посылку, в которой лежало сердце. Траян осторожно вскрыл пакет и обнаружил коробочку, на дне которой покоилась слизистая кровавая масса. Бурмистров обнюхал ее и пришел к выводу, что это печень.

Протренькал телефон, и Траян быстро схватил трубку.

– Ну что, ты получил мой подарок? – спросил знакомый голос. – И задаешься вопросом, что это? Утолю твое любопытство – это часть тела покойного старшего инспектора Лемма. Его печень. Теперь ты веришь моим словам?

Траян ощутил головокружение. Какая редкостная удача – маньяк звонит ему домой! Из этого получится сенсационная статья!

– Я верю! – произнес, запинаясь, Бурмистров. – Вулк… Господин Вулк, я вам верю!

– Вот и хорошо! – собеседник расхохотался. – Я хочу сообщить кое-что занятное, Траян. Как ты думаешь, кто я?

– Вы – один из самых знаменитых в нашей стране убийц, – ответил Траян осторожно.

Он не знал, к чему клонит Вулк. Ни в коем случае нельзя злить его, чтобы он не повесил трубку. Подобные типы себялюбивы до ужаса, их следует хвалить и восторгаться страшными деяниями.

– Я не об этом! – прервал его Вулк. – Ты знаешь, кто я на самом деле такой? Я могу сообщить тебе свое имя, Траян, и ты завтра напечатаешь это в «Сплетнике». Более того, я дам тебе интервью, в котором поведаю о своих планах на будущее!

– Господин Вулк, – залепетал Траян, – вам не стоит беспокоиться, я сделаю все, чтобы наши читатели узнали в подробностях о вашем звонке. Но скажите – неужели то, что вы мне прислали, это… это печень старшего инспектора Лемма?

– Я – повелитель страха! – взвыл Вулк. – Лемм был туп как пробка, к тому же путался под ногами. С Кранахом намного приятнее иметь дело. Впрочем, насколько мне известно, ты имеешь на Фердинанда зуб? Ну ладно, об этом мы еще поговорим. Я обещал тебе открыть свое подлинное имя. Меня зовут Вулк Климович!

– Но он был расстрелян в… в 1985 году, – вставил Траян. – И это общеизвестно…

Собеседник загоготал, и от этого смеха у Траяна застыла в жилах кровь.

– Почему ты так в этом уверен? – заявил он. – Все, что тебе известно, так это сообщение из тюрьмы, в которой Вулк ждал расстрела. Но до этого не дошло, потому что он сбежал!

– Сбежал? – тупо спросил Бурмистров. – Но ведь было объявлено, что приговор привели в исполнение…

– Чтобы скрыть правду от властей и населения, – ответил Вулк. – Твоя подружка герцогиня Дана вместе с профессоршей Компанеец сунули нос в это дело. Им известно, что я жив, и властям теперь тоже. Но они по-прежнему не считают нужным сообщать об этом народу. Поэтому ты должен сделать это, Траян!

Через двадцать минут Бурмистров, пожелав маньяку «доброй ночи», повесил трубку. Тот сообщил ему массу занимательного. И похоже, что все это было правдой. Бурмистров вернулся на кухню, желая сделать пару фотографий посылки Вулка, но вместо этого узрел пустую коробку, которая валялась на мраморном полу. Кошки вились рядом.

– Что вы наделали! – произнес Траян. – Залезли на стол и закусили печенью старшего инспектора Лемма! Красавицы мои, вам же нельзя есть сырое мясо!

О том, что его кошки слопали бренные останки Патрика Лемма, Траян, беседуя с главным редактором, предпочел умолчать. Для статьи и распечатки интервью с Вулком ему понадобилось около трех часов, и в начале первого он в изнеможении откинулся на спинку кресла – новый номер «Королевского Сплетника» был готов к печати.

Интервью с Вулком побило все рекорды – газету пришлось в срочном порядке допечатывать, ибо номера исчезли из киосков еще до полудня. На редакцию обрушилась лавина телефонных звонков, а Траяна посетили представители Министерства внутренних дел и двух спецслужб. Бурмистров задействовал все свои связи и пригрозил разгромной статьей в «Сплетнике» о произволе властей.

– Он говорил со мной по телефону, и записей я не делал, – врал он. – Мне нечем помочь вам, господа!

Траян узнал, что его домашний номер поставлен на прослушивание. Эта новость взбесила его, потому что он ждал нового звонка от Вулка. Днем позже власти нехотя признали правоту Бурмистрова, и разорвалась еще одна бомба – пресс-служба центрального управления тюрем Герцословакии распространила коммюнике, в котором кратко сообщалось, что смертный приговор в отношении Вулка Климовича не был приведен в исполнение по причине бегства преступника. Траян отреагировал моментально – «Сплетник» на первой странице спрашивал, как долго власть будет обманывать простых граждан.

Около полудня тридцатого ноября в рабочем кабинете Траяна раздался звонок – телефонная линия была чистой, подслушивать редакцию спецслужбы не могли, потому что для этого требовалась отмашка из президентской администрации, которой, как знал от друзей в правящих кругах Бурмистров, не поступало: руководство Герцословакии не желало раздувать и без того громкий скандал, свалив всю вину на директора Раппорта.

– Траян, – прошипела трубка знакомым голосом. – Твоя статья мне очень понравилась!

Бурмистров радостно вздохнул, он привык к восторженным реакциям на свои разоблачения, но впервые его хвалил маньяк.

– У меня будет к тебе предложение, – продолжал Вулк. – Ты хочешь стать свидетелем нового убийства, Траян?

Бурмистров всегда мечтал опередить полицию и оказаться на месте преступления раньше ненавистного Кранаха. И вот Вулк предлагает ему это!

– Да, – хрипло ответил журналист. – Господин Вулк, публика в восторге от ваших откровений!

– Скажи еще, что она меня любит, – рассмеялся убийца. – Сегодня ночью я выйду на охоту. И предлагаю тебе сопровождать меня, Траян!

– Сопровождать? – тупо произнес журналист и ощутил в животе спазмы. – Господин Вулк, это для меня несомненная честь, о которой мечтает каждый репортер, но я…

– Учти, если ты кому-то расскажешь об этом, то тебе несдобровать, – сказал Вулк. – Сегодня в полночь ты должен быть в телефонной будке у кинотеатра «Герцословацкий рабочий». Я позвоню тебе туда и отдам распоряжения.

Траян, повесив трубку, никак не мог унять дрожь в пухлых руках. Он привык сочинять статейки, сидя в удобном кресле за ноутбуком в редакционном кабинете или дома, в обществе милых кисок, на мягкой софе. И вот Вулк предлагает ему… выйти на охоту! Бурмистров сразу понял, что имеет в виду маньяк – сегодня ночью он совершит новое убийство, и ему, Траяну, предлагается стать его единственным свидетелем!

Моральные аспекты журналиста не занимали. Какое ему дело до жертвы! Репортаж с места непосредственных событий – что может быть сенсационнее! И прибыльнее!

Арлена, бывшая студентка одного из экарестских театральных вузов, прошла из кухни в комнату, ногой нажала напольный выключатель, в углу засветился торшер – зеленый абажур с желтой бахромой. Арлена ненавидела этот абажур, как ненавидела и однокомнатную квартирку, в которой была вынуждена ютиться, как ненавидела все, что с ней произошло за последние два года.

Отпивая маленькими глотками какао, Арлена опустилась на прогнутый диван и задумалась. С улицы доносились пьяные голоса, она жила не в самом благополучном районе Экареста, но на большее у нее не хватало денег.

Она приехала в столицу из небольшого приморского городка, чтобы поступить в театральное училище – еще воспитатели в детском саду заметили ее страсть к представлениям, в школе Арлена обожала читать стихи перед всем классом и принимала деятельное участие в работе драмкружка. Зрители хлюпали носами, когда она играла Джульетту, и безудержно хохотали, восхищаясь Элизой Дулитл в ее исполнении.

Арлена была всеобщей любимицей, она регулярно покупала журналы, в которых печатались сплетни из мира кино и театра. Рассматривая фотографии холеных молодых женщин, читая невероятные истории их судеб (всегда с ослепительным финалом: случайное знакомство со знаменитым режиссером, съемки в популярном сериале, заманчивые предложения из Голливуда, свадьба на острове в южных морях) и, восторгаясь их образом жизни, Арлена в который раз убеждалась, что стоит ей преложить немного усилий, как вся Герцословакия капитулирует перед ее шармом.

Она окончила школу с золотой медалью и сумела убедить родителей в том, что пресная профессия юриста или экономиста не для нее. Те, души не чаявшие в единственной дочери, уступили ее требованиям, и Арлена поехала в Экарест, чтобы поступить в одно из театральных училищ: она была уверена, что не пройдет и нескольких лет, как она станет суперзвездой.

Все девять вузов отказались принять Арлену, что повергло ее в шок. Вместо нее взяли невзрачных мышек и тупоголовых красоток. Арлена, не желая расстраивать родителей, отправила им телеграмму: «Меня приняли. Остаюсь в Экаресте. Ура!» Родители немедленно прислали ей денег, на которые Арлена сняла однокомнатную квартиру на южной окраине столицы. Она мечтала о совершенно ином: собственный дом со стеклянными стенами, яхта, лимузин…

Арлена упорно осаждала кабинеты приемной комиссии, умоляя взять ее. Она не могла возвратиться в родной городок с поражением. Известный пожилой актер, который вел один из курсов, сжалился над симпатичной блондинкой, которая с маниакальным упорством поджидала его в коридорах училища. Он пригласил ее к себе в кабинет и произнес:

– Ну-с, барышня, продемонстрируйте мне ваши способности!

Арлена превзошла саму себя, декламирую монолог Офелии. Актер сидел в кресле, скрестив руки и блаженно улыбаясь. Арлена поняла – он понял, что она безумно талантлива, а если так, то он замолвит за нее словечко!

– То, что вы мне продемонстрировали, дорогая моя, – сказал актер после долгой паузы, – не поддается описанию и запоминается до конца жизни. Такое я вижу впервые!

Арлена скромно улыбнулась – ей было приятно, что столь знаменитый мастер признал ее заслуги.

– Я могу прочитать вам еще… – начала она, но актер замахал в ужасе руками и простонал:

– Умоляю вас, милочка, избавьте меня от новой пытки! У вас здоровая глотка и выразительные глаза, но таланта ни на грош! Вы думаете, что оловянный взгляд и жеманный смех вам к лицу? Вы ошибаетесь! Если бы я разглядел хотя бы толику способностей, то немедленно согласился бы взять вас на свой курс. Но вы бездарны, деточка, поэтому забудьте о сценической карьере и поступайте на юридический – в зале суда ваши обезьяньи ужимки будут более уместны!

Вердикт известного актера обрушился на Арлену как гром среди ясного неба. Она не верила ни единому его слову и, обозвав мэтра «старым козлом» и «выжившим из ума сатиром», гордо покинула его кабинет, хлопнув напоследок дверью так, что штукатурка осыпалась с потолка.

Родители позвонили ей и сообщили, что желают во что бы то ни стало навестить дочурку в столице. Соврав, что она очень много занимается, Арлена с трудом отговорила их от этой затеи, однако она знала – рано или поздно родители нагрянут в Экарест. И что тогда они увидят – свою любимицу, отвергнутую всеми вузами? Она потребовала денег и принялась разрабатывать план.

В одном из любимых ею глянцевых журналов она прочла о предстоящем приеме в честь восьмидесятилетия известной актрисы. Арлена знала, что попасть на праздник не сможет – кому она нужна без приглашения? Поэтому девушка приобрела в бутике безумно дорогое платье, которое выгодно подчеркивало все прелести ее фигуры, посетила элитный косметический салон, где оставила все деньги, присланные родителями и предназначавшиеся на полгода жизни, и отправилась к театру, где проходил бенефис.

Вереница автомобилей замерла около красной ковровой дорожки, по которой шествовали известные и удачливые. Арлена в числе прочих зевак находилась за ограждением. Воспользовавшись тем, что один из охранников зазевался, она вырвалась из толпы и присоединилась к группе блестяще одетых людей, направлявшихся к зданию театра. На пороге гостей встречала строгая дама в черно-белом брючном костюме и рыжебородый коротышка во фраке. Они одаривали всех улыбками и желали хорошего вечера.

Арлена отметила, что выглядит не только не хуже, но и намного лучше дам из мира театра и кино. Задрав голову и одарив даму презрительной улыбкой, Арлена двинулась в фойе. На приеме она сумеет завязать нужные знакомства!

– Милочка, вы куда? – процедила дама, сузив глаза.

– Вы что, не понимаете, я приглашена! – с вызовом сказала Арлена.

Бородач схватил ее под локоток и заметил:

– Тогда где ваше приглашение, прелестная незнакомка? Я знаю всех, кто имеет хотя бы малейшее отношение к этому мишурному миру, но вас я имею честь лицезреть впервые.

Арлена поняла, что ее дерзкий план на грани провала. Еще немного, и ее с позором прогонят с красной ковровой дорожки, и тогда точно придется ехать обратно к родителям. Обернувшись, Арлена бросила жалобный взгляд на гостей и увидела солидного лысого режиссера в белом смокинге с гвоздикой в петлице – его звали Ипполит Тукич, пару лет назад его фильм был удостоен приза зрительских симпатий на Венецианском кинофестивале, другой же завоевал «Крылатого льва» в Бертране, а последний шедевр был одним из фаворитов на грядущем вручении «Оскара» за лучшую зарубежную киноленту. Тукич специализировался на философских притчах с жаркими постельными сценами, Арлена отлично это помнила из многочисленных статей о нем в журналах, не так давно Ипполит развелся в третий раз и, по собственным словам, наслаждался вновь обретенной свободой.

– Я сопровождаю господина Тукича, – сказала Арлена с величием. – Или вам, милый мой, это неизвестно?

Бородач отпустил ее локоть, однако строгая дама прошипела:

– Если это так, то дождитесь Ипполита здесь. Странно, если вы с ним вместе, почему он приехал отдельно от вас?

Арлена с ужасом увидела, как режиссер приблизился к входу в театр. Дама расплылась в сладчайшей улыбке и проворковала:

– Дорогой мой! Почему ты не сказал, что прибудешь с дамой? А то она рвется на прием без тебя!

Тукич окинул оценивающим взглядом Арлену и в тон даме ответил:

– Душка, с каких это пор я должен спрашивать твоего разрешения, чтобы появиться в свете с юной красавицей? Привет, дорогая, прочему ты не дождалась, пока я за тобой заеду?

Он поцеловал остолбеневшую Арлену в щеку и, подхватив девушку под локоток, двинулся с ней в фойе. Арлена заметила кислую физиономию дамы и услышала смешок бородача.

– Господин Тукич, – зашептала сбивчиво Арлена, – я все вам объясню, это недоразумение…

Режиссер, чья рука улеглась Арлене на ягодицы, промурлыкал:

– Это не недоразумение, милая моя, а перст судьбы!

Ипполит представил всем Арлену как свою новую подругу. Девушка оправилась от шока и поняла, что добилась своего – она познакомилась с самим Тукичем! После приема, завершившегося далеко за полночь, он предложил отвезти ее домой на лимузине.

– Я живу далеко, – застенчиво ответила Арлена.

– При чем тут твой дом, дорогая! – засмеялся, ущипнув ее за щеку, режиссер. – Я отвезу тебя к себе!

Тукич обитал в старинном особняке, некогда княжеском дворце. Режиссер предложил ей шампанского, и когда Арлена отказалась, сославшись на то, что уже достаточно выпила, буднично сказал:

– Как хочешь. Тогда раздевайся!

– Что? – опешила девушка.

Тукич, хлебнув из горлышка дорогущего французского шампанского, повторил:

– Ну, стягивай свое платье, трахаться будем!

Арлена пыталась объяснить режиссеру, что благодарна ему за шикарный вечер, тот, обхватив ее, ответил:

– При чем тут вечер, у нас впереди целая ночь! И не делай вид, что не понимала, чем все закончится! Иначе зачем ко мне клеилась?

– Я позволю вам заняться со мной сексом только в том случае, если вы сделаете меня звездой! – заявила Арлена.

Тукич, запустив ей пятерню в разрез платья, ответил:

– Без проблем, красавица, ты станешь звездой, клянусь! Так как тебя, говоришь, зовут?

Она сделалась любовницей Ипполита Тукича. Арлена быстро убедилась, что режиссер не намерен выполнять своего обещания сделать ее звездой. Когда она попыталась закатить ему скандал, Тукич дал ей пощечину и процедил:

– Ты нужна мне в роли шлюхи, а актрис у меня и так предостаточно!

Арлена добилась, чтобы Ипполит переговорил со своим старинным приятелем, ректором одного из театральных училищ, и ее зачислили на курс. Режиссер позволял ей совершать набеги на магазины, не заботясь о деньгах. Арлена пригласила к себе родителей и, демонстрируя зимний сад, бассейн и пять ванных комнат в особняке «своего без пяти минут мужа», небрежно роняла, с какими знаменитостями она знакома. Родители отбыли из столицы, уверенные в том, что их дочь вот-вот станет звездой и сочетается браком с одним из самых известных режиссеров Европы.

Сокурсники относились к Арлене с нескрываемым презрением, для них она была содержанкой Тукича, не более. Арлена ни с кем не дружила, считая, что все завидуют ее несомненному таланту. Она уговорила Ипполита дать ей роль в его новом фильме, однако после двух дней изматывающих съемок он заявил:

– Ты не можешь играть, Арлена, так что забудь об этом! Я буду спать с тобой, но снимать тебя не буду!

Она закатила ему грандиозный скандал на съемочной площадке, наслаждаясь всеобщим вниманием. Обвинив прилюдно Ипполита в импотенции, алкоголизме и страсти к наркотикам, она под конец заявила:

– Если ты не дашь мне роль, я уйду от тебя!

Этот аргумент должен был сломить сопротивление Ипполита.

– Уходи, – хмыкнул режиссер, сохранявший олимпийское спокойствие во время того, как Арлена обвиняла его во всех смертных грехах. – Ты мне надоела. И я нашел другую, она и моложе тебя, и в постели лучше, и к тому же у нее настоящий дар! Я сделаю из нее звезду, а ты можешь отправляться в поломойки!

Когда Арлена, удалившись из павильона с видом королевы, вечером приехала к Тукичу домой, чтобы принять милостиво его извинения, она увидела свои чемоданы, стоявшие на крыльце. К ручке одного из них был прикреплен конверт с тысячей форинтов и записка: «Прощай, истеричка!»

Арлену отчислили из театрального института, и она была вынуждена вернуться в квартиру, которую снимала раньше. Тукич очень быстро нашел утешение в объятиях молодой девицы, которая за роль в его фильме получила приз за лучший женский образ в герцословацком кинематографе. Арлена поступила на геодезический факультет одного малоизвестного вуза и регулярно лгала родителям по телефону, что «еще немного», и выйдет фильм, в котором она играет главную роль, «а свадьба будет через два месяца». Но она знала, что ни того, ни другого никогда не произойдет…

Тем вечером, услышав звонок в дверь, Арлена посмотрела в глазок, но из-за выкрученной на лестничной площадке лампочки ничего не увидела.

– Откройте немедленно, вы нас заливаете! – услышала она сиплый голос. – Что за безобразие, потолок вот-вот рухнет!

Арлена была на ножах с соседями, поэтому распахнула дверь, желая высказать тем в лицо все, что о них думает. Едва она сделала это, как на нее из темноты бросилась фигура в черном плаще и шляпе. Руки в перчатках прижали к ее лицу платок, от которого исходил дурманящий сладковатый запах, и Арлена, не успев и вскрикнуть, потеряла сознание.

Около одиннадцати, оставив в квартире включенный телевизор, Траян выскользнул из дома через подземный гараж. Молодчики из спецслужб за ним не следят, они наверняка пьют в фургоне кофе и слушают страстные вздохи из эротического фильма, который Траян запустил на видеомагнитофоне. Бурмистров преодолел несколько кварталов пешком, сел в автобус, доставивший его к метро, проехал до станции «Кинотеатр «Герцословацкий рабочий», где без труда отыскал телефонную будку. Вандалы украли справочник, но не тронули аппарат. Часы показывали без десяти двенадцать. Бурмистров с напряжением следил за секундной стрелкой. Когда вдалеке послышались мерные удары с одной из колоколен, возвещавшие, что начался новый день, телефон ожил и пронзительно зазвенел. Траян, хоть этого и ждал, все равно испугался и подскочил от ужаса. Потной рукой он схватил трубку и произнес:

– Да!

– Молодец, Траян, – похвалил его Вулк. – Приятно иметь с тобой дело, я вижу, что не ошибся, остановив свой выбор на тебе. Ну что, готов сопровождать меня сегодня ночью?

– Готов, – ответил Бурмистров, ощущая себя в роли ученого, продавшего душу дьяволу в обмен на тайные знания.

– Идиот Кранах уверен, что я совершу сегодня новое убийство. И он прав – как и Вулк Сердцеед, я придерживаюсь особой схемы. Но Кранах ждет меня в Ист-Энде, не подозревая, что я изменил своим привычкам. После того как мы закончим разговор, Траян, ты выйдешь из телефонной будки, спустишься в подземный переход и окажешься на противоположной стороне дороги. Там начинается улица, тебе требуется дом номер семь. Первый подъезд, последний этаж. Дверь будет приоткрыта. Я жду тебя!

Через десять минут Траян оказался в прихожей квартиры на пятом этаже облезлого дома и увидел тусклый свет, который лился из зала. Журналист, цепенея от ужаса, замер на месте.

– Закрой дверь! – послышался повелительный голос.

Траян тихо прикрыл дверь и повернул ключ в замке.

– Я жду тебя! – раздался голос из комнаты. – Вернее, мы ждем тебя, ведь так, красотка?

Послышалось тихое мычание. Траян направился в комнату, зажмурившись на пороге. Ее освещал напольный торшер с нелепым зеленым абажуром с длинной желтой бахромой – подобные были в большой моде лет пятнадцать назад.

Бурмистров ахнул, увидев фигуру в черном плаще и длиннополой шляпе, – лица было не разглядеть, в руках этот субъект сжимал хирургический скальпель. Жертва, девушка лет двадцати с небольшим, сидела на стуле. Она была привязана к нему при помощи липкой ленты. Увидев Траяна, она отчаянно заверещала, ее глаза, полные слез, расширились.

– Вот мы и встретились, – прохрипел Вулк.

Он схватил девушку за волосы и поднес к ее горлу скальпель. Траян различил что-то похожее на: «Спасите меня, умоляю!»

– Добрый вечер, – произнес глуповатым тоном Траян, обращая свое приветствие поочередно к Вулку и к девушке. Страх сменился любопытством.

– Сейчас ты увидишь то, чего не видел ни один человек до тебя, – заметил Вулк.

Девушка заплакала, Бурмистров попытался успокоить ее:

– Не бойтесь, все будет хорошо, уверен, что это будет не так уж больно…

– Конечно же, это будет больно! – заявил маньяк. – Ты в подробностях опишешь то, чему станешь свидетелем.

Вулк размахнулся скальпелем, Бурмистров увидел, как лезвие вонзилось в грудь девушки, ее тонкий свитерок обагрился кровью. Журналист ощутил внезапный приступ тошноты, перед глазами пошли черные круги. Он со стоном осел на пол.

Дрожа и не отрывая взгляда, Траян наблюдал за действиями маньяка. Когда в руках Вулка появилось сердце, которое он вынул из груди жертвы, журналист охнул и опрометью бросился в ванную комнату. Его вырвало в раковину. Но его так и тянуло обратно в комнату. Когда Бурмистров вернулся туда, все было кончено – Вулк захлопывал саквояж, мертвая девица обмякла на стуле. Маньяк приблизился к журналисту и прошептал:

– Я хочу, чтобы ты не утаил от читателей ни единой детали! Именно для этого я позволил тебе наблюдать за своей работой. Мы еще встретимся, Траян! А теперь прощай!

Прошелестел плащ, загремел замок, Вулк, прикрыв тихо дверь, исчез. Бурмистров, тяжело дыша, подошел к девушке, сидевшей на залитом кровью стуле. Конечно же, ей не повезло, но что он мог сделать? А статья, которую он напишет о своем рандеву с Вулком, станет подлинным шедевром.

Всю ночь и половину следующего дня Бурмистров работал над репортажем с места событий. «Королевский Сплетник» опубликовал его, и это вызвало волну небывалого интереса. Номер смели с прилавков в течение полутора часов, а Траяна арестовали.

На допросе, который вел инспектор Кранах, Траян лгал, утверждая, что Вулк заставил его прийти на неизвестную квартиру, где он обнаружил маньяка и жертву. Его отпустили под вечер, около полицейского управления дежурили собратья-журналисты. Траян стал героем дня – у него брали интервью, расспрашивали о впечатлениях, удивлялись его смелости.

Он был на седьмом небе от счастья. Он утер нос спесивому Кранаху, и тот, как ни старался, не смог предъявить ему обвинения. За Бурмистрова вступились влиятельные друзья, и полиция была вынуждена оставить журналиста в покое.

Вулк объявился вечером четырнадцатого декабря.

– Мне понравилась серия твоих статей, – прошелестел голос в телефонной трубке. – И я хочу сделать тебе подарок, Траян! Сегодня вечером задержись в редакции, без пяти минут полночь спустись в гараж, сядь в свой автомобиль и жди моего звонка на свой мобильный. Я дам тебе инструкции.

Бурмистров, как и велел ему Вулк, допоздна задержался в редакции, а без пяти двенадцать спустился в подземный гараж. Он открыл дверцу серебристой «БМВ», уселся за руль, сладко зевнул и посмотрел на зажатый в руке мобильный телефон. Вулк сейчас позвонит. Траян испытывал страх, смешанный со сладострастием, – стать свидетелем еще одного убийства так волнующе. Да еще если это помогает увеличению тиража газеты и собственного банковского счета.

Телефон засветился синим цветом, Траян схватил его и поднес к уху.

– Господин Вулк?

В ту же секунду он услышал странный шорох, и чьи-то цепкие руки схватили его за шею. Траян замычал, телефон упал на коврик, к горлу журналиста прикоснулось прохладное лезвие. Он заметил притаившегося на заднем сиденье Вулка – фигуру в черном плаще и шляпе.

– Господин Вулк, – прошептал Траян, чувствуя, что сиденье под ним стало мокрым. – Добрый вечер! Я сделал все, как вы сказали. Куда мы сейчас поедем? Может, завернем к инспекторишке Дюреру?

– В ад! – произнес Вулк громко, и журналист услышал его подлинный голос. Он показался ему знакомым.

– Сегодня – ночь очередной жертвы, – продолжил Вулк. – И ею станешь ты, Траян! Тебе уготована знаменательная участь! Мне надоели шлюхи из Ист-Энда, но ведь ты тоже продаешься за деньги, Траян-журналист?

– Нет! – завопил тот. – Я же полностью выполнял все ваши пожелания, господин Вулк! За что вы хотите убить меня!

Вывернувшись, Бурмистров толкнул дверцу. Одной ногой он был уже на свободе, и в это мгновение в шею журналисту вонзился скальпель. Траян с глухим стоном упал на четвереньки и пополз по бетонному полу подземного гаража. Вулк настиг его. Бурмистров, ощущая неимоверную боль, посмотрел на своего преследователя – шляпа с головы Вулка слетела, маньяк неспешно стащил маску и заметил обычным голосом:

– Это будет последним, что ты увидишь в своей никчемной жизни!

Траян в потрясении замер, никак не веря, что Вулк – это…

Скальпель обрушился ему на грудь, и Траян, крякнув, умер. Вытащив с заднего сиденья «БМВ» саквояж, Вулк принялся за работу: час был поздний, а гараж пуст, и никто не мог потревожить его.

Инспектор Кранах

15 декабря

Инспектор Кранах ударил ребром ладони по столу, Марек, игравший на компьютере в «Тетрис», изобразил рвение и придвинул к себе гору из разноцветных папок.

На счастье стажера, раздался телефонный звонок, инспектор схватил трубку.

– Кранах слушает, – отозвался он сумрачно.

Марек взял трубку параллельного телефона – таково было приказание шефа.

– Здравствуй, ничтожество, – прокашлял Вулк. – Что, ломаешь голову над тем, как я могу одновременно быть живым и в то же время мертвым? Я же сказал тебе: я вечен! Мне удалось победить законы мироздания, и я вернулся с того света! Убить меня никто не может! Никто и никогда, Кранах!

Марек заметил, как Фердинанд Кранах побледнел, а вены на его шее вздулись.

– Ты – враль, Вулк, – произнес он. – Ты морочишь всем голову…

– Ты так думаешь? – утробно рассмеялся Вулк. – Наша схватка вступает в финальную стадию, инспектор! Тебе меня не остановить. Кстати, я послал тебе небольшой сюрприз, он вынудит тебя задуматься о вечном!

Вулк отключился. Инспектор выругался, в кабинет заглянул один из полицейских.

– Разговор был слишком короткий, – пояснил он, – нам удалось установить, что он звонит с северной окраины Экареста, скорее всего, из телефона-автомата…

Кранах махнул рукой, полицейский исчез. Марек осторожно спросил:

– Господин инспектор, а почему Вулк… если это Климович… говорит, что он вернулся с того света? Он же вроде бы жив? Или все-таки мертв?

Снова прозвенел телефон, Кранах моментально схватил его.

– Господин инспектор, – доложил полицейский, – на ваше имя поступила посылка. Судя по всему, от Вулка…

Кранах выбежал из кабинета, Марек, подгоняемый любопытством, последовал за ним. На первом этаже полицейского управления образовалась толпа из нескольких десятков сотрудников. Они шумно переговаривались.

– Наверняка внутренности новой жертвы… Сердце для Кранаха… Да, ему бы это не помешало, а то ведь своего нет…

Разговоры немедленно смолкли, когда Кранах, отталкивая коллег, протиснулся к столу, на котором возвышался большой картонный ящик. Курьер, которого задержали, оправдывался:

– Мое дело – развозить посылки, я не знаю, кто и когда их отправил! Обращайтесь к моему начальству. Клянусь, я понятия не имел, что это – послание от Вулка!

Все затаили дыхание, когда Кранах вскрыл коробку. Кто-то из полицейских ахнул. Инспектор извлек большой пакет, в котором покоился дар Вулка.

Курьер взвизгнул и отшатнулся, одна из женщин-полицейских потеряла сознание. Из пакета на мир таращилась отрезанная голова журналиста Траяна Бурмистрова. Остекленевшие глаза вылезли из орбит, к лиловому язык, вывалившемуся изо рта, была булавкой прикреплена записка: «Hodie Trajanus, cras nihil. Привет от Вулка Сердцееда».

Кранах поставил ее на стол и произнес насмешливо:

– Оказывается, наш Вулк – образованный парнишка! Он написал: «Сегодня Траян – завтра ничто». Как остроумно! Ну что, Траян, на этот раз ты окончательно потерял голову!

Марек со стоном осел на пол, а Фердинанд Кранах, собранный, уверенный в себе и невозмутимый, с тонкой усмешкой продолжал смотреть на ужасающий презент Вулка.

Дана

24 – 25 декабря

Я в очередной раз отвергла услуги Веточки, которая вбила себе в голову, что ей необходимо опекать меня. Дурочка готова переселиться ко мне в квартиру, чтобы, как она заявила трясущимся от ужаса голосом, защитить меня от Вулка, если маньяк надумает напасть. Я была вынуждена пойти на частичные уступки – Веточка иногда умела быть настырной.

За последние дни история, казавшаяся после нашего возвращения из тюрьмы такой простой и легко разрешимой – еще бы, требовалось отыскать восьмидесятилетнего Климовича! – превратилась в сплошной кошмар. Сначала ужасные, полные кровавых подробностей статьи Траяна, очередное убийство молодой студентки по имени Арлена, при котором Бурмистров присутствовал, откровения Вулка в «Королевском Сплетнике» и, как венец всего этого, отрезанная голова Траяна, присланная инспектору Кранаху.

Эти события породили лавину слухов – средства массовой информации словно с цепи сорвались. Кира и я стали жертвами журналистов, которые пытались взять у нас интервью. На мое счастье, начались предновогодние каникулы, и выпуски «Файф-о-клока у герцогини» временно прекратились.

Вечер двадцать четвертого декабря выдался идиллически красивым: с неба падали крупные хлопья снега, столица была расцвечена гирляндами, Экарест готовился к встрече Нового года и Рождества.

Кира и Виолетта навестили меня – я с трудом уговорила Веточку отправиться домой к матушке и братцу, однако она настояла на том, чтобы испечь шоколадный кекс и заварные пирожные. Убедив глупышку, что никакой маньяк на меня не нападет, потому что мы этой ночью будем втроем, я в очередной раз проверила все окна и двери, выложила на столик в гостиной топорик, молоток и долото, на кухне положила на видном месте три острых ножа, в спальне и ванной – по газовому пистолету и отвертке. Так я чувствовала себя немного спокойнее.

– Ах, Даночка, вы приготовили целый арсенал средств по борьбе с Вулком! – похвалила меня Кира. – Кстати, вы заметили, что Вулк пытается продемонстрировать черный юмор? Эта записка, прикрепленная к языку бедного журналиста, свидетельствует о том, что Вулк знает латынь и историю древнего мира! Бурмистрова недавно наградили премией Цицерона за журналистские разоблачения, а ведь оратору и политику Марку Туллию Цицерону, давшему имя этой награде, по приказу императора Марка Антония тоже отрезали голову, а супруга претендента на императорский престол, несносная женщина, проткнула мертвецу булавкой язык! Траян, видимо, насолил Вулку до такой степени, что он решил умертвить его таким же образом, как Август великого Цицерона!

Она, как обычно, была в отличном расположении духа, хотя время от времени я ловила на себе ее тревожный взгляд. Виолетта была подавлена и неразговорчива.

Мы отдали должное шоколадному кексу и пирожным и переключились на красное вино и мартини. Я то и дело посматривала на часы, как, впрочем, и профессорша.

Я увидела, что Виолетта судорожно кусает губы. Странная мысль мелькнула у меня в голове. А что, если после удачного побега Вулк решил наведаться к…

Звонок домофона спугнул ее. Мы в страхе переглянулись. Стрелки часов показывали три четверти двенадцатого. Самое время для визита жуткого монстра.

– Думаю, нам не стоит отвечать… – силясь изобразить из себя смелую особу, произнесла профессорша.

Я, зажав в правой руке топорик для разделки домашней птицы, а в другой – каменный пестик, которым можно без особых усилий проломить голову, взяла трубку домофона.

– Госпожа Драгомирович-Пуатье, – услышала я голос охранника, – к вам посетитель. Он настаивает, что должен видеть вас. Прикажете пропустить его?

Я хриплым шепотом спросила:

– А как он выглядит? В черном плаще и шляпе?

– Что вы! – изумился охранник. – Молодой человек, блондин, лет двадцати, в курточке и джинсах. Говорит, что его зовут Марек и он – помощник инспектора Кранаха.

– Впускайте! – облегченно проронила я, и через две минуты на пороге квартиры возник симпатичный голубоглазый стажер. Я пыталась связаться с инспектором Кранахом, но он не желал со мной говорить.

– Дана, – произнес Марек, задыхаясь, – я из управления. Вулк только что звонил!

– Что?!! – вскричали мы в три голоса.

Стажер пояснил:

– Инспектора не было, он уехал куда-то на встречу с осведомителем. А телефон зазвонил. Я снял трубку, а на проводе Вулк. Он сказал, что… что…

– Так что же он сказал, юноша! – закричала Кира.

Марек, сглотнув, пояснил:

– Он сказал, чтобы мы обратили внимание этим вечером на вас, Дана! Я позвонил инспектору на мобильный телефон и оставил сообщение. Полиция мчится сюда! Мы вас защитим!

Я повалилась в кресло. Вулк выбрал меня своей жертвой! Почему именно меня? Я посмотрела на профессоршу – он мог бы остановить свой выбор и на Кире. Или на Виолетте. Одна содействовала его осуждению, другая – его родная дочь. А я-то кто?

Когда двадцать молодчиков с автоматами заполонили мою квартиру, я ощутила что-то наподобие успокоения. Вулку до меня не добраться! Если он появится здесь, его немедленно прикончат! Только бы пережить эту ночь!

Кира и Виолетта успокаивали меня, я с радостью подумала, что судьба избавила меня от тошнотворного общества Веточки, иначе бы все носились не со мной, а с ней.

– До инспектора Кранаха все еще нельзя дозвониться, – пояснил мне Марек, подавая бокал с шипучим содержимым. – Уверен, что он вот-вот будет здесь. Дана, прошу вас, выпейте, это поможет упокоиться. Вы в полной безопасности, клянусь вам!

– Я спокойна, как африканский слон! – завопила я и швырнула бокал в стену.

Окружающие с сочувствием посмотрели на меня. Внезапно ожил телефон.

Все разом смолкли и уставились на меня. Чего они хотят?

– Дана, – кашлянул один из полицейских, – возьмите трубку.

– Не хочу! – упрямо ответила я. – Сейчас половина первого, кто мне может звонить так поздно…

Я осеклась, понимая: звонить может только Вулк. Бледнея от ужаса, я ледяными пальцами схватила телефонную трубку и просипела:

– Слушаю вас!

– Дана, как дела, тебе и твоим гостьям понравился мой шоколадный кексик? – донеслись до меня трели Веточки. – Сколько ты сегодня выкурила? Ты обещала, что будешь сокращать в день на одну сигарету!

Впервые в жизни я подпрыгнула от радости, услышав голос своей помощницы. Полицейские делали мне страшные глаза, приказывая завершить разговор. Наспех распрощавшись с Веточкой, я повесила трубку.

Он тотчас зазвонил вновь. Недалекая малышка все еще хотела узнать, пришлись ли нам по вкусу ее заварные пирожные. Я подняла трубку и сказала:

– Дорогая, пирожные тоже замечательные, просто пальчики оближешь. Но тебе пора баиньки, так что…

– Я только начинаю свой трудовой день, Дана! – прошелестело в трубке, и я со всего размаху брякнулась в кресло. Полицейские показали мне большой палец – мол, это Вулк, и один из них прошептал:

– Держите его на связи как можно дольше!

От меня требовалось ни много ни мало: всего лишь беседовать с маньяком, который грозился вынуть мне сердце!

– Кто это, ты, мамочка? – выпалила я первое, что пришло в голову.

В трубке что-то пискнуло, шепелявый голос произнес:

– Не прикидывайся дурой, Дана. Ты знаешь, кто я. Меня зовут Вулк!

Я закрыла глаза. И почему я обладаю странной способностью притягивать к себе умалишенных? Сначала неврастеничные друзья, затем ипохондрик муж, и вот – Вулк!

– Я вас слушаю, – пролепетала я и схватила со столика долото. – Чего вам надо?

Не знаю, как следует разговаривать с убийцами, но, вероятнее всего, не так, как делала это я, потому что Кира схватилась за голову и осела на ковер, а полицейские вытаращились на меня.

– Мне нужно твое сердце, Дана, и я получу его, – прохрипел Вулк. – Я убью тебя, потому что я всемогущ! Знаешь, где я нахожусь сейчас?

– Не знаю и знать не хочу, – вырвалось у меня.

– Я нахожусь в квартире новой жертвы! – проквакал Вулк. – Желаешь услышать ее? Насладись ее последними словами!

В трубке раздались шорохи, и я услышала тонкий женский голос:

– Боже, помогите мне, умоляю! Он хочет убить меня! Прошу…

Голос смолк, и я снова услышала шепот Вулка:

– Убедилась в том, что мои намерения серьезны? Как же приятно водить за нос полицию, Дана! Стоило мне позвонить и намекнуть, что я хочу прикончить великую радиоведущую, как все стадо баранов устремилось к тебе! Наверняка в твоей квартире толпится все полицейское управление Экареста. Я однажды проделал такое с тупицей Леммом. Теперь я могу, ничего не опасаясь, приняться за самое ужасное убийство!

Полицейские колдовали над аппаратами, я чувствовала, что пот льет с меня градом. Так страшно мне не было даже в школе, на выпускном экзамене по алгебре, когда я на три минуты вышла в туалет и, сидя на крышке унитазе, судорожно просматривала конспекты, предварительно спрятанные в сливном бачке.

– Рассказать тебе, что я сделаю с ней? Я взрежу ей живот и…

– Заткнитесь, извращенец! – закричала я, готовая швырнуть трубку.

– Тебе не нравится мой рассказ? – прошелестел Вулк. – Ну что же, тогда я поведаю тебе о том, что я сделаю с тобой, Дана! Я не только вырву у тебя сердце, но, как и предателю Траяну, отрежу голову, вырежу глаза и пошлю их твоим родителям.

– Он на юго-западе Экареста, – прочитала я по губам реплику одного из полицейских. – Еще сорок-пятьдесят секунд, и мы узнаем номер. Задержите его!

– Мне пора приниматься за работу, – заявил маньяк. – До скорой встречи, Дана!

Я поняла, что он вот-вот положит трубку. По нахмуренным лицам полицейских было видно, что номер они еще не определили. Внезапно в трубке что-то заскрежетало, я услышала дикий вопль и хрипы. Вулк совершил очередное убийство, и я стала его свидетелем по телефону! Слезы полились у меня из глаз. Несчастная женщина, над которой он сейчас измывается, как же мне жаль ее!

– Прошу вас, я ударила его отверткой, – раздался в трубке слабый женский голос. – Спасите меня! Он еще жив, он пытается подняться, я не могу…

– Адрес! – закричала я, воспрянув духом. Жертва оказала Вулку сопротивление! – Назовите адрес!

Ответа не последовало, в трубке послышались далекие стоны и утробные завывания.

– Номер определен, – воскликнул кто-то из полицейских. – Зарегистрирован на некую Виолу Бранднер. Вот и ее адрес: улица Рембрандта, дом 39, квартира 166. Это в Юго-Западном округе столицы!

Трубка запела короткими гудками. Я завопила:

– Ей нужна помощь! Она его ранила, но Вулк все еще жив!

Полицейские засуетились, загремели команды по рациям, которые обязывали все патрульные машины нестись на улицу Рембрандта. Интерес ко мне мгновенно пропал. Я схватила за руку профессоршу и Виолетту и сказала:

– Живо за мной, дамы! Моя машина ждет в гараже! Мы отправляемся на встречу с Вулком!

Спустившись в подземный гараж, мы уселись в мой автомобиль и понеслись по улицам ночного Экареста. Мы следовали за одной из полицейских машин, которая, оглашая окрестности воем сирен, летела в направлении юго-запада. Игнорируя правила дорожного движения, мы сопровождали ее.

– Вам туда нельзя! – ринулся нам навстречу полицейский, когда мы, бросив машину на улице, заспешили в подъезд высотного дома. Но разве он мог устоять перед тремя разъяренными женщинами? Я заметила небритую физиономию инспектора Кранаха. Наступив ему на ногу, я завопила:

– И где вы шлялись, инспектор? Вместо того чтобы ловить Вулка, вы пропадаете неизвестно где!

Кранах сверкнул глазами и, вытащив из кобуры пистолет, процедил:

– Я что, должен испрашивать у вас разрешение, госпожа радиобалаболка? Я встречался с информатором. Вам нечего здесь делать. Я всем займусь.

– Какое редкостное хамство! – закричала я и еще раз со всей силы наступила Кранаху на ногу. Он болезненно поморщился. – Вы прибываете к самому финалу, чтобы пожинать лавры победителя, инспектор. А это я беседовала с Вулком, отвлекала его внимание, и именно благодаря этому женщине удалось ударить его в спину отверткой!

– Вас наградят почетной грамотой за добровольную помощь столичной полиции, – нагло ответил он и побежал вверх по лестнице. Мы последовали за ним. На седьмом этаже, около двери, обитой рыжей клеенкой, с белыми цифрами «166» толпились полицейские. Кранах, держа пистолет наготове, ногой выбил дверь. Полицейские ввалились в квартиру, мы последовали за ними.

Миновав небольшой коридор, мы попали в зал. Я заметила в мягком кресле сгорбленную женскую фигуру в потрепанном махровом халате – несчастная прижимала к окровавленной груди ладони и хрипела.

А на выцветшем ковре, лицом вниз, лежал Вулк – субъект в черном плаще с алой прокладкой, широкополая шляпа валялась рядом, видимо, сбитая во время борьбы. Лицо Вулка было затянуто черной шерстяной маской, а в правой руке в перчатке он сжимал окровавленный скальпель. Из-под левой лопатки Вулка торчала желтая рукоятка отвертки.

– Женщина еще жива, но она потеряла очень много крови, – сказал один из полицейских. – Срочно прислать сюда врачей, ее нужно немедленно доставить в реанимацию. Он нанес ей серию ударов скальпелем в живот и в область груди. Судя по всему, задеты печень и легкие.

Профессорша схватила меня за руку и прошептала:

– Боже, вот он, Вулк! Но кто же он на самом деле?

Виолетта прислонилась к косяку и неотрывно смотрела на распластавшееся тело маньяка.

– Что делают посторонние на месте преступления? – спросил кто-то, но Кранах резко ответил:

– Оставьте их в покое, они со мной!

Он склонился над Вулком и сказал:

– Он мертв. Последняя жертва засадила ему в сердце отвертку. О, Вулк! Вот ты и мертв – на этот раз наверняка!

– Инспектор, – воскликнула я, – создается впечатление, что вы необычайно трепетно относитесь к Вулку. Вы должны вообще-то быть ему признательны, ведь благодаря Вулку ваши противники мрут, как мухи. Еще бы, ведь он оказал вам огромную услугу, избавив от двух лютых врагов – тщеславного старшего инспектора Патрика Лемма и беспардонного журналиста Траяна Бурмистрова.

Кранах, только хмыкнув, ногой перевернул тело Вулка, а затем резким движением сорвал с его лица шерстяную маску.

Ахнув и переглянувшись с профессоршей, я уставилась в лицо Вулка. Я никак не могла поверить своим глазам, ведь кровавым убийцей Климовичем оказался…

Княжна Зинаида Валуйская

Шумиха, которая поднялась после получения мною сердца от Вулка, увеличила тираж «Королевского Сплетника», и Рудольф был очень этому рад. Я же не могла думать ни о чем другом, как об убийце, который бродит по Ист-Энду и лишает жизни несчастных девиц, вынужденных продавать свое тело за гроши.

Мы с Кристианом продолжили тайно встречаться, и я знала, что люблю его так же сильно, как и он любит меня. Я доверила ему мое самое сокровенное желание.

– Больше всего на свете мне хочется поймать Вулка Сердцееда и положить конец его злодеяниям, – призналась я ему.

Нежно поцеловав мою ладонь, Кристиан прошептал:

– Зинаида, прошу тебя, предоставь полиции вести расследование. Этот убийца – чрезвычайно жестокий и неуравновешенный тип. Я не переживу, если с тобой что-то случится, а ведь он способен на ужасные поступки.

Заверив Кристиана, что не буду подвергать себя опасности, я тем не менее начала расследование. В полиции Экареста никто не принял всерьез мои слова, когда я пожелала переговорить с одним из следователей по этому делу. Для полиции я была настырной журналисткой, создающей сенсации для «Королевского Сплетника», и к тому же женщиной – а что можно ожидать от женщин?

Тем временем Сердцеед не дремал, сердце одной жертвы Вулк отослал мне, второе – главному комиссару полиции, а третье… Третье он направил в редакцию наших конкурентов! И каждый раз к посылке была приложена издевательская записка!

Сердцеед стал притчей во языцех. Прогуливаясь по городу, я слышала обрывки разговоров.

– Говорят, что Вулк – оборотень и наделен магической силой! Мой кузен работает в полиции и рассказывает, что в Ист-Энде ночью видели огромного волка со светящимися глазами, – ворковали две кумушки с корзинками, наверняка горничные из богатого дома.

– Этот висельник питается человеческим мясом! И так продлевает себе жизнь! – говорил бородатый раввин, весь в черном, обращаясь к юноше, скорее всего, своему сыну. – И это лишний раз доказывает, что сей несовершенный мир полон соблазнов и греха!

– Вулк Сердцеед, сколько душ ты загубил, сколько бабонек распутных темной ночкою убил! – распевали пьяницы, вываливаясь из харчевни.

Я поняла: Вулк затронул невидимые нервы этого города, он проник в его душу и стал героем. Я решила действовать на свой страх и риск. Четвертое убийство произошло в начале декабря, ровно месяц спустя после того, как была обнаружена первая жертва. Казалось, что маньяк придерживался странного, ведомого одному ему графика.

– Он убивает в соответствии с фазами Луны! – убеждала меня Ганна Крот.

– Да нет же, на него можно выйти, если найти взаимосвязь между жертвами! – доказывал Поликарп.

– А что ты думаешь? – спросила я Рудольфа.

Тот в задумчивости смотрел куда-то в пустоту. Ганна толкнула его в бок локтем и рассмеялась:

– Он о тебе думает, княжна! Ревнует тебя по-черному, никак не может смириться, что твоей душой завладел молоденький принц!

Рудольф залился краской стыда, и я убедилась в том, что он все еще любит меня. Чтобы сгладить неловкость, Ганна вытащила из сумочки бумажку:

– Мне удалось заполучить через моего бывшего ухажера-санитара в анатомическом театре протокол вскрытия последней жертвы Вулка. Ужас, да и только! «Поверхность живота и бедер была удалена и брюшная впадина освобождена от кишечника. Кожа живота разделена на три больших сегмента. С правого бедра мясо срезано практически до кости. Живот вскрыт от грудной кости до подвздошины… Гм… Убийца сделал несколько глубоких разрезов в разных направлениях, общая длина которых превышает 160 сантиметров. Через взрезанную брюшину преступник удалил большую часть кишечника, левую почку, вырезал почечную артерию почти на всем ее протяжении, а также матку (разрез был произведен на 1,5 сантиметра выше шейки матки). Влагалище и яичники повреждены не были… Угу… Груди отрезаны, руки искалечены несколькими зубчатыми ранами, ткани шеи разрублены до позвоночника. Кишки были размещены убийцей в разных местах; матка, почка и одна грудь – под головой жертвы, другая грудь – под левой ногой, печень – между ногами. Кожа и ткани, удаленные с живота и бедер, лежали на столе. Помимо этого было удалено сердце… Так-с… Ну, это можно и пропустить, неинтересно… Особое внимание обращают на себя повреждения лица – этого преступник раньше не делал. Следствием нескольких хаотически нанесенных преступником ударов ножом явились следующие повреждения: глубокий разрез носа (от левой границы носовой кости до угла правой стороны челюсти), рассечения нижних век обоих глаз, отсечение правого уха (оно отвалилось при транспортировке в морг), а также ряд мелких порезов лица и головы… Губы были разорваны и разделены несколькими разрезами, выполненными наискось до подбородка. Хм…»

От описания зверств Сердцееда перед глазами у меня поплыли кровавые круги.

Мы вернулись в редакцию, где меня дожидался Кристиан. Я заметила, какие полные ненависти взгляды бросал на него Рудольф. Кристиан взволнованно произнес:

– Зинаида, я должен поведать тебе одну новость, которую моя матушка и Венцеслав хотят утаить от общественности.

– Что случилось? – спросила я, предчувствуя неладное.

Кристиан ответил:

– Сегодня утром курьер доставил в дворцовую канцелярию пакет, адресованный Каролю. Вся корреспонденция вскрывается секретарями, чтобы, не дай бог, бомбисты не прислали адскую машину или революционеры – письма, полные сумасшедших лозунгов.

Я ощутила леденящий ужас.

– В посылке находилось человеческое сердце, – пробормотал Кристиан. – Ведь вчера Вулк нанес новый удар!

– Он отправил вырезанное сердце королю? – прошептал, выпучив глаза, Поликарп. – Вот это новость! Мы должны немедленно…

– Мы ничего не будем делать, – заявила я. – За распространение сведений, порочащих репутацию правящего дома, нас могут не только оштрафовать, но и закрыть. Дворец будет все отрицать…

– Мы сошлемся на его высочество Кристиана, – саркастически заметил Рудольф. – И если кто-то захочет найти виновного, то может обращаться к вам, не так ли?

Рудольф с нескрываемой угрозой посмотрел на Кристиана. Я увлекла моего любимого в свой кабинет и закрыла дверь.

– Этот рыжий наглец ведет себя вызывающе, – заметил Кристиан высокомерно, – будь этот плебей дворянином, я бы вызвал его на дуэль. Но я не связываюсь с подобными типами!

– Кристиан, прошу тебя, забудь о Рудольфе, – произнесла я.

Он же на это ответил:

– Мне кажется, что он неравнодушен к тебе, Зинаида. Я не потерплю, чтобы…

Поцелуем я заставила Кристиана забыть о Рудольфе. Внезапно мне в голову пришла страшная мысль, и я спросила:

– Скажи, а профессор Вадуц… он ведь разбирается в анатомии?

– Еще бы! – несколько сбитый с толку моим вопросом, сказал Кристиан. – Надо отдать профессору должное. Его специализация – хирургия. Он происходит из обедневшей купеческой семьи, и титула у него нет, поэтому он старался быть во всем лучше своих коллег, обладающих связями и кичившихся родовитым происхождением. Профессор Вадуц, не исключаю этого, лучший врач во всем королевстве! Но почему ты спрашиваешь?

– Профессор Вадуц, – ответила я, – он производит впечатление чрезвычайно неприятного и спесивого типа…

– Каковым и является, – заверил меня Кристиан, – он никого, кроме матушки, не допускает до Кароля, хотя я уже несколько раз требовал от него разрешить мне свидание с кузеном. Кароль проводит все время в своей спальне, подходы к которой охраняют две дюжины гвардейцев, им велено стрелять в каждого, кто попытается прорваться к королю без личного разрешения лейб-медика.

– Он полностью изолировал короля, – произнесла я. – Все это похоже на ползучий дворцовый переворот, Кристиан! А если предположить, что профессор Карл Вадуц – Сердцеед, то…

– То больной король и вместе с ним вся верховная власть в Герцословакии находится в руках безумца, – проронил Кристиан. – Я немедленно отправлюсь во дворец, где потребую объяснений от матушки, а профессора зажму в угол и заставлю сказать всю правду!

Я поцеловала Кристиана в лоб и сказала:

– Прошу тебя, будь осторожен! Я не хочу, чтобы… чтобы с тобой что-то приключилось!

Кристиан покинул редакцию, а я в нетерпении ждала его звонка. Он связался со мной около полуночи.

– Мне ничего не удалось добиться ни от матушки, ни от этой крысы Вадуца, – услышала я голос Кристиана. – Он отказался пустить меня к Каролю, заявив, что любая зараза, которую извне могут занести на одежде посетители, станет для него фатальной.

Он отключился, а я сидела у аппарата, погруженная в мечтательную задумчивость. Внезапно в трубке, которую я держала около уха, что-то щелкнуло. Меня словно током ударило – Кристиан звонил из дворца, и кто-то подслушивал наш телефонный разговор! Но кто? Отчего-то я не сомневалась, что за всем этим стоит герцогиня Елена и ее верный цербер, профессор Карл Вадуц.

На следующий день, не теряя времени, я отправилась в Ист-Энд, чтобы разыскать возможных свидетелей. Девицы, с которыми я пыталась переговорить, или глупо смеялись, или грубо отвечали, что происходящее в квартале – не их ума дело.

Я безрезультатно слонялась по грязным улицам, отвергая приставания мужчин с похотливым взором. Заметив тощую девицу, я подошла к ней и, показав ассигнацию, спросила:

– Вам известно что-нибудь про Вулка Сердцееда?

Девица, проворно схватив купюру, ответила:

– Ты что, интересуешься этим кровопийцей? Не советую тебе, красотка, Вулк пощады не знает. Но если тебе так хочется узнать о нем побольше… Боянка тебе нужна, – прошептала она мне в лицо. – Она все знает, она Вулка видела! Она только того, вечно под мухой, что поделать, жизнь тяжелая. Живет она неподалеку. Иди к ней, предложи денег – форинтов двадцать, не больше, все равно она все пропьет. Тогда она тебе все расскажет!

Девица показал мне кособокий домишко – жилище Боянки.

Мы оказались в крошечной комнатушке, заваленной пустыми бутылками. Девица, указав на вонючий матрас, на котором лежала женщина неопределенных лет с отечным лицом и седыми космами, сказала: «Вот наша Боянка. Она сейчас на грудь приняла, вот и дрыхнет».

Словно в подтверждение ее слов, по комнатке разнесся мощный храп. Я попыталась растолкать Боянку, но это оказалось неимоверно сложным делом. Я тормошила ее изо всех сил, несколько раз несильно ударила кулаком по плечу, но ничего не помогало – Боянка храпела, как гренадер, распространяя удушливый запах перегара.

Тогда я зажала ей нос двумя пальцами, Боянка немедленно открыла беззубый рот, который я прикрыла ладонью. Она закашляла и приоткрыла глаза.

– Эй, ты чего! – тонким пьяным голоском произнесла она. – Прекрати!

Я оторвала руки от ее лица, и Боянка, как по команде, опустилась на матрас и захрапела. Проделав снова эту нехитрую процедуру, я добилась того, что пьяница пришла в себя. Я, помахав перед ее лицом двадцатью форинтами, заявила:

– Если хочешь их получить, должна ответить на мои вопросы!

Розовая купюра произвела магическое воздействие – Боянка приободрилась, подскочила и окончательно проснулась. Я заметила, что левая нога у нее сантиметров на пять короче, чем правая, из-за этого несчастная хромала.

– Что, таких, как я, никогда не видела? – подхватив бутылку и выливая ее мерзкое содержимое в горло, произнесла Боянка. – Я такой родилась. Раньше мужикам на это наплевать было, но тогда я была молодой и красивой. А теперь ведь я развалина, и ни одна скотина не хочет взять меня! Сколько, ты думаешь, мне лет?

Я всмотрелась в лицо Боянке – покрытая прыщами и сизыми пятнами кожа, давно не мытые волосы, свисающие патлами на узкий лоб, оттопыренная нижняя губа, с которой капает слюна. Она походила на сказочную ведьму, которая заманила к себе в избушку Ганса и Гретель с тем, чтобы приготовить из детишек жаркое.

– Думаешь, что я – древняя старуха? – прошептала Боянка, отбрасывая в угол пустую бутылку. – Гадаешь, семьдесят ли мне или восемьдесят? А мне ведь и сорока еще не исполнилось! – Боянка, проковыляв ко мне, выхватила двадцать форинтов, поскребла их длинным желтым ногтем и произнесла: – Черт возьми, а ведь настоящие! Давно такого богатства в руках не держала! Вот сегодня погуляю!

Мне было безмерно жаль Боянку, и я знала, что деньги, которые я заплатила ей за сведения о Вулке, она пустит на покупку дешевого алкоголя.

– Мне сказали, что вы видели Вулка Сердцееда! – сказала я.

Боянка крякнула, подбежала к двери, захлопнула ее, ринулась к окошку и, всматриваясь в темноту, прошептала:

– Что ты об этом кричишь! Не к ночи Вулк будет помянут! Я не хочу, чтобы он меня навестил и сердце выдрал! Просила же я Магду никому не говорить о том, что я ей спьяну сболтнула.

Чувствуя, что нахожусь на верном пути, я сказала:

– Боянка, вы должны мне рассказать все, что знаете. Я пытаюсь поймать Вулка, и ваши показания могут этому способствовать. Подумайте о девушках, жизнь которым вы можете спасти!

– А кто обо мне подумает? – сказала Боянка и залилась слезами. – Для всех я колченогая пьянчужка, никто меня не любит! У меня туберкулез да хвори, которые от клиентов подцепила. Мне жить осталось недолго, вот и пью!

Она успокоилась так же внезапно, как и начала рыдать. Деловым голосом Боянка произнесла:

– Гони мне еще двадцатник, и я тебе все расскажу!

Я подала ей еще одну купюру, Боянка, усевшись на матрас, заявила:

– Права ты, видела я Вулка, и целых два раза! Первый раз, когда он Тодору убил. Я ведь потом поняла, что с Вулком столкнулась, когда бедняжку нашли. Хорошая была девка, меня «мамкой» звала, пару грошиков давала, говорила, что я покойницу-матушку ей напоминаю. Я как раз домой к себе ковыляла, его краем глаза видела – он в карете приехал, разговаривал с Тодорой. В плаще был черном и шляпе, в руках – саквояж. Тодора его к себе повела…

Я, дрожа, спросила:

– Вы видели его лицо?

– Да нет же, темно там было, и в шляпе он был, а воротник плаща поднят. Потом я спохватилась, что вина не купила, поплелась в лавку и вижу – Тодора, подбоченясь, стоит в дверях своей хибары, около нее – этот тип. А она хохочет и ему кричит: «Ты его что, сам своим скальпелем отрезал или собака откусила?» Но это первый раз.

– Ага! – в волнении воскликнула я.

Боянка продолжала:

– А второй раз – это накануне, когда он Марусечку на тот свет отправил. Ей же семнадцать исполнилось, она из дома сбежала, отчим ее бил и домогался, глупышка в Экарест и подалась, хотела в горничные наняться, а кому она нужна – и говорить толком не умеет, все лопочет на своем ужасном диалекте, и прислуживать не научена. Вот и приземлилась в Ист-Энде. Она мне как дочка была, я так ее любила, а Вулк Марусю…

Она заревела, и я поняла, что тело, которое было похищено лейб-медиком, принадлежало этой самой Марусечке.

– Так что же с ней? – спросила я.

Боянка, немного упокоившись, ответила:

– Я видела, как она подсела к нему в карету. Я как раз из кабака возвращалась – смотрю, она стоит перед экипажем и с кем-то разговаривает. А потом он ей руку протянул в перчатке, а на ней синий камень сверкает! Я потом только, когда домой пришла, вспомнила, где подобный перстень видела! Бросилась на улицу, а кареты и Марусечки след уже простыл. Этот ирод ее убил. Ох, горе-то, горе…

Перстень с синим камнем… Точно такой я видела на руке у лейб-медика! Я продолжила допрос Боянки:

– А какой была карета? Вы сможете ее опознать?

– Да черная, обыкновенная, с черными занавесками и кучером, он тоже во все черное одет, – сказала Боянка. Это было уже занимательно – у Вулка имелся помощник, который управлял каретой?

– И на боку у нее зверь такой странный нарисован, – продолжила Боянка. – То ли змей, то ли дракон, и три звезды над ним.

– Вы уверены? – изменившимся тоном спросила я.

Боянка подтвердила, я замерла, предчувствуя, что напала на верный след: дракон со змеевидной головой и три звезды в небе – это герб королевского рода Любомировичей. Это значит, что карета принадлежала двору! Профессор Вадуц, лейб-медик монарха, наверняка имел доступ к каретам и мог разъезжать в них по Экаресту – никто и никогда не посмеет остановить их, герб венценосной фамилии отпугнет любого полицейского.

Наспех поблагодарив Боянку и сказав, что мы еще встретимся, я выбежала из ее комнатки. На столицу давно опустилась ночь. Я выбралась из Ист-Энда и, наняв экипаж, отправилась в редакцию. Оттуда я немедленно позвонила Кристиану и попросила его приехать. Когда он прибыл, я рассказала ему, что мне стало известно. Он был потрясен не меньше моего.

– Если за убийствами стоит профессор Вадуц, то нам нужно немедленно изолировать его от короля! – в волнении произнес он. – Но моя матушка слепо ему доверяет и, конечно же, не станет слушать никаких доводов, считая их наветами. Я переговорю с матушкой!

– Это ничего не даст, – прошептала я. – Профессор слишком изворотлив и наверняка имеет колоссальное влияние на твою мать и старшего брата. Мы должны поймать его с поличным!

Кристиан медленно произнес:

– Это чрезвычайно опасно, Зинаида. Вулк Сердцеед – жестокий убийца, который, как мы убедились, устраняет ненужных свидетелей.

– Я не боюсь его! – воскликнула я. – И приложу все усилия, чтобы остановить этого зверя!

– Мы проложим все усилия, – сказал решительно Кристиан. – Я ни за что не позволю тебе заниматься этим в одиночку. Зинаида, я люблю тебя!

Признание в любви в редакции «Королевского Сплетника» было не совсем тем, о чем я мечтала, но на мгновение я забыла обо всем на свете – для меня существовал только Кристиан! Я знала, что наш брак невозможен, – его спесивая матушка никогда этого не допустит.

– Но как ты намереваешься остановить Вадуца? – спросил Кристиан. – Я мог бы поговорить с ним и заявить ему в лицо, что нам все известно. Тогда он не посмеет продолжать убийства…

– Прошу тебя, не делай этого! – взмолилась я.

Мне стало страшно при мысли, что… что лейб-медик может попытаться избавиться от Кристиана.

– Мы будем действовать сообща! Следующее убийство состоится двадцать пятого декабря, – сказала я. – Вулк выходит на охоту с особыми интервалами. И на этот раз мы не должны упустить его!

Почетная миссия по дежурству около королевского дворца выпала Поликарпу. Бородач, узнав, что ему предстоит проводить вечера на холоде, пытался отвертеться, но Ганна и я быстро заставили его смириться с судьбой.

Рудольф, как я отметила, был недоволен затеей по поимке Вулка. А более всего ему не нравилось, что Кристиан помогает нам. Мне было от души жаль рыжеволосого редактора, он был мне симпатичен, но любила я одного человека – молодого принца.

Профессор Вадуц больше не покидал дворец – у него имелась жена и двое детей-подростков, однако он не навещал их, проводя все время в резиденции Любомировичей. Я с ужасом ждала второй половины дня двадцать пятого декабря. Поликарп занял свой пост, и в четверть первого ночи меня разбудил звонок – я прикорнула на столе около аппарата.

– Из ворот дворца только что выехала черная карета, которая направилась в сторону Ист-Энда! – прокричал Поликрап. – Не сомневаюсь, что это наш безумный доктор!

Кристиан ждал меня в автомобиле около редакции. Я выбежала на улицу – в прозрачном небе сияли лучистые звезды, тонкий серп луны отливал золотом.

– Профессор отправился за новой жертвой, – крикнула я, и Кристиан немедленно рванул с места. Через двадцать минут мы были в квартале порока. Проститутки фланировали в ожидании клиентов, кареты видно не было.

Мы кружили по Ист-Энду, потеряв счет времени. Неужели профессор что-то заподозрил и попытался отвлечь нас? Я не верила в это, ощущая незримое присутствие Вулка где-то рядом.

Автомобильчик прошелестел мимо темного переулка и я, вскрикнув, вцепилась в рукав шинели Кристиана.

– Карета стоит там! – крикнула я, указывая на еле заметный в темноте силуэт. Кристиан немедленно заглушил мотор и достал из кармана «браунинг».

– Мы не должны спугнуть его, – сказал он и открыл дверцу.

Я ступила на заиндевевшую грязь – ударили морозы, со стороны реки дул пробирающий до костей ветер. Я заметила желтый огонек, который бился в окошке домика, подле которого стояла карета смерти. Создавалось впечатление, что внутри помещения кто-то ходит и наклоняется. Внезапно мелькнула тень, и я готова поклясться, что разглядела высокую фигуру, заносящую руку со скальпелем.

– Мы должны спешить! – сказала я, увлекая за собой Кристиана.

Неосторожно ступив на лед, я пронзительно вскрикнула и упала. Кристиан помог мне подняться, а из проулка показался кучер профессора.

– Он нас видел! – в гневе закричала я. – Кристиан, прошу тебя, не дай им уйти!

Мы бросились к домику, и едва я ступила в темный проулок, как кто-то отшвырнул меня с дикой силой. Я упала навзничь, сильно ударившись головой о комья смерзшейся грязи. С ревом на меня бросился кучер, в руке у него был зажат кнут.

– Стоять! – услышала я крик Кристиана.

Он навел на кучера «браунинг» и выстрелил. Оглушительный выстрел разнесся по кварталу. Кучер взвизгнул, пошатнулся, и я увидела, что из его левого плеча заструилась кровь.

– Господин, нам пора! – завопил он, обращаясь к тому, кто находился в домике.

Исполин размахнулся кнутом, тот просвистел по воздуху, Кристиан вскрикнул, а «браунинг», выбитый у него из руки ловким ударом кнута, отлетел в сторону.

Кучер, воя, кинулся на Кристиана, завязалась борьба, каждый из них стремился добраться до пистолета. Помощник Сердцееда был на две головы выше и весил пуда на четыре больше, чем Кристиан. Я подхватила пистолет и наставила его на кучера. Тот вцепился Кристиану в горло, лицо моего любимого приобрело фиолетовый оттенок.

– Отпустите его! – закричала я, но кучер, упоенный борьбой, не слышал меня. Мой палец лег на спусковую собачку, я потянула его…

Прогремел второй выстрел. Кучер, хрипя, дернулся и отпустил горло Кристиана. Я всадила пулю кучеру под правую лопатку. Кристиан с трудом поднялся и, кашляя, просипел:

– Ты спасла мне жизнь, Зинаида! Еще немного, и он бы задушил меня.

Кучер тщетно силился встать на ноги, хрипя и ругаясь. Мы с Кристианом побрели к хижине. Облаченный во все черное, Вулк восседал на козлах. Я подбежала к нему и крикнула:

– Профессор, мы знаем, что это вы!

Сердцеед свистнул и натянул поводья, шесть лошадей, запряженных цугом, дико заржали и встали на дыбы. Кристиан навел на убийцу пистолет и крикнул:

– Вадуц, кровавая игра закончена! Сдавайтесь!

Я крикнула Кристиану:

– Стреляй в него!

Кристиан пошатнулся, и я увидела, как подползший кучер схватил его за ноги. Третий выстрел разнесся по переулку. Вулк пустил вскачь лошадей, я повалилась на землю, не в состоянии удержать их. На выстрелы и крики со всех сторон сбегались люди, а карета через мгновение ока исчезла за поворотом.

…Одинокая стеариновая свеча освещала ее. Моим глазам предстало ужасное зрелище – на грубо сколоченной кровати лежала женщина, чье лицо было искажено гримасой ужаса. Ее грудная клетка была исполосована, а на столе…

На столе, в луже загустевшей черной крови, лежало сердце. На стене, подле трупа, было начертано кривыми буквами: «Это моя новая жертва! Наслаждайтесь моим даром! Ваш Вулк».

Смрадный запах грязи, заплесневелой еды и крови ударил мне в лицо, в глазах у меня помутилось, и я потеряла сознание. В себя я пришла несколькими мгновениями позже – меня сжимал в объятиях Кристиан. Комната была заполнена зеваками – шлюхами, бездомными, пьяницами. Они галдели, охали, визжали, таращась на девицу, убитую Вулком.

– Доктор наверняка направился во дворец! – простонала я, чувствуя, что отдала бы все на свете, лишь бы продлить то блаженство, которое я испытала, находясь на руках у Кристиана.

Но мы не имели права дать Вулку уйти или, что намного хуже, причинить вред королевской фамилии – обезумевший и находящийся на грани разоблачения профессор был способен на все!

Я воскликнула:

– У меня закружилась голова, но я в полном порядке! Скорее, мы должны попасть во дворец!

Автомобиль взвыл и тронулся в путь. Нас несколько раз пытались остановить городовые, но мы игнорировали их свистки – на объяснения времени не было. Мы подъехали ко дворцу, окутанному непроглядной тьмой новорожденного дня. Я заметила, что вдоль витой ограды через каждые десять метров возвышалось по гвардейцу. По дворцовой площади суетливо бегали офицеры и прислуга.

– Сожалею, но мы не можем пропустить вас, – сказал гвардеец, преграждая нам дорогу.

Кристиан в бешенстве выскочил из автомобиля и заявил:

– Вы меня не узнали, офицер?

– Узнал, ваше высочество, – ответил тот с железом в голосе, – однако таков приказ вашей матушки – на территорию дворца никто не может пройти и никто не может покинуть ее без личного распоряжения ее высочества. Этот приказ распространяется на всех, в том числе и на членов августейшей фамилии. В случае невыполнения приказа я буду расстрелян.

– С каких это пор делами в государстве заправляет моя матушка! – произнес Кристиан. Успокоившись, он добавил: – Вы офицер и выполняете то, что велено.

– Но как же так, Кристиан, – зашептала я. – Во дворце явно что-то происходит, посмотри, какая суматоха. Если профессор там…

Кристиан, подойдя вплотную к офицеру, спросил:

– Вы должны ответить мне на следующий вопрос: прибыл ли во дворец господин лейб-медик? Да или нет, офицер?

Поколебавшись, гвардеец отчеканил:

– Ваше высочество, за минувший вечер на территорию дворца прибыла только одна карета, и в ней находился профессор Вадуц. Спустя десять минут на крыльцо вышла ваша матушка и приказала никого более не впускать и не выпускать…

Кристиан взял меня под руку, и мы зашагали вдоль ограды.

– Как же нам поступить? – размышляла я, кусая губы, – в темных окнах дворца мелькали всполохи ламп и свечей. – Уверена, что все происходящее организовано Вадуцом. Боже мой, Кароль! – Я впилась в ладонь Кристиану: – Он затеял что-то ужасное в отношении короля!

– Вперед, – ответил Кристиан. – Мы сможем попасть во дворец со стороны сада.

Моля Бога, чтобы там не оказалось охраны, мы обошли дворец, на что нам понадобилось около получаса: за оградой возвышались мраморные статуи и голые деревья. Гвардейцев видно не было. Кристиан помог мне перелезть через ограду, а через секунду и сам оказался в саду. Мы заспешили к дворцу.

Послышались военные команды, мы затаились в беседке, проводив взглядами роту гвардейцев, которые спешно занимали караул около ограды. Еще пять минут, и мы бы не смогли попасть в сад!

Крадучись, мы подошли к дворцу. Кристиан дернул огромную кованную железом дверь, но она, как того и следовало ожидать, была заперта изнутри. Недолго думая, он размахнулся и локтем вышиб стекло в небольшом подвальном оконце.

– Кажется, это кухня или прачечная, – заметил он, помогая мне пробраться вовнутрь.

Мы оказались в просторном помещении, по стенам которого тянулись стеллажи с накрахмаленными простынями. Дверь, на наше счастье, была открыта, и мы проскользнули в коридор, где столкнулись с горничной, державшей в руках корзину с грязным бельем. Девица пронзительно вскрикнула, но, узнав Кристиана, присела в книксене.

– Ваше высочество… – прошептала она. – Извините, я не узнала вас…

Она с любопытством уставилась на меня, и я поняла – горничная отдала бы полжизни за то, чтобы узнать, кто я такая и отчего сопровождаю принца!

– Что здесь происходит? – нетерпеливо спросил Кристиан. – Отчего такая паника, почему отдан приказ никого не впускать сюда и не выпускать из дворца?

– Говорят, что его величество король Кароль при смерти, – захлюпала носом горничная. – А нам велено готовиться к принесению присяги вашему брату, будущему королю Венцеславу!

Не дослушав девицу, мы устремились по коридору в поисках лестницы. Найдя ее, мы взлетели на первый этаж и оказались в богато обставленной комнате, со стен которой на меня смотрели суровые портреты средневековых властителей Герцословакии.

Кристиан вел меня за собой, мы прошли через анфиладу комнат, по пути нам попадались служанки, придворные и военные. Мы очутились около мраморной лестницы, которая вела на второй этаж, к апартаментам короля. Ее охраняли гвардейцы, около них топталось несколько пожилых мужчин во фраках с цветными лентами и орденами.

Кристиан увлек меня в небольшой музыкальный салон, посреди которого стоял клавесин, а стены и потолок были украшены плафонами в стиле рококо.

– По лестнице наверх нам не прорваться, – произнес он. – Матушка отрезала короля от внешнего мира. Но нам это не помешает оказаться в апартаментах Кароля!

Кристиан подошел к панели, изображавшей хохочущую красавицу на качелях, что-то нажал, раздался скрип, и панель отошла в сторону.

– Раньше это был будуар, в котором короли селили своих фавориток, – пояснил Кристиан. – И чтобы законные супруги ничего не подозревали, их величества спускались прямо из своей спальни к любовницам, и никто об этом не знал или делал вид, что не знает! В детстве мы часто пользовались этим потайным ходом, когда играли в прятки!

Мы попали в холодной сырой простенок, взлетели по истертым ступеням витой лестницы наверх. Кристиан привел в движение скрытый механизм, в лицо мне ударил яркий свет. Зажмурившись, я шагнула вперед.

Мы оказались в приемной подле королевской спальни. Она была пуста. Кристиан подошел к двери, которая вела в опочивальню короля, и рванул ее. Я последовала за ним.

– В чем дело! – раздался возмущенный голос. – Выйдите немедленно вон!

Я заметила кровать с балдахином, на котором был золотом вышит королевский штандарт. На ней возлежал смертельно бледный, истощенный и заросший редкой рыжеватой бородкой Кароль. Как же он изменился и постарел за прошедшие месяцы! Веки короля были прикрыты, руки сложены на груди.

В кресле, около пылающего камина, сидела великая герцогиня Елена, а около нее, со шприцем в руке, профессор Вадуц. Елена, заметив Кристиана и меня, прошипела:

– Куда только смотрит охрана! Кристиан, Кароль кончается! Прошу, выйди вон и забери с собой эту несносную русскую!

Лейб-медик, узрев нас, уронил ампулу, которую держал в руке. На лице профессора были написаны смятение и страх.

– Какой вы неловкий, профессор, – гневно заявила Елена. – У вас имеются еще ампулы? Кароль ждет свое лекарство!

– Что здесь происходит? – спросил Кристиан, подходя к кровати, на которой лежал король.

– Твой кузен агонизирует, а Венцеслав самое позднее через полчаса станет новым властителем Герцословакии! – ответила герцогиня.

Она подошла к профессору и, толкнув его, прокричала:

– Кароль ждет последней инъекции! Не заставляйте его страдать!

Я бросилась к профессору и, ударив его по руке, выбила шприц, который упал на ковер. Кристиан раздавил его сапогом.

– Этот человек – маньяк, на совести которого масса человеческих жертв, – сказал он сурово. – Профессор, вы более не лейб-медик нашего семейства. Вы будете арестованы и преданы суду! Вы только что убили двух женщин, а до этого – еще шесть!

Елена закричала:

– Кристиан, ты сошел с ума! Немедленно позовите горничных, пусть уберут раздавленный шприц! Это же опасно!

Прозревая, я с дрожью в голосе спросила:

– Что вы кололи Каролю? Я помню ваш разговор! Что за мерзость вы впрыскиваете королю?

Кристиан, подойдя к матери, тихо спросил:

– Неужели это правда?

Герцогиня запальчиво ответила:

– Я сделала это ради тебя. Ради тебя и Венцеслава! Королем должен стать мой старший сын! А Кароль, этот слабак, не заботится о благе Герцословакии. Он все равно рано или поздно умер бы, у него отвратительное здоровье, я только немного ускорила неизбежный процесс!

Я в ужасе пробормотала:

– Вы пичкали короля отравой, чтобы… чтобы ваш Венцеслав сменил его на престоле!

– Не отравой, – произнес профессор Вадуц, – это было бы слишком опасно, а штаммами туберкулеза, которые я собственноручно выращивал в лаборатории – по приказу вашей маменьки. Это спровоцировало у Кароля развитие болезни…

– И вы, давший клятву Гиппократа, вместо лекарств вводили ему регулярно штаммы туберкулеза? – прошептала я. – Впрочем, о чем я говорю, ведь вы не ведаете жалости, вы, Вулк Сердцеед!

Лейб-медик скривился, посмотрел на герцогиню Елену и сказал:

– Ваше высочество, я не намерен брать на себя вину за преступления, которые не совершал…

– Что вы несете, Вадуц! – вспылила Елена, смертельно побледнев. – Вы же обещали мне…

Профессор хрипло рассмеялся:

– Я ничего не обещал вам, ваше высочество! Ваш младший сын и эта особа уверены, что я – Вулк Сердцеед. Еще бы, они сегодня ночью едва не убили меня, а мой бедный кучер наверняка находится в полиции.

– Я сделаю так, чтобы его отпустили, – заявила Елена.

– Не сомневаюсь, ваше высочество, – отозвался ехидно медик. – Вы вызволите его без лишнего шума. Но я не намерен каяться в убийствах, к которым не имею ни малейшего отношения!

– Что вы хотите этим сказать, профессор? – воскликнула я. – Нет никаких сомнений в том, что вы – подлый убийца! Мы застали вас на месте преступления, около изуродованного тела несчастной девицы. В карете, на которой вы разъезжали по Экаресту, хранился ваш саквояж с окровавленными инструментами! Вы приказали своему сообщнику отмыть карету! И теперь вы пытаетесь уверить нас, что Вулк – кто-то другой!

Профессор нервно заметил:

– Княжна, я признаю, что соблазнился деньгами и постом министра здравоохранения, который мне обещала герцогиня, после того… как Венцеслав станет королем. Поэтому я и оказал небольшую помощь в том, чтобы Кароль заболел туберкулезом. Уверяю вас, король был изначально обречен, он все равно скончался бы через несколько лет, мы только ускорили неизбежный процесс. Но к убийствам в Ист-Энде я не имею отношения! Я был на месте последнего убийства, но только для того, чтобы убедиться… чтобы убедиться в том, что их совершил принц Венцеслав. И я убедился в этом!

Елена, рыча, бросилась на профессора и закатила ему оплеуху.

– Жалкий докторишка, вы же были согласны молчать! Вы, гадкий подлый стервятник…

– Мама! – крикнул Кристиан. – Профессор, о чем вы ведете речь? Вы хотите свалить вину на моего старшего брата. Он, вне всяких сомнений, увлечен странными идеями, но это не делает его убийцей! Вы пытаетесь обелиться, Вадуц, и лжете!

Медик, растирая красную щеку, зло ответил:

– Когда речь шла о том, чтобы инъецировать Каролю штаммы туберкулеза, ваше высочество, я был для вас незаменим, а теперь стал подлым стервятником. Подозреваю, что вы готовы сделать меня в глазах общественности Вулком, чтобы отвести подозрения от своего любимца Венцеслава!

– Умоляю вас, молчите… – в ужасе пролепетала Елена и заплакала.

Я подошла к профессору и произнесла:

– Вулк – это Венцеслав?

– Ну а кто же еще! – ответил Вадуц. – Я давно обратил внимание на то, с каким маниакальным упорством он собирает вырезки из вашей газетенки, княжна. Он одержим Вулком, и не раз говорил о том, что восхищается этим типом! А намедни я обнаружил в его комнате окровавленный плащ и длиннополую шляпу! Венцеслав пропадает по ночам – он берет карету и в компании своего камердинера отправляется в Ист-Энд, где совершает убийства! Он был в городе и сегодня вечером, и я по приказанию герцогини отправился за ним, чтобы достоверно узнать, чем он занимается. Она все боялась, что Венцеслав заведет интрижку со шлюхой и это повредит его репутации, когда он взойдет на престол. Но вместо этого я заметил карету, стоявшую в переулке, и Венцеслава, облаченного в плащ и шляпу, выходящего из домишки. Я бросился к нему – он производил впечатление пьяного, на мои слова не реагировал, а в руках сжимал окровавленный скальпель. Я ворвался в дом и увидел страшную сцену – бедняжку с развороченной грудью, ее сердце на столе и ужасные слова, начертанные на стене. А около хибары, в тупике, лежала еще одна умерщвленная женщина. Венцеслав и его пособник тем временем умчались прочь, зато прибыли вы, княжна, в сопровождении принца Кристиана и застукали меня около трупа. Мне пришлось сопротивляться, иначе вы сдали бы меня в руки полиции, а этого допустить было нельзя!

Я ошеломленно уставилась на профессора.

Он дерзко заявил:

– Вы мне не верите? Вскрытие установит, что две последние девицы умерли задолго до того, как я обнаружил трупы, скорее всего, ранним вечером. Вы же обратили внимание, что лужи крови высохли, а тела были холодные – соверши я убийства за минуту до того, как вы меня обнаружили, все было бы совершенно иначе. Венцеславу наверняка понадобилось много времени, чтобы превратить их в…

Герцогиня Елена прошипела:

– Все, что говорит этот сумасшедший, выдумка от первого и до последнего слова. Он и есть Вулк!

– Нет, мадам, – высокомерно заметил профессор, – Вулк – это принц Венцеслав! И я не буду молчать! Принц Венцеслав, и мне, лейб-медику, известно сие лучше, чем кому бы то ни было, с детства страдает неполноценным развитием детородного органа, то, что раньше именовали «фистулой пениса», а сейчас предпочитают называть гипоспадией. Ваш сын еще ребенком был подвергнут трем операциям, последняя из коих, к несчастью, окончилась трагически – в результате неправильных действий хирурга принц Венцеслав практически лишился признака пола! Он неспособен к сношениям, и именно это, смею думать, искалечило его психику, вызвав желание убивать и уничтожать те объекты, которыми он обладать не в состоянии!

– Боже! – прошептала я. – Боянка говорила, что первая жертва, Тодора, насмехалась над своим клиентом, облаченным в плащ и шляпу, сказав что-то наподобие: «Ты что, его своим скальпелем укоротил или собака откусила?» Вероятно, эта насмешка из уст проститутки и вызвала неконтролируемую реакцию со стороны Венцеслава, который, быть может, посетил Ист-Энд, пытаясь за деньги купить плотские утехи, вовсе не желая убивать.

– Вполне возможно, что так и было, – снисходительно заметил профессор Вадуц. – Венский врач Зигмунд Фрейд, считающий, что причина всех поступков человека коренится в либидо, сказал бы, что с точки зрения психоанализа все легко объяснимо: практически евнух, принц Венцеслав желал «увеличить» свое естество, используя фаллический символ – нож. И, будучи осмеянным, принц стал убивать!

Кристиан замер подле матери. Герцогиня нервно заметила:

– Что ты хочешь сказать мне, сын? Медикус лжет…

– Он говорит правду, – произнес Кристиан. – Мама, я всегда знал, что ты завидовала своему старшему брату Павлу, который унаследовал трон, и ненавидела племянника Кароля. Венцеслав был для тебя ангелочком, ради которого ты готова пойти на все. И ты решилась на убийство Кароля с единственной целью – сделать моего брата королем.

Елена тяжело задышала и ответила:

– Теперь это не имеет значения! Венцеслав взойдет на престол, мой старший сын станет королем! Я так долго этого ждала!

– Как вы смете рассуждать о том, что ваш Венцеслав станет королем, если его величество жив! – закричала я. – Каролю требуется помощь…

Профессор Вадуц ответил:

– Помочь ему нельзя. Его организм отравлен инъекциями до такой степени, что он непременно умрет.

Елена дернула шелковый шнур, который свисал с потолка, и несколько мгновений спустя в спальню, гремя шпорами, вошла группа гвардейцев. Герцогиня пролаяла, указывая на Кристиана и меня:

– Принца и эту особу под арест до моего особого распоряжения! Охранять их, как зеницу ока! Заприте их в подвале!

Двое гвардейцев подошли ко мне и заломили руки. Кристиан закричал:

– Оставьте ее в покое…

К его шее прикоснулась клинок кинжала, офицер, возглавлявший гвардейцев, произнес:

– Ваше высочество, не советую вам сопротивляться. Прошу вас проследовать за мной!

– Вадуц, сделайте же что-нибудь! – истерично заметила Елена.

Лейб-медик, порывшись в саквояже, извлек из него шприц и еще одну ампулу с прозрачной жидкостью. Наполнив шприц, он склонился над Каролем и сделал ему в левую руку инъекцию.

Кристиана и меня выволокли в смежную комнату. Там завязалась короткая драка, мой любимый пытался взять верх над дюжиной гвардейцев, но потерпел поражение. Двери открылись, и возник принц Венцеслав. Я с отвращением посмотрела на одетого во все черное сутулого молодого человека и обратила внимание на перстень с синим камнем, который поблескивал на его бледной руке. Перехватив мой взгляд, Венцеслав заметил:

– Это синий алмаз, фамильное украшение…

Появилась герцогиня Елена в сопровождении профессора Вадуца. Прижав к груди Венцеслава и поцеловав его в лоб, Елена провозгласила:

– Его величество король Герцословакии Божьей милостью Кароль Седьмой только что скончался! Король умер – да здравствует король, ибо новым монархом станет мой сын Венцеслав!

Она присела в глубоком поклоне перед Венцеславом и, выпрямившись, приказала гвардейцам:

– Уведите принца Кристиана и эту особу и сделайте с ними то, что я приказала. Вон!

Решительные слова герцогини Елены значили больше, чем лепет нового короля. Меня выволокли из комнаты и потащили вниз. Мы оказались в подвале, гвардейцы распахнули обитую железом дверь и запихнули меня в темную камеру. Лязгнул замок, и я осталась в одиночестве.

Когда глаза привыкли к темноте, я разглядела крошечное, забранное решеткой оконце под потолком – дотянуться до него я не могла, выбраться через него на волю тоже, оно было едва больше двух моих кулаков. Я забарабанила в дверь и попыталась позвать на помощь, но только сорвала голос и обломала ногти. Через четверть часа я поняла, что никто не желал спасать меня.

Пол комнатки был устлан сырой соломой. Я опустилась на нее и заплакала. Мы с Кристианом выследили Вулка и раскрыли заговор против короля, который, к сожалению, увенчался успехом, но что это дало? Мы арестованы, и, не сомневаюсь, Елена не будет милосердна в отношении меня – несколько выстрелов или ударов штыком избавят ее от опасной свидетельницы. А собственного младшего сына, Кристиана, она заключит под стражу в хорошо охраняемой тюрьме, и тогда никто и ничто не помешает ей стать истинной правительницей Герцословакии, возведя на престол слабовольного сына-убийцу!

События последних часов и уверенность в скорой смерти лишили меня сил, и я калачиком свернулась на соломе. Сама того не заметив, я погрузилась в сон. В себя я пришла оттого, что кто-то щекотал мне нос. Я чихнула и открыла глаза – перед моим лицом замерла толстенная крыса, которая внимательно обнюхивала меня.

Я закричала, крыса метнулась в одну сторону, я – в другую. Наступил день, из оконца в комнатку вливались слабые лучи рассвета.

Жажда и голод мучили меня, я ударила ногой в дверь и просипела:

– Откройте, умоляю вас!

Дверь загрохотала, лязгнули запоры, я, предчувствуя неладное, забилась в угол.

– Зинаида! – услышала я знакомый голос и приоткрыла один глаз. – Любимая моя!

Передо мной стоял Кристиан – его эполеты были вырваны с мясом, лоб пересекала кровавая царапина, лицо было вымазано сажей, а волосы всклокочены. Он ласково улыбнулся и протянул ко мне руки.

– Ты жив? – прошептала я, чувствуя, что сладкая истома растекается по моему телу.

– Самое главное, что ты жива! – прошептал он и подхватил меня на руки. – Мне удалось завладеть револьвером одного из гвардейцев, когда они привели меня в подвал, чтобы, как и тебя, запереть в камере. Я бежал из дворца и вернулся в свою казарму, где мне не потребовалось долго уговаривать друзей, немедленно согласившихся помочь.

– И вы, и ты… – глаза мои застлала пелена слез. – Вы взяли штурмом дворец? И все это ради меня?

– Мы взяли штурмом дворец, – поцеловав меня, подтвердил Кристиан. – И совершили государственный переворот. Увы, король Кароль в самом деле скончался, мир его праху. Но моя матушка и Венцеслав находятся под арестом. Они более не причинят никому вреда.

– Ты так и не ответил на мой вопрос? – обвивая шею Кристиана руками, промурлыкала я. – Ты ведь сделал это ради меня?

Смутившись и покраснев, Кристиан еле слышно прошептал:

– Только ради тебя, Зинаида!

Мы покинули подвал и вернулись в королевские апартаменты. Кароль – бледный, величественный и полный покоя – лежал на кровати, облаченный в парадную военную форму. В руках у него были четки с крестиком, а два священника громко читали отходную молитву.

В соседнем Рубиновом зале, за огромным овальным столом, восседали члены правительства Герцословакии. Там же находилась и герцогиня Елена. За прошедшие несколько часов она постарела, на лице стали видны резкие морщины, а взгляд потух. Она безучастно сидела в кресле и смотрела в пустоту.

Мы прошли в апартаменты нового короля Герцословакии. На стенах комнаты Венцеслава висели гравюры, изображавшие страшные средневековые казни и пытки – людей колесовали, четвертовали, заливали в горло расплавленный свинец, отрубали головы, топили, сжигали заживо на костре и вешали. В шкафах я заметила толстенные труды по магии и чародейству. Несколько военных проводили в комнате Венцеслава обыск. Он сам сидел на кровати и, обхватив тело руками, твердил:

– Кровь, я видел кровь… Она лилась со всех сторон… Девицы были мертвыми… И мои руки были в крови… Я так хотел этого… Бесы завладели моей душой…

Я заметила саквояж из свиной кожи, в котором находились окровавленные хирургические инструменты, один из военных вытащил из платяного шкафа черный плащ с алой подкладкой и длиннополую шляпу – они были забрызганы кровью. В ящике секретера обнаружилась папка с черновиками писем, которые получала я и другие от имени Вулка Сердцееда. Я сразу же узнала корявый почерк.

Мне стало невероятно жаль Венцеслава – он, бормоча ужасные фразы, отрешенно смотрел в пустоту.

– Я не хотел никому причинить боль, – прошептал он. – Но эти навязчивые мысли… Меня влекло в Ист-Энд… Девицы были такими развязными… Туман застилал мои глаза, время словно останавливалось… Я ничего не помню… Когда приходил в себя, то оказывался перед трупом… И скальпель в руке… Я не хотел… Не хотел…

Я сжала руку Кристиана и заметила:

– Я верю ему – он не хотел убивать, но его страшные фантазии оказались сильнее. Что же делать? Ведь он – новый король Герцословакии?

Этот же вопрос обсуждали господа министры, когда мы вернулись в Рубиновый зал. Им было известно все: и то, что король Кароль был намеренно убит, и то, что Венцеслав является Вулком Сердцеедом. Премьер-министр взял слово:

– С учетом сложившихся обстоятельств мы, члены Регентского Совета, единственного органа, который уполномочен легитимировать восшествие на престол нового короля, должны согласиться с тем, что общественность не должна узнать правду. Это нанесет смертельный удар по репутации монархии в нашей стране, коммунисты, анархисты и террористы воспользуются этим, чтобы поставить вопрос о смене государственного строя.

– Но что вы предлагаете? – спросила я. – Венцеслав и его матушка должны понести наказание, причем Герцословакией не может управлять монарх-убийца!

Министры переглянулись, премьер продолжил:

– Принц Венцеслав, совершенно не способный к детопроизводству и, соответственно, не могущий подарить Герцословакии наследника и, помимо этого, страдающий тяжелой душевной болезнью, будет отправлен в особую психиатрическую клинику на побережье, где лучшие врачи королевства будут наблюдать за ним. А герцогиню Елену выдворят из страны. Однако по Экаресту уже ползут слухи, суета во дворце не осталась незамеченной. Больше тянуть мы не имеем права. Король Кароль Седьмой умер – мы должны принести присягу новому королю! На престол взойдет младший сын герцогини Елены, и страна получит нового короля – Кристиана V!

Я ошеломленно уставилась на Кристиана. На его лице я заметила бесконечную усталость.

– Кристиан станет королем? – проронила я.

– Мне придется, – ответил он нерешительно. – Династия Любомировичей не может прекратиться, если я откажусь от трона, он достанется представителям побочной линии. Я и сам никак не могу свыкнуться с этой мыслью…

Министры загалдели:

– Ваше высочество, из вас получится великолепный монарх! Ваш брат Венцеслав подпишет номинальное отречение от престола по причине слабого здоровья, будет оглашен манифест о вашем вхождении на престол.

Кристиан заволновался:

– Я никогда не думал о том, что могу стать королем, я мечтал о военной карьере и не готов взять на себя политическую ответственность…

Я заметила:

– Ваше высочество, я полностью согласна с господином премьер-министром, из вас получится образцовый король! Народ будет боготворить вас!

– Если бы не ваше мужество и смекалка, то Герцословакией стал бы править кровавый маньяк, – напомнил один из министров. – А о государственных делах не извольте беспокоиться, мы, ваши скромные слуги, всегда подскажем, как и что надо сделать, ваше… величество!

Итак, все было решено. Кристиан взойдет на престол, хотя никогда не помышлял об этом, а я покину Герцословакию. Настала пора продолжить мое кругосветное путешествие. Мой милый принц, ты станешь замечательным королем, только меня не будет рядом с тобой. Кристиану понадобится знатная и, что важнее всего, ужасно богатая жена, дабы поправить финансы королевства. Мне в Экаресте больше делать нечего!

Кристиан после долгой паузы произнес:

– Ну что же, господа, я согласен стать королем. Однако до того, как я стану королем, мне требуется знать…

Кристиан, нежно взяв меня за руку, промолвил:

– Зинаида, соблаговолишь ли ты стать моей супругой?

Голова у меня закружилась, и я ощутила слабость в ногах. Премьер рассмеялся:

– Ваше величество, если идет речь о вашей женитьбе, то вы вольны сами выбирать себе супругу! Княжна Валуйская – представительница чрезвычайно древнего и знатного рода, ведущего происхождение от восточных монархов.

Около Кристиана закружились лакеи, которые стянули с него разорванную форму и помогли надеть белоснежный мундир с золотыми эполетами и лазурной лентой. С лица стерли сажу, волосы причесали.

– Прошу вас на балкон! – провозгласил премьер-министр. – Подданные собрались на дворцовой площади.

Кристиан взял меня за руку, и мы направились на балкон. Дворцовая площадь в самом деле была заполнена народом. Узрев появление молодого короля в белоснежном мундире, собравшиеся радостно закричали. Мы подошли к мраморной балюстраде.

Глашатай громовым голосом объявил:

– Сегодня ночью по воле Всевышнего после долгой болезни усоп король Кароль Седьмой…

Кристиан помахал народу рукой и спросил с улыбкой:

– Дорогая, но я так и не услышал от тебя ответа. Согласна ли ты выйти за меня замуж?

– …Принц Венцеслав по причине слабого здоровья добровольно передал престол своему брату, который с этого мгновения является королем Герцословакии Кристианом Пятым…

Слова манифеста потонули в радостных воплях. Декабрьское солнце выглянуло из-за туч, мне в лицо ударил морозный ветер, рвущийся с реки. Я посмотрела в глаза Кристиану и поняла, что люблю его больше всего на свете.

Он, нарушая этикет, поцеловал меня. Толпа словно взбесилась, мы тонули в воплях:

– Ура королю и королеве!

– Ваше величество, вы завладели сердцами подданных, – шепнул премьер-министр в восхищении. – Вы станете их кумирами – вы и ее величество королева Зинаида!

Лучи яркого солнца брызнули мне в лицо, и я ощутила безмерное счастье.

Я обернулась к Кристиану и прошептала:

– Я согласна!

Дана

25 декабря – 1 января

– Не может быть! – возопила я, бросаясь к человеку, лежащему на выцветшем полу. – Ведь это…

– Мой начальник профессор Норберт Штайн! – выдохнула Кира. – Господи, а ведь он за мной ухлестывал!

Перед нами лежал седой директор Института судебной психиатрии имени Фрейда.

Инспектор Кранах склонился над ним и произнес:

– Ему повезло, что он умер до того, как оказался в моих руках. Займитесь пострадавшей и трупом Вулка. Дело закрыто! Это была cantus cycneus[22] профессора Штайна!

Полицейская машина доставила нас с Кирой ко мне домой. Виолетта, сославшись на то, что плохо себя чувствует, не присоединилась к нам. По дороге мы обсуждали только одно – разоблачение Вулка.

– Кира Артемьевна, но ведь все были уверены, и мы в том числе, что убийцей является сбежавший от правосудия Климович. Но профессор Штайн… Он был таким рафинированным и внушающим доверие человеком…

– Большинство маньяков, Даночка, именно такие, – вздохнула Компанеец. – Профессор носился как с писаной торбой со своей «теорией дат», уверяя всех, что отыскал закономерность, в соответствии с которой Сердцеед совершал убийства. Представляю, какое удовольствие доставляло ему городить чепуху и наблюдать за тем, как все, в том числе старший инспектор Лемм, верят ему. Штайн проводил во время освидетельствования Климовича подозрительно много времени наедине с маньяком, наверняка выспрашивая о деталях кровавых преступлений! И настаивал на его вменяемости с одной целью – сделать так, чтобы суд вынес расстрельный приговор, тем самым избавиться от Вулка, который стал для него конкурентом, и самому со временем приняться за убийства, уверяя всех, что Климович вернулся с того света! А как же мы могли забыть записку с фразой на латинском, которую Вулк… то есть профессор пришпилил к языку Траяна, – Норберт ведь обожает… обожал подобные крылатые выражения! И как я могла ошибаться в Норберте, он ведь… делал мне авансы, Даночка! И настойчиво зазывал к себе домой на кофе с коньяком!

Киру передернуло от отвращения, а я заметила:

– Вам неслыханно повезло, что вы так и не побывали у него дома. Но как быть с Климовичем? Он все еще на свободе? И если убийца – Штайн, то стоит ли нам опасаться сбежавшего маньяка?

– Напрашивается логический вывод – Вулк Климович в самом деле погиб во время побега, – хмыкнула профессорша, – а его тело на дне пропасти растерзали дикие звери. А мы гонялись за призраком, не подозревая, что профессор Штайн – истинный убийца!

Около дома нас ожидала Веточка, которая, не дозвонившись до меня, самоотверженно приехала, чтобы, как она выразилась, «защитить тебя от маньяка». Мы вдрызг напились шампанского по случаю смерти Вулка и улеглись спать: я постелила Кире в комнате для гостей, а Веточке в гостиной.

Разбудил меня пронзительный звонок домофона. Ощущая нестерпимую головную боль, я добралась до входной двери, где увидела Веточку, принимавшую у курьера посылку.

– Это для тебя, Дана, – сказала она, протягивая мне ящичек. Я лениво посмотрела на адрес отправителя и обомлела – все тот же корявый почерк! Вулк даже из могилы преследует меня!

На мои вопли прибежала заспанная Кира. Веточка настаивала на том, чтобы вызвать инспектора Кранаха, профессорша заявила, что нам не требуется помощь полиции, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на содержимое посылки.

– Отправлено вчера, – сказала Кира, рассматривая штемпель. – Так что не следует паниковать, Даночка, это наверняка прощальный подарок Вулка-профессора!

Трясясь от страха и сгорая от любопытства, мы вскрыли обертку. Я ожидала увидеть все, что угодно – к примеру, человеческие внутренности, но вместо этого на нас пустыми глазницами уставился желтый человеческий череп.

Профессорша осторожно извлекла череп, повертела его в руках и, указав на две треугольные дыры – одну в области затылка, другую в лобной кости, сказала:

– Думается мне, этого человека убили ударом чего-то тяжелого и острого.

– Но чей это череп? – спросила я. – Судя по всему, этому покойнику уже много лет, а Вулк обычно присылает трофеи, вынутые из жертв накануне.

Веточка доложила:

– Я вызвала инспектора Кранаха! Он будет через полчаса. Инспектор велел ничего не трогать! Ах!

Узрев череп, Веточка повалилась в глубокий обморок. Последующие тридцать минут мы с Кирой занимались тем, что приводили в чувство мою помощницу. Нетерпеливый звонок в дверь оповестил нас о появлении Кранаха. Его сопровождал неизменный стажер Марек.

– Я же велел не вскрывать посылку, – заявил грубым тоном инспектор, но, увидев череп, лежащий на журнальном столике, мгновенно осекся. Побледнев, он подошел к нему.

– Инспектор, дать вам стакан воды? – осведомилась я.

Мне показалось странным, что Кранах испугался черепа. Он что, сделан из такого же теста, что и Веточка?

– Инспектор, – запричитала профессорша, – похоже, Вулк задал нам загадку, и найти ее решение – дело чести! Сейчас можно без труда восстановить лицо и узнать, кому принадлежит сия голова! Возможно, это прольет свет на то, почему Вулк прислал ее Дане! Не исключено, что это его первая жертва – маньяки обычно оставляют себе на память своего рода сувениры…

– Ничего себе сувенир, – хмыкнула я. – Он отрезал несчастной или несчастному голову и хранил у себя на тумбочке?

– Я конфискую его, – произнес странным тоном Кранах. – Марек, нам пора!

– Но как же быть с реконструкцией лица… – взвилась Компанеец, однако инспектор решительными шагом покинул мою квартиру.

Следующие дни были полны восхитительного хаоса. Сенсацией стала новость о том, что Норберт Штайн является внуком Карла Вадуца, лейб-медика королевского двора, которого подозревали в том, что он и был Вулком Сердцеедом. Профессорша заявила в прямом эфире на телевидении, что не сомневается: дед Штайна и был кровавым злодеем, загубившим жизни девиц легкого поведения в 1923 году.

– Впрочем, – оговорилась она, – возможно, что Карл Вадуц взял на себя вину, чтобы выгородить истинного маньяка – принца Венцеслава! В моей книге, которая, кстати, продается очень хорошо, рассматривается именно эта версия.

Я наслаждалась легкой жизнью и восхитительными обедами, которые мне готовила верная Веточка. Новый год я встретила в шумной компании друзей (без зануды профессорши и растяпы Веточки), а утром первого января мне позвонила Кира Компанеец.

– Уважаемая профессор, – заявила я, – вы что, не в курсе – все прогрессивное человечество отмечает Новый год, а вы звоните в семь утра первого января! Не могли выбрать иное время, чтобы поздравить, скажем, вечером?

– Даночка, я не отмечаю Новый год, – заметила обиженным тоном Кира. – В институте после… смерти профессора Штайна творится что-то невообразимое, грядут выборы нового директора, а на этот пост претендуют два человека…

– Вы и Виолетта? – предположила я.

Кира ахнула и спросила:

– А как вы догадались, Даночка?

– Экстрасенсорные способности, – успокоила я Киру. – Похоже, ваше шаткое перемирие закончилось, и вы вновь готовы перегрызть друг другу глотку.

Она кашлянула и таинственным тоном заметила:

– Мне стали известны подробности вскрытия коллеги Штайна и его последней жертвы, которая, как вам известно, скончалась в больнице, так и не придя в сознание. Эта информация пока что секретная, и по личному приказу министра проводится внутреннее расследование.

– Но почему? – удивилась я. – Что же такое стало известно? Ведь Вулк мертв!

Кира, кашлянув, заметила:

– Я бы не была столь категорична в этом вопросе…

– Что! – вскричала я. – Кира Артемьевна, это чрезвычайно плохая шутка!

– Даночка, – прошептала профессорша, – экспертиза установила, что Норберт Штайн накачан наркотиками, которые были введены ему в кровоток при помощи инъекции примерно за два часа до смерти. Причем доза столь велика, что профессор при всем желании не мог бы совершить нападение на женщину! Да и отвертка, которую якобы засадила ему в спину жертва… Женщина не могла этого сделать, на рукоятке не обнаружено отпечатков ее пальцев…

Дрожь пробежала по моей спине, и я глуповато спросила:

– Но что это значит, Кира Артемьевна?

– А это значит, Даночка, что кто-то пытался предложить нам профессора Штайна в качестве идеальной кандидатуры в Вулки! – заметила она боязливо. – Его усыпили при помощи инъекции наркотиков, обрядили в костюм маньяка, привезли на квартиру к несчастной жертве, инсценировали нападение и под конец воткнули в спину отвертку! А подлинный Вулк все еще жив!

Со стоном я спросила:

– Если это так, то значит…

– Что нам всем грозит опасность, Даночка! – заключила Компанеец. – Я пыталась дозвониться до Лурье, но у нее никто не берет трубку, скорее всего, она справляет Новый год в гостях. Я предлагаю вам совершить небольшой тур, вернее, разбойное нападение. Кабинет Норберта в институте опечатан полицией, но, сдается мне, нам следует посетить его и попытаться найти улики!

Я быстро оделась и, бросив спящих гостей, отправилась к Институту судебной психиатрии. Наступило потепление, снег растаял, превратившись в грязное месиво, машин на улицах практически не было – все предпочитали встречать праздник дома и наверняка приходили в себя после бессонной ночи.

Профессорша ждала меня на крыльце института, нервно прохаживаясь и куря ментоловую сигарету. Кира выглядела на редкость встревоженной.

– Я рада, что вы приехали, Даночка, – произнесла она, – одно из двух: или я начинаю медленно сходить с ума и вижу фантомов, или…

– Или Вулк всех нас обхитрил, выдав профессора Штайна за себя и свалив на него всю вину, – сказала я. – С Новым вас годом, Кира Артемьевна, с новым, так сказать, счастьем!

Мы прошли в здание института – охранники, поклевывая носом, не заметили нашего появления. По гулким коридорам мы отправились к кабинету бывшего директора. Нам не встретилось ни единой живой души – наверняка все сотрудники были дома и отдавали должное праздничному столу. Из подземного блока доносились завывания больных.

Деревянная дверь кабинета профессора Штайна была заклеена полоской бумаги с сиреневой печатью и строгой надписью: «Центральное полицейское управление Экареста. Входить запрещено».

Кира подковырнула бумажку пальцем, я, не долго думая, сорвала ее.

– Терять нам нечего, – произнесла я. – У нас нет времени, чтобы дозваниваться до кого-нибудь и объяснять необходимость подобных действий. Вперед!

Войдя в кабинет, мы осмотрелись. Ничто не вызвало подозрений. После десяти минут бесплодных обысков я подошла к массивному шкафу и, распахнув его, обнаружила сотни карточек, рассортированных в алфавитном порядке.

– Это картотека больных, которые прошли через наш институт, – пояснила Кира. – Не думаю, что там может быть что-то интересное…

Я стала перелистывать карточки с именами пациентов и их фотографиями. Внезапно я спросила:

– Кира Артемьевна, если кто-то инсценировал последнее нападение и подсунул Норберта Штайна в качестве идеального кандидата в Вулки, то сделать это мог человек, знакомый с методами работы в полиции и, вероятнее всего, сам работающий в ней!

– В связи с этим и было начато внутреннее расследование, – ответила профессорша, копошившаяся в ящиках стола. – Хм, весьма интересно…

Поддавшись внезапному импульсу, я отыскала табличку с литерой «К». Меня занимала одна-единственная фамилия. И я ее обнаружила!

– Кира Артемьевна! – изменившимся голосом произнесла я. – Кажется, я что-то нашла!

– Даночка, я тоже обнаружила кое-что занимательное! – ответила она.

Я нетерпеливо крикнула:

– Да подойдите же ко мне, прошу вас!

Кира присеменила, я вытащила лист картона, на котором было напечатано: «Эльзбешка Кранах 1941 – 2004». И прикреплена фотография красивой женщины, которую я видела не так давно.

– И что из этого? – хмыкнула профессорша. – Одна из сотен больных…

– Одна из сотен больных, фамилия которой Кранах! – взвилась я.

Лицо Киры прояснилась, она наконец поняла, что я имею в виду.

– Вы хотите сказать, что эта дама имеет некоторое отношение к почтенному инспектору Фердинанду Кранаху…

– Я видела фотографию этой особы в комнате у инспектора, – ответила я, переводя дыхание. – Он сказал, что это его мать, убитая… Вулком Климовичем!

– Что-то в этом не сходится, – прошептала Кира и схватила бумаги. – О, а ведь карточка пуста, остался только первый лист! Странно, обычно должно иметься весьма солидное приложение с анамнезом, а оно отсутствует!

Я медленно спросила:

– Кто руководил обыском в кабинете профессора?

– Инспектор Кранах… – выпалила Кира и осеклась. – Неужели вы думаете, Даночка, что наш дорогой инспектор… Странно, если, по вашим словам, матушка Кранаха была убита Климовичем, то почему указанная кончина приходится не на конец семидесятых или начало восьмидесятых, а на 2004 год?

Я содрогнулась и ответила:

– Видимо, потому что инспектор лгал мне, когда утверждал, что его мать была убита Климовичем. При помощи этой басни он пытался объяснить наличие целой библиотеки по Сердцееду и Климовичу, которую я обнаружила в его кабинете… Боже мой! Но если это так, если мать Кранаха находилась на лечении в психиатрической клинике, если сам Кранах скрывал это ото всех, если он одержим двумя самыми жестокими убийцами в истории нашей страны…

Ноги у меня подкосились, Кира заботливо повела меня к креслу и, усадив, сказала:

– Я ведь кое-что нашла и в ящике стола Норберта. Взгляните на это, Даночка!

Она протянула мне личное дело, на котором было написано: «Мартина Климович».

– Это карточка супруги Вулка и матушки Виолетты, – прошептала профессорша. – Мартина Лурье тоже находилась на излечении у Норберта, хотя он никогда не упоминал об этом! Посмотрите, что там написано! Страница девять!

Я раскрыла указанную страницу и не без труда разобрала убористый почерк врача. Я прочла несколько предложений и недоверчиво воскликнула:

– Этого не может быть, Кира Артемьевна!

– Я тоже так считаю, Даночка, – ответила та. – Но факты говорят о противоположном!

«Помимо этого, мой бывший супруг Вулк Климович регулярно поил нашу малолетнюю дочь Виолетту коктейлем, сделанным из человеческих сердец, взбитых в шейкере с мороженым…»

Я почувствовала тошноту и отбросила от себя бумаги.

– Климович приучал Виолетту сызмальства к каннибализму! – заявила я. – Но она ни разу не упоминала…

– Я бы на ее месте тоже не говорила ни с кем на эту тему, – ответила профессорша. – Странно только, что эти подробности не были обнародованы даже во время процесса над Вулком.

Дверь кабинета распахнулась, и мы лицезрели предмет разговора – Виолетту. Она испугалась не меньше нашего – побледнела и быстро спросила:

– Что вы здесь делаете?

– А вы? – нашлась Компанеец и проворно засунула бумаги в ящик письменного стола. – И где вы были, Виолетточка, я не могла до вас дозвониться…

Виолетта быстрым шагом подошла к нам и крикнула:

– Отдайте мне, я видела!

– Что? – я попыталась изобразить идиотку. – Виолетта, вы ошибаетесь…

– Бумаги моей матери! – тяжело дыша, ответила доктор.

Она грубо оттолкнула Киру и вытащила из ящика личное дело, так неловко спрятанное последней.

– Значит, ради этого вы и наведались в кабинет к профессору первого января, – заявила я. – Виолетта, почему вы не говорили правду?

Лурье выбежала из кабинета, так и не ответив на мой вопрос.

– Сдается мне, что нам следует навестить инспектора Кранаха, – прошептала Кира. – Он может дать ответы на все интересующие нас вопросы!

Дана

1 – 3 января

– Марек, ты очень смелый юноша! – в очередной раз похвалила я стажера, сидевшего передо мной.

Молодой человек скромно улыбнулся и опустил глаза. Кира Артемьевна в потрясении рассматривала папку с результатами реконструкции черепа, – любопытный стажер обнаружил папку на столе инспектора и, пользуясь отсутствием Кранаха, сунул в нее нос.

– Но ведь инспектор заявил, что реконструкция ничего не дала и череп принадлежит человеку, личность которого не поддается идентификации, – заявила она жалобно.

Я кратко ответила:

– Мы слишком долго доверяли заявлениям Кранаха.

Марек позвонил мне час назад и запинающимся голосом сообщил, что у него имеется чрезвычайно важная информация, которая будет интересна профессору Компанеец и мне. Я, недолго думая, велела ему прийти ко мне в «Авалон». Профессорша примчалась на мой звонок, и Марек продемонстрировал нам содержимое папки. Веточка крутилась рядом и охала.

– Череп принадлежит Вулку Климовичу! – заявила потрясенная Кира. – Посмотрите на изображение восстановленного лица – это же он и есть!

С большой фотографии на нас смотрел человек с массивной челюстью и большими широко расставленными глазами. Профессор не ошибалась – это был Вулк Климович.

– Эксперты уверены, что череп пролежал в сухой земле не менее восемнадцати, а возможно, и всех двадцати лет, – простонала она. – Климович был убит двумя ударами острого предмета, вероятно, небольшого топорика или маленькой садовой тяпки. И произошло это много лет назад!

Я прервала Киру:

– Сомневаться в том, что Климович давно мертв и не имеет ни малейшего отношения к последним убийствам, не приходится. Но почему Кранах упорно скрывал от всех результаты реконструкции лица?

– Неужели вы думаете… – прошептал Марек. – Кто угодно, но только не инспектор Кранах!

– Ну почему же! – злобно ответила я. – Он так помешан на разоблачении маньяков, что решил изловить самого ужасного – помесь Сердцееда и Климовича. Но так как и тот и другой давно мертвы, он не придумал ничего лучше, как реанимировать их – в своем собственном обличии! Ночью инспектор Кранах, облачившись в плащ и шляпу, убивал проституток, а днем, заделавшись бравым полицейским, гонялся за страшным убийцей по всему Экаресту. Причем никто и помыслить не мог, что и монстр, и следователь – одно лицо! Кто, кроме Кранаха, в состоянии как можно более реалистично спроектировать и обставить с полным набором требуемых декораций и реквизита «места преступления»? Кто мог подтасовать улики? Кто мог повернуть следствие в нужное русло? Кто подменил образцы почерка Сердцееда, заставив всех поверить, что давно умерший маньяк вернулся из ада? Вулк убил Траяна Бурмистрова, которого Кранах ненавидел, и старшего инспектора Лемма, который руководил вместо Фердинанда следствием. Кранах избавился от двух своих лютых врагов – вернее, от них избавился Вулк! А в финале всей истории остается знаменитый полицейский, который разоблачает мерзкого профессора – тот, правда, мертв и не может предстать перед судом, да и последняя жертва умирает в больнице, так и не рассказав, в самом ли деле на нее напал Норберт Штайн или это был инспектор Фердинанд Кранах!

Марек, чуть не плача, произнес:

– Но господин инспектор… Он ведь всегда был воплощением кристальной честности и ратовал за торжество правосудия…

– И в итоге он решил сам стать правосудием, – заметила Кира. – В последний раз Вулк убил только одну женщину, хотя должен был лишить жизни двух! Но погиб ведь и мой достопочтенный коллега профессор Штайн, которого все сочли маньяком. Следовательно, Вулк, он же инспектор Кранах, все же не упустил из виду количество жертв – их в самом деле было две! Если наши предположения верны, нам нельзя терять ни секунды. Марек, ты пытался отыскать Кранаха?

– Его нет в управлении, – ответил юноша. – А его мобильный отключен.

– Виолетта! – воскликнула я. – Она в опасности! Кранах может напасть на нее! Он ведь помешался на Сердцееде и Климовиче!

Я бросилась к телефону и набрала номер ее телефона. Дома Лурье не было.

– Едем к инспектору, – заявила, подымаясь с софы, Кира. – Мы устроим ему засаду. И изловим Вулка в его логове!

Мы долго звонили в дверь квартиры инспектора Кранаха. Убедившись, что там никого нет, я толкнула Марека в бок локтем и прошипела:

– Стажер, покажи нам все, на что способен.

– Нас не учили вскрывать квартиры… – заявил Марек, но мы втроем – Кира, Веточка и я – взяли его в кольцо. Бедняге ничего не оставалось, как извлечь отмычку. – Вообще-то я еще ни разу не пробовал, мы проходили это чисто теоретически, когда нас знакомили с повадками домушников… – заметил молодой человек и вставил в замок изогнутую проволочку.

Кранах не уделял должного внимания безопасности собственного жилища, на двери у него стоял стандартный замок, который Марек вскрыл через пару минут. Мы на цыпочках прошли в квартиру инспектора.

Профессорша и я, как коршуны, бросились в кабинет Кранаха, где стояло два ящика с картотекой по Сердцееду и Климовичу. Мы увлеченно перебирали вырезки, когда в комнату влетел испуганный Марек.

– Инспектор пришел! – сообщил он придушенным тоном, и мы застыли посреди кабинета в нелепых позах. Этот вариант мы не предусмотрели.

– А где Веточка? – прошептала я.

Марек, конфузясь, ответил:

– В уборной…

Я схватилась за голову, до нас донеслись два голоса – мужской и женский. Мужской принадлежал инспектору Кранаху, а женский…

Кира тихо ахнула и сказала:

– Да это же Виолетточка! Но что она делает здесь? Инспектор взял ее в заложницы?

– Ты не понимаешь, как это серьезно! – вещал грозным голосом Кранах. – Виолетта, мне и так пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы никто не узнал о черепе! Эта настырная Дана и твоя идиотка-профессор и так разнюхали слишком много…

Кира возмущенно фыркнула, я воинственно сжала кулаки. Поплатишься ты мне, Кранах, за такие слова!

– Но что нам с ним делать? – жалобно вопрошала Виолетта. – Фердинанд, ты же полицейский, ты можешь спрятать останки так, что никто и никогда их не найдет…

– Не беспокойся, милая, мы все уладим.

– Милая, – процедила я. – Они уже перешли на телячьи нежности.

Послышался шум туалетного бачка и стук закрываемой двери, и до нас донесся беспечный голос Веточки:

– Представляете, а у него полотенца дырявые, кто бы мог подумать…

Веточка осеклась, и до нас донесся злобный вопль Кранаха:

– Дрянь, что ты делаешь в моей квартире?

Я рванулась на помощь бедняжке и увидела испуганную Виолетту, а также Кранаха, схватившего Веточку за шкирку, как нашкодившего котенка.

– Ах, и ты здесь! – произнес он надменно, и в его руке блеснул пистолет.

Со всего размаху он опустил его рукоятку на голову Веточки, и та, даже не пискнув, повалилась на пол. Вслед за мной в зал высыпали Кира и Марек.

– Весь цирк шапито в полном составе, – удовлетворенно произнес инспектор. – И ты, Брут?

– Господин инспектор, – залепетал Марек, – клянусь вам, я все могу объяснить…

– Лучше вы объясните нам, Кранах, вернее Вулк, что здесь происходит! – завопила я.

Виолетта прошептала:

– Они все знают, Ферди…

– Ферди? – хохотнула я. – Господи, какие же мы были слепые! Виолетта заодно с ним! Они работают на пару! Тогда все становится понятным! Ферди убивал – Виолетта вещала по телефону голосом Вулка!

Кранах, направив на нас пистолет, подошел ко мне и закатил оплеуху.

– Живо в кабинет, – сказал он и ткнул мне под нос пистолет.

– Но господин инспектор, прошу вас, оставьте нас в живых, – простонал Марек. – Мы никому не скажем, что разоблачили вас и доктора Лурье…

Кранах толкнул нас в спальню и захлопнул тяжелую дверь, в замке звякнул ключ. Я рванула ручку, но дверь и не пошевелилась.

– Виолетта, у нас крайне мало времени! – донеслось из-за двери.

– Но Ферди, что делать со всеми ними? Они – опасные свидетели…

– Мы должны избавиться от нашего груза как можно скорее. Следуй за мной!

Голоса стихли. Действуя тумбочкой, как тараном, мы попытались высадить дверь, но это у нас не получилось. Телефон в спальне молчал – Кранах наверняка перерезал общий провод.

– Они вели речь о «грузе», наверняка это еще одна жертва, – тяжело дыша, сказала профессорша и подошла к окну. – Они уезжают на «Тойоте» Кранаха. Остается одно – вылезти наружу с пятого этажа…

В двери что-то щелкнуло, я завопила:

– Они возвращаются, чтобы разделаться с нами!

Кира подняла над головой фарфоровую вазу, намереваясь обрушить ее на голову визитера, однако Марек опередил ее криком:

– Стойте! Это же Веточка!

Моя помощница, шатаясь и прижимая к огромной шишке на темени ладонь, качалась на пороге. Она освободила нас из плена!

– С тобой все в порядке? – спросила я, бросаясь к ней. Веточка упала в мои объятия и выдохнула: – Они забыли обо мне, Дана! Обо мне всегда все забывают и не обращают внимания… А зря!

Поручив Веточку заботам Марека, я бросилась на лестничную клетку и позвонила в соседнюю дверь. Послышался лай, возникла девочка лет десяти в обществе четырех или пяти колли.

– Мне нужно воспользоваться твоим телефоном, – заявила я.

Девочка ответила:

– Мама и папа запретили мне пускать в квартиру посторонних…

Собаки запрыгали вокруг меня, радостно лая, я, отодвинув девочку, прошествовала к телефону и набрала номер полиции.

– У меня сверхсрочное сообщение, – произнесла я. – На меня только что совершено нападение. Преступник скрылся в белой «Тойоте» со следующим номером…

…Кранаха задержали на выезде из Экареста. К этому времени квартира инспектора была заполнена полицейскими, а мы в подробностях рассказывали о наших приключениях. Веточка, держа Марека за руку, возлежала на диване с холодным компрессом на голове и мужественно давала показания.

– Автомобиль Кранаха остановлен! – раздался крик одного из полицейских. – Он со спутницей сидит в салоне и не желает сдаваться. Кранах вооружен!

Мы побежали вниз по лестнице и прыгнули в одну из машин.

– Дамы, вам придется остаться, – заявил один из следователей.

Профессорша хмыкнула:

– Милейший, если кому и придется остаться, так это вам! Благодаря нам вы задержали двух чрезвычайно опасных преступников, один из которых, пользуясь своим положением инспектора полиции, совершил массу убийств, а другая, без пяти минут директор Института судебной психиатрии, ассистировала ему! Мы хотим присутствовать при их аресте!

Спорить с Кирой было себе дороже, поэтому нам позволили отправиться на задержание Кранаха. Колонна автомобилей, завывающих сиренами, неслась по трассе. Около полицейского поста мы заметили белую «Тойоту», находящуюся в оцеплении полицейских машин.

– Кранах не желает сдаваться, – доложил полицейский. – Мы пока ничего не предпринимали.

Через пять минут «Тойоту» взяли штурмом – представители одного из спецподразделений министерства забросали автомобиль дымовыми шашками, и несколько мгновений спустя Кранах и Виолетта оказались в руках полиции.

– Вы опозорили нас, Кранах! – заорал генерал, который руководил операцией, он плюнул под ноги инспектору.

Кранах насупленно ответил:

– Вы ничего не понимаете…

– Чего мы не понимаем? – влезла в разговор Кира. – Господин инспектор, что вы скрываете от нас? Виолетточка, не молчите! Почему вы решили помогать ему?

– Наверняка по большой любви, – саркастически заметила я. – Небось, как и Веточка, вы, Виолетта, любите детективчики Татианы Устиняк!

Виолетта, тряхнув волосами, прошептала:

– Ферди, они все равно рано или поздно до всего докопаются…

– Вот это да! – раздались крики полицейских, вскрывших багажник «Тойоты».

Я обогнула машину и заглянула в багажник – на полиэтилене покоился серо-желтый человеческий скелет без черепа.

– Невероятно! – ужаснулась Кира. – Клянусь всеми святыми, что это наверняка останки Климовича! Но что вы намеревались с ними делать?

– Мы хотели избавиться от них, – сказала, рыдая, Виолетта. – Сбросить в водохранилище.

– Но почему? – спросила я. – И где вы его взяли?

Виолетта закричала:

– Это наш отец, вы что, не понимаете! Это наш отец!

* * *

Я поставила компакт-диск с «Принцессой Турандот», сбросила халат и потрогала покрытую пеной воду в ванне. Бутылка розового вина и бокал стояли на подогретом полу. Веточка была на первом этаже, где готовила торжественный ужин.

Опустившись в горячую воду, я закрыла глаза и поднесла к губам бокал с вином. Отхлебнув немного, я ощутила ни с чем не сравнимое наслаждение. Наконец-то все закончилось!

Двумя днями ранее были арестованы инспектор Фердинанд Кранах и доктор Виолетта Лурье. Они оказались братом и сестрой – у них был один и тот же отец, Вулк Климович. Фердинанд был сыном одной из многочисленных любовниц маньяка, дамы по имени Эльзбешка, с которой тот предавался греху в промежутках между убийствами – мерзкий Вулк, как мне было давно известно, притягивал к себе женщин, словно банка с повидлом – мух. Кости в багажнике стопроцентно идентифицировали как останки Климовича, которые, как призналась Виолетта на допросе, покоились в течение последних двадцати лет на ее даче под Экарестом.

Инспектор упорно отказывался от сотрудничества со следствием, но картина складывалась следующая: в начале января 1986 года, через несколько дней после побега из тюрьмы, Климович добрался наконец до столицы, где обратился к двум женщинам, которых когда-то любил и которые любили его – Мартине, матери Виолетты, и Эльзбешке, матери Фердинанда. Если верить Виолетте, ее мать и матушка Фердинанда познакомились во время процесса над Вулком. Климович угрожал им, заявляя, что если они не укроют его от полиции, то он убьет их. Маньяк просчитался – привезя Вулка на дачу матери Виолетты, женщины приняли решение избавиться от него. Они напали на Вулка и совместно убили его при помощи молотка и садовой тяпки. Сообщать в полицию об этом они не стали, ибо их официально известили о том, что Климович был расстрелян. Женщина закопали мертвеца в подвале дачи и поклялись, что никто и никогда не узнает об этом. Виолетта и Кранах страдали из-за того, что их отцом был Вулк Климович, они ненавидели его и одновременно обожали. Наверняка именно это в итоге и привело к тому, что они решили объединиться и повторить убийства, приписав их Сердцееду и Климовичу.

Около дома инспектора был обнаружен гараж, в котором находился старый «Паккард»: салон автомобиля, кстати, принадлежавшего Фердинанду и, по его уверению, проданного им несколько лет назад, был забрызган кровью – в нем Кранах совершил одно из убийств. Там же нашелся плащ, шляпа и саквояж с хирургическими инструментами. Инспектор упорно молчал, отрицая более чем очевидную вину, и пока еще не была ясна роль Виолетты во всей истории – только ли знала докторша о деяниях сводного брата или принимала в убийствах деятельное участие?

…Я внимала божественной музыке Пуччини и, улыбаясь, думала о том, что без моего деятельного участия Кранаха и Виолетту не задержали бы. Как ловко они всех обманывали – она играла роль несчастной дочери маньяка, боящейся собственной тени, а он изображал преследующего убийцу полицейского!

Кранах, не в состоянии устоять перед своими садистскими наклонностями, заодно избавился и от Траяна Бурмистрова, и от старшего инспектора Лемма – и того и другого он ненавидел всеми фибрами души. А потом, наверняка не без помощи Виолетты, они презентовали публике фальшивого Вулка – беднягу профессора Штайна, ставшего козлом отпущения. Вулк, то есть Кранах, который в тот день «встречался с информатором», все организовал, а потом позвонил мне и намеренно долго говорил различные гадости, прекрасно зная, что полиция засечет номер и установит адрес и, соответственно, обнаружит «маньяка» – профессора, загодя убитого инспектором. Кранах рассчитывал, что снова станет героем и сможет снискать лавры полицейского, положившего конец бесчинствам Вулка, а Виолетта займет место директора института!

Не исключаю, что и Кира была чем-то полезна следствию, хотя она больше путалась под ногами, чем помогала полиции. Она вознамерилась писать новую книгу, теперь уже о Кранахе и Виолетте.

Зазвонил телефон, я поднесла трубку к мокрому уху.

– Даночка, – завибрировало в трубке контральто Киры. – Я на пути к вам с подробностями о допросе наших голубков. Виолетта только что созналась в том, что помогала Кранаху – адвокат уговорил ее пойти на сделку с правосудием. За чистосердечное признание и обличающие Кранаха показания обвинение будет настаивать на тридцати годах, а не на пожизненном заключении без права помилования.

– Бедняжка Виолетта, – процедила я. – Как мне ее жаль, слов нет! Она это заслужила, дочь маньяка! А ее братец получит на полную катушку и никогда не покинет стен тюрьмы?

– Похоже, что так, – заметила профессорша. – Он отказался от услуг адвокатов и намерен защищать себя самостоятельно. Кранах – крепкий орешек, он не желает признавать своей вины. Так вы не возражаете, Даночка, если я навещу вас?

Менее всего мне хотелось встречаться с говорливой профессоршей, но я любезно ответила:

– Приезжайте, Кира Артемьевна, нас ждет отменный ужин!

Я завершила разговор и погрузилась в теплую воду. Еще пять или десять минут… Телефон снова зазвонил, я, проклиная Киру, которая обладала ужасной привычкой звонить несколько раз подряд, сообщая то одно, то другое, сняла трубку и сказала:

– Кира Артемьевна, все остальное вы можете поведать мне, когда приедете. Уверена, что все ваши сногсшибательные новости могут подождать!

– Неужели? – проквакал в трубке знакомый голос.

Я дернулась и выронила бокал с вином, который погрузился на дно ванны и разбился. Но мне было не до таких мелочей.

– Добрый вечер, Дана! – прошелестел звонивший. – Я знаю, что ты узнала меня. Меня зовут Вулк!

– Кранах, это вы? Или это вы, Виолетта? – спросила я, цепляясь рукой за мокрую стенку ванной и напрасно силясь подняться. Черт, в пятку впился осколок бокала!

– Это Вулк! – взвыл мой собеседник. – Я же обещал, что навещу тебя и выну твое сердце, Дана.

Он мерзко захохотал, и я ощутила могильный холод. Что это значит? Кранах и Виолетта никак не могут звонить мне и говорить от имени Вулка, они же находятся в камерах предварительного заключения!

– И вот я пришел, Дана! – выдохнул мне в ухо голос. – Я уже у тебя в квартире, дорогая моя! И только что отрезал голову твоей идиотке-помощнице!

– Вы врете! – дрожащим голосом сказала я. – Вы пугаете меня, но я вас не боюсь…

Горячие слезы текли по моим щекам, меня била нервная дрожь.

– Я всего в пяти шагах от ванной… В четырех, трех, двух…

Я с ужасом увидела, как дверная ручка начала медленно поворачиваться.

– Дана, я пришел! Пришел, чтобы вынуть у тебя сердце! Ибо я – победивший смерть Вулк!

Я пронзительно завопила, телефон вылетел из рук и погрузился в воду. Дверь начала отворяться. Свет в ванной внезапно погас, и меня обступила непроглядная тьма. Дверь распахнулась, и в прямоугольнике нестерпимо яркого света я увидела темную фигуру.

– Я здесь, Дана! – загремел голос с порога ванной комнаты. – Я – Вулк!

Княжна Зинаида Валуйская

Погребение Кароля состоялось неделей позже – проститься с молодым королем пришли тысячи герцословаков. Гроб с его телом был выставлен в кафедральном соборе Экареста, и поток людей не иссякал в течение трех дней.

Венцеслава перевезли в психиатрическую клинику, где заключили в одноместный бокс: он находился под неусыпным надзором врачей. Герцогиня Елена просила Кристиана позволить ей выехать из страны, и он немедленно предоставил матери эту возможность.

Наше венчание прошло в начале февраля в домовой капелле дворца. На нем присутствовали только самые близкие и верные люди: министры нового правительства, друзья Кристиана, а также моя матушка, прибывшая из Парижа, и братец Николя – депутат английского парламента.

Священник соединил нас узами брака, и мы стали мужем и женой. Матушка, не в состоянии сдержаться, плакала, а братец после венчания заметил:

– Кто бы мог подумать, дорогая сестричка, что ты станешь королевой! Ведь когда-то maman едва не стала властительницей Герцословакии, но зато ты вышла замуж за представителя династии Любомировичей. Так что же у вас случилось, говорят, будто в ночь смерти Кароля произошло много занимательных событий?

Я поклялась, что никогда и никому не открою правду, и обманула не в меру любопытного Николя, выдумав безобидную историю. Траур длился полгода, и пятого июля состоялась коронация. В отличие от венчания это была помпезная церемония. Мое платье, изготовленное лучшими парижскими модельерами, было украшено тысячью тремястами двадцатью семью бриллиантами и двумя тысячами шестьюстами одиннадцатью жемчужинами. Я сопровождала Кристиана, облаченного в парадный мундир с золотой, усыпанной самоцветами, саблей. И ему, и мне водрузили на голову древние короны Любомировичей, после чего все присутствовавшие по старинному обычаю склонились до земли.

По красному ковру мы вышли из собора, где нас приветствовали тысячекратными криками «ура» простые герцословаки, собравшиеся для того, чтобы выразить свою преданность и любовь новому королю и новой королеве – Кристиану и мне!

Я смутно помню все события того жаркого и солнечного дня. Тяжелая золотая корона неимоверно давила на виски, в карете было чрезвычайно душно, но придворный этикет требовал мило улыбаться и неустанно махать руками подданным.

Мы прибыли во дворец, с балкона которого Кристиан произнес свою первую речь как герцословацкий монарх. Сменив одеяния, мы открыли грандиозный бал старинным полонезом, и ночное небо расцветил восхитительный фейерверк. На коронации присутствовали представители европейских августейших фамилий и высокородное дворянство.

Оставив гостей веселиться до утра (празднества продолжались в общей сложности еще три недели), мы удалились в королевскую опочивальню. Лакеи бесшумно закрыли за нами дверь, и мы очутились в огромном будуаре, освещенном сотнями свечей.

Кристиан нежно поцеловал меня в губы и прошептал:

– Моя королева, я так мечтал об этом! Я получил от жизни все, что только мог!

Королевская доля оказалась весьма тяжелой – череда приемов и балов закончилась, Кристиан пытался улучшить финансовое положение королевства, весьма, надо сказать, плачевное, в мои обязанности входило посещение детских приютов, больниц и бедных кварталов. По моему распоряжению в Экаресте появились особые дома для младенцев, от которых отказывались родители: младенческая смертность была чрезвычайно высока, очень часто отчаявшиеся матери сами избавлялись от своих чад. Дабы воспрепятствовать гибели малюток, три больницы были оборудованы специальным приемником для детишек – несчастные матери могли положить детей в особый приемник, в комнате у сиделки раздавался звонок, и малыш оказывался в добрых руках.

Кристиан поддерживал мою инициативу, и когда через год после свадьбы, зимой 1925 года, я сообщила ему, что ожидаю нашего первенца, радости моего любимого не было предела. Беременность протекала нелегко, мне пришлось с конца весны затвориться во дворце, где меня окружали акушерки, няньки и горничные.

Профессор Вадуц давно покинул Экарест, его место занял молодой энергичный доктор, рекомендованный премьер-министром. Лейб-медик уверил меня, что, несмотря на некоторый дискомфорт во время беременности, волноваться о здоровье малыша не имеет смысла.

Апартаменты, в которых когда-то проживал Венцеслав, угнетали меня, и по моему распоряжению мы переехали в другие комнаты. Я с трепетом ждала рождения юного принца или принцессы (Кристиан заявил, что ему все равно, кому я подарю жизнь, ибо он намеревался даровать Герцословакии конституцию и предоставить женщинам право занимать престол), которое планировалось на вторую неделю сентября.

Тем летом Кристиан большую часть времени проводил не около меня, а в разъездах. Он с удивительной прозорливостью заботился о судьбе вверенной ему страны, и финансовая ситуация стала постепенно изменяться к лучшему. Европейские и американские банкиры предоставили нам заем, в горной части Герцословакии начали добывать золото, уголь и марганец, в Экаресте был основан завод, выпустивший первый национальный автомобиль.

Я тосковала без Кристиана, но понимала, что такова судьба венценосных особ: для них на первом месте не собственное счастье, а благополучие нации. В конце августа в гости к нам пожаловала делегация заморских воротил, которые желали вложить многие миллионы в химический консорциум. Шумные, говорливые, беспардонные банкиры быстро утомили меня, но так как от их воли зависели десятки тысяч рабочих мест и колоссальные инвестиции, мне пришлось, стиснув зубы, развлекать их пустой беседой.

Кристиан пригласил банкиров в загородную резиденцию на охоту, и вся компания, к моему великому облегчению, покинула столицу на несколько дней. Я знала, что грядет день появления на свет моего первого ребенка. Лейб-медик предписывал мне постоянно находиться в постели, но я не выносила этой пытки и прогуливалась по дворцу, каждый раз открывая для себя что-то новое.

Во дворце было около двух тысяч комнат. Как-то жарким изнуряющим вечером я, прогуливаясь в западном крыле, где бывала чрезвычайно редко, наткнулась на запертую дверь около Изумрудного салона. Обычно все комнаты во дворце были открыты, и никто из слуг не мог толком объяснить, почему эта закрыта. Любопытство взяло верх, и я велела послать за комендантом.

– Это – будуар королевы Флорентины, – сказал старик, явившись на мой зов. – Второй супруги несчастного Александра.

Я знала эту трагическую историю: около трехсот лет назад молодая королева узрела своего мужа в объятиях любовницы и, запершись в будуаре, покончила с собой, приняв яд. Самое ужасное, что Флорентина была на сносях. С тех пор ее призрак, по легенде, бродил по дворцу – слуги уверяли, что регулярно встречают в пустынных коридорах фигуру в старинных нарядах, которая медленно растворяется в воздухе, стоит окликнуть ее.

– Ваше величество, разрешите дать вам совет – не надо переступать порог будуара! – заявил комендант. – Эта комната в течение многих десятилетий стоит пустой, и каждый раз, когда ее открывают, за этим следует несчастье. Так, когда в 1849 году на серебряный юбилей царствования короля Адриана прибыло великое количество гостей, будуар по его личному распоряжению открыли, чтобы приспособить под жилую комнату. И на следующий вечер, во время фейерверка, один из снарядов попал в толпу ликующих людей, число жертв перевалило за три сотни, многие сгорели заживо. Или королева Милица велела сломать стены будуара, чтобы превратить его в зимний сад. Она с королем Павлом отбыла на морской курорт, а слуги принялись выполнять ее приказания. Один из лакеев сломал ногу, упав с лестницы, служанка обварилась кипятком, а у моего предшественника случился удар, причем прямо в будуаре, где он и скончался! А несколько часов спустя студент-революционер во время приема застрелил короля Павла!

Я знала все эти истории, но они только разожгли мое любопытство. Да и внимает ли беременная женщина голосу разума?

– Господин комендант, – ответила я, – прошу вас открыть будуар!

Коменданту пришлось подчиниться. Он принес большую связку ключей и долго копошился около замочной скважины. Наконец дверь заскрипела и открылась. В лицо мне ударил порыв холодного воздуха – но откуда там сквозняк, если окна закрыты и занавешены плотными портьерами?

Лакеи переминались с ноги на ногу, я их успокоила:

– Не думаете же вы, что этот порыв ветра – дух королевы Флорентины?

Комендант, склонившись передо мной, заявил:

– Ваше величество, вы имеете полное право уволить меня за неповиновение, но я не войду в этот будуар. Я был там около тридцати лет назад, и на следующий день после визита туда слег с ангиной, которая едва не унесла меня на тот свет.

– И вы, конечно же, уверены, что это – проклятие королевы-самоубийцы? – рассмеялась я. – Кто-нибудь желает сопровождать меня?

Лакеи и горничные замерли в неловких позах и уставились в паркет.

– Ну что же, тогда я сама навещу дух несчастной королевы, – сказала я упрямо.

Комендант протянул мне горящую свечу и заметил:

– По понятным причинам, ваше величество, будуар не был электрифицирован. Но, быть может, вы передумаете…

Со свечой в руке я вступила в будуар. Я чихнула – в нос мне попала пыль. Тусклый огонек осветил большую комнату – шелковые обои, местами изодранные и изъеденные мышами, которые, видимо, не испытывали надлежащего трепета перед призраком, кровать с балдахином была покрыта серой накидкой, и только прикоснувшись к ней, я поняла, что это толстенный слой пыли. Судя по всему, в будуаре не проводили генеральной уборки многие годы!

Я заметила на стене портрет миловидной молодой женщины, одетой по моде середины шестнадцатого века. Это и была королева Флорентина, представительница рода Медичи. Потому-то она знала толк в ядах…

Я приоткрыла портьеру – окна выходили в сад. Мое внимание привлекла небольшая шкатулка, стоявшая на секретере. Что может быть в ней – сокровища давно умершей королевы? Я взяла небольшой палисандровый ящичек и открыла его.

На черном бархате покоилась драгоценность – перстень с треугольным синим камнем в обрамлении крошечных бриллиантов. Я повертела его и вздрогнула от внезапной догадки – точно такой же был на руке у Венцеслава! Неужели он использовал эту комнату для своих страшных целей? Ведь будуар – превосходный тайник, никто из любопытных слуг никогда не сунет в него нос.

Я распахнула створки готического шкафа и увидела черный плащ, длиннополую шляпу и саквояж. Бурые точки усеивали бок саквояжа, я поняла, что это – кровь. Человеческая кровь!

Мне сделалось дурно, я вылетела из комнаты.

– Ваше величество, все в порядке? – бросился ко мне комендант. – Вы так бледны…

Я успокоила его и распорядилась запереть будуар. Ключ от него я забрала себе, чем вызвала немой вопрос в глазах челяди. Я вернулась в свои апартаменты и сполоснула лицо водой. Только тогда я заметила, что перстень с синим камнем сияет у меня на безымянном пальце.

Я вскрикнула и стащила его – наверняка я машинально надела его еще в будуаре королевы Флорентины и забыла положить обратно в ящичек! На одной из граней я заметила темное пятнышко и потерла. Это была не пыль и не грязь, а кровь!

Перстень был старинной работы. На внутренней стороне платиновой оправы я рассмотрела тонкие буквы. Они складывались в имя владельца украшения.

Сердце внезапно бешено застучало у меня в груди, и я, чувствуя приступ тошноты, бросилась к умывальнику. Теперь я знала, кому принадлежит перстень!

Боль пронзила меня, и я поняла, что начались схватки.

Дана

3 января

Дверь оглушительно захлопнулась, и видение исчезло. Я, стуча зубами, с горем пополам выбралась из ванны, нащупала полотенце, обмотала его вокруг тела и, вооружившись расческой, вылетела наружу.

Никого не было. Я перевела дух и слегка успокоилась. Это был дурной сон, страшное видение, секундная галлюцинация. Я до такой степени увлеклась расследованием, что вообразила себе Вулка, явившегося ко мне в ванную!

Но как же быть с телефонным звонком? Неужели я до такой степени свихнулась, что вообразила себе и страшный мертвящий голос, который обещал вынуть мое сердце и сообщил о смерти дурочки Веты?

Перепрыгивая через несколько ступенек, я понеслась вниз с криком:

– Веточка, с тобой все в порядке?

Ответа не последовало. Представив себе самое страшное – Кранах вырвался на свободу и освежевывает тело моей помощницы, – я ворвалась на кухню. Веточка, живая и невредимая, мешала что-то на сковородке.

Она была в наушниках, поэтому и не слышала моего отчаянного вопля. Я перевела дух; Веточка, заметив меня, улыбнулась, стащила наушники и сказала:

– Обед будет вот-вот готов, Дана! Только не кури перед едой!

– Господи, Веточка! – в сердцах воскликнула я. – Какая же ты, право, зануда, все время курение поминаешь! В кого ты пошла такая – неужели в мамашу! – завопила я и поплелась наверх, чтобы одеться и привести себя в порядок. Похоже, я напрасно обидела малышку и ее мамашу, впрочем, она за эти годы привыкла к тому, что я срываю на ней свое плохое настроение. Я закончила туалет, когда телефон в моей комнате ожил. Я схватила трубку.

– Дана, ты еще ждешь меня? – прогнусавил голос Вулка.

И это не была галлюцинация, я ущипнула себя изо всей силы за нос. Я не спала и не бредила.

– Заткнись, придурок! – рявкнула я и бросила трубку.

Страх растекся по моему телу, я выскочила из спальни, столкнувшись с Веточкой.

– Дана, на тебе лица нет! – участливо заметила она. – Что-то произошло?

– Все в порядке, – сказала я и ступила на лестницу. – Только вот какой-то идиот звонит мне и представляется Вулком.

– Дана, я же сказал, что приду! – раздался сзади ухающий голос.

Я замерла на ступеньке, чувствуя, что волосы начинают шевелиться на затылке. Одно из двух – или я сдвинулась по фазе, или Вулк находится в двух шагах от меня!

– И я вырву твое сердце, Дана! – взвыл голос.

Я обернулась, и мне показалось, что оборачивалась я не долю секунды, а целую вечность. На вершине лестницы стояла улыбающаяся Веточка.

– Ты слышала? – спросила я, ощутив во рту внезапную сухость. – Вета, скажи мне, что ты тоже слышала! Я не вынесу этого! Боже мой, неужели я сошла с ума?

– Что именно? – осведомилась моя помощница, участливо беря меня за руку и с испугом оглядываясь. – Что я должна была слышать?

– Этот голос! Голос Вулка! Он здесь! – истерично закричала я. Рука Веточки опустилась мне на плечо, и она, кривовато улыбаясь, спросила:

– Какой голос, что-то наподобие этого, Дана?

Ее лицо исказила гримаса, и изо рта полился знакомый мне голос маньяка:

– Дана, я вернулся! Вернулся, чтобы убить тебя! И на этот раз спасения нет!

Рысьи глаза Веточки сверкнули безумием за стеклами очков, и она с силой толкнула меня в грудь. Не удержавшись, я полетела вниз по лестнице, ударилась головой об одну из ступенек и погрузилась во тьму…

…Когда я открыла глаза, то увидела заботливую физиономию Веточки, склонившуюся надо мной. Я лежала на софе в гостиной.

– Ну и сон я видела… – простонала я и попыталась дотронуться до раскалывавшейся головы. Сделать этого я не смогла, потому что мои руки были обмотаны скотчем. Я с ужасом поняла, что это был не сон. То, что произошло на лестнице, было кошмарной реальностью!

– Веточка… – прошептала я. – Господи, Вета…

– Не называй меня этим идиотским именем! – грубым тоном заявила моя помощница и со всего размаху ударила меня по лицу тяжелой ладонью. Я ощутила вкус крови, сочащейся из разбитой губы.

– Но как такое возможно, Вето… Ты говоришь голосом Вулка?

Она ухмыльнулась:

– Дана, я работаю на тебя уже больше трех лет, а ты так и не удосужилась узнать обо всех моих талантах. Имитация голоса – один из них! Я убью тебя, Дана! – прорычала она голосом Вулка. – Дорогие радиослушатели, я, великая зануда Дана Драгомирович-Пуатье, начинаю свою долбаную программу, – произнесла она затем глупым голосом, в котором я узнала свой собственный. – Мой папа – Вулк! Мой папа – Вулк! – залилась она тоном Виолетты Лурье. – Я – подлый убийца, расстреляйте меня! – отчеканила она голосом инспектора Кранаха. – Помогите, прошу вас, я, кажется, убила его! – простонала Вета женским голосом, так похожим на тот, что принадлежал даме, засадившей псевдо-Вулку, то есть профессору Штайну, отвертку в спину.

Я застонала и попробовала пошевелиться.

– Ну что, ты, я вижу, потрясена моими талантами, Дана? – бросила зло Веточка. – Я, как и ты, могла бы давно вести собственную программу, но ты, именно ты, все время препятствовала этому! Ты не пожелала узнать, какими талантами я обладаю. Я требовалась тебе исключительно в роли покорной, работящей и молчаливой служанки, поэтому на все мои проекты и предложения налагалось вето – по твоему распоряжению, Дана! Как же я тебя ненавижу!

– Дорогая, я была к тебе несправедлива, но, клянусь, теперь все изменится! – завопила я. – Веточка… То есть Квестослава, ты получишь ежедневную программу! Ты будешь вести «Файф-о-клок» вместо меня! Я ухожу на пенсию…

Веточка хмыкнула и, грубо пихнув меня ногой, произнесла:

– Думаешь, что я этому поверю? Ты считаешь, что твои слезливые обещания разжалобят меня, сумасшедшую секретаршу, и я отпущу тебя? Ты снова держишь меня за дуру, Дана! Тебе никто не говорил, что недооценивать других – роковая ошибка?

Я лежала на диване и пыталась собраться с мыслями. Моя верная помощница оказалась не такой уж верной, точнее, выяснилось, что она – опасная сумасшедшая! Она может сделать со мной все, что ей заблагорассудится.

Раздался звонок, и, вспомнив о визите назойливой профессорши, я изо всех сил завопила:

– Помогите, меня взяли в заложники! Позовите полицию! Умоляю вас! Кира Артемьевна, будьте осторожны…

Веточка налепила мне на рот кусок скотча, схватила меня за волосы и произнесла:

– Веди себя смирно, иначе тебе будет очень и очень больно, Дана!

Через арку из гостиной я видела холл и как Вета подошла к двери, взяла трубку домофона и приветливым беспечным голосом, моим собственным, произнесла:

– Слушаю! Ах, госпожа профессор Компанеец? Конечно же, пропустите ее!

Потом безумная скрылась на кухне, я попыталась сползти с дивана на пол. В дверь позвонили, появилась Вета с длинным ножом в руке. Что она хочет сделать с Кирой? И со мной?

– Одну секундочку, Кира Артемьевна! – пропела мерзавка моим голосом.

Она подошла к двери и, зажав в руке нож, открыла створку так, чтобы входивший не видел ее.

В холл шагнула профессорша в клетчатом пальто, беретке и с портфелем в руках. Я отчаянно замычала, стараясь подать ей сигнал. Веточка притаилась за спиной Киры, та, ничего не замечая, прошла в гостиную. Увидев меня – связанную, с заклеенным ртом, на диване, профессорша выронила портфель, а ее глаза округлились от удивления. Она склонилась надо мной и спросила:

– Даночка, что с вами? Это что, какая-то новогодняя игра? Или нас снимают скрытой камерой?

Веточка на цыпочках подошла к профессорше и занесла над ее головой нож. Я замотала головой и завизжала. Кира не видела опасности у себя за спиной!

– Что вы сказали, Даночка? Нож? Какой нож?

Внезапно Кира хлопнула себя ладонью по лбу, повернулась и, увидев Веточку, недовольным тоном сказала:

– И что ты устроила, негодная девчонка? Я же сказала – пока я не приеду, ничего не предпринимать!

Я остолбенела. Моя помощница опустила нож и плаксиво заметила:

– Но я хотела тебя разыграть! А Дану пришлось вывести из строя.

– Ты опять звонила ей и говорила голосом Вулка? – Компанеец поднялась и, подойдя к Веточке, потрепала ее нежно по щеке. – Впрочем, хорошая работа! Я горжусь тобой!

Я не верила своим ушам – профессор, милая, добрая Кира Артемьевна, заодно с безумной Ветой! Я заплакала, второй раз за последние полчаса.

Кира подошла ко мне и сказала, мило улыбаясь:

– Даночка, вот и настал неизбежный финал. Вы же сами цитировали слова достопочтенного Шерлока Холмса – если перебрать все версии, дающие естественное разъяснение какой-либо загадке, и убедиться в том, что они не подходят, остается одно – поверить в сверхъестественное. Вы, я вижу, удивлены, Даночка? Квестослава, сними у нее со рта скотч.

– Она будет орать! – недовольно ответила та.

– Не будет, – ответила с улыбкой Кира. – Ведь не будете, Даночка? Во-первых, стены здесь с великолепной изоляцией, дом ведь для буржуев. А во-вторых, если вы, Даночка, начнете орать, я перережу вам голосовые связки. Будьте умницей!

Веточка неохотно сорвала у меня со рта липкую ленту, я, кашляя, просипела:

– Кира Артемьевна, что это значит! Умоляю вас, прекратите сие ужасное представление!

Профессор потрепала меня по щеке и ответила:

– Даночка, ужасное представление, как вы изволите величать разработанный мной финал, включающий вашу смерть, только начинается!

– Мою смерть… – прошептала я, и в этот момент раздался юношеский голос: – Дана, у вас открыта дверь!

На пороге гостиной возник стажер Марек, облаченный в темно-синий комбинезон с надписью «Прачечная». Он уставился на нас троих, я закричала:

– Марек, берегитесь! Эти обе – опасные сумасшедшие…

Профессор, вздохнув, заклеила мне рот, молодой человек ответил:

– Дана, эти обе, как вы изволили выразиться, опасные сумасшедшие – моя мать и сестра! А я что, опоздал?

– Закрой дверь, Марек, – распорядилась Кира. – Не хочу, чтобы на ее вопли прибежали соседи. Впрочем, я предупредила охрану, что Дана будет сегодня занята.

Потрясенная невероятными новостями, я притихла.

Веточка кисло заметила:

– Что, Дана, хочешь сказать, что не имела представления о том, что Кира – моя мама, а Марек – брат? Сама виновата, ведь ты за эти годы ни разу не изъявила желания познакомиться с моей семьей! Я была тебе безразлична, от меня требовалось одно – безустанно работать во славу великой герцогини Даны, балаболки года!

Компанеец вздохнула:

– Никто из коллег понятия не имеет, что у меня есть сын и дочь. У них фамилия моего супруга. Однако их родитель – вовсе не он. Знаешь, кто их отец, Даночка?

Веточка басом заметила:

– Я убивал их и поедал сердца!

– Их отец – Вулк Климович, – пояснила Кира. – Моя единственная страстная любовь! Я познакомилась с ним, когда в команде прочих психиатров проводила тесты на предмет его вменяемости. Он должен был стать отцом моего ребенка! Мы были вместе всего один раз, но этого хватило, чтобы девятью месяцами позже на свет появились двойняшки – Квестослава и Марек!

Я в потрясении молчала, впрочем, с учетом обстоятельств, мне ничего другого и не оставалось.

– Я никак не могла смириться с тем, что Вулка приговорили к смертной казни! Напрасно пыталась я убедить главу нашей команды психиатров, Норберта Штайна, в том, что Вулк невменяем, мерзкий профессор твердо стоял на своем – и Климовича приговорили к расстрелу! За это Норберт и поплатился! Но я ведь не знала, что Вулк бежал из тюрьмы! А более года назад ко мне обратилась Эльзбешка Кранах, матушка инспектора. Именно я была ее лечащим врачом, а не профессор Норберт Штайн! Что за превратности судьбы – она рассказала мне, что у нее есть сын от Вулка, моего Вулка! И что она вместе с его второй женой, матерью Виолетты, убила его, когда он вернулся в Экарест! Они убили его, Даночка! Убили мою любовь! О, если бы Вулк направился бы не к ним, а ко мне! Я бы дала ему кров, а у детей появился бы папа. А эти две мерзавки лишили Марека и Квестославы отца!

Компанеец была безумна, и я с ужасом думала о том, что провела с ней наедине так много времени! Боже мой, Вулк Климович, совершивший массу убийств, – любовь всей ее жизни!

– Я отравила Эльзбешку, а мать Виолетты умерла от опухоли мозга, так что не пришлось даже марать о нее руки. Я знала, что они зарыли Вулка на даче, и, пробравшись туда как-то ночью, разрыла его останки и взяла череп! Так мои детки смогли познакомиться с папой! Я же прислала тебе череп – и начался финальный акт трагедии! Посредством этого я внесла сумятицу в расследование и навлекла подозрения на Виолетту и инспектора!

Веточка тяжело вздохнула, Марек всхлипнул.

– Я знала, что Вулк мертв, но не могла допустить, чтобы о нем забыли! И когда мои детки подросли, мы разработали план по возвращению Вулка! Он вернулся – на страницах моей книги! Я всегда знала: чтобы книга хорошо продавалась, не обязательно написать гениальный роман, важнее всего тщательно разработанная и эффективно проведенная полномасштабная рекламная кампания. Увы, в моем исследовании не содержится ничего принципиально нового, и я знала, что книге грозила участь тысяч подобных публикаций, посвященных реконструкции преступлений былых лет: о ней поговорят – и забудут! Но моя книга обречена стать бестселлером! Ведь ее главный герой – Вулк! В издательстве шустрые человечки из пиар-отдела провели мудреные исследования, якобы детальный анализ «крутой» фирме заказали, книжку мою на глупой публике тестировали и вынесли неутешительный вердикт – народу она совсем не нужна, не так, мол, написана, стиль неровный, «струны души» не затрагивает. Поэтому сии умники, лишь бы от меня отвязаться, и предложили вялую, никуда не годную рекламную стратегию: хард-постеры напечатать, мини-тауэры в киосках продавать, в трамваях провинциальных городишек плакаты-стикеры повесить, воблеры в микроскопических количествах распространять! Это же курам на смех! Одних по полной программе пиарят на всю страну и зарубежье, а мной пренебрегают! Чем я-то хуже? Кто при такой, с позволения сказать, раскрутке будет книгу мою покупать? И зачем мне эти сомнительные анализы вкусов потребителей? Ерунда все это! Наш народ не надо спрашивать, чего ему потреблять хочется, а нужно силой вкус ему прививать – к своим, разумеется, товарам! Вот и пришлось взять все в свои руки! Я и мои ребятки лучше всех хваленых пиарщиков издательства! Раз речь в книге идет о Сердцееде и Климовиче, значит, и тот, и другой должны воскреснуть! И снова начать кровавые убийства!

Я слабо охнула. Кира – жертва непомерного тщеславия, столь характерного для многих маньяков! Неужели она затеяла все убийства, чтобы…

– Чтобы на полную катушку раскрутить свою книжку! – гаркнула Компанеец. – Едва на прилавках появился мой шедевр, как начались убийства, совершаемые, как свидетельствуют улики, сразу двумя Вулками – Сердцеедом и Климовичем! Жалкие людишки, подгоняемые животным страхом и тайной страстью к кровавым пиршествам, побежали в книжные магазины, чтобы купить мою книжку! А она повествует о самом главном в моей жизни – о Вулке, моем любимом Вулке, отце моих очаровательных малышей! Очень скоро он станет известнее Джека Потрошителя!

Господи, подумалось мне, Кира окончательно рехнулась (впрочем, окончательно рехнулась профессор, видимо, лет эдак двадцать назад, когда познакомилась с Климовичем, а, может быть, и намного раньше). Серия кровавых убийств – всего лишь гигантская пиар-кампания? Цель всей катавасии – спихнуть Джека Потрошителя с пьедестала самого известного серийного убийцы и водрузить на его место Вулка Климовича? Неужели маниакальное желание «раскрутить», «пропиарить», «всучить», «втюхнуть» и «впарить» определенный товар до такой степени завладело человеческой душой, что отдельные личности наподобие профессорши и ее детишек готовы ради этого на многочисленные убийства? Воистину, все мы – бастарды продакт-плейсмента!

– Вижу, что ты все поняла, Даночка, – ласково заметила профессорша. – Убийства служили одной цели – раскрутить мою книжку. Своей беспрецедентной и воистину гениальной рекламной кампанией я дала фору всем этим трах-тибидох-менеджерам, пиар-стратегам с кандидатскими степенями и вице-демиургам книжного мира. Кто-то рекламирует средства для похудания, мясной фарш, сигареты, духи или дамскую водку, я же продвигаю маньяков! Они, маньяки, ведь тоже товар! Я решила совместить приятное с полезным – одним махом избавиться от всех врагов и разрекламировать свой опус. И я добилась своего: книжечка-то моя, которой высокочтимые «спецы» издательства вынесли смертный приговор еще до появления ее на свет, к твоему сведению, Даночка, занимает первое место в списке бестселлеров нашей страны! А это – кучища денег! А еще большую кучу я получу, когда ее в скором времени переведут в других странах! Мой Вулк станет известен всему цивилизованному миру! И нецивилизованному, впрочем, тоже!

Я дрожала всем телом, умоляя боженьку смилостивиться надо мной и послать мне быструю и безболезненную смерть. В обмен на доброту со стороны Творца я клятвенно обещала в новой жизни никогда не промышлять рекламой, как скрытой, так и явной, и прочими гнусностями и извращениями.

Кира тем временем вещала о том, как проходил кровавый пиар ее книги:

– Квестослава работала у тебя в программе, и именно она, наделенная великолепным даром аудиоимитаторства, позвонила тогда и заявила в прямом эфире, что Вулк возвращается. У меня сохранилась пленка с записью моего разговора с Вулком, и Квестослава, не зная отца, научилась копировать его голос! Доченька надоумила тебя, Дана, пригласить меня на «Файф-о-клок» – родное издательство и не думало пропихивать меня в теле– и радиоэфир! Квестослава звонила тебе на передачу из приемной в твоем же кабинете, а потом, когда ты думала, что маньяк убивает меня, снова пугала, сидя в пяти метрах от тебя, звоня из твоей же приемной! Я, как ты понимаешь, инсценировала нападение на себя и заявила, что Вулк похитил у меня дискету с романом – все это было частью рекламной кампании, которую мы претворяли в жизнь. Вернее, в смерть, так как мой дорогой мальчик принялся за убийства!

Она с любовью посмотрела на Марека, молодой человек зарделся и, запинаясь от смущения, пояснил:

– Это я предложил мамочке трюк с посланиями, написанными Климовичем, то есть папой, и надписями на стенах, исполненными якобы Сердцеедом. Это лишний раз сбило всех с толку и заставило поверить: новый убийца, объединяющий в себе души своих кровавых предшественников, – круче всех!

Марек, улыбаясь, как красна девица, продолжал:

– С почерком Сердцееда было проще пареной репы – все равно даже при тщательном анализе старых фотографий, смазанных и очень плохого качества, нельзя точно определить, соответствует ли почерк нового Сердцееда почерку тогдашнего. Я пытался скопировать его как можно лучше! А вот с почерком папы… Инспектор сам завалил меня бумажной работой, сослал в архив и заставил разбирать пыльные дела. Вот я загодя и подменил все образцы почерка папы листами, на которых я скопировал почерк Сердцееда. Поэтому-то экспертиза и установила, что открытка Виолетте написана именно Вулком Климовичем. Виолетта, эта истеричка, только взглянув на открытку, сразу же внушила себе, что она написана ее отцом! А потом и мамочка заявила, что записка, которую маньяк якобы оставил в темном подъезде, тоже написана Климовичем! Народ поверил: на охоту вышел супермонстр Сердцеед – Климович.

Профессор чмокнула сына в лоб и загрохотала:

– И о Вулке все заговорили! О нашем… моем Вулке! О новом, всемогущем, бессмертном, неуловимом Вулке! О Вулке, который вобрал в себя силы двух своих кровавых предшественников! О Вулке, от которого никому нет спасения! Вулка снова начали бояться! На месте второго убийства Марек оставил скальпель с отпечатками Вулка – я хранила его все эти годы как реликвию! И теперь все знали – Климович, он же Сердцеед, жив! С письмами, якобы написанными тем же почерком, что и послания Вулка в 1923 году, было до чрезвычайного просто: мой мальчик, наткнувшись на папку с материалами по убийствам 1923 года, просто-напросто украл подлинные послания настоящего Сердцееда и заменил их чрезвычайно похожими фальшивками, написанными им самим! Поэтому-то почерк тогдашнего Сердцееда и почерк Сердцееда нынешнего, моего сыночка, совпадали! Так все поверили, что Климович – сын Сердцееда!

Кира сорвала скотч с моего рта и спросила:

– Ты ошеломлена?

– Я ошеломлена, Кира Артемьевна, тем, что вы верите в сказки! – закричала я. – Климович – сын Сердцееда, что может быть глупее и тупее!

– Мама, позволь мне убить ее, она оскорбляет память папочки, – взвилась Веточка.

– Даночка, конечно, Климович никакой не сын Сердцееда, но, настаивая на этой глупости, можно заработать миллионы. С таким же успехом я могла заявить, что Климович – внук Потрошителя и кузен Мэрилин Монро! Пипл все схавает, – без обиняков заявила Компанеец. – Я делаю это ради моих малышей. Мои дети – такие разные: Веточка импульсивная и непослушная, зато Марек – вдумчивый и флегматичный. Они знали, что у них имеются сводные брат и сестра – Кранах и Виолетта. Марек стал помощником инспектора и смог быть в курсе расследования! Он чрезвычайно убедительно играл роль беспомощного, пугливого, вечно падающего в обморок от вида крови придурка. Лемм попался на эту удочку, и перед тем как убить его, Марек снял маску – старший инспектор понес заслуженное наказание за те несправедливые оскорбления и публичные унижения, коим он подверг моего сына. Затем мы презентовали публике фальшивого Вулка – профессора Штайна. Норберт – такой идиот, он никак не хотел обращать внимание на знаки моего внимания, давал понять, что между нами могут быть только деловые отношения, и собирался предложить в качестве своего преемника на пост директора института не меня, а Виолетту! И, кроме того, Дана, он двадцать лет назад настоял на том, чтобы Вулка признали вменяемым и предали суду, который приговорил моего любимого к смерти! Поэтому Штайну пришлось умереть. Квестослава отлично разыграла сценку – бедная жертва из последних сил нападает на Вулка и втыкает ему под лопатку отвертку, а на самом деле к тому времени и профессор, и женщина были мертвы, а моя дочка говорила от лица обоих разными голосами. На месте преступления мы оставили достаточно улик, чтобы полиция поняла: профессор – козел отпущения, кто-то, подтасовывая улики, пытается свалить на него все грехи и выдать его за Вулка. А убийство Лемма, как и смерть Траяна Бурмистрова, стали звеньями одной цепи. Кто ненавидел обоих? Кто мог подтасовать улики? У кого имелся «Паккард», салон которого был залит кровью одной из жертв? «Паккард», кстати, я купила в салоне подержанных автомобилей пару лет назад – после того, как Кранах продал его. Кто, в конце концов, сын Вулка? Правильно – инспектор Фердинанд Кранах! А кто ему помогает – его сестричка Виолетта! Они должны поплатиться за преступление, совершенное их матерями, – убийство Вулка! И все уверены, что Виолетта и Фердинанд совершили эти убийства. За это они сгниют заживо в тюрьме!

– Кира Артемьевна, а для чего вам моя скромная персона? – взмолилась я.

– Я просила мамочку ликвидировать и тебя, – заявила Веточка. – Ты так мне надоела, Дана! Ты говорила мне гадости про маму, постоянно называя ее в моем присутствии «мерзкой занудой-профессоршей» и «старухой Шапокляк». Мне доставляло истинное удовольствие пугать тебя телефонными звонками. А еще ты, Дана, постоянно курила в моем присутствии, хотя прекрасно знала, что я не выношу табачного дыма!

– Ты помогла мне в очень многом, Даночка, в особенности в том, чтобы как следует отпиарить мою книжку, – сказала профессорша, – но оставлять тебя в живых нельзя. Да и ты столько раз жаловалась мне на свою тупоголовую, неповоротливую дебилку-помощницу по имени Веточка – мою разлюбезную дочурку!

– И что вы намерены делать? – прошептала я. – Вы не можете убить меня, охрана зафиксировала, что вы пришли ко мне.

– Мы не можем убить тебя здесь, – рассмеялся Марек. – Мама сделает тебе укол, ты заснешь, я помещу тебя в бак для грязного белья, ты же видишь, я в комбинезоне прачечной, и вывезу через черный ход. А Веточка твоим голосом позвонит друзьям, родственникам и начальству и скажет, что ты собираешься уехать за границу на пару месяцев, чтобы прийти в себя. А там следы твои окончательно затеряются!

Компанеец добавила:

– У нас около Экареста имеется прелестная дачка. Я выращиваю там цветы. А подвал переоборудован в великолепную лабораторию – там мои детки учились убивать и знакомились с анатомией. Время от времени в столице исчезают проститутка, бомж или бездомный ребенок, полиция этим не занимается…

– А мы получаем возможность поэкспериментировать, – вставила Веточка. – Вот и ты, Дана, станешь таким экспериментом. Вопить сможешь, сколько влезет, – стены там бетонные, толщиной в три метра.

У меня задергалось левое веко, когда я представила себе, что сделают со мной Веточка и ее братец. По кровожадности они не уступали Ганнибалу Лектеру!

– Ну, вот ты все и знаешь, Даночка – заявила Кира. – Тебя хватятся завтра или послезавтра, Веточка и я подтвердим, что ты осталась дома, когда мы уходили, и никто не будет сомневаться в правдивости наших показаний. Девочка приведет в порядок квартиру и уничтожит улики. Тебя никогда не найдут и посчитают, что ты, возможно, решила начать новую жизнь за границей.

– Мой… труп, – выдавила я. – Рано или поздно его обнаружат…

– Не обнаружат, Даночка, – успокоила меня Кира. – Я же сказала, что развожу на даче цветы, а им требуются органические удобрения. Ну что ж, пора!

Кира раскрыла портфель и вытащила ампулу и упаковку с одноразовым шприцем. Обычно в романах и фильмах главная героиня, проявляя чудеса эквилибристики, отправляет злодеев в нокаут. Но как поступить мне? Я вперилась в потолок, напряженно думая. Что же мне предпринять, как остановить трех безумцев?

– Тебе никто не поможет, – подходя ко мне со шприцем, наполненным маслянистой желтоватой жидкостью, заметила Кира.

– И спасение свыше к тебе не придет, – усмехнулась Веточка, проследив мой взгляд.

Спасение свыше, спасение свыше… В моей голове что-то щелкнуло, и слабым голосом я произнесла:

– Кира Артемьевна, я, приговоренная вами к смерти, имею право на последнее желание!

– Какое такое последнее желание! – произнесла, кривя губы, Веточка. – Мама, она пытается нас обхитрить, я же Дану знаю!

– Всего одну-единственную последнюю сигарету! – взмолилась я. – А потом делайте со мной все, что хотите.

– Мама, она врет! Вколи ей снотворное! – заявила Вета. – Курить вредно!

Профессорша, которой не понравился приказной тон собственного чада, велела дочери замолчать и сказала:

– Не думай, Дана, что тебе удастся обвести нас вокруг пальца. Приемами айкидо ты не владеешь, крики не помогут, и с нами троими тебе не справиться.

Марек вытащил из кармана куртки пачку сигарет и протянул их матери. Она щелкнула зажигалкой, которая валялась на журнальном столике, и сунула сигарету мне в рот.

– Умоляю, развяжите мне руки! – застонала я. – Ну, Кира Артемьевна, сами посудите, что я могу сделать?

Профессор велела сыну разрезать ножом клейкую ленту, стягивавшую мои запястья, и я с наслаждением потерла онемевшие руки.

– Мама, хватит ей наслаждаться жизнью, она столько лет меня под пятой держала и сигаретами обкуривала, я столько канцерогенов против воли наглоталась – жуть! – заныла Веточка, и я испытала жгучее желание огреть ее по лицу сковородой, желательно чугунной и раскаленной.

Я спешно затянулась сигаретой и вытащила ее изо рта. Профессорша подступила ко мне, шприц переливался у нее в руке.

– Еще одно последнее желание! – завопила я.

– Дана, ты уже насладилась сигаретой, так что не пытайся оттянуть неизбежное! – сказала Кира.

– Хочу насладиться панорамой Экарест-реки! – завопила я. – Если будете делать свой мерзкий укол, то на фоне красот столицы!

– Напрасно ты думаешь, что сумеешь выброситься из окна или позвать на помощь, – заявила профессорша.

– На кухню, на кухню! – заявила я. – Оттуда весь Экарест как на ладони видно!

Марек помог мне подняться, и я крошечными шажками, как японская гейша, отправилась в сторону кухни – ноги мои были стянуты скотчем. Я бросила прощальный взгляд на любимый город, Веточка толкнула меня, и я со всего размаху упала на стул.

– Только не говори, что у тебя есть еще одно желание! – просипела она голосом Вулка. – Мама, разреши мне самой!

Она выхватила у Киры шприц и со всего размаху всадила мне его в предплечье. Я взвизгнула и дернулась, Марек и Кира удерживали меня с обеих сторон. Плечо немедленно занялось резкой болью, а через несколько секунд начало неметь. В голове у меня помутилось, в глазах стало двоиться.

– Еще минутка, и она отключится, – донесся до меня глухой, как будто из бочки, голос Киры. Уши заложило, меня потянуло в сон.

– Марек, готовь тару для грязного белья…

Неужели, думала я, неужели ничего не произойдет! Спасение свыше – моя единственная и последняя надежда. Если мой план не сработает, я очнусь уже на столе в подвале Кириной дачи, а надо мной – безумная Веточка с циркулярной пилой!

Завывания сирены доносились до меня, как из-за толстенной стены, кровь шумела в ушах, но я поняла – вот оно, спасение! А с потолка хлынула живительная влага.

– Что это, черт побери? – закричала Кира.

Марек заметался, выбежал в гостиную и заорал:

– Да здесь все в огне! Сработала противопожарная сигнализация!

Спасение свыше – противопожарные сенсоры, укрепленные на потолке, вот что заставило меня умолять Киру о последней сигарете. Перед тем как они потащили меня на кухню, я выбросила тлеющую сигарету на стопку глянцевых журналов, которые лежали около дивана на ворсистом белом ковре, обошедшемся мне в двадцать пять тысяч. Сигарета попала на голову Наоми Кэмпбелл, что и вызвало небольшой пожар в моей гостиной и заставило сработать сигнализацию. Я не могла побороть физически трех безумцев, но внесла разлад в их планы и подняла тревогу!

– Отключите сирену! – Звуки стихали, я видела мечущихся маньяков, которые не знали, что им делать. Веточка ринулась ко мне с ножом, но ее остановила Кира.

– Я убью эту тварь! Я всегда знала, что чертовы сигареты до добра не доведут! – Рот Веточки открывался и закрывался, как у рыбы в аквариуме. Вода погубит всю обстановку в квартире и выведет из строя технику. Но зато спасет мне жизнь!

– Боже, в дверь звонят! – шептал (а на самом деле кричал) Марек. – Это охрана! Мы в западне!

Струи лились по моему лицу, и я улыбалась. Я сползла со стула и плюхнулась на мокрый мрамор. Буду курить до опухоли в легких и метастазов в селезенке! Мне так хотелось спать…

Королева Зинаида Герцословацкая

Кристиан прибыл во дворец поздно вечером. Флигель-адъютант, посланный в загородный охотничий домик, доложил ему, что у меня начались схватки. Я лежала на кровати, вокруг меня вились акушерки, горничные и лакеи, которыми руководил новый лейб-медик.

– Ваше величество, – успокоил он меня, после того как первая волна схваток улеглась. – Не исключаю, что преждевременные роды вызваны нервным потрясением – вы ведь, несмотря на мой запрет, прогуливались сегодня по дворцу и осматривали комнату королевы Флорентины.

Я, стиснув зубы, лежала на кружевных подушках. Медик был прав.

– Ваше величество! – раздалось со всех сторон, и служанки присели в поклоне. Я увидела бледного Кристиана, облаченного в охотничий костюм.

– Ваше величество! – заявил лейб-медик. – У королевы начались схватки. Смею заметить, что вам не стоит находиться в будуаре – важна чистота, дабы не вызвать осложнений…

Кристиан опустился передо мной на колени, его прохладная рука легла на мой пылающий лоб.

– Мне надо поговорить с тобой, – прошептала я.

Кристиан поцеловал меня в щеку и ответил:

– Милая, не стоит волноваться, доктора говорят, что никакой угрозы ни для тебя, ни для нашего первенца не существует. Как только мне доложили о твоем состоянии, я немедленно поскакал в Экарест…

Я приподнялась и произнесла:

– Прошу всех оставить нас с его величеством наедине!

– Ваше величество, – сказал лейб-медик, – я не имею права…

Кристиан, взяв меня за руку, обернулся к челяди и сказал:

– Прошу всех подчиниться воле королевы. Господин лейб-медик, я останусь с женой и дам вам знать, если что-то изменится…

– Ваше величество, – поджал губы врач, – у вас есть не более десяти минут. Затем я вернусь! Вы – властитель Герцословакии, но ваша жена в эту ночь принадлежит только мне!

Слуги попятились и исчезли за портьерой, которая скрывала дверь. Удалился и лейб-медик, оставив нас наедине.

– Дорогая, как же я люблю тебя, – прошептал Кристиан, покрывая поцелуями мою ладонь. – Доктор прав, он должен неотступно находиться у твоего ложа.

Я вырвала у Кристиана руку и вытащила из-под подушки перстень. Увидев его, мой муж отпрянул, его лицо приняло восковой оттенок, он прошептал:

– Откуда…

– Это я хочу знать, Кристиан, откуда у тебя этот перстень! – спросила я, чувствуя, что боль возвращается. – Я нашла его в покоях королевы Флорентины. Знаешь, что выгравировано на внутренней стороне? Твое имя – «Кристиан». Это твой перстень! И точно такой же перстень был на руке Вулка – на камне до сих пор сохранилось пятнышко крови!

Кристиан возвышался около моей постели, и на секунду мне показалось, что холодный ветер коснулся моего лица. Или незримый призрак давно умершей королевы присутствует при нашем разговоре? Я потревожила Флорентину, и это принесло несчастье.

– Мой отец заказал два одинаковых перстня, для моего брата Венцеслава и для меня, – произнес тусклым голосом Кристиан. – В них вставлены два синих алмаза, которые когда-то были единым целым – огромным камнем, привезенным из Индии в пятнадцатом веке. Некогда этот самоцвет украшал чело многорукой кровожадной богини Кали…

Кристиан приблизился ко мне, но я отпрянула в страхе.

– Скажи мне правду! – пролепетала я. – Кристиан…

– Правду? – повысил голос мой муж, и глаза его сверкнули, как два бриллианта. – А правда такова, Зинаида, что с самого детства я был вынужден наблюдать, как родители одаривают любовью Венцеслава. После гибели отца он стал для матери идолом. Мне же она не уделяла ни капли внимания! Все только усугубилось в тот момент, когда Венцеслав был объявлен наследником престола и распространились слухи о слабом здоровье Кароля. Я знал: пройдет совсем немного времени, и королем станет мой странный, склонный к кровавым фантазиям и садистским поступкам братец. А я останусь ни с чем! Матушка уже искала ему невесту, которая должна была произвести на свет кучу детишек! Я знал и о том, что матушка при помощи профессора Вадуца пичкает Кароля смертельными инъекциями, – и я решил действовать. Это было мне только на руку: мать устраняла первую преграду между мной и герцословацким троном – Кароля. Слишком долго я был в тени! Венцеслав не достоин занять престол, корона должна венчать мою голову! Наступало время убрать и вторую преграду – Венцеслава!

Каждое слово, как кинжал, вонзалось в мое тело.

– А что мне оставалось делать, дорогая? Только способствовать тому, чтобы Венцеслав умер, что было устроить весьма сложно, так как матушка намеренно изолировала меня от брата, или сделать так, чтобы он не взошел на престол по иным причинам. Например, из-за своего сумасшествия! Но Герцословакией, как и любой другой страной, правили и безумные монархи, и никто не отнимал у них из-за этого власть. Более того, недееспособность Венцеслава была только на руку матушке, которая объявила бы себя регентшей и не допустила бы меня до государственных дел. А вот если устроить так, чтобы Венцеслав был признан виновным в совершении кровавых, вызывающих бесконечное отвращение преступлений? Тогда бы его наверняка отправили бы в бедлам, а корона перешла к законному наследнику – ко мне!

Пламя свечей колыхалось из-за порыва ветра: королева Флорентина, если она внимает исповеди Кристиана, наверняка ужасается его словам!

– И ты… – голос мне отказал, и я умолкла. Кристиан бросился на колени и схватил мою руку.

– Дорогая, ведь это все ради нас! Венцеслав стал бы ужасным, позорящим Герцословакию королем! И только благодаря моему плану ты смогла стать моей спутницей жизни и взойти на трон!

Кристиан был в исступлении, голос его звенел.

– Я знал, что Венцеслав наведывается в последнее время в Ист-Энд, где безуспешно пытается приобщиться к плотским утехам. Ты ведь знаешь, что он – импотент, от этого и зацикленность на кровавых фантазиях, в которых проститутки умирают, и желание во время акта прижать к горлу женщины нож. Чтобы его никто не узнал, он надевал черный плащ с алой подкладкой, шляпу, а перстень, подаренный отцом, он носил, не снимая, уже много лет. В отличие от Венцеслава я свой не надевал никогда! Мне оставалось только выследить брата, и после того как он выбежал из домика шлюхи, – та, хохоча, стояла в дверях и кричала ему вслед «ты его себе сам отрезал или собака откусила» – я напал на нее!

– Ты… ты убил ее… и других девушек, чтобы… опорочить Венцеслава и… – я задрожала.

– Только для этого, дорогая! – вскричал Кристиан. – Узнать, каких девиц он выбирает, было несложно, я следовал за ним по пятам, одетый, как и он сам, в черный плащ и шляпу и с перстнем – моим перстнем! – на пальце! Я знал, что братца посещают кровавые фантазии, камердинер Венцеслава, мой бывший денщик, регулярно подмешивал ему в еду и питье атропин. Он же сделал так, чтобы профессор Вадуц обратил внимание на странное поведение Венцеслава и по приказу матушки проследил за каретой! Этот алкалоид вызывает провалы в памяти, галлюцинации и обмороки. После очередного убийства, когда Венцеслав, потеряв сознание, лежал в карете, я измазал ему руки и одежду кровью, а на сиденье поставил саквояж с окровавленными хирургическими инструментами и сердцем одной из шлюх. Когда Венцеслав пришел в себя, он решил, что только что совершил убийство! Он сам поверил в собственную вину! И Вадуц поверил, что мой брат – маньяк, когда в последний раз нашел его, одурманенного атропином, в домике жертвы – я сам загодя убил двух шлюх, привез туда Венцеслава и вложил ему в руку скальпель! Уверяю тебя, то, что я делал с несчастными девицами, не доставляло мне ни малейшего удовольствия, но я был обязан проявить максимальную жестокость! Вулк Сердцеед – разве не гениальное изобретение? Вулка должны были бояться и ненавидеть, он должен был стать легендой! Убийцу требовалось разрекламировать, а народ наш боготворит жестокость и в упоении от крови!

Кристиан, заметив, что я плачу, нежно смахнул слезинки с моей щеки и сказал:

– Но все это в прошлом, дорогая моя! Я – король, ты – моя королева, Венцеслав сидит в сумасшедшем доме, где ему самое место, а матушка находится за границей. Народ нас боготворит, а наш сын станет когда-нибудь властителем Герцословакии. Разве это не замечательно?

– Это отвратительно, Кристиан, – прошептала я. – Ты решился на жесточайшие убийства ради короны? Ты обманывал меня…

– Дорогая, если бы ты не проявила вредное беременным женщинам любопытство и не заглянула бы в комнату королевы Флорентины, которая была идеальным тайником для атрибутов Вулка Сердцееда, ты никогда бы ничего не узнала! – сказал Кристиан. – И разве после того, как ты узнала правду, я стал другим, нежели до этого? Я люблю тебя больше всего в жизни и люблю нашего сына или дочку, что появится на свет в ближайшие часы!

Он попытался поцеловать меня, но я ударила его по щеке. Кристиан ошеломленно посмотрел на меня, словно не понимая, отчего я злюсь на него. Впрочем, вероятнее всего, он и в самом деле не понимал причин моего гнева.

– Кристиан, я не желаю… я не смогу…

Он поцеловал меня, и я ощутила сладость его губ. Как я была слаба! И как я его любила! Он только что признался мне в том, что хладнокровно убил девиц легкого поведения, да как убил – вырвав у них сердца! – а я пыталась уверить себя, что хочу покинуть его. Напрасно…

– Дорогая, я понимаю, что тебе понадобится время, дабы освоиться с правдой, – лукаво заметил Кристиан. – Но ты обо всем забудешь, ведь у молодой матери нет возможности ломать голову над вопросами морали! Мы, монархи, должны думать о благе страны! Через месяц-другой ты и думать забудешь об этих нелепых происшествиях в Ист-Энде. Не забывай, ты – королева Герцословакии!

Скрипнула дверь, послышался вежливый кашель, и из-за занавески появился смущенный лейб-медик.

– Ваше величество, вынужден настаивать на том, чтобы вы покинули будуар! – сказал он.

Кристиан, поцеловав меня в лоб на прощание, вышел. Доктор раскрыл саквояж и достал шприц.

– Я сделаю вам укол, ваше величество, он расслабит мускулатуру и успокоит нервы. Вам не о чем беспокоиться!

Ночь, когда появился на свет мой сын, была бесконечной. От инъекции я впала в дрему, которая завершилась, когда под утро начали отходить воды. Доктор снова ввел мне в вену прозрачный раствор, и я потеряла сознание.

В себя я пришла оттого, что кто-то положил мне на голову мокрое полотенце. Тонкая пленка пота покрывало мое лицо, жажда терзала меня. Я попыталась приподнять голову, но даже этого не смогла сделать. Сновали служанки с тазами, полными мыльной воды и окровавленных простыней, я поняла, что все позади.

– Где мой малыш… – прошептала я. – Я хочу увидеть его!

Я заметила, как все переглянулись и оборвали разговор. Совсем некстати я вспомнила о проклятии рода Валуйских – первый сын всегда умирает до достижения двадцати пяти лет. Но с моим ребенком, если Господь подарил мне сына, этого не случится!

– Я хочу его видеть, почему вы утаивает его от меня? – шептала я.

Возникло бородатое лицо лейб-медика. Он серьезным тоном заметил:

– Ваше величество, поздравляю вас с рождением сына! Он появился на свет в три четверти пятого утра восьмого сентября 1925 года!

Я в изнеможении закрыла глаза и внезапно вспомнила о признании Кристиана. Что же мне делать?

– Однако… – понизил голос лейб-медик. – В силу стечения неблагоприятных обстоятельств, ваше величество… Ваш сын…

– Что вы утаиваете от меня! – закричала я, но мой крик больше походил на сиплый шепот.

– Пуповина обвила его шею, и когда он появился на свет, было слишком поздно, – сказал, отводя глаза, доктор. – Мои соболезнования, ваше величество, ваш сын скончался двадцать пять минут назад у меня на руках!

– Нет! – заклокотало у меня в горле. – Нет! Отдайте мне его! Вы украли моего сына!

Лейб-медик вонзил мне в руку шприц и ласково сказал:

– Вам требуется отдых, ваше величество. Вы должны спать и набираться сил.

Двери спальни распахнулись, возникла перепуганная служанка, которая заголосила:

– Господин доктор, беда! Один из гвардейцев напал на короля Кристиана! Он выстрелил в него, и король…

Она зарыдала. Доктор воскликнул:

– Глупая гусыня, ты что, не могла держать язык за зубами? Прочь!

– Но король умер! – залепетала служанка, и я провалилась в сон, хотя предпочла бы умереть.

…Я присутствовала на погребении Кристиана и нашего сыночка, нареченного Константином. Их похоронили вместе, в кафедральном соборе, где полтора года назад я стала женой Кристиана. Мне не позволили взглянуть на них и попрощаться ни с одним, ни с другим.

Кристиана в ту ночь застрелил мятежный гвардеец, направив ему в грудь винтовку и спустив курок три раза. Убийцу растерзали его же сослуживцы на месте, в комнатке гвардейца обнаружили революционную литературу и записи, свидетельствующие о том, что он давно замышлял убийство короля. Регентский Совет распространил официальную версию гибели Кристиана, он якобы погиб в результате несчастного случая на охоте. Народ не хотели тревожить вестью о том, что предатели имеются среди преданных гвардейцев.

Я механически соблюдала ритуалы траура, предписанные дворцовым этикетом. Матушка и Николя были подле меня, но даже им я не могла доверить страшную тайну Кристиана! Новым королем стал один из представителей побочной линии Любомировичей, но сие более не занимало меня. Я проводила почти все время у себя в апартаментах, а ночами молилась около могил Кристиана и Константина.

Так прошло полгода. Герцословакия справилась с шоком, вызванным подлым убийство Кристиана и смертью его сына в одну и ту же ночь. Новый король, по прихоти судьбы носящий имя Кароль, четырехъюродный кузен Кристиана, был наконец-то коронован.

Я поняла, что делать в Экаресте мне больше нечего. Матушка звала к себе в Париж, Николя уговаривал переехать к нему в Лондон. Руди в письме признался в том, что любит меня, и просил остаться в Экаресте. Я приняла предложение братца.

Мое решение нашло полное понимание премьер-министра. Он пообещал мне, что я получу часть наследства Кристиана, но я отказалась, решив, что память о нем и искра любви в потаенном уголке сердца – вот и все, что мне нужно.

Холодной весной 1926 года я навсегда покинула Герцословакию, унося с собой тайну Вулка Сердцееда. Я приняла решение, что никто и никогда не узнает о том, что убийцей был мой Кристиан. Перед тем как королевский поезд, который, по любезному приглашению нового монарха, с коим у меня, увы, сложились весьма натянутые отношения, пересек границу, я попросила остановить состав.

По глубокому снегу я вышла в лес: сиреневые сумерки спускались с небес, ели-исполины вздымались вокруг меня. То был край вулкодлака. Я замерла перед небольшой речушкой, покрытой серебристой коркой льда. Заметив полынью, я сняла с пальца перстень с синим алмазом, принадлежавший Кристиану, поцеловала его и швырнула в ледяную воду.

Тихий всплеск поглотил последнюю улику (вещи из будуара королевы Флорентины я самолично сожгла в камине). Темные воды сомкнулись над моим горем и моими воспоминаниями.

Я знала, что всегда буду любить Кристиана, как знала, что никогда не прощу ему тех ужасных преступлений, что он совершил, дабы сделать меня королевой.

Вернувшись в теплый салон-вагон, я сказала:

– Мы можем отправляться в путь.

Поезд, издав пронзительный гудок, покатил по рельсам, унося меня прочь из той страны, что подарила и отняла моего любимого и моего сына…

Дана

1 марта

Кире и ее отпрыскам не повезло – их арестовали прямо у меня в квартире. Сигареты, ненавидимые Ветой, спасли мне жизнь (наверное, единственный случай в истории цивилизации, когда курение принесло ощутимую пользу)! Доказательств вины этой троицы было более чем предостаточно, а моих показаний хватило, чтобы Виолетту и инспектора Кранаха отпустили тем же вечером.

Шумный процесс над Кирой Компанеец, Веточкой и Мареком привлек внимание зарубежных газет и телекомпаний, все только и твердили о том, какая я смелая и умная. Я с честью принимала эти комплименты.

Все трое сознались в совершенных убийствах и были приговорены к пожизненному пребыванию в психиатрической клинике. После оглашения приговора Виолетта и Фердинанд пригласили меня в ресторан.

– Если бы не вы, Дана, мы сгнили бы за решеткой, – в сотый раз рассыпалась в благодарности доктор.

– А до этого эта Дана едва не упекла нас в сумасшедший дом, – поглощая форель, заметил сумрачно инспектор Кранах.

Его восстановили на работе, и он опять занялся своим любимым делом – поимкой маньяков. Его сестрица стала новым директором Института имени Фрейда и заняла то самое теплое местечко, которое приглядела себе Компанеец. Кира тоже заняла почетное место в институте – но не на этаже в кабинете руководства, а в подвале среди прочих умалишенных убийц.

– Не будь таким букой, – толкнула Фердинанда в бок Виолетта. – Мы вели себя чрезвычайно подозрительно, когда пытались избавиться от останков… Вулка.

– Инспектор, вы сами виноваты, – заявила я, – вы же сказали мне, что ваша мать – одна из жертв Климовича, а потом мы с Кирой раскопали в кабинете профессора Штайна ее документы и убедились, что она умерла в 2004 году и никак не могла быть жертвой Вулка!

Кранах процедил:

– Когда я сказал, что моя матушка – жертва Вулка, я не имел в виду то, что он убил ее. Она польстилась на его шарм и карие глаза и стала его любовницей, и в итоге – еще одной жертвой!

– Вулк сделал наших матерей убийцами, – вздохнула Виолетта. – Но я не виню их за это. Папа… то есть Климович получил сполна!

– Пора тебе смириться с мыслью, что Климович – наш отец, – сказал, опустошая бокал белого вина, инспектор Кранах. – А также с тем, что у нас имеются напрочь свихнувшиеся братик и сестренка.

– Не говори так! – заявила Виолетта шокированно. – Я ежедневно вижусь с Мареком и Веточкой, они такие милые, но глубоко несчастные дети…

– Милые дети! – фыркнула я. – Моя «верная» помощница обещала вытащить из меня жилы, а ваш «исполнительный» стажер, инспектор, убил едва ли не десяток человек.

– Вы забыли о компостной яме на даче у Киры, – подсказал Кранах. – Эксперты все еще работают, найдена масса останков, фрагментов костей и органических тканей. Они убили не меньше пятидесяти человек, не удивлюсь, если и целую сотню! Им предстоит еще серия процессов, каждый из которых, я уж постараюсь, приговорит их к новому пожизненному заключению.

– Я пока еще не обзавелась новой помощницей, а у вас появился стажер? – спросила я Кранаха. – Как-то боязно после всего случившегося – вдруг этот человек окажется маньяком? Да и не хочется, чтобы кто-то под боком постоянно зудел о вреде курения.

Виолетта подмигнула мне: я призналась ей, что ее братец мне нравится. Если раньше я находила его небритость отталкивающей, а постоянное ворчание – невыносимым, то теперь радикально изменила свою точку зрения. В инспекторе чувствовалось что-то необычное. Для себя я решила, что это гены папочки Вулка Климовича – тот тоже умел пленять сердца женщин. Оставалось только надеяться, что Ферди унаследовал исключительно положительные качества родителя, а все отрицательные перешли на Марека и Веточку. Вот это я и решила проверить, и Виолетта согласилась мне помочь: мы с докторшей сделались неразлучными подругами, и она начала работу над книгой про возвращение Вулка. Я написала об этом в коротком письме, которое послала Кире в подвал института, надеясь, что та будет долго грызть стальную ножку кровати. Ответа я, конечно же, не получила.

– Страшно подумать, что желание Киры раскрутить свою глупую и полную общеизвестных фактов и старых сплетен книгу положило начало серии убийств «нового Сердцееда», – вздохнула я.

– Она пыталась уверить всех, что Климович – сын Сердцееда, – ответила Виолетта. – Это, разумеется, бред!

– И все же, кто на самом деле был Вулком Сердцеедом? – задала я вопрос, на что инспектор Кранах ответил:

– Этого мы, вероятнее всего, никогда не узнаем.

– Ах, кого я вижу! – воскликнула Виолетта и поднялась из-за стола. – Мой хороший знакомый, академик Дужич! Он настоятельно предлагает мне писать у него докторскую диссертацию. Пардон, но я вас брошу!

Ферди тоскливым взором посмотрел вслед упорхнувшей сестре. Молодец Виолетта, освободила мне путь к сердцу Кранаха! Он, конечно, будет сначала сопротивляться, но в итоге не устоит перед чарам Даны Драгомирович-Пуатье. Перед ними не смог устоять еще ни один мужчина!

Я открывала сезон охоты на инспектора Кранаха. Я проникновенным тоном заметила:

– Фердинанд, не хотите ли избавиться от чопорного «вы»? Давайте выпьем на брудершафт!

Инспектор поперхнулся костью форели и промямлил:

– Но…

«Но» я не принимала. Я подлила Кранаху в бокал вина и заявила:

– Ферди, тебе никто не говорил про твои удивительные карие глаза? Ты унаследовал их от папы! Какая разница, кто был Сердцеедом! Следует жить не прошлым, а настоящим, ведь так?

Ферди закашлялся, я подмигнула Виолетте, флиртовавшей за соседним столиком с пожилым лысым академиком в очках, и накрыла ладонью руку инспектора. Он попытался убрать ее, но я ему не позволила.

Черт возьми, меня ожидал многообещающий вечер!

13 сентября 1925 года

– Господин профессор, Регентский Совет выражает вам благодарность за оказанные королевству услуги, – произнес премьер-министр.

Лейб-медик слабо улыбнулся и ответил:

– Ваше высокопревосходительство, на моем месте каждый поступил бы именно так!

В большом зале без окон, стены которого украшали старинные фрески, а потолок – лепнина, много столетий назад проходили процессы святейшей инквизиции, всегда заканчивавшиеся одним и тем же: признанием обвиняемого виновным в сговоре с дьяволом. Лейб-медику на мгновение почудилось, что дюжина господ, которые в креслах с высокими резными спинками восседали вокруг стола, накрытого зеленым сукном, облачены не в элегантные фраки с разноцветными лентами и драгоценными орденами – знаками признания их несомненных заслуг перед Герцословакией, – а в алые кардинальские шелка. Да и кто он сам: герой, которого они намерены вознаградить, или грешник, продавший душу нечистому?

– Ваше скромность лишний раз подтверждает правильность нашего решения, – сказал премьер-министр и протянул профессору черную кожаную папку с золотым драконом. – Вы покинете пределы страны в течение семидесяти двух часов, вас ожидает место директора медицинского общества в Филадельфии, – произнес премьер. – Ваши рекомендации отменны, а репутация безупречна! В Филадельфии вас ждут! Конечно же, вам предоставят особняк и прислугу, а также два автомобиля в ваше безраздельное пользование. Оклад составляет…

– Уверен, ваше высокопревосходительство, что он не меньше того, что я получал на службе в Экаресте, – прервал его лейб-медик.

Он знал – члены Регентского Совета предлагают ему место в Америке, чтобы он находился как можно дальше от их страны. И от их совместной тайны.

– Помимо этого, господин профессор, – перехватил эстафету министр финансов, – вам будет выплачена компенсация в размере пятисот тысяч форинтов золотом по прибытии в Филадельфию. Ваша семья, вне всяких сомнений, последует за вами. Ежегодно вы будете получать пенсию в размере пятидесяти тысяч форинтов золотом, которая после вашей кончины будет выплачиваться вашим наследникам в течение десяти лет.

Лейб-медик знал: они купили его. Как сатана играл на человеческих страстях, так и они сыграли на его тщеславии и сребролюбии.

– В обмен на это, господин профессор, вы подпишете бумагу о неразглашении всего, что вам стало известно за время вашей работы на посту лейб-медика покойного короля Кристиана, – произнес премьер, и профессор уловил в его голосе угрозу. – В случае нарушения условий нашего договора, господин профессор, вы не только лишаетесь всех выплат и места в медицинском обществе Филадельфии, но и рискуете своей жизнью.

– Как и жизнью ваших родных, господин профессор, – добавил военный министр, и профессор вздрогнул. Он унесет тайну с собой в могилу!

– Уверен, что до этого не дойдет, – сказал премьер-министр. – Итак, вы покинете Герцословакию, специальный поезд доставит вас в Гавр, откуда вы отплывете в Британию, где сядете на пароход до Нью-Йорка. Но до этого вы поможете нам решить еще одну проблему, господин профессор…

Министры переглянулись, лейб-медик затаил дыхание. В ту ночь, когда королева Зинаида разрешалась от беремени, он подслушал разговор их величеств. Лейб-медик получил от премьер-министра приказ докладывать обо всех, даже самых пустяковых, разговорах короля и королевы. Когда король Кристиан ворвался в будуар своей супруги, а та потребовала от всех удалиться, профессор, проследив, чтобы прислуга покинула спальню, спрятался за занавеской, что скрывала дверь.

Тайна, которую он узнал, была ужасна. Король Кристиан признался в том, что именно он, а не его брат Венцеслав совершал убийства, приписываемые Вулку Сердцееду. Лейб-медик немедленно оповестил об этом премьер-министра.

Приказ того был прост: сделать так, чтобы во время родов королева находилась без сознания, и после появления на свет ребенка унести его, объявив, что младенец скончался. К лейб-медику приставили немую безграмотную повитуху, и когда на свет появился юный принц, профессор положил его в корзинку, которую унесла с собой акушерка.

Лейб-медик сообщил королеве, что ее сын умер, а потом разнеслась весть о гибели короля. Профессор никогда не говорил об этом с премьер-министром, но он знал: чтобы защитить Герцословакию от грандиозного скандала, который бы погреб под собой монархию, Регентский Совет принял решение убить Кристиана. Кровавый убийца не мог занимать трон. И его сын – сын убийцы – тоже не имел права претендовать на корону. Короля хладнокровно застрелил один из верных исполнителей воли Регентского Совета, а вину за убийство свалили на гвардейца-революционера.

– Речь пойдет о ребенке, – промолвил премьер-министр. – Он должен разделить судьбу отца. Королева, я уверен, более не захочет оставаться в Герцословакии, и мы не будем препятствовать ее естественному желанию покинуть нашу страну.

– Быть может, ее величеству стоило умереть от родовой горячки или ее запоздалых последствий? – спросил кто-то из министров.

Премьер погладил бороду и сказал:

– Не думаю, что королева для нас опасна. Она первая заинтересована в том, чтобы правда не вскрылась. Но если понадобится, ее величество тоже скончается…

Профессор содрогнулся и подумал с радостью, что ему повезло: эти старики ради государственного резона готовы в количестве убийств перещеголять самого Сердцееда и могли бы отправить на тот свет и его. Но вместо этого они купили его молчание. Ему несказанно повезло!

– Ребенок должен скончаться, – повторил премьер. – Официально принц Константин уже мертв, а в реальности… И этим займетесь вы, профессор…

– Но почему я! – вскричал лейб-медик. – Не может ли это сделать повитуха или кто-то другой?

Двенадцать пар глаз уставились на него. Профессор быстро согласился:

– Господа, я готов выслушать ваше предложение.

Он знал: заставляя совершить убийство, они делают его своим сообщником и получают твердую гарантию того, что его уста никогда не разомкнутся, дабы выдать тайну Вулка Сердцееда.

– По прибытии в Нью-Йорк вы получите чек на миллион форинтов, – сказал министр финансов. – Это будет плата за смерть наследника. А теперь подпишите!

Профессор, не читая, подписал несколько документов, скрепленных сургучной печатью с изображением змееголового дракона и трех лучистых звезд.

На выходе из зала профессор получил корзинку, в которой мирно посапывал сын Кристиана и Зинаиды – принц Константин. Пустой гроб с его именем подлежал захоронению в конце недели в кафедральном соборе.

Мальчик был толстощекий, с пушистыми темными волосиками. Доктор уселся в экипаж и отправился домой. Как ему избавиться от малыша? Инъекция синильной кислоты? Подушка? Кинжал?

Поддавшись внезапной идее, профессор постучал по стенке кареты, подавая кучеру сигнал, что требуется остановиться. Они были в бедном районе столицы. Профессор вышел из кареты, прижав к груди малыша. Тот заплакал – сентябрь выдался на редкость холодным.

Лейб-медик, меся грязь, подошел к большой канаве, из которой разило помоями и гнилью. Его нога наступила на картонку. Подняв ее, профессор распознал в ней коробку из-под дамской шляпы.

Малыш заливался тонким криком. Профессор обернулся, но свидетелей своего злодеяния не обнаружил. Он положил ребенка в картонку и опустил ее на жирную воду канавы. Течение подхватило коробку, и она понеслась прочь. Крики младенца стали смолкать.

Профессор почувствовал облегчение: он выполнил приказ Регентского Совета и в то же время не замарал руки кровью. Ребенок непременно умрет, еще бы, столбик термометра вследствие резкого похолодания замер на плюс десяти градусах. Да и коробка вскоре размокнет и пойдет на дно, унося с собой юного принца.

Лейб-медик, чувствуя, что пронзительный ветер забирается ему под пальто, заспешил к карете и, оказавшись в салоне, крикнул: «Трогай!»

Рысаки понесли его прочь от канавы, ставшей последним пристанищем сына Вулка Сердцееда – короля Кристиана. Профессор, поклонник философии Кьеркегора и теории относительности Эйнштейна, агностик и безбожник, несколько раз перекрестился, смотря из окна на канаву, идущую вдоль тротуара, и тщетно попытался припомнить слова простой молитвы, которой его учила покойная матушка.

Затем он откинулся на мягкое сиденье и стал не без радости думать о том, что ожидает его в незнакомой Филадельфии. Вскоре он задремал, совершенно забыв о сточной канаве и плывущей по ней коробке с законным наследником герцословацкого престола.

* * *

Боянка нетвердо держалась на ногах – еще бы, она осилила две с половиной бутылки ежевичного вина. Это вино дерет, как дюжина чертей, зато позволяет забыть о проблемах. А их – проблем – у Боянки было ой как много.

После разговора с молодой дамой о Вулке Сердцееде у Боянки случился сильный приступ – горлом пошла кровь. Она, испугавшись, что Вулк не даст ей умереть своей смертью, бежала из Ист-Энда, бросив весь свой скарб, и обосновалась на другом конце столицы. Там-то убийца ее никогда не найдет!

Навстречу Боянке попалась ватага мальчишек. Они окружили ее, крича в лицо:

– Старая шлюха, пойдешь со мной за форинт? У, ведьма, кому ты нужна! На костер ее!

Они отобрали у нее последнюю бутылку ежевичного вина. Боянка, рыдая и поеживаясь на холодном ветру, брякнулась в грязь. Будь что будет – если замерзнет, конец всем проблемам. Она и так кровью кашляет, да и врач сказал, что не жилица она больше.

Боянка лежала, подвернув ногу, около большой канавы. Внезапно до ее слуха донесся писк. Она подняла голову и мутным взором окинула канаву. Что, до горячки напилась, что ли? Откуда здесь животные?

Крик то смолкал, то снова усиливался. Боянка с трудом поднялась на ноги и подошла к краю канавы. Поскользнувшись, она плюхнулась в ледяную вонючую воду. В воде плавали пустые бутылки, трупики крыс, даже колесо от телеги. Боянка прислушалась – вот ведь как кошка кричит, можно подумать, что дитятко вопит! Звук шел от небольшой каменной насыпи посередине канавы – к ней прибилась всяческая дрянь.

Боянка шагнула в холодную воду, которая доставала ей до пояса. Кошка тоже Богом создана, так спасти ее – дело святое. Насыпь была островом сокровищ – консервные банки, обрывки одежды, две дохлые кошки и скелет вороны. И коробка. В такой обычно богатенькие дамы, жены тех, что регулярно наведывается в Ист-Энд, чтобы снять развязную девицу или смазливого парня за пару золотых монет, хранят шляпы, выписываемые по каталогу из Парижа. У Боянки тоже имелась шляпа, которую она нашла на свалке недалеко от богатых кварталов, – новенькая совсем, только вуалетка порвана да на макушке подпалина от сигареты.

Писк шел из коробки.

– Вот ведь ироды, кошку или щенка бросили в воду! – запричитала Боянка, которая любила животных. – И наверняка это богатенькие сделали, они не только к людям, но к божьим тварям жалости не ведают!

Боянка подняла размокшую коробку, в ее руках оказался мокрый сверток. Она распотрошила шелковые тряпки…

– Боже Иисусе, помилуй нас, грешников! – изумилась Боянка, от неожиданности даже чуток протрезвев. – Это же ребеночек! Да весь синий от холода! А вещички дорогие, наверняка какая-то благородная девица тебя родила и в канаву спустила, чтобы папаня ее не отлупил. Что творится!

Боянка вылезла из канавы, держа в руках младенца. Она потрясла его и задышала в лицо теплом.

– Что же мне с тобой, милок, делать? Тебе же и недели наверняка нет. Титьку дать не могу, взять на воспитание – тоже. И денег у меня нет, да и сдохну я скоро. А вот ты жить будешь! Боженька все видит, он мне за этот поступок все грехи отпустит и в рай определит. Сама в канаве, как кошка, сдохну, а ты выживешь!

Четверть часа спустя Боянка подошла к небольшому двухэтажному зданию, освещенному мощными фонарями. Вывеска на воротах гласила: «Детский приют, выстроенный на деньги ее величества королевы Зинаиды. Если желаете отдать ребенка на воспитание, откройте люк и положите малыша в корзинку. Мы о нем позаботимся».

Боянка боязливо подошла к входной двери, потянула на себя ручку – люк раскрылся. Боянка поцеловала ребенка, перекрестила и сказала:

– Там тебе будет покой и уют! Расти добрым и умным!

Мальчик, очутившись в обитой теплой тканью люльке, закричал. Его спасительница захлопнула дверцу, послышалась далекая трель электрического звонка. Боянка заковыляла прочь от детского приюта.

На душе у нее было тепло-тепло, и даже умирать стало не страшно!

* * *

Сиделка Магдалена, клевавшая носом в теплой конурке, пробудилась, когда над ее ухом раздалась трель звонка. Поправив чепец и сползшие на нос очки, она выглянула в окно и увидела фигуру, которая, хромая, быстро удалялась от входа.

Еще одна мамаша-кукушка бросила ребенка и упорхнула! Раньше-то такие блудницы детишек, особливо маленьких, убивали, а теперь все знают: королева построила приюты, куда детей можно отнести, и никто тебя не спросит, отчего и почему. Останавливать тех, кто оставлял детей, было строжайше запрещено. Магдалена, подобрав юбки, поспешила к входу и раскрыла люк – в размокшей шляпной коробке из папье-маше, укутанный в дурно пахнущие шелковые тряпки, лежал младенчик.

– Ах ты мой сердешный, да ты только на свет появился, тебе от силы неделя! – запричитала Магдалена, подхватывая малыша. Личико его было лилового цвета, глазки закрыты, крошечные ладошки сжаты в кулачки.

– Новенького подложили! – оповестила Магдалена подоспевшую кормилицу Зору. – И, похоже, он кончился – не дышит уже, наверняка на холоде много времени провел. Да и мокрый! Они что, утопить малыша хотели? Вот ведь нехристи, пусть такие в аду вечно горят синим пламенем до второго пришествия и после оного!

Женщины, охая и причитая, перенесли ребенка в комнату и положили его на специальный стол.

– Белье-то дорогое, из барского дома, мне ли не знать, – сказала с осуждением Зора. Она много лет работала бонной, однако с последнего места была уволена за пьянство и воровство. – И даже герб имеется, только вот срезан, остались лишь три золотые звезды. И в коробку, в коробку-то шляпную положили, нехристи! Точно хотели, чтобы ребеночек замерз! У, ироды!

Младенец, попав в тепло, ожил, задрыгал ножками и закричал. Магдалена удовлетворенно заметила:

– О, это мальчишка! Коли кричит, жить будет! А раз на холоде столько времени провел и не окочурился, значит, сильным будет и здоровым!

Зора, умилительно сложив руки под грудью, просюсюкала:

– А глазки-то у него какие удивительные, карие! Вот дамочки-то будут по нему сохнуть! Он их сердцами наверняка завладеет!

– Обклался, сердешный! – провозгласила Магдалена, выбрасывая в ведро шелковые тряпки. – Ну, мы тебя сейчас в теплой ванне выкупаем, а ты, Зора, титьку готовь, жрать он хочет!

Магдалена подняла младенца, который надрывался плачем, и спросила:

– А как мы тебя назовем-то?

Зора взглянула на святцы, висевшие на стене под распятием, близоруко прищурилась и, не будучи уверенной, ответила:

– Да вот, кажись, какие имена: Близомир, Тухтой и Пырей…

– Близомир, Тухтой, Пырей! – расхохоталась Магдалена. – Так только собак кличут! А ты права, глазенки-то у него такие красивые, как два зрелых лесных ореха!

Ребеночек на секунду замолк и, раззявив беззубый рот, широко улыбнулся Магдалене. Сиделка сказала:

– Да ты на моего сынка как похож. Только мой шалопай на каторге сейчас шестой год, да сидеть еще семь. Но тебе, сердешный, такое не грозит! Его имя я тебе дам, его!

Младенец задрыгал ножками, продолжая смотреть на незнакомый жестокий мир удивительно красивыми карими глазками, а Магдалена, никак не нарадуясь на ребеночка, с тоской в душе вспоминая собственного буйноголового отпрыска, тянувшего лямку на каторге за разбойное нападение, пророкотала:

– Мы наречем тебя Вулком!

Примечания

1

В мифологии некоторых балканских народов – вампир, вурдалак.

2

Читайте об этом в романах А. Леонтьева «Профессия – первая леди» и «Шоу в жанре триллера», издательство «Эксмо».

3

Спокойно, равнодушно (лат.).

4

Днем и ночью (лат.).

5

По собственному почину (лат.).

6

Кстати (лат.).

7

Вкратце (лат.).

8

Фридрих («дядя Фриц») Хаарман, прозванный «ганноверским вампиром», в начале двадцатых годов ХХ века лишил жизни не менее двух дюжин молодых людей, которым, по собственному признанию, прокусывал сонную артерию. Мясо жертв он, по слухам, продавал на рынках, а кости выбрасывал в реку; был обезглавлен в 1925 году.

9

Чарльз Мэнсон, американский музыкант-сатанист, основатель т.н. «Manson Family», своего рода секты, последователи которой в конце шестидесятых годов ХХ века совершили с ведома и одобрения своего «ментора» ряд жесточайших убийств (в августе 1969 г. одной из жертв стала беременная актриса Шэрон Тэйт, жена известного режиссера Романа Полански); Мэнсон, исполнявший роль «духовного наставника» и сам убийств не совершавший, был приговорен в 1970 году к пожизненному заключению, которое отбывает и поныне.

10

Бурмистров иронизирует над фамилией инспектора. Альбрехт Дюрер (1471 – 1528) и сын и отец Кранахи: Лукас-старший (1472 – 1553) и Лукас-младший (1515 – 1586) – известные художники позднего Средневековья.

11

В наилучшей форме (лат.).

12

Ангелочками с душой дьяволят (нем.).

13

Папенька, чем ты недоволен? (фр.)

14

Дядя Никки (фр.-англ.)

15

Тетя Аликс (фр.-англ.)

16

Угри (лат.)

17

По сравнению с этим чудовищем я – сильфида (фр.).

18

Следуй за мной, Митя! (англ.)

19

Да (фр.).

20

Не взыщите на слове (лат.).

21

Не владеющий рассудком (лат.).

22

Лебединая песня (лат.).

Content

Антон Валерьевич Леонтьев
Ночь с Каменным Гостем

1 ноября 1923 года

Дана 31 октября

Дана 31 октября – 1 ноября

Инспектор Кранах 1 ноября

Дана 1 – 2 ноября

Инспектор Кранах 2 ноября

Княжна Зинаида Валуйская

Ночь с 14 на 15 ноября

Инспектор Кранах 15 ноября

Дана 17 ноября

Дана 23 – 25 ноября

24 ноября

Дана 25 – 28 ноября

Инспектор Кранах 15 декабря

Дана 24 – 25 декабря

Княжна Зинаида Валуйская

Дана 25 декабря – 1 января

Дана 1 – 3 января

Княжна Зинаида Валуйская

Дана 3 января

Королева Зинаида Герцословацкая

Дана 1 марта

13 сентября 1925 года

Примечания