Петр Незнакомов

Рассказы

На берегу водохранилища

Свернув вправо на поросший травой ухабистый проселок, я подъехал к самому озеру, выбрал место поровней, остановил машину и начал стаскивать с багажника вещи. Сегодня я не собирался ловить рыбу — надоело; с тех пор как я стал сюда приезжать, каждый день рыбалка да рыбалка, в конце концов это не может не наскучить. К тому же со стороны плотины подул сильный ветер, все озеро избороздили торопливые мелкие волны, казалось, вода спешила в укромные заливы, где ветер оставит ее в покое. В такую погоду рыба, как известно, не клюет. В такую погоду приятнее всего грести, сидя в легкой лодке, всем телом ощущать прохладу озера, вдыхать напоенный влагой и запахами мокрых трав воздух и ни о чем не думать — просто забыть на часок-другой тревоги и волнения, которыми полон наш безумный двадцатый век.

В этот ранний час по берегу залива бродили двое мальчишек. Завидев машину, они тотчас же пустились за нею следом, потом уселись на меже метрах в десяти от нее и, сунув по травинке в рот, стали сосредоточенно следить с каким-то насмешливым деревенским любопытством за каждым моим движением. Я был для них редкой птицей, как-никак из самой Софии пожаловал (они это установили по номеру машины), к тому же я выгружал на траву какие-то диковинные предметы, которые они видели впервые. Стоило посидеть тут (все равно делать нечего) и поглядеть, что же будет дальше.

Один из мальчишек, более рослый, белобрысый и веснушчатый, в длинных протертых штанах, казался каким-то совсем неприметным — ни запомнить его не удается, ни тем более описать — таких тысячи. Просто нечего описывать — одни веснушки, а посередине курносый нос. Другой, поменьше ростом, судя по всему, был цыганенок, на его коротких выгоревших штанах четко вырисовывалась большая коричневая заплата, волосы спутались, а босые ноги были до того грязные, что казались не черными, а скорее зелеными. А вот глаза у него были веселые и живые, они с ненасытным любопытством непрерывно шарили тут и там, эти черные цыганские глаза, которые, простите меня за банальное сравнение, действительно были похожи на маслины.

— Знаешь, что дяденька делает? Лодку сгружает, браток, — сказал цыганенок.

— Пошел ты!… — махнул рукой веснушчатый. — Сказал бы палатку — это еще куда ни шло.

Пришвартовался тут и сейчас всю рыбу переловит.

— Лодка, тебе говорят. Он и на прошлой неделе приезжал с нею, но тогда я был на том берегу. Видел, как он плавал на ней. Лодка что надо, длиннущая, метров пять, а то и десять. Славная лодочка. Прямо как настоящая, вся голубая…

— Хватит врать. Ну где ты видел голубую лодку?

— Спроси, если не веришь, — обиделся цыганенок.

— Делать мне нечего, сейчас побегу спрашивать, — заметил веснушчатый паренек и с равнодушным видом стал жевать травинку. И все же он был весь поглощен тем, что я делал.

Содержимое мешков я вытряхнул на все еще зеленую мягкую траву и раскатал прорезиненную обшивку лодки.

— Видал! — оживился цыганенок.

Его веснушчатый друг слегка привстал. Ему не очень нравилось, что цыганенок оказался прав, но скоро мальчишеское любопытство вытеснило в нем все остальное.

— Обалдеть можно, сколько всяких фиговин! — вырвалось у него. — И все они пригодятся?

— Все до одной, — ответил цыганенок.

Похожие на маслины глаза его блестели. Он, казалось, гордился мной, а о лодке говорил так, будто она принадлежала ему.

— Идите-ка помогите мне, ребята! — сказал я.

Цыганенок тут же вскочил на ноги и, выплюнув травинку, кинулся ко мне. Веснушчатый нерешительно последовал за ним, он как будто не верил моим словам, и весь его вид как бы говорил: «От этих горожан всего можно ждать». Подойдя к разостланной обшивке лодки, он потрогал ее босой ногой.

— Я в такую не сяду.

— Потому что ты трусишь, — заметил цыганенок.

Из-за невысокого густого ивняка показался дед Марин — охрана водохранилища, — босой, с подвернутыми по-рыбацки штанинами и с большой палкой за плечом, гладкой от длительного употребления.

— Добрый день! — поздоровался он. — Опять приехали кататься? А где же ваш товарищ?

— Остался в Хисаре. Дела у него, — пояснил я.

— Ничего, один управишься, — согласился старик. — Вы, софийцы, чудной народ. Вам бы только бездельничать. А вы что тут делаете! — крикнул он вдруг на мальчишек, словно только сейчас их заметил. — Ну-ка, марш отсюда! Чтобы духу вашего тут не было!

Цыганенок с мольбой во взгляде посмотрел на меня.

— Это я их позвал, — сказал я. — Помощники мои.

— Ах вот оно в чем дело! — недоверчиво бросил старик. — Что ж, пускай помогают, раз уж тебе без них не обойтись… Только смотри, как бы они тебя не обокрали… Скоро из-за них ни одной рыбешки в озере не останется. Ну-ка, выворачивай карманы! — снова крикнул он.

— Кто, я? — спросил цыганенок и на всякий случай отошел подальше от сторожа.

— А кто же еще! Чего дурачком прикидываешься.

Цыганенок сунул руку в карман и вывернул его наизнанку.

— Другой! — рявкнул сторож.

Цыганенок вывернул и другой карман. И он был пуст.

— С утра до ночи тут толкутся, покою от них нет, — обратился старик ко мне. — Особенно с той поры, как их распустили на лето. Бездельники!.. Ну, мне пора… Вам-то что, а я…

Он пошел к бараку, чья крыша краснела над зарослями ивняка.

— Сейчас зароется в сено и… — заметил цыганенок. — Сторож называется… Так что нам делать, дядя?

Мы начали собирать лодку. Цыганенок отличался живостью и сноровкой, он все быстро схватывал и действительно помогал мне. Веснушчатый все еще топтался в сторонке. Какая-то глупая гордость не позволяла ему взяться за дело, хотя, судя по всему, ему тоже не терпелось все потрогать руками, особенно эти загадочные детали: стоит их собрать — и, наверное, получится чудо из чудес.

— Всему свое место, верно, дядя? — с восхищением сказал цыганенок, когда мы начали устанавливать деревянные распорки. — И два сиденья получается… Мать родная, и две спинки!.. Сиди себе удобненько… как министр. Дали бы мне, сам бы ее собрал, до того наловчился.

— Только давать никто тебе не собирается, — ехидно вставил веснушчатый.

— Довольно болтать! — одернул я мальчишку. — Нечего тебе торчать тут без дела! Хоть гайки завинчивай!

— Он тебе назавинчивает, — съязвил цыганенок. — Такой недотепа…

— Заткнись! — огрызнулся веснушчатый. — Один ты все умеешь!

Я бросил ему мешочек с гайками. Он замялся, затем достал из мешочка гайку, завинтил ее куда следовало, и злости его как не бывало.

Наконец сборка закончилась. Лодка лежала на траве у наших ног — длинная, голубая, красивая, как детский сон. Оставалось укрепить алюминиевый руль.

— Ого, хитрая штука! — дивился цыганенок. — Как же ею управлять, дядя? Руки заняты веслами.

— Управляется она ногами, — пояснил я.

— Здорово придумано! — сказал с восхищением цыганенок. Для такого дела надо иметь башку на плечах! Дядя, а где делают такие лодки?

— В Польше.

— В Хисар приезжали два поляка, — сказал цыганенок. — Они жили у Петровича. Один такой высокий… пшим, пшом, пшум… Ничего не поймешь, что они говорят, но до того славные люди, целый килограмм ягод купили мне на базаре. Значит, это у них такие лодки делают?

— У них, — подтвердил я.

— Мастера, ничего не скажешь! — заметил цыганенок. — За такую вещь, наверно, немалые деньги платят, а?

— Верно, — согласился я. — Вот когда вырастешь… Ты сейчас в котором классе?

— В четвертом, — ответил цыганенок.

— Чего врешь, — лукаво усмехнулся веснушчатый. — В шестом он, только ему стыдно, что он такой куцый. И отца его прозвали Куцым.

— Ну ладно, в шестом, — нахмурился цыганенок. — Зато ты дылда.

— Рост не имеет значения, — сказал я. — Важно, чтобы черепушка варила как надо. А у тебя… как тебя звать-то?

— Яша, — ответил вместо него веснушчатый. — Но мы Куцым его зовем.

— Как вы его зовете, это все равно, а вот черепушка у него работает безотказно, — вставил я. — С какой отметкой перешел с седьмой?

— С четверкой, — ответил цыганенок. — Я бы мог и пятерку получить, но…

— Больно часто убегает из школы, — ввернул веснушчатый.

— И все же он молодец! — засмеялся я. — Если и дальше так будешь учиться, то в один прекрасный день и ты купишь себе такую лодку.

— Сперва я куплю мотоцикл, — сказал цыганенок.

— А денежек где возьмешь? — спросил веснушчатый.

— Заработаю, — нахмурился цыганенок.

— Держи карман шире. Цыганам по стольку не платят.

— Да ты что! — вмешался я. — Тут тебе не Америка. И знаешь, если ты будешь нести такой вздор, то лучше убирайся отсюда подобру-поздорову!

— Он вечно болтает всякие глупости, — снова повеселел цыганенок. — Злится, что у меня ловится рыба, а он зря штаны протирает…

— Какая рыба! Ведь у вас и удочек-то нет! Цыганенок усмехнулся и замолчал.

— Ну-ка, бери лодку! — скомандовал я.

Один из мальчишек взялся за нос, другой — за корму, и вдвоем без всякого усилия подняли лодку.

— Да она легкая как пушинка! — не смог скрыть своего удивления веснушчатый.

— А что я говорил! — сказал цыганенок. — Лодочка что надо!

Мы спустились с невысокого обрыва и положили лодку в тихую воду залива. В этом укромном месте ветер касался лишь верхушек высоких верб.

— Садись на переднее сиденье! — обратился я к веснушчатому пареньку.

Он поглядел на меня с некоторым удивлением, словно не верил своим ушам, потом занес ногу в лодку, зашатался и неуклюже плюхнулся на сиденье.

Я подал ему весло.

— Давай и ты, Яша, садись перед ним!

— Не хочу, — попятился цыганенок. — Он будет грести?

— Ведь он больше тебя. Ну же, залезай!

— Не хочу, — упрямо качал головой цыганенок.

— Он боится, — сказал веснушчатый.

— Боюсь! Еще что придумай, — бросил цыганенок. — Не хочу, и все тут.

— Что ж, тогда дожидайся второго рейса, — сказал я.

— Я и тогда не сяду.

— Почему?

— Так просто.

— Он как упрется, что твой осел, — заметил веснушчатый.

Продолжать уговаривать цыганенка было бесполезно. Я прыгнул в лодку, сел на заднее сиденье и оттолкнулся веслом от берега, чтобы днище меньше цеплялось за гальку. Цыганенок отвернулся, чтобы не было видно его лица. Мы заработали веслами, и, когда тихий залив остался позади, а перед нами открылся водный простор, я оглянулся и снова увидел на берегу маленькую, чуть сгорбившуюся спину мальчишки.

Мне вдруг стало как-то скучно с его веснушчатым дружком, сидящим спереди. Говорить с ним не хотелось, от его присутствия я испытывал, сам не знаю почему, какое-то неприятное чувство. Направив лодку на старую усохшую иву, одиноко торчавшую среди буро-зеленой воды в верхней части озера и обогнув ее, я повернул туда, где мы оставили нашего цыганенка. Яша сидел на берегу, опустив ноги в воду, и бросал в залив камушки, делая вид, что не замечает нашего приближения.

— Цыганята-поросята прибежали, завизжали! — начал резвиться веснушчатый, когда до берега оставалось метров десять. — Что это ты нос повесил или корабль твой потонул? Вот это лодочка, экстра, в ней нисколечко не страшно… Летит, чертовка…

Яша не ответил и лишь пульнул в воду еще один камень.

Я притормозил веслом, и нос лодки мягко заскользил по прибрежной тине. Услышав мое «вылезай!», мальчишка неловко прыгнул, и его нога до самого колена погрузилась в тину. Это вроде бы немного развеселило цыганенка.

— Кто же так прыгает, растяпа! — заметил он. — И лодку опрокинешь, и дяденьку искупаешь за то, что катает тебя бесплатно.

— Ну-ка, садись! — сказал я. — Хватит дуться!

— Не хочу, — ответил Яша, но было нетрудно заметить, что отказ его теперь не столь категоричен.

— Послушай, — обратился я к нему, — ты же не маленький ребенок. Уж от тебя-то я никак не ожидал такого слюнтяйства. Давай!

Глаза у цыганенка загорелись. Он приподнялся, стряхнул приставшую к ногам тину и с кошачьей ловкостью переметнулся в лодку. Сев на переднее сиденье, он тут же ухватился за весло. Я оттолкнулся, и по команде «раз-два» мы лихо заработали веслами. Лодка устремилась к середине озера.

— Неужто ты, глупенький, не догадался, что я нарочно пригласил его первым? — сказал я. — Так, для виду. А теперь мы все озеро избороздим, во всех заливах побываем…

— Как Робинзон, верно? — сказал сияющий цыганенок.

— Вот именно. Ты читал его?

— Еще бы!

Мы действительно обошли все озеро. Ни один залив не остался неисследованным, ныряли под бахрому зеленых завес, образуемых ветками стоящих в воде ив, даже в устье речки наведались, той, что несет свои воды в озеро.

Мы чувствовали себя бодро и весело. При нашем приближении плюхались в воду здоровенные лягушки, тут и там взлетали над водной гладью сверкающие карпы и, шумно плеснувшись, оставляли на ней широкие круги; над нами трепетали синие крылышки стрекоз, мы действительно были похожи на Робинзона и его верного Пятницу.

На берег мы сошли только в полдень. Два тракториста, чьи машины непрестанно рокотали в кустарнике по ту сторону шоссе, проводили на берегу обеденный перерыв. Сидя на корточках в тени ив, они держали в руках самодельные удочки.

— У-У-У, это ты посадил в лодку этого разбойника? — обратился ко мне один из них. Ворот его выгоревшей рубахи был расстегнут, рукава засучены. — Ну и находка! Он тебя еще не обокрал?

Цыганенок испуганно посмотрел в мою сторону и словно впервые испытал чувство стыда за свою плохую репутацию. Веснушчатый мальчишка, сидевший возле тракториста, тихо хихикнул.

— Пока не обокрал, — ответил я. — И, насколько я знаю, обкрадывать не станет.

— Посмотрим, посмотрим, — не унимался тракторист. — Ты попробуй оставь его возле машины одного. Другого такого чертенка, как он, тут не сыскать.

— Что чертенок, то правда, — сказал я, — но красть он у меня ничего не собирается.

Цыганенок, до сих пор сидевший в лодке и затаив дыхание слушавший наш разговор, вдруг вскочил на ноги, выпрыгнул на берег и стремительно, без оглядки, помчался к зарослям ивняка в глубине залива.

— Ну зачем же так обижать человека? — сказал я с упреком.

— Тоже мне человек! — ухмыльнулся другой тракторист. — Цыганская душа, ясно тебе? Вора помиловать — добро погубить. Во всяком случае, гляди в оба!

Мне не хотелось продолжать разговор с трактористами, я подождал минут десять, но Яша не возвращался. Тогда я снова оттолкнулся от берега и поплыл на середину озера.

Возвратился я лишь после того, как мне надоело грести. Трактористов на берегу уже не было, их машины снова загудели по ту сторону шоссе. Веснушчатый мальчишка спал в тени ивняка. Яша стоял возле машины, он, как видно, давно меня ждал, одна его рука была за спиной.

Вытащив из воды лодку, я поднялся на берег.

— Привет, Яша!

— Привет!

— Что ты там прячешь за спиной?

— Ничего, — ответил Яша. — Наловил для тебя немного рыбы.

Он показал добрую полсотню пескарей, нанизанных на прутик.

— Это все мне?

— Тебе.

— За что же?

— Так.

— Что ж, спасибо, — сказал я и взял рыбу. — Когда же ты успел столько наловить? Ведь у тебя и удочки не было.

Яша лукаво подмигнул:

— Для тебя найдется. Рыба сама лезет ко мне в руки. А вот Гатё, — он указал грязной ногой на спящего мальчишку, — все время злится, что поймать ничего не может, удавиться готов…

Только спрячь рыбу подальше, а то деду Марину только того и надо. Больше тогда не показывайся ему на глаза. Я открыл багажник.

— Впрочем, мне бы не следовало принимать эту рыбу, — сказал я.

— Почему? — встревожился цыганенок. — Ты не ешь ее?

— Не потому, что не ем. Ловить ведь запрещено?

— Только нам с тобой запрещено, — успокоил мальчик. — Другой сунет деду Марину поллитру, и он закрывает глаза.

Я засмеялся и положил рыбу в багажник. Потом достал свои рыболовецкие снасти и, отобрав несколько крючков, протянул их Яше.

— Мамочка! — воскликнул он. — Ты живешь по-царски, дяденька!

Потом он смерил меня недоверчивым взглядом:

— Ты в самом деле даешь их мне?

Он взял с благоговением крючки, достал откуда-то из-за пазухи спичечную коробку и спрятал бесценный дар. Едва успев сунуть коробку на прежнее место, он вдруг с испуганным видом воскликнул:

— Дед Марин идет! Запирай багажник!

Рыбнадзор появился внезапно. У старика был сонный вид, и он щурил глаза при ярком солнце. К его щеке пристала соломинка.

— Ну как, поплавал? — спросил он.

— Поплавал, — ответил я и угостил его сигаретой.

— И меня покатал, дедушка Марин, — с гордостью вставил Яша.

Но лучше бы он помолчал.

— А ты все еще тут! — гаркнул старик. — Я что тебе говорил, нечисть этакая! Чтобы духу вашего тут не было! Марш!

Он замахнулся вытертой до блеска палкой, но Яша уже улепетывал мимо ивняка в сторону шоссе.

— А ты! — пнул дед Марин спящего Яшиного дружка. — Дома дрыхни сколько влезет, а тут тебе не место.

Мальчишка проснулся, испуганно вытаращил глаза, вскочил на ноги и кинулся прочь, однако старик все же успел стукнуть его палкой по заду.

— Бандюги проклятые! — кричал вслед беглецам старик. — Глаз не сомкнуть из-за них.

Ворча и бранясь время от времени, старик потопал в обход залива — на противоположном берегу появились другие мальчишки.

Притащив лодку на траву, я быстро разобрал ее, рассовал части в мешки и укрепил их на багажнике. Настало время и мне собираться домой. Переодевшись, я завел мотор.

Когда машина выехала на дорогу, я заметил далеко впереди две маленькие фигурки. Поехал вдогонку. Как я и предполагал, это были Яша и его веснушчатый приятель. Они брели посреди дороги, лениво шлепая босыми ногами и поднимая тучки пыли.

Я остановил машину и открыл дверцу.

— Ну, залезайте! Была не была, подвезу вас до Хисара. Ты, Гатё, садись сзади, а Яша сядет рядом со мной!

Лицо цыганенка вдруг расцвело, да иначе не скажешь, на его лице расцвела самая красивая улыбка, какую я когда-либо видел в своей жизни. Он влез в машину, сел возле меня и притих. И молчал до самых городских окраин, где выстроились в ряд одинаково новые домики цыганского квартала.

— Вот здесь остановите, дяденька! — сказал он.

Мальчишки вылезли из машины, затем Яша просунул в окно смуглую голову со слипшимися черными космами и сказал на прощание:

— Спасибо за все, дяденька! До свидания! Может, еще увидимся. — И, немного подумав, добавил с серьезным видом, совсем по-взрослому: — И чтобы ничего плохого между нами не было!

— Дай бог! — усмехнулся я, и машина тронулась.

Я еще долго видел в зеркале, как посреди дороги стоял одинокий мальчишка, провожающий взглядом машину. Но вот за поворотом маленькая фигурка исчезла.

Жертва науки

Наукой и техникой я стал заниматься, можно сказать, с самого раннего детства. Ассистентом у меня был младший брат Монка (в те времена, как и сейчас, родственные связи в научных кругах были нередким явлением). Мне уже стукнуло десять, а в этом возрасте, как известно, фантазия человека не знает границ. Мой пятилетний брат, ассистент, на заре нашей научной деятельности еще не умел читать. У него не было ни моих знаний, ни опыта, но все это он восполнял какой-то неукротимой любознательностью, иными словами, всюду совал свой нос и, как говорила наша бабушка, был ко всякой дырке затычка. Должен обратить внимание и на другое важное обстоятельство: нас частенько колотили с помощью всевозможных орудий, начиная с отцовской руки и кончая обструганной специально для этой цели кизиловой палкой.

А это при тогдашних условиях развития науки имело немалое значение. Самые большие авторитеты внушали всем и каждому, что лучший учитель человека — палка.

Перво-наперво нас с братом увлекло горнорудное и литейное дело. Сейчас я попробую рассказать, как и почему у нас зародился интерес к этим на первый взгляд не столь привлекательным отраслям науки и техники. Я хочу рассказать при этом о трудностях и преградах, которые нам пришлось преодолеть на своем тернистом пути, а также о жертвах, принесенных нами во имя торжества дела.

Недалеко от нас, в большом двухэтажном доме, жил богатый торговец Милтиадов. В принадлежавшем ему магазине «Париж» торговали рыбой, икрой и всевозможными деликатесами. У торговца был один-единственный ребенок, мальчик по имени Щилианчо, мой ровесник. Очень его баловали родители, этого Щилианчо. Игрушки для него привозили из Софии и даже из Афин и Стамбула. И вот однажды — мне этот день крепко запомнился — случилось такое, что я чуть было не лопнул от зависти. Щилианчо получил очередной подарок, да какой — полный набор оловянных солдатиков: около полсотни пехотинцев с ружьями за плечом, пяток мчащихся на конях офицеров с саблями наголо, знаменосец, два трубача и два барабанщика. Пестро раскрашенные, солдатики были совсем как живые. Когда мы с братом увидели через забор, как Щилианчо в беседке выстраивает на столе своих солдатиков, нас уже не могла остановить никакая сила.

Мы тоже должны иметь подобное сокровище. Без него наша жизнь теряла всякий смысл. Просить отца, чтобы он выписал оловянных солдатиков из Стамбула, было бы просто смешно. Хотя и маленькие, мы неплохо знали жизнь и понимали, что чудес на свете не бывает. В лучшем случае все бы кончилось подзатыльником. Надеяться на бога да на его добряков ангелов мы бы тоже не стали — это больше подходило старым бабкам, а мы с братом уже в ту пору были вполне современные люди, дети двадцатого века. Нам оставалось одно — обратиться к науке и технике, то есть, опираясь на свои знания, изготовить оловянных солдатиков собственными руками.

Что для этого требовалось?

Прежде всего сырье, проще говоря, свинец и, конечно же, модели — без них мы не могли изготовить формы. Модели мы раздобыли без особого труда. Уже на третий день Щилианчо стал жаловаться своим дружкам на улице, что у него пропало несколько солдатиков. Куда-то запропастился один пехотинец, всадник, барабанщик и знаменосец (пускаться в такое рискованное предприятие без знаменосца и барабанщика не было никакого смысла).

Мы смастерили гипсовые формы, после чего модели перебросили (не без сожаления) через забор в Щилианчов сад. Изготовленные нами формы были очень оригинальны, быть может единственные в своем роде. Во всяком случае, ни в одном научно-техническом журнале описания подобного устройства я не встречал. Каждую форму составляли две половины коробки из-под сигарет, начиненные гипсом. Одному господу богу было известно, как с помощью этих форм мы могли отлить оловянных солдатиков. Что касается меня и моего ассистента, то мы нисколько не сомневались в успехе начатого дела.

Мы уже мечтали не об отдельных солдатиках. В нашем воображении из сигаретных коробок, наполненных гипсом, выходили целые роты, полки, бригады, дивизии и армии — располагая такой силой, мы могли покорить весь мир. Мы полагали, что, хорошо наладив производство, сможем снабдить пушечным мясом всех ребят города и округи. Дорого брать мы не собирались — по одному леву за пехотинца, по два — за офицера и по три — за барабанщика и знаменосца (в нашем представлении барабанщики и знаменосцы ценились гораздо дороже, чем простые офицеры, пусть даже на конях). Мы уже мечтали на вырученные деньги снарядить научную экспедицию, купить парусную яхту, запастись провизией, ружьями, одеждой для тропиков и с первым же попутным ветром отправиться в африканские джунгли, даже не предупредив своих неблагодарных родителей.

Итак, все теперь упиралось в сырье. Известно, что оловянные солдатики делаются из свинца. Чего, казалось бы, проще, но на деле…

Попробуй-ка раздобыть свинец, когда в кармане ни гроша! Два дня мы вертелись вблизи стройки. Ассистент видел, как рабочие переносили длинную свинцовую трубу. Эта труба наверняка ничего бы не потеряла, если бы стала на полметра короче. Только из этого ничего не вышло. В те времена на стройках был порядок.

Неожиданно у нас родилась гениальная идея. Недалеко от нас (мы жили почти на самой окраине города) находились казармы 24-го пехотного полка ее высочества княгини Элеоноры. У всех казарм, как известно, имеются стрельбища. Какой прок от солдата, если он не умеет стрелять. В земляной насыпи стрельбища всегда полно пуль. А пули свинцовые, об этом и дети знают. Значит, вопрос стоял так: необходимо проникнуть в казармы, каким-то образом добраться до стрельбища, а уж там — не плошай… Но как проникнуть в казармы? Ведь их охраняют вооруженные часовые.

Казарменный двор, расположенный по ту сторону городского сада, выходил на крутой берег моря. Двор был обнесен оградой из колючей проволоки.

Но разве колючая проволока могла служить преградой для мальчишки, всей душой преданного науке? Где-то совсем рядом тянулось стрельбище. Вдоль всей ограды ходил один-единственный часовой. Если незаметно прошмыгнуть у него за спиной, добраться до глубокого окопа перед насыпью, то можно считать, что дело сделано.

Мы приступили к осуществлению своего плана. Через проволочное заграждение ассистент проник на территорию казарм. Если даже его поймают, что они ему сделают, пятилетнему малышу. Я проинструктировал его как следует: если тебя сцапают, ты сразу в рев, говори, что отстал от матери. Солдаты народ сентиментальный, они никогда не станут обижать ребенка, отставшего от матери. Они сами начнут выковыривать пули из земли, чтобы утешить бедного мальчика.

Этот тщательно продуманный психологический ход превзошел все наши ожидания. Часовой не только не надрал уши и не прогнал Монку, но позвал из караульного помещения других солдат (те все равно умирали от скуки), и все вместе насобирали для заблудившегося малого добрую сотню пуль. Чтобы их унести, специально прихваченный мешочек оказался маловат, и оставшиеся пули солдаты высыпали в полу выгоревшей Монкиной рубашонки. Затем моего ассистента торжественно проводили до главного входа в казармы. Я нашел его там два часа спустя после того, как он преодолел проволочное заграждение. Монка весь сиял от радости и от чувства исполненного долга.

Теперь настало время приступать к главному — к отливке оловянных солдатиков. Мы дождались субботы, мама в этот день уходила в баню часа на три, не меньше — этого времени с лихвой хватило для того, чтобы спокойно провести операцию.

Мы растопили печку и, когда дрова превратились в золотой жар, сунули в него угольные щипцы и поставили на них старую жестянку из-под знаменитой ваксы «Ималин», доверху наполненную пулями.

Вперив глаза в желтую жестянку, мы затаили дыхание. Только бы все получилось как надо! Сбудутся ли наши заветные мечты? Загорятся ли благородной завистью глаза городских ребят? Едва ли Коперник следил с таким напряженным вниманием за далекими звездами, как мы за простой жестянкой из-под ваксы. Едва ли Колумба охватило такое волнение, когда матрос с верхушки мачты воскликнул «Земля!», какое испытывали мы при виде того, как пули превращались в тускло-серебристую жидкость, постепенно наполняя жестянку.

Руководя операцией (в моих руках были щипцы), я приказывал ассистенту приготовить формы и расположить их вокруг меня, чтобы удобно было наливать в них свинец. Когда все было готово, я начал дрожащей рукой вынимать из печки щипцы. Из топки уже выглянула жестянка с кипящим свинцом.

Но именно в это волнующее и неповторимое мгновение села мне на нос какая-то глупая муха. Представляете себе — жрец науки с мухой на носу! Чтобы ее прогнать, я мотнул головой, и рука моя дрогнула. У меня на глазах жестянка с кипящим свинцом скользнула вниз по щипцам, наклонилась, и в тот же миг я почувствовал дикую боль в правой ноге, выше колена. В глазах стало темно, ассистент и вся кухня завертелись в бешеном вихре и исчезли в непроглядной мгле.

Проснулся я не у себя дома, а в какой-то незнакомой белой комнате. Справа от меня кто-то плакал. Повернув голову, я узнал мать.

Давно я не видел ее в слезах. Я спросил, что все это значит, но она не ответила и залилась горькими слезами. Тут я подумал, что вот сейчас, в этой белой комнате, мне всыплют хорошенько. Но, к моему великому удивлению, этого не случилось. Напротив, такой нежности я до сих пор не подозревал в своей матери. Мне устроили выволочку лишь дней через двадцать, когда меня выписали из больницы и я, прихрамывая, вернулся домой. Но наказали меня только так, для виду. Злость отца к тому времени уже прошла, больше всего досталось моему ассистенту Монке.

Однако этого было вполне достаточно, чтобы охладить мою страсть к литейному делу. Да и шрам, который до сих пор отчетливо виден у меня на ноге, не вдохновляет меня продолжать исследования в этой области науки. Что и говорить, в те тяжелые, мрачные времена заниматься наукой было небезопасно, она требовала немалых жертв. Джордано Бруно, как известно, даже погиб на костре.

Наша тайна

В двух километрах от города, у большой излучины реки, в непроходимых зарослях светло-зеленого ивняка, где в самое знойное лето трава сохраняет свою мягкость и свежесть, мы устроили себе убежище. Тут мы хранили наше оружие: деревянные ружья и сабли, тут, лежа на животе, мы читали измятые от длительного ношения за пазухой романы о пиратах и благородных разбойниках. В этом дивном потайном месте мы создавали нашу чету, и я до сих пор помню тот день, когда, дрожа от волнения, мы порезали карманным ножом пальцы и, смешивая кровь, клялись хранить до гроба верность друг другу, защищать бедных, сирот и вдов, всеми силами бороться с жандармами — нашими злейшими врагами — и никогда не водиться с девчонками.

Нас было семеро мальчишек не моложе восьми и не старше двенадцати лет. Все мы жили в Старой слободе, там, где, прижавшись одна к другой — садов здесь не было, — в невообразимой пыли и грязи ютились лачужки городской бедноты. Родители большинства из нас были рыбаками или работали на кирпичном заводе, и только я один в чете был, так сказать, аристократ. Мой отец служил инкассатором, то есть был человеком умственного труда, а не физического; кроме того, на пасху мне сшили штаны из новой материи — нечто необычное для нравов Старой слободы, где штаны переходили по наследству от отца к сыну, от брата к брату.

Нашим вожаком был Ванька — низенький, крепко сбитый мальчуган с наголо остриженной головой и веснушчатым курносым лицом. На его левой руке, у самого локтя, красовался вытатуированный синий якорь с надписью «Дерзкий». Татуировку сделал ему его брат, моряк, и Ванька очень ею гордился. В чете были мальчишки побольше и посильнее его, но Ваньку сделали главарем его почти кошачья сноровка, его сообразительность, острый ум и язык, а также то, что у него был брат герой — не моряк, а другой. Этот другой таинственный брат уже три года сидел в Плевенской тюрьме «за политику», как говорил Ванька. Кроме того, у нашего Ваньки было еще одно преимущество: он был сирота. Отец его, лучший рыбак во всем городе, два года назад уплыл на лодке по реке и больше не вернулся. Пустую лодку его обнаружили на другой день, а труп так и не удалось найти.

— Пьян он был тогда, — рассказывал нам Ванька. — С горя напился. За день до этого его вызывали в полицию, все из-за старшего брата…

А как выпустили — он прямо в корчму… Домой пришел хмурый, избил маму и меня, а ночью смылся… Я слышал, как он собирался, но откуда я знал… И потом, я рассердился на него за то, что побил меня… А как с ним было весело, когда он был трезвый!.. Как начнет, бывало, играть на мандолине румынские песни, ноги сами танцуют!..

— Но он же умел плавать? — спрашивали мы. — Как же он мог утонуть?

Ванька махал рукой и отвечал совсем по-взрослому:

— Я же вам сказал, горе его изводило. А потом, пьяному плыть трудно, голова тяжелая…

После такого разговора Ванька еще более отчаянно бросался в бой, ожесточенно рубил деревянной саблей воображаемых жандармов, но все мы видели — нет в его игре радости, тяжело ему. И тогда мы покидали свое убежище задолго до захода солнца.

Ванькина мать провела жизнь в непосильном труде и рано состарилась. Работала она в школе уборщицей, а так как после смерти отца ее заработка не хватало, то она еще стирала белье в купеческих домах на главной улице. Ванька называл ее «старая», не слушался ее, часто грубил ей, однако мы знали, что он ее очень любит, но как-то по-своему. Однажды директор школы обругал ее, сказал, что она вырастила негодяев и разбойников, и старушка вернулась домой вся в слезах. Когда она рассказала про свою обиду соседям, возле нее был и Ванька. В ту же ночь в директорском кабинете кто-то побил камнями окна. Несмотря на долгое расследование — в школу по этому случаю даже тайные сыщики приходили, — виновника так и не нашли. Одни только мы догадывались, кто и почему это сделал, и еще больше полюбили нашего вожака.

Лето в 1944 году выдалось в нашем краю страшно жаркое. Целых два месяца не было ни капли дождя. Безжалостное солнце, висевшее на бледном, безоблачном небе, было похоже на мутную электрическую лампу в городском кинотеатре. Старая мостовая городских улочек покрылась толстым слоем грязной серой пыли. От малейшего дуновения ветра со стороны реки эта пыль вздымалась тучами, проникала в окна и двери, и от нее всё в городе — и дома, и деревья, и люди — стало каким-то серым.

И вот в один из самых знойных августовских дней в городе произошло событие, которое взбудоражило всех. Точно в обед в порт прибыл немецкий военный буксир и притащил за собой десяток барж. Груз был весьма необычен. На палубах барж, ничем не прикрытые, прямо под жгучими лучами солнца стояли рядами санитарные носилки, и на них, перевязанные грязными, окровавленными бинтами, лежали худые, с заросшими лицами раненые немцы. Это были совсем не те веселые и сытые солдаты, которых мы знали года три назад. Тогда они, раздевшись до пояса, шумно мылись у городских колонок, жевали шоколад и горланили по вечерам «Лили Марлей».

Теперь перед нами было страшное зрелище. Но долго смотреть нам не пришлось. С буксира соскочили мрачные, злые солдаты со свастикой на рукавах и с грубыми окриками стали расталкивать толпу любопытных. Наши городские полицейские, приведенные самим комендантом, тоже вмешались, размахивая дубинками, и скоро у пристани не осталось ни одного человека.

По городу пошли разные слухи. Рассказывали, что немцам здорово всыпали в Румынии, что раненых привезли оттуда, что Румынии уже «капут», что скоро и у нас должен подуть другой ветер.

На главной улице собирались группами торговцы и подолгу тревожно разговаривали — по-видимому, о чем-то очень важном. Когда, приблизившись, мы старались подслушать эти их разговоры, они нас прогоняли, а самые любопытные из нас иной раз получали чувствительные пинки. Ванька откуда-то узнал, что кмет — городской голова — и начальник гарнизона после прибытия барж уехали на военной машине в Русе.

— Достается им сейчас, чертям! — говорил Ванька с усмешкой.

Мы никак не могли понять смысл этих слов: каждый из немцев толст, как боров, и так и брызжет здоровьем. Но раз Ванька так говорит, значит, не зря.

И только в нашей Старой слободе наступило радостное оживление. Люди останавливались при встрече, пожимали друг другу руки, улыбались и перемигивались друг с другом весело, словно праздник какой наступил. И, хотя мы всё еще не могли взять в толк, что происходит, эта буйная радость охватила и нас, ребятню. Мы высыпали с деревянными саблями из кривых, узких улочек, и закипела жестокая битва с ребятами Нового квартала. Особенно странным показалось нам то, что полицейский Диню, который всегда нас ругал и разгонял, на этот раз лишь злобно поглядел в нашу сторону, плюнул и удалился.

Раненых немцев разместили в школе.

Для нашей четы это было истинное счастье. Завязалась новая интересная игра. Ванька расставил в разных местах вокруг школы патрулей и приказал вести наблюдение, — зорко следить за всем, что там происходит. Мы вдвоем с Ванькой образовали штаб и расположились за полуразрушенной каменной оградой у дома корчмарки Неды, под большим тенистым абрикосом.

Нам должны были докладывать обо всем, что видели и слышали наши патрули. Штаб находился точно против входа в школу. У входа стоял на посту пожилой немец с сердитым лицом, с автоматом на груди и со сдвинутой на лоб каской, из-под которой как-то смешно торчал мясистый нос. Немец расхаживал взад-вперед, тяжело ступая подкованными сапогами по каменным плитам, и пыхтел от жары.

— Из-за таких, как этот вот, посадили в тюрьму моего брата, — задумчиво сказал Ванька. — Еще в сорок первом году… В Русе это было… Там тоже немцы разместились в школе, а брат написал на заборе, чтоб они убирались. Написал, но его поймали. И только за это ему дали семь лет. Три года как он уже сидит в тюрьме…

— Значит, остается еще четыре, — быстро прикинул я.

— Еще неизвестно, — как-то таинственно возразил Ванька.

— Почему? — удивился я. — От семи отнять три, получится четыре. Верно? Это и бабушка может вычесть…

— Ничего ты в этом не смыслишь! — засмеялся Ванька и ловко плюнул сквозь зубы шагов за пять от себя.

Немного обиженный высокомерием Ваньки, я тоже попытался плюнуть сквозь зубы, но из этого ничего не вышло. Моя попытка произвела жалкое впечатление. Взглянув на Ваньку, я увидел на его лице насмешку. Мое сердце пронзило острое чувство зависти. «Почему у Ваньки, — подумал я, — все выходит так хорошо? Почему ему так везет и все у него получается так интересно? Вот пожалуйста — у него два брата… один сидит в тюрьме, и про него говорят только шепотом, а другой скитается по морям. А у меня — единственная сестренка, которая только и знает, что ябедничать на меня маме за то, что я убегаю из дому. Хоть бы моряк не сделал ему на руке этого якоря! Мало того, он ему еще и египетскую лиру подарил, на которой выдавлен бык с человеческой головой.

Ванька зашил монету за подкладку пиджака, и, кто знает, может быть, этим и объясняется его проклятое счастье. Да, да, так оно и есть, иначе почему полиция уже три раза делала обыск в их доме, а в нашем ни разу…»

И при мысли, что я лишен всех этих чудесных вещей, мне стало ужасно обидно за себя, за мою скучную, неинтересную жизнь.

— Как мне хочется пульнуть по его каске! — прервал мои размышления Ванька. — Просто так вот… за брата…

Я обернулся в его сторону. Он вытащил из кармана свою рогатку, из которой стрелял по сидящим на крышах воронам, и стал ловко вертеть ее на пальце. Немец стоял спиной к нам, каска его представляла прекрасную мишень.

— Что ж… давай пульнем! — согласился я, снова уязвленный тем, что не мне первому пришла в голову эта замечательная идея.

Ванька подобрал камешек, натянул резинку и прицелился. Камешек просвистел, и через мгновение послышался резкий металлический звук — точное попадание в каску. Дальнейшие события развивались с необычайной быстротой. Немец закричал изо всех сил и бросился ничком на каменные плиты. Это было так комично, что мы с Ванькой покатывались со смеху. Но смеяться нам пришлось недолго. Полуденную тишину разодрал частый и неприятный на слух стрекот. Что-то засвистело у нас над головой, и с абрикоса посыпались на нас листья.

— Стреляет, — зашептал побледневший Ванька. — Ой… и другие повыскакивали…

Я приподнялся и выглянул из-за стены. Из двери школы один за другим, пригнувшись, с автоматами наготове, выбегали немцы со свастикой на рукавах и, что-то крича, падали на тротуар. У меня вдруг подкосились ноги, пересохло во рту. Что делать?

— Чего стоишь столбом, дубина ты эдакая! — закричал Ванька мне прямо в ухо. — Мигом за дом — и на соседнюю улицу…

Откуда у меня взялись силы бежать за Ванькой, я до сих пор не могу понять. Фить… фить… фить… — снова засвистели у нас над головой пули. Немцы уже заметили нас. Мы кинулись за дом, перемахнули через ограду, затем еще через несколько заборов. Позади нас закричала какая-то женщина, застучали двери и окна, и мы неожиданно оказались на соседней улице, но и тут над нами, а также справа и слева слышалось противное, леденящее душу посвистывание.

— Куда ты, дурак! — крикнул сзади Ванька. — Давай вправо!

Повернув вправо, мы отчетливо слышали, как позади нас на мостовой цокали подкованные сапоги. Мы снова переметнулись через какую-то ограду, а что было дальше, трудно вспомнить: мы вихрем неслись по дворам и улочкам и не понимали, где находимся и куда бежим…

Мы пришли в себя только тогда, когда оказались в нашем убежище у реки. Как мы преодолели два километра, нельзя было понять, да и думать не хотелось об этом.

— Ванька! — неожиданно закричал я. — Что это у тебя на руке?

— Где?

— Вот здесь… на левой…

Ванька ощупал руку и посмотрел на свою ладонь. Она была красная.

— А-а-а, кровь, — сказал он с удивлением. — Оцарапался где-то… Понимаешь, какая штука… ой, как заболело! Ну-ка, погляди!

Я посмотрел и ахнул. Над самым локтем, под якорем, там, где было написано «Дерзкий», была большая кровавая рана; она совсем не походила на царапину. Ванька тоже посмотрел на рану, побледнел и стиснул зубы. У него на лбу заблестели маленькие капельки пота.

— Ванька, — испуганно закричал я, — это же от…

— Знаю от чего, — прервал меня Ванька, стараясь быть спокойным. — Чего рот разинул! Ты что, первый раз видишь пулевое ранение? Чем пялить глаза, лучше взял бы да перевязал меня, а то вся кровь вытечет…

— Нечем, — беспомощно пожал я плечами.

Ванька оглянулся.

— Стаскивай с меня рубаху! — кратко приказал он.

Снимая с него рубашку, я все думал о том, что будет, если Ванька упадет сейчас на землю и… умрет. Шутка сказать — пулевая рана!

— Рви на полоски!

— Как же… — колебался я. — А тебя мать не побьет за это?

— Эх, голова! — рассердился Ванька. — Мне перво-наперво за рану попадет. Ну, побыстрей!

Разорвав рубашку, я неловко начал перевязывать рану.

Ванька стиснул зубы и лишь время от времени, не в силах сдержаться, тихонько стонал от боли.

— Постой! — крикнул он неожиданно. — Развязывай сейчас же!

Я уставился в него взглядом, полным удивления.

— Развязывай, развязывай! Так насухо нельзя. Надо подложить табаку… Мне брат говорил…

— Откуда же взять сейчас табак?

— Послушай, — сказал Ванька. — Ступай поищи в нашей кассе! Там должны быть окурки, штуки три…

Я побежал к «кассе». Это была маленькая деревянная коробочка, которую мы прятали в самом потайном месте ивняка. В ней мы хранили самые ценные припасы нашей четы! Я сделал три шага от деревянного крестика, служащего ориентиром, повернулся лицом к реке. В пяти шагах вправо была «касса». Я откопал ее и стал шарить дрожащими пальцами по ее дну. Под мешочком с гильзами от патронов я нашел три окурка и тотчас же принес их на перевязочный пункт.

Когда я приложил к ране табак, Ванька забился, как рыба, но не закричал ни разу и не охнул, иначе бы всему геройству грош цена.

После этого мы сели на берегу, опустили ноги в воду и задумались. Солнце уже клонилось к закату, и река переливалась тысячами цветов. Напротив выступали очертания низкого румынского берега. Где-то справа равномерно и кротко позвякивали колокольчики разбредшихся по ивняку коров. Было тихо и спокойно, и мне показалось, что никакой стрельбы и никаких немцев не было, что мы просто-напросто уснули на мягкой траве и нам приснился бессмысленно кошмарный сон.

— Хорошо еще, что кость не задело! — нарушил молчание Ванька. — Это что, ерунда! А иначе пришлось бы отрезать руку… Дело, конечно, не в этом… с якорем пришлось бы распроститься…

— Эх, зря мы подшутили над этим немцем, правда? — испуганно заметил я. — Задели его, на свою беду…

— Глупости! — сказал Ванька и посмотрел на меня насмешливо. — Ну-ка, сознайся, браток, ты здорово струхнул, а?

— Не-е-ет… чего там…

— Сознайся, сознайся!

— А ты-то не испугался?

Ванька не нашел нужным отвечать на этот вопрос, а лишь презрительно махнул своей здоровой рукой, словно хотел сказать: «Что мне с вами толковать, с детворой!»

Мы снова замолчали.

— Сейчас ты, конечно, всем разболтаешь про это, — сказал наконец Ванька.

— Вот еще!.. Очень мне нужно болтать! — обиделся я.

— Как будто я тебя не знаю, что ты за болтун…

— Фу!

— Никому ни слова, слышишь? В участке за такие дела по головке не погладят… А если только посмеешь сказать старой… Ну-ка, поклянись!

Я встал, плюнул на землю и торжественно сказал:

— Если скажу кому-нибудь хоть слово, то пусть, когда высохнет слюна, я буду в могиле!

Это была наша самая страшная клятва, которую мы никогда не преступали. Ванька успокоился.

— А ты… — спросил я у него, — что ты скажешь матери про твою рану?

— Это мое дело, — сказал Ванька. — Тебе об этом нечего беспокоиться.

Немного подумав, он снова заговорил:

— Ну, пойдем, что ли, в город, а? Там, наверное, сейчас такой крик…

Я кивнул в знак согласия. Ведь мне самому хотелось скорее вернуться домой. Чего только там сейчас не говорят! Как-то нас встретят? Будут ли бить дома или обойдется как-нибудь?

Мы пошли абрикосовыми садами, где нас никто не мог увидеть; да и гораздо интереснее было пробираться сквозь заборы из колючей проволоки, чем подымать пыль по дороге. Ванька был хмур, видно, у него сильно болела рука, но он вопреки всему держал голову высоко, гордо. И, поглядев на него, я снова позавидовал его счастью. Ведь могла же эта проклятая пуля задеть и меня, черт бы ее взял! Или только Ванька должен быть героем?

Но тут я вспомнил, что геройство имеет и оборотную сторону и что отцы и матери не очень-то любят наше геройство.

Я вообразил, что бы было, если бы я предстал перед отцом с перевязанною рукой, в изорванной рубахе, и зависть моя тотчас же испарилась.

Когда мы достигли первых домов города, Ванька обернулся ко мне и сказал:

— Теперь нам надо расстаться! По крайней мере, сегодня вечером нас не должны видеть вместе… Ты валяй направо, а я — налево! И ни слова, слыхал? Я не хочу, чтоб меня драли из-за тебя…

Я кивнул ему головой — еще вопрос, кого будут драть, — и побежал домой. Ванька свернул в первую же узкую кривую улочку.

У калитки стояла мать с сердитым лицом и с палкой в руке.

— Ага, — сказала она, завидев меня, — вот он наконец! Я тут весь день с ума схожу от этой стрельбы, а его нет и нет! Говори сейчас же, паршивец, где ты шлялся целый день?

— Нигде я не шлялся, — ответил я и остановился в пяти шагах от нее.

— Где ты был во время стрельбы?

— Какой стрельбы?

— Ага, он, бедняжка, ничего не знает! Ну-ка, подойди поближе да погляди мне в глаза!

Я посмотрел матери в глаза, но ближе подходить не стал.

— Где ты был?

— На реке, где! С Ванькой ловили рыбу…

— Гм!.. Как же это ты мог не слышать стрельбу? Уж не врешь ли ты?

— Хочешь, крест поцелую?

— Ладно. Ступай домой!

Я с большой опаской прошел мимо матери и шмыгнул во двор. Все-таки она успела стукнуть меня палкой по спине, но не больно, а только так, для виду.

Поздно вечером пришел мой отец и стал возбужденно рассказывать про большой бой вблизи школы и про то, какая в городе поднялась тревога.

— Поговаривают, что и какие-то ребятишки в этом были замешаны, — сказал он и подозрительно взглянул в мою сторону. — А наш где был?

— Слава богу, в этот раз оказался на реке, — ответила мать. — Иначе я бы его убила.

Я молчал. В подобных случаях действительно, молчание — золото, как гласит поговорка.

Так в городе и не узнали, что было истинной причиной стрельбы. Мы с Ванькой сохранили нашу тайну. И только сейчас я ее раскрываю. Насколько мне известно, самая страшная детская клятва сохраняет силу пятнадцать лет.

Волшебная коробка

Излюбленным местом наших мальчишеских развлечений в городе была пристань. Каждый день сюда прибывали пароходы и корабли из далеких неведомых стран, на набережную с шумом и грохотом сгружались всевозможные товары. А какие только языки и наречия здесь, бывало, не услышишь! Тут непрестанно сновали купцы и комиссионеры в роскошных белых костюмах, пьяные моряки в широких штанах, носильщики в лохмотьях, хмурые таможенные полицейские, рыбаки с подвернутыми штанами на худых, опаленных солнцем ногах. И в этом шуме и грохоте, путаясь под ногами у взрослых, в течение всего лета сновали, гонялись друг за другом и играли мы, босоногие полуголые мальчишки большого портового города.

Тут же, на пристани, произошла история, о которой я сейчас хочу рассказать. Это было лет двадцать пять назад. Теперь зрелые люди, мы были в ту пору десяти-двенадцатилетними мальчишками с заплатами на штанах и с вечно израненными коленками. Свою группу мы называли не иначе, как «Спортивный клуб «Шипка»; весь инвентарь клуба состоял из двух тряпичных футбольных мячей и пяти-шести мячей меньшего размера, сделанных из ворованного каучука-сырца. Эти мячи мы пускали в ход лишь в дни наших «международных» встреч. Вожаком и капитаном нашей команды был высокий смуглый паренек по имени Наско. Он поддерживал в нас железную дисциплину, и плохо приходилось тому, кто не подчинялся его приказам и чинил самоуправство.

В то лето мы мало играли в футбол. Нашими беспокойными сердцами овладело новое увлечение. Все городские мальчишки загорелись страстью к собиранию крышек от папиросных коробок. Эти красочные картонки мы называли «картами», мальчишки вели ими бойкую торговлю, менялись, играли во всевозможные игры. Особенно высоко ценились «трудные карты», которые можно было раздобыть только на пристани, у иностранных моряков. Обладатель такой «карты» был настоящим счастливцем; чтоб ее заиметь, ребята проявляли чудеса находчивости, хитрости и отваги.

Наша «Шипка» вся отдалась этой страсти. «Шипкинские» разведчики, словно ищейки, ходили за каждым моряком, который сходил на берег, и не выпускали его из виду до тех пор, пока «карта» не попадала в наши руки.

Однажды к месту сбора — к сапожной мастерской Душко — прибежал запыхавшийся разведчик с главной улицы. Он сообщил Наско, что в кондитерской «Малина», самой большой кондитерской города, сидит и пьет кофе моряк с только что прибывшего итальянского корабля «Милан». В кармане у моряка находится чудесная яркая коробка сигарет, такая коробка, какой никто из нас до сих пор не видел. По команде Наско вся «Шипка» пустилась стремглав к кондитерской. Моряк был там. Он сидел за столом у витрины и курил. Коробка лежала возле пепельницы, но с улицы нельзя было видеть, что она собой представляла. Одно было бесспорно — что она «трудная».

Наско немедленно распределил силы. Тотчас же были расставлены посты по всем улочкам близ кондитерской. Наблюдатели должны были предупредить о возможном приближении охотников из других ватаг, которые с нами конкурировали.

Три шипковца, в том числе и сам Наско, уселись перед кондитерской на тротуаре и начали играть в «даму». Но при этом они обязаны были зорко следить за моряком. Так как у меня было самое «благородное» и совсем еще детское лицо (от чего я очень страдал и завидовал всем остальным) и так как я один-единственный в группе носил сандалии на ногах, на меня была возложена задача войти в кондитерскую, пройти между столами и незаметно посмотреть, сколько в коробке осталось сигарет. Я выбрал удобный момент и с встревоженным лицом нырнул в широко раскрытую дверь.

— Тебе что, мальчик? — окинул меня недружелюбным взглядом облокотившийся на стойку сонный кельнер.

— Я ищу папу, — соврал я и глазом не моргнув. — Он не пришел к обеду, и мать беспокоится…

— Нет его здесь, твоего отца, — сказал кельнер. — Ступай-ка отсюда!

— Можно посмотреть, какое у вас есть пирожное? — спрашиваю я, всматриваясь в витрину.

— Больно много у тебя денег на пирожное! — презрительно сказал кельнер. — Погляди-ка лучше на себя, какой ты красавец…

В это время моряк открыл коробку, чтоб взять новую сигарету. Быстрый взгляд — и больше нет нужды оставаться здесь и нести всякий вздор этому сердитому кельнеру. Я пулей вылетел на улицу, не забыв, однако, показать ему язык.

— Ну? — спросил Наско.

— В ней самое малое пятнадцать сигарет, — шепотом доложил я, усаживаясь на тротуар.

— Эх, будь ты неладно! — выругался Наско. — Теперь придется ходить за ним следом до самого вечера.

Мы и на самом деле как тени двинулись за моряком. И куда только не заходил этот проклятый моряк! Сперва он поплелся вдоль главной улицы, лениво переставляя ноги и рассеянно глядя на витрины. Потом свернул в улочку, где было множество лавчонок армян и греков-менял. В одной такой лавчонке он как будто разменял деньги и долго шушукался со старым остроносым, похожим на крысу менялой.

Часа в четыре он побрел к морскому парку, который горожане обычно называли бульваром. Тут он сел на скамейку и задремал от жары. Выставив наблюдателя, мы укрылись за ближайшими кустами и улеглись на выгоревшей траве.

Нас разбудил пронзительный свист. Это был сигнал часового… Выглянув из-за кустов, мы увидели, что к нашему моряку пришел другой, видимо с того же «Милана». Они долго о чем-то говорили на своем звучном непонятном языке и, черт их возьми, как будто забыли про сигареты. Видя такое положение, мы решили напомнить им и послали к ним самого рослого из нас, полного веснушчатого паренька по прозвищу Муссолини (он очень напоминал собой карикатуру на итальянского диктатора, которая в ту пору часто печаталась в газетах). Муссолини не торопясь приблизился к морякам и сказал:

— Алло, Джон! Дай папиросу! Папиросу дай!.. Ац коман…

Моряки прервали разговор и с удивлением уставились на парня.

Видя, что его язык им не понять, Муссолини начал объяснять жестами. На этот раз ему повезло — моряки засмеялись. «Наш» достал из кармана коробку с сигаретами и подбросил одну сигарету в воздух — Муссолини поймал ее. Матросы закурили. Теперь в коробке осталось девять сигарет (три моряк выкурил еще по пути сюда). Это был успех, большой успех. Но радоваться было рано. Вскоре моряк встал и пошел вниз по раскаленной улице, которая вела к пристани. Двое из нас пошли следом за ним. Остальные должны были добираться к пристани окольными путями, чтоб не было так заметно. Сборным пунктом мы избрали жалкий скверик между двумя портовыми барами. Если моряки затеют в баре попойку, как обычно бывало, «карта» нам обеспечена. Мы по опыту знали: когда человек пьет, он много курит. Опасность для себя мы видели только в одном: моряки могут через главные ворота уйти на корабль. Через эти ворота нас, мальчишек, не пропускали. В воротах день и ночь стояли церберы в синих мундирах, а они питали к нашему брату звериную ненависть. Стоит морякам уйти к причалу через главные ворота — только мы их и видели, если не решимся на какой-нибудь рискованный шаг.

Наших двух дозорных мы застали сидящими с довольным видом на ограде скверика.

— Где они? — спросил Наско.

— В баре! — кивнули головами разведчики.

— Пьют?

— Заказали по одной анисовке.

— Что для них рюмка анисовки! — озабоченно сказал Наско. — А как насчет сигарет?

— Курят. Вон они там оба.

Наско и я медленно прошли мимо открытой двери первого бара. Сведения подтвердились — моряки, сидя у столика, молча курили. Перед ними стояло по полрюмки анисовки.

Мы пробыли в сквере еще два часа. Я дважды заходил в бар якобы поискать своего отца, о котором очень беспокоится моя мать. В коробке моряка оставалось всего-навсего четыре сигареты. Надежда на то, что мы станем наконец обладателями огромного богатства, становилась все более реальной. Но, как только солнце стало клониться к закату и высокая станционная каланча вся засверкала позолотой, словно на картинке, надежда вдруг погасла. Наш моряк встал, расплатился и быстрым, неуверенным шагом направился к главным воротам пристани. Мы побежали за ним следом. Стражник в воротах лениво отдал честь, моряк двумя пальцами коснулся обшитого золотом околыша своей фуражки и вошел в недоступный для нас порт. Еще немного — и он потеряется в шумной толпе набережной, и тогда… прощай наше сокровище, наша драгоценная «трудная карта»!

Раздумывать было некогда. И на этот раз вперед вытолкнули меня.

— Дядя, — робко обратился я к полицейскому, — можно мне пройти?

— Нет, нельзя! — грубо ответил стражник и широко зевнул. — Строго воспрещается.

— Там работает мой папа, и мама велела… — начал я неумело врать, — велела мне сейчас же его разыскать, потому что ей сделалось плохо. Она ждет ребенка и…

— Что-нибудь еще ты не мог бы соврать? — буркнул стражник. — Ну-ка, убирайся отсюда, пока ремня не заработал!

Я с грустью поглядел вслед удаляющемуся моряку.

— Стой!.. Стой!.. — вдруг завопил стражник, толкнув меня с такой силой, что я чуть не упал в песок.

Пока я разговаривал и врал ему, Наско успел прошмыгнуть в ворота и уже стремительно бежал вдогонку моряку. Босыми ногами он едва не касался спины.

Полицейский грубо выругался, но догонять беглеца было уже поздно. Тогда он решил излить свой гнев на нас. Но мы тоже были не лыком шиты, и у нас были ноги. Один только Муссолини получил подзатыльник. Мы изо всех сил пустились к волнорезу и там один за другим перемахнули через ограду порта. Осторожно передвигаясь по набережной, мы время от времени свистом подавали сигналы «Шипки».

Вдруг из-за тюков хлопка показался Наско.

— Пошел на пароход, — сообщил он шепотом. — Теперь бабушка надвое сказала. Если он выйдет на палубу проветриться, дело в шляпе — коробка наша. Ну, а если ляжет спать, не видать нам ее. Ну-ка, с глаз долой, а то стражник Крум появляется здесь, как привидение.

Мы спрятались в куче тюков хлопка, откуда легко было наблюдать за тем, что происходит на палубе «Милана». Моряк не показывался. Солнце зашло, и море стало серым. Только вершины холмов по ту сторону залива еще купались в ярком золотистом свете, словно там находилась чудесная богатая и не знающая забот страна Эльдорадо, о которой мы читали в книгах.

— Вот он! — воскликнул вдруг Наско.

Мы жадно смотрели на корабль. По палубе, слегка покачиваясь, шел наш моряк. Облокотившись на железные перила, он глядел на город. Постояв так немного, он достал драгоценную коробку.

Сейчас или никогда!

Как по мановению волшебной палочки, вся наша «Шипка» оказалась на набережной возле парохода.

— Алло, Джони! — крикнул Наско. — Дай папиросу… коробку, коробку дай!

Моряк посмотрел на нас сверху вниз, вынул сигарету, взял ее в рот и опрокинул пустую коробку вверх дном.

— Нон а цигаретте, рагацци! (рагацци по итальянски — мальчики) — сказал он и хрипло засмеялся.

Это-то нам и нужно. Мы все так и ахнули от радости и в один голос закричали:

— Коробку… коробку дай! Брось… брось коробку!..

Однако моряк нас не понял, а может быть, ему хотелось позабавиться. Бросить-то он бросил коробку, только не в нашу сторону, а далеко, в стоячую грязную воду пристани.

Из наших уст исторгся возглас разочарования. Что ему стоило, этому моряку, нас порадовать?

Но раздумывать было некогда. Надо было что-то предпринимать, пока не поздно. Коробка покачивалась в двадцати метрах от нас в грязной воде, среди соломенной трухи, щепок и кусочков подсолнуховых жмыхов. Она казалась такой привлекательной, такой нарядной и красивой! И была она такой же недоступной, как все красивое в этом городе — как ослепительные белые костюмы представителей пароходных агентств, как благоухание яств, которые ели богачи в ресторанах приморского парка, как множество игрушек за стеклами витрин.

— Давайте сюда камни! — крикнул Наско. — Там, за складом, их много.

Мы бросились за склад и набили карманы щебнем, которого там лежала целая куча. Вернувшись к причалу, мы начали бросать камни к коробке, стараясь не попасть в нее — с небольшим перелетом. От маленьких волн, вызванных падением камней, коробка мало-помалу стала приближаться к нам. Когда до нее осталось метров семь-восемь, Наско вытащил откуда-то длинную ржавую проволоку и, разогнув ее, закинул, словно удочку, в воду. От конца проволоки до коробки было не более полуметра. Мы снова стали бросать камни, и наконец, захваченное краем проволоки, наше сокровище медленно, но верно начало приближаться к набережной. На палубе корабля стояли у перил пять итальянских моряков. Они хохотали во все горло и что-то выкрикивали такое, чего мы не могли понять. Больше всех смеялся наш моряк.

С помощью проволоки мы подтащили коробку к маленькой лесенке, которая кончалась у самой воды. Наско сбежал по лесенке, протянул руку и чуть было не упал в воду, но удержался и наконец дотянулся до коробки.

— Браво, браво! — захлопали нам моряки на палубе. Мы стояли неподвижно и молча, как будто все еще не верили своим глазам.

— Вы чего тут столпились? — раздался грубый, властный голос у нас над головой.

Мы испуганно обернулись. Позади нас, подбоченившись и выставив живот, стоял стражник Крум, злейший полицейский пес на всей нашей пристани.

— Ну-ка, дай сюда ту штуку, что ты вытащил из моря! — сказал стражник и, растолкав нас, схватил Наско за плечо.

— Ничего я не вытаскивал, — отчаянно вырывался Наско. — Пусти! Чего ты ко мне пристал?..

— Ну, не прикидывайся дурачком! — гаркнул полицейский. — Давай сейчас же!

Наско сделал попытку незаметно передать коробку мне, но полицейский быстрым движением схватил кисть его руки и зажал в своей громадной лапе. Мы видели, как пальцы Наско побледнели, потом посинели и разжались. И коробка, наша драгоценная чудесная коробка упала на землю. Стражник нагнулся, поднял ее, раскрыл, осмотрел внимательно и, убедившись, что в ней ничего нет, неторопливо изорвал ее в клочья и бросил в море.

Мы, оцепенев, глядели на его руки, и нам казалось, что это дурной сон. Мы знали, что жизнь сурова, что никого из нас она не балует, но то, что мы видели, было так жестоко и страшно, что нам не хотелось в это верить.

«Зачем? Зачем? Зачем?» — отчаянно кричал в каждом из нас внутренний голос.

— Чего вытаращили глаза? — крикнул полицейский. — Марш отсюда!

Мы очнулись от оцепенения и кинулись врассыпную. Остановились мы лишь тогда, когда перемахнули через стену волнореза и оказались в мрачном и грязном месте, где в море из городского канала стекали нечистоты. Не сказав друг другу ни слова, мы молча пошли к городу, который навстречу нам сиял тысячами электрических огней. И так нам было тяжело, так тяжело!..

Content

Петр Незнакомов
Рассказы

На берегу водохранилища

Жертва науки

Наша тайна

Волшебная коробка