Андрей Буровский

Новгородская альтернатива: подлинная столица Руси

Германским, финским, латгальским и славянским предкам русского народа ПОСВЯЩАЕТСЯ

Сталин:

— Ви, Алексей Максимович, написали очень своевременний роман «Мат». Теперь вам предстоит написать не менее своевременний роман «Отэц».

Горький:

— Попытаюсь, Иосиф Виссарионович, попытаюсь… Сталин:

— Обязательно попитайтесь, Алексей Максимович. Ведь по-питка — это же еще совсем не питка. Не правда ли, товарищ Ежов?

Исторический анекдот

ВВЕДЕНИЕ

Я пью свой бокал за варяжскую Русь,

Татарской Руси нам не надо.

Граф А. И. Толстой

Огромный период ранней русской истории назван «киевским». Вся русская история начиналась с того, что возникло огромное государство, Киевская Русь — «раннефеодальное гос-во 9–12 вв., возникшее в Восточной Европе в результате возникновения вост. — слав, племен, древним культурным центром к-рых было Ср. Приднепровье с Киевом во главе» [1. С. 93].

Киевская Русь положила начало государственности восточных славян, объединила их всех в огромное государство — самое большое и богатое государство Европы того времени.

В эпоху Киевской Руси сложилась древнерусская народность, «ставшая впоследствии основой для формирования трех братских народностей — русской, украинской и белорусской» [1.С. 94].

Это потом, спустя века, начались какие-то размежевания и разборки, а изначально Русь была единой. Что характерно — никто особенно и не сомневается, что это Русь не какая-нибудь, а Киевская. Правда, еще с XVIII века появилось и другое название первоначальной Руси — Древнерусское государство… Но как синоним более распространенного, шире известного «Киевская Русь», в которой «Киевский князь господствовал над славянами, прежде всего, как глава сильнейшего племени — полян» [2. С. 24].

В некоторых учебниках государство восточных славян более последовательно называется Древнерусским, Древней Русью. В них только отмечается, что «Древнерусское государство объединило под властью великих киевских князей земли восточнославянских племен и их ближайших соседей» [3. С. 43].

Но и в этих учебниках не ставится под сомнение первенство Киева. То, что Киев — «мать городов русских» и что без него не было бы Руси.

Специалистам прекрасно известно, что Киев — вовсе не самый древний из городов Руси и даже не самый большой и славный среди них. Чернигов, Новгород, Менск, Плесков, Ладога, Тмутаракань, Переяславль, Тверь — все это города не менее древние и знаменитые.

Специалисты хорошо знают, что Киев — вовсе не центр самого древнего на Руси государства. Государственные образования возникали на Руси много раз; академик Б. А. Рыбаков отмечал даже, что государство на Руси появлялось несколько раз начиная с II–I тысячелетий до P. X. Еще в 1940-е годы В. В. Мавродин предлагал принимать за начало русской государственности «державу волынян» — государство, существовавшее в VI–VII веках, «первое славянское «варварское» политическое объединение» [4. С. 87].

Почему же тогда Русь — Киевская? Может быть, потому, что киевские князья завоевали остальные государства восточных славян? Действительно — если существует множество городов и государств, а потом один из них присоединяет другие — логично дать всему государству название города-завоевателя и государства-завоевателя.

Но Киев таким завоевателем и объединителем не был. Это сам Киев завоевали выходцы из совсем другого княжества, и откуда появились эти «выходцы», превосходно известно историкам — из Новгорода. Правда, первые объединители Руси не были и новгородцами — династия Рюрика сначала княжила в Ладоге, потом уже в Новгороде.

Признавая Киев столицей Древнерусского государства, прекрасно помня слова князя Олега о Киеве: «Это будет мать городам русским», в исторической традиции Руси полагали весьма логично, что российская государственность начинается с прихода на Русь династии Рюрика.

Кто такой Рюрик и как он появился на Руси, — спорят до сих пор. Но практически все дореволюционные историки были согласны с тем, что «призвание первых князей имеет великое значение в нашей истории, есть событие всероссийское, и с него справедливо начинают русскую историю» [5. С. 123].

Спор велся о частностях: в основном о том, как было дело, да о конкретной дате начала русской истории.

Убежденный монархист Н. М. Карамзин полагал, что «начало Российской Истории представляет нам удивительный и едва ли не беспримерный в летописях случай… Самовластие… утвердилось с общего согласия граждан» [6. С. 93]. Он относит возникновение России к очень конкретной дате -864 году. Именно тогда, если верить легенде, скончались братья Рюрика, Синеус и Трувор, и Рюрик, «старший брат, присоединив их области к своему княжеству, основал Монархию Российскую» [6. С. 95].

В. О. Ключевский годится Карамзину даже не во внуки — в правнуки. Он родился (1841) через пятнадцать лет после смерти Карамзина (1826). Дитя совсем другой эпохи, В. О. Ключевский критически относился к идиллическому призванию варягов.

Он полагал, что «летописная сказочка о добровольном призвании варягов» должна была «прикрыть факт разбоя и узурпации», и соглашался с «обычной» датой — Русь началась с 862 года, с года воцарения Рюрика в Новгороде.

Он очень сильно сомневался в самом существовании Синеуса и Трувора и уже знал: в переводе с древнешведского «Рюрик сине хус трувор» означает: «Рюрик с домом и дружиной».

Карамзин верит в легенду и нежно относится к монархии.

Ключевский в легенду не верит, к монархии относится критически.

Но и В. О. Ключевский полагал, что появление варяжских княжеств послужило толчком для возникновения «первой формы русского государства» — Великого княжества Киевского [7. С. 156].

Тут только руками разведешь: до Киевской Руси были варяжские княжества (то есть государства на Руси). Они дали толчок для создания Киевского княжества. Но не они, не варяжские княжества, были первой формой русского государства — первым был все равно Киев…

Правда, предки думали как-то иначе и вовсе не отдавали Киеву такого уж несомненного первенства. «В русской исторической литературе XI в. существовали и боролись между собой два взгляда на происхождение Русского государства. Согласно одному взгляду центром Руси и собирателем славянских земель являлся Киев, согласно второму — Новгород» [8. С. 193].

Причем в политической традиции Древней Руси Новгород был все же ««старшим братом». Князья Киева — это в той же степени и новгородские князья, но начинают-то они с Новгорода! Не будем даже брать полулегендарного Олега и Игоря — они пришли из Новгорода. Это — новгородские князья, захватившие власть в Киеве, — и только.

Княгиня Ольга — дочь перевозчика на реке Великой, у Выбутской веси, близ города Плескова.

Святослав — первый из общерусских киевских князей, носящих славянское имя. И он единственный киевский князь, который не прошел сначала новгородскую школу.

Владимир начал княжить в Новгороде, а потом завоевал Киев, отбил его в 980 году у старшего брата Ярополка. Отец двенадцати сыновей от разных жен, Владимир посадил в Новгороде старшего сына — Вышеслава. Именно старшего! Только после смерти Вышеслава в Новгороде сел Ярослав…

У Ярослава сложились особенно хорошие отношения с новгородцами. Он правил в Новгороде, когда в 1014 году отказался платить отцу в Киеве дань — две тысячи гривен. Добрый папа собирается воевать с уважительным сыном, и только ранняя смерть Владимира (в 1015 году ему не исполнилось и шестидесяти лет) избавляет Русь от крупной междоусобицы. Что характерно — Новгород собирал рать, чтобы помочь Ярославу.

Получается — и Владимир, и Ярослав начинали с княжения в Новгороде. Это князья в той же степени новгородские, что и киевские. И оба сели на престол, опираясь на силу, богатство и международные связи Новгорода.

Уже в конце XII века, незадолго до монгольского нашествия, Всеволод Юрьевич Большое Гнездо обращается к сыну, отъезжающему на княжение в Новгород: «На тобе Бог положил переже стареишиньство во всей братье твоей, а Новъгород Великыи стареишеньство имать княженью во всей Руськои земли» [9. С. 422].

Соперничество двух центров Древней Руси за старшинство прослеживается до самого монгольского нашествия — после разгрома и сожжения Киева в 1242 году город запустел, надолго потерял свое значение. А до этого города спорили между собой не только на уровне княжеских разборок, но и на уровне общественной и политической жизни всех вообще образованных русских людей. По-видимому, выяснение главенства одного из этих городов имело для них некий смысл.

Киевляне считали, что в их городе до династии Рюрика были свои, местные, князья: Кий, давший имя городу, его братья Щек и Хорив, а также сестра их Лыбедь. По легенде, каждому брату принадлежало особое поселение на одном из киевских холмов, это потом они слились в единый город.

Правда, эта четверка князей исчезла «незнамо куда» незадолго до появления варягов и не оставила потомков. Ученые давно предполагают, что «первые киевские князья» — это просто легендарное объяснение причин, почему раньше на территории Киева было несколько разных поселений. Мол, понятно, откуда взялось несколько разных поселков — это все города разных князей.

Но были эти князья в реальности или только в народном воображении, старая легенда обосновывала древность города и его самостоятельность. Новгородцы же думали иначе. В новгородских летописях этого самого загадочного Кия называли… перевозчиком. Якобы Кий перевозил людей и груз через Днепр, покрикивая при этом: «На перевоз, на Киев!» Откуда и пошло: Киев перевоз, потом просто Киев.

В других текстах Кия и его братьев Щека и Хорива представляли как лютых разбойников, которых князь в Новгороде заточил в темницу. Потом князь сжалился, отпустил их, а разбойники сбежали на Днепр, где основали Киев [10. С. 158–159].

Ни историки XIX века, ни их современные коллеги не хотят принимать этой версии всерьез. С. М. Соловьев называет летописную историю «сказкой, которая произошла от смешения двух преданий — об основании Киева и о первых варяжских князьях его» [11. С. 297].

И. Я. Фроянов полагает, что новгородцам здесь отказало «чувство меры» и что это — всего лишь «обидный для киевлян навет» [12. С. 4].

Это не первый случай, когда современные историки лучше предков знают, — что же те имели в виду. Откуда у них, современных, такая уверенность? Ведь Кий, Щек и Хорив (да! Еще и загадочная Лыбедь!) мелькают в летописи однократно и непостижимо.

Откуда появились? Бог весть.

Куда исчезли? Неизвестно.

Нет в Киеве Щековой могилы, не сидели на престолах потомки Хорива, не известны бояре, кичившиеся происхождением от Лыбеди.

Если эта четверка не придумана — они могли быть решительно кем угодно, в том числе и разбойниками. И происходить из Новгорода могли — ведь о них ничего не известно!

Но как бы то ни было, а в этих летописных сказаниях — и где Кий хороший, и где он разбойник, — четко прослеживается соперничество двух центров Руси. Центры эти настолько важны каждый сам по себе, что невольно возникает вопрос: а почему мы называем это государство Киевской Русью, а не Новгородской? Или уж на худой конец Киево-Новгородской? Откуда такое однозначное предпочтение Киеву?

Пусть читатель найдет другое объяснение — но думаю, главная причина в том, что Новгород был очень уж «неудобным» предком. В массовом народном сознании вообще факты играют подчиненную роль, гораздо важнее основанные на фактах легенды.

Киев как легендарный первопредок устраивал всех; по крайней мере, никого не раздражал. А вот Новгород оказался слишком уж вольнолюбивым; Новгород — это народная вольница, демократия, вечевой колокол. Это какое-то особое место на Руси, где с монархами разговаривают на «ты», да еще и выгоняют их порой. Это слишком уж тесная связь со Скандинавией и немцами. Словом, Новгород — это чересчур уж соблазнительная, опасная легенда, таящая в себе вред для других государственных мифов.

В Российской империи совсем «задвинуть» Новгород и Ладогу не удавалось: слишком важна была история призвания варягов и утверждения династии Рюриковичей. Но и в XVHI–XIX веках Новгород и Киев не рассматривались как равнозначные центры. Всегда получалось, что Киев — «матерь городов русских», а Новгород — все же не так важен.

В общем, мама у городов русских есть, а папу как-то забыли… Безотцовщина!

В советское время роль династии Рюриковичей в истории Древней Руси вовсе не казалась такой уж исключительно важной. СССР не чувствовал себя частью Европы, объединять себя с нею через варягов тоже не казалось таким уж полезно-назидательным. И в учебных пособиях стало обычным подчеркивать, что «Древнерусское государство возникло как результат длительного самостоятельного развития славянского общества» и что «славянин или варяг был первый князь» — не очень важно» [2. С. 23].

И государство СССР, и русское общество хотели быть особыми, независимыми от внешних влияний; это и заставляло Б. А. Рыбакова и В. В. Мавродина, и многих других искать (и находить!) предков Киевской Руси — более древние славянские государства. Но именно славянские, а никак не варяжские, и уж конечно, не единые с остальной Европой.

При советской власти роль Новгорода и Ладоги казалась еще более «лишней» и чуть ли не «подозрительной». О них писали еще меньше, чем в царское время, в Российской империи.

А тут и еще одна проблема…

Еще в XIX — начале XX века возникла политическая идея «самостийной Украйны». Во время Гражданской войны 1918–1922 годов ее даже пытались воплотить в жизнь… Как именно — неплохо описал Михаил Булгаков в «Белой гвардии».

В конце XX века идея воплотилась в политическую реальность. С декабря 1991 года, после соглашения глав Украины, Белоруссии, Казахстана и Российской Федерации в Беловежской пуще, на свете существует Республика Украина.

Древняя Русь была государством всех восточных славян, общим предком для всех славянских народов. Но Киев находится на территории Украины и является ее столицей. Значительная часть истории Древней Руси протекала на территории этого государства. Уже в XIX веке, в работах первых теоретиков украинского национализма — Антоновича, Житецкого, Драгоманова, Чубинского, Костяков-ского, Чекаленко и других обосновывалась идея: Древняя Русь — это и есть Украина.

Современная Украина пытается присвоить историю Древней Руси как собственную историю. На государственном уровне! На денежных единицах Республики Украина — гривнах есть даже изображения древнерусских («украиньских») князей Ярослава и Владимира, правда, только на самых мелких купюрах, достоинством в одну и в две гривны.

Самые крупные купюры выходят с изображением деятелей поздних времен, уже определенно украинских: купюра в 100 гривен украшена портретом Ивана Франко, 50 гривен — Вадима. Гетмана, 10 гривен — Иваны Мазепы, пять гривен — Богдана Хмельницкого.

Как видно, Мазепа ценится вдвое больше Богдана Хмельницкого, а «первые украинцы» Ярослав с Владимиром в сто раз дешевле Франко… Если же серьезно, то претензия понятная и, уж простите, малосимпатичная.

Естественно, в работах украинских националистов Новгород не может иметь никакого отношения к «украинской» — то есть к древнерусской государственности. Желание украинских историков любой ценой «отгородиться» от новгородской прародины Древней Руси принимает просто отталкивающие формы.

Классик украинской исторической науки, профессор Львовского, а потом Киевского университета, многоуважаемый пан Михаил Сергеевич Грушевский ухитряется написать историю Древнерусского государства, ни разу (!!!) не упомянув Новгорода. Ни разу.

Пройти мимо варяжских имен первых русских (все-таки, хоть убейте, русских а не украинских) князей и их приближенных он не может. Но вот объяснение: «В этом веке к нам прибыло много военных людей из северных немецких краев, больше всего из теперешней Швеции. Они искали заработка и добычи в чужих странах и приходили на службу киевским князьям. При первых князьях их было так много в киевской дружине, что от этого потом пошла мысль, будто вся Киевская держава произошла от них». [13. С. 36].

Вот так и «сложилось предание про варяжское начало русских князей и самого имени Руси, что пошло от варягов» [13. С. 51].

«Так сложилась держава Киевская или Русская: киевская земля издавна называлась русской землей, Русью, потому киевские князья тоже назывались русскими, киевская дружина — русинами; что она с князьями завоевывала, присоединяла к Киеву — тоже начинало зваться русскими, Русью» [12. С.36].

Вполне естественно, что «среди всех украинских городов наибольшим и славнейшим был Киев», — продолжает классик украинской истории М. С. Грушевский [13. С. 33].

Писал М. С. Грушевский давно, в конце XIX — начале XX века. Тогда самостийность Украины была лишь голубой мечтой самых упертых украинских националистов. Сейчас эта мечта превратилась в политическую реальность, и писания в духе приведенных перестали быть безобидным бредом выжившего из ума академика.

ДО отделения Украины от СССР на бредни националистов можно было и не обращать внимания. ПОСЛЕ того как единое государство распалось, получилось так — матерь городов русских вдруг оказалась за границей, а история Древнерусского государства начала «прихватизироваться» страной одного из восточнославянских народов.

Можно спорить о том, кто такие современные русские — какой-то новый народ, начавший складываться после 1991 года, или прямые наследники русских, создавших Российскую империю. Обе версии имеют своих сторонников и свои достаточно веские аргументы.

Во всяком случае, сейчас этот народ ищет свою национальную идею — идею, адекватную его нынешнему государству, его территории, его судьбе.

До 1991 года вопрос о роли других столиц Древней Руси, Новгорода и Ладоги, не стоял так актуально. Сегодня это вопрос, исключительно важный для современной России.

Об этих столицах не говорили — без преувеличения — века.

Только в 1996 году областному центру Российской Федерации — Новгороду вернули историческое название — Великий Новгород.

Только после пышного празднования 1100-летия Старой Ладоги и посещения Ладоги президентом Российской Федерации В. В. Путиным в июле 2003 года средний человек в нашей стране вообще узнал, что со Старой Ладогой связаны важнейшие общенациональные события.

Эта книга посвящена городам, которые я назвал «отцами городов русских». Действительно, если Киев — «мать городов русских», то кто такие первые столицы Руси — Новгород и Ладога? Если Новгород по праву следует считать «отцом городов русских», то Ладога, видимо, бабка.

В этих городах сформировалось некое более активное, «отцовское» начало, и именно из них был подчинен Киев и вся остальная Русь. Отсюда пошла древнерусская государственность, здесь воцарилась династия, которая потом объединила всю Русь.

ЧАСТЬ I

РУСЬ — «СТРАНА ГОРОДОВ»

Англы убили еще трех сыновей Гуннара и потопили еще два корабля. Тогда Гуннар сказал, что он больше не хочет грабить англов, а хочет пойти на восток, потому что там есть Гардарики — страна городов.

Из скандинавских сказаний

Глава 1

Что такое Русь?

Назовите судно «Геркулес» или «Богатырь» — перед ним льды расступятся сами, а попробуйте назовите свое судно «Корыто» — оно и плавать будет, как корыто.

Капитан Врунгель

Происхождение

Уже лет двести историки спорят о происхождении слова «Русь». Диапазон предположений невероятно велик и включает, разумеется, прямо противоположные утверждения. Иногда утверждается даже, что название страны начинается от русых кудрей. Там, где живут русые, — там Русь. Более серьезные гипотезы делятся на две довольно различные группы.

Согласно одним гипотезам, Русь и славяне — совсем не одно и то же. Русь — это германское племя, завоевавшее часть славянских земель. Или слово «Русь» считают более поздним и выводят его из названия германского народа-завоевателя. Росомоны, россы или россохи…

Исследователи напоминают о существовании и Reis-lancTa — области в Южной Германии, и острова Рюген… Впрочем, остров Рюген — славянская Руана, или Руяна, века до XII; так что германцы-русь вряд ли вышли именно отсюда.

Много раз в истории человечества случалось так, что завоеванные перенимали и язык, и обычаи завоевателей, и даже его самоназвание. Потомки тех, кого завоевали англы и саксы, стали называться англичанами и даже гордиться этим именем. Лангедокцы и гасконцы не забыли, что они — потомки жителей особых стран, не подчиненных никому. Но и название «французы» они к себе тоже относят.

Некоторые историки всерьез считают, что нечто подобное произошло и на Руси. Имя захватчиков — росомонов, россов стало самоназванием народа.

Есть и другое мнение — что часть славян и впрямь переняла самоназвание «ядра» будущего суперэтноса. Но что это ядро было вовсе не германским.

До сих пор впадает в Днепр его правый приток — речка Рось. Протекает она через Черный лес, по названию которого названа чернолесская археологическая культура, и большинство археологов считают, что эта культура праславянская. Может быть, россами называлось одно из племен, входивших в племенной союз полян, ставшее самым главным, самым сильным племенем из союза? Тем племенем, вокруг которого собирались остальные?

Если это так, то мы до сих пор называем себя так же, как славянское племя россов, обитавших на речке Рось?[1]

Правда, от этого предположения пришлось отказаться: слишком уж оно не подтверждалось никакими решительно фактами.

Интересное предположение высказал Дмитрий Ульянов. На всякий случай уточняю, что к Владимиру Ульянову и ко всей его семье он не имел совершенно никакого отношения. Однофамильцы, и только.

По Ульянову, россы, русские — это «лучшие» люди. Выходцы из разных родов, ставшие вне родовой организации, — и есть русь, русские.

Ульянов пишет остроумно и доказывает свои положения убедительно и красиво. Но даже если он и прав, все равно ведь непонятно — откуда взялось само слово?

Может быть, как раз «лучшие» люди разных племен и родов и назывались по имени главного, самого «лучшего» племени? Так ведь и происходило во множестве других случаев.

Когда Северная Франция завоевала Прованс и Лангедок, жители этих земель, которые шли служить королю Франции, становились как бы французами. Гасконец д'Артаньян изображен Дюма как раз в тот момент, когда он совершает этот путь — из гасконцев во французы.

Так же развивались события и в сотне других мест, от Японии до Испании. Так могло происходить и на Руси, в бассейне Днепра.

Но в любом случае русские, росские, русь — это другое название восточных славян. Ядром этой общности стали то ли подданные германцев-россов, то ли подданные Киево-Новгородской Руси, собранные полянами, которых собрало племя рось. То ли те, кто согласился называть словом «рось» или «русь» лучших людей всех родов и племен. То ли подданные потомков росомонов.

Вне зависимости от того, кто прав и откуда пошло слово «россы», — русскими стали называть себя именно восточные славяне. Почему именно они, объяснить не берусь, но вот факт — ни к одному из племен западных или южных славян слово «Русь» никогда не применяется. Но нет ни одного племени восточных славян, которые не входили бы в общность «Русь».[2]

Развитие

До монголов Русью была страна, располагавшаяся в границах Киево-Новгородской Руси. Самоназвание «русь», «росы» относили к себе потомки «двенадцати племен», о которых писала «Повесть временных лет».

Позже все становится далеко не так определенно. Приходится разграничивать понятия, которые сегодня в Российской Федерации мало кто умеет разделять: понятия «страна» и «государство». И в XIV, и в XV, и в XVI веках существует страна Русь. Страна — понятие географическое и культурно-историческое. Русь была географической территорией, на которой продолжали обитать потомки «двенадцати племен», бывшие подданные киевских великих князей.

Русь говорила на одном языке и прекрасно осознавала свое культурное единство, но в ее пределах появилось много разных государств. С разным политическим строем, с разной религией, с ориентациями на разные цивилизации и страны. Судьбы разных частей Руси неизбежно начинали расходиться.

«Руссией владеют ныне три государя, большая часть ее принадлежит великому князю Московскому, вторым является великий князь Литовский, третьим — король Польский, сейчас владеющий как Польшей, так и Литвой», — писал Сигизмунд Герберштейн во второй половине XVI века [17. С. 59).

А. А. Манкиев в своей книге «Ядро российской истории» пишет о народах «…Московских, Русских, Польских, Волынских, Чешских, Мазоветских, Болгарских, Сербских, Кроатских и прочих всех, которые обще Словенский язык употребляют» [18. С. 151].

Так же точно и Иннокентий Гизель говорит о народах «Московских, Славенороссийских, Польских, Волынских, Чешских, Сербских, Карвацких и всех обще, елико их есть, Славенский язык природно употребляющих» [19. С. 7].

Сами русские, «русины» и на Северо-Западе Руси, и жившие на территории Польско-Литовского государства отделяли себя от Москвы. На рубеже XV и XVI веков литовские политики категорически отказывались именовать восточного соседа, Московию, державой всея Руси.

С точки зрения официальных историков Российской империи, эта империя объединила разорванную было Русь: к концу XVIII века возникло государство, в которое вошли все земли Древней Киево-Новгородской Руси. Государство, которое создали русские.

«Россия в собственном смысле слова занимает величайшую в мире площадь, граничащую с севера Белым и Словенским (Балтийским) морями, с запада — рекой Вислою до Карпат включительно, с юга — Русским, или Черным морем и с востока Уральским хребтом» [20. С. 16]. Это мнение разделяли такие крупные ученые, как В. О. Ключевский и С. М. Соловьев.

У них получалось так, что в начале XX века «русские» живут там, где мы их давно не «обнаруживаем». Картина, идиллическая для сердца «патриота».

Еще в начале XX века, до 1914 года, на географических картах «русские» жили от Тихого океана до пределов Австро-Венгерской империи. Никаких белорусов и украинцев. Никаких галичан. Это в советское время говорилось о «трех братских народах»: русских, белорусах и украинцах. В Российской империи такими глупостями не занимались. В число русских однозначно включали даже подданных Австро-Венгерской империи, — живших в Карпатах русских-русинов.

Русские, которых в Польше и в Австрии часто называли русинами, — это огромный народ, в начале XX века живший на колоссальной территории — от австрийских владений Габсбургов и западных районов Польши до Калифорнии и Аляски.

Глава 2

Расколы Руси

Платные агенты буржуазии, анархисты и эсеры откололись от революционного движения.

Из учебника «История КПСС»

Удивительные словене

Где бы ни находилась прародина славян — на Дунае, на Верхней Висле или в Поднепровье, это была небольшая страна, и населяли ее люди, которые могли одинаково одеваться, жить в похожих жилищах и главное — вести хозяйство сходными методами. Потому и были они единым народом.

Но вот за считанные века восточные славяне расселяются по колоссальной территории. Почти тысяча километров отделяет Ладогу в низовьях Волхова от Переяславля на Нижнем Днепре. Когда осенние дожди уже заливают дюны над Балтикой, в южной полосе России вы вполне можете получить солнечные ожоги, если выйдете в степь без рубашки.

Полторы тысячи километров отделяют Бранный Бор племени лютичей, ставший немецким Бранденбургом, от финского селения Москва, ставшего русским городом и столицей Российской империи. Когда в Москве уже играют в снежки и лепят снежную бабу, в Бранденбурге вы можете гулять в одном костюме, а в полдень даже снимете пиджак.

Все это — земли славян.

Долгое время сохранялось единство, вынесенное славянами со своей таинственной прародины. В IX веке византийские монахи Кирилл и Мефодий (армяне по происхождению) работали в Болгарии и в Чехии. Они создавали письменный и церковный язык не для одного какого-то племени, а для всех славян — восточных, южных и западных. Единство славян казалось чем-то весьма реальным даже еще в X веке.

Но вот дальше судьбы начали расходиться. Огромность территории — это разный климат, а ведь к нему еще надо приспособиться. Климат требует подходящей одежды, подходящего жилья, другого поведения от человека.

Обитая в разных местах, славяне неизбежно начинали по-разному одеваться, строить разные жилища и очень по-разному вести себя. Они сталкивались с разными природными реалиями. В каждой из природных зон поселенцам приходилось находить новые слова для обозначения тех явлений, с которыми другие славяне не сталкивались никогда. Менялись и поведение, и язык, с первых же поколений начали складываться разные типы славянских культур.

Но самое главное — славяне имели дело с разным климатом, разным животным миром, с разными сроками наступления времен года, с разными речными и озерными системами, с разными сроками выпадения обильных или скудных дождей и снегов. Даже если бы славяне захотели — они не смогли бы вести хозяйство одними и теми же методами. На разные народы, даже на разные цивилизации разводила славян не история, а сама по себе география.

Для начала у восточных славян возникло двенадцать племен. Эти двенадцать племен старательно описаны в «Повести временных лет». Составлена «Повесть» монахом Нестором в начале XII века — но и тогда еще деление на племена не исчезло, оно сохранялось до конца XIII, даже до начала XIV века.

Строго говоря, это не племена, это союзы племен. Каждый такой союз насчитывал несколько тысяч, а то и десятков тысяч человек. У каждого союза были свои старейшины родов, вожди племен, верховный вождь всего племенного союза. У племенного союза — свой язык. Племя легко понимает людей из другого племени, им для этого не нужен переводчик, но «своего» от «чужака» легко определят по языку, по акценту.

Так современному русскому достаточно понятен украинский язык, но стоит ему самому заговорить — и сразу будет виден иноземец. У союза племен была своя территория, свои торговые города, своя столица, свои связи с окружающим миром.

Каждый союз племен имел свои особенности в одежде и обуви. По покрою одежды, по вышивке на ней, по украшениям всегда можно было определить, какого племени человек. Археологи определяют принадлежность к племени «на раз», особенно если погребена была женщина. У всех восточных славян женщины носили у виска особые украшения — височные кольца.[3] У каждого племени эти кольца так характерны, что остается только пересчитать лопасти кольца, увидеть форму его сечения, оценить расположение лопастей… и все понятно. Исключений не бывает никогда.[4]

Обувь в погребениях не сохраняется, но известно — поляне осуждали древлян за то, что они не носили сапог, а только лапти. Северяне носили лапти из кожаных ремней, а кривичи — деревянные башмаки.

Одним словом, каждый союз племен, каждое «племя» в летописи Нестора, — это особый небольшой народ, четко отделяющий себя от других и в свою очередь легко отличимый от них.

Среди восточных славян есть довольно странный племенной союз, не имеющий особого названия, — словене ильменские. Все остальные «племена» имеют имена собственные: радимичи, кривичи, вятичи, поляне, северяне, тиверцы, уличи, бужане, волыняне, дреговичи. Все названы, у всех свои «имена». Только возле озера Ильмень живут вовсе не ильменцы и не волховчане, а словене ильменские. Иногда летописцы именуют их еще короче — «словене». Просто «словене» — и все.

Язык ильменских словен известен — в эпоху древнего Новгорода на нем писали довольно много. Ученых поражает, какой это архаичный, древний язык, как много у него общего с языками западных славян. Этот язык сохраняет очень многое от времен нерасчлененного славянского единства.

Есть версия, что даже заселение областей северо-западной Руси шло другими путями, чем остального мира восточных славян: кроме пути через Карпаты в бассейн Днепра, славяне продвигались с южных берегов Балтики к берегам Великой, Волхова и Ладоги.

Если это так — то словене ильменские и впрямь «сухой остаток» былого нерасчлененного славянства. По славянам ударили, разделили их на две части готы — и одни славяне двинулись на запад, другие на юго-восток… А третьи — небольшая группа ушла на восток. Да! Словене ильменские — «сухой остаток» нерасчлененного когда-то общеславянского единства.

Области словен ильменских — будущая северо-западная Русь. Будущие земли Новгорода.

Спустя несколько веков восточные славяне, продвигаясь на север, обнаружат близ берегов Балтики своих дорогих сородичей… Но сородичей, говорящих все же на особом языке, напоминающем язык общих славянских предков, и не осознающих себя каким-то особым племенем…

Они — словене- просто словене — и все. Ситуация такая же, как если бы к греку или кельту вышел бы кто-то и назвался арием.

Расколотая Русь

Сложившись к концу I тысячелетия по P. X., в конце II тысячелетия Русь сама начала раскалываться. На это по-прежнему «работала» география — новые расколы (или отколы от прежней общности) происходили потому, что люди обитали в совершенно разной природной обстановке. Но теперь географии помогали еще и государственные границы. Что естественно, — живя в одном государстве, славяне сталкивались с одними и теми же законами и политическими институтами, использовали одни и те же слова для их обозначения. Они жили в одном правовом поле, пользовались одними правами и исполняли единые обязанности. Вырабатывался общий характер, похожие обычаи, привычки, нравы.

С XIV века Русь расколота на пять частей — с разным политическим строем, разными традициями. Много разных государств владеют землями, на которых живет русский народ, на многие княжества разбита русская земля. В разное время этих княжеств разное количество.

В XIV веке землями Западной Руси владеют Великое княжество Литовское и Русское, Польша, Венгрия. В XVI веке Польша и Великое княжество Литовское и Русское объединятся в Речь Посполитую, а венгерские земли окончательно завоюет Австрийская империя. В каждом из этих государств сложится особый этнос восточных славян.

Великое княжество Литовское и Русское породит белорусов.

На коронных землях Польши возникнет народность украинцев. Эта народность окажется расколотой на «западенцев», которые оказались в составе Польши с XIV века, и на «восточников», чья территория стала коронными землями в XVI веке, после унии 1569 года (подробнее я рассказываю об этом в другой своей книге [21]).

Русских в Польше и Австрии часто называли русинами; это два названия одного и того же народа. Разница в названиях, конечно же, есть, но русин — это даже более уважительно. Потому что русские — это некое притяжательное название, в котором главным является то, что люди принадлежат земле. Русские — принадлежащие России.

А русины — это название самодостаточное. Такое же, как поляки, англичане, шведы или, скажем, каталонцы.

Какая форма предпочтительней? Вопрос в том, что признается главным. Или «мы» — часть страны, ее принадлежность и атрибут. Или «мы» важны именно как совокупность людей с общей культурой, историей и языком.

На протяжении всего XVIII и XIX веков никому не приходило в голову, что русские и русины — это два разных народа.

В Австрии, в империи немецкой династии Габсбургов, формируется маленький народ — карпатороссы.

В начале Первой мировой войны руководителей общины русинов пригласил к себе министр внутренних дел Австро-Венгрии граф Черни (сама фамилия, кстати, неопровержимо свидетельствует о славянском происхождении предков графа). Граф Черни предложил австрийским русинам объявить себя особым народом, который не имеет ничего общего с русскими и с Российской империей. Тогда они могут рассчитывать на лояльное отношение австрийского государства и на помощь в организации культурной автономии — создании печати на своем языке, преподавания на русинском языке в школах и т. д.

Граф Черни не скрыл, что правительство опасается — если русины будут считать русских дорогими соплеменниками, то Российская империя легко найдет среди них своих шпионов и агентов влияния. Австрия не допустит, чтобы русины стали «пятой колонной» для Российской империи; если они не согласятся с предложениями австрийского правительства, то подвергнутся репрессиям, как жители враждебного государства.

Руководители общины согласились с предложениями австрийцев. Община приняла решение своего руководства. Маленький народ стал называться карпатороссами, и это название прижилось.

На северо-востоке Руси поднимается жуткая русско-татарская Московия — оживший кошмар русской истории, воплощение всего самого худшего, что только есть в русской жизни.[5] Московия пытается представить себя наследницей всей Древней Руси… Но с ней не согласны русины Речи Посполитой… И не только они — Господин Великий Новгород и Псковское княжество продолжают традиции Древней Руси — не на словах, а на деле.

До конца XV — начала XVI века шло самостоятельное развитие северо-западной Руси — области со своим языком, своими традициями, своей государственностью.

Северо-Запад Руси, эти два княжества, Псков и Новгород, — в самой большой степени «сухой остаток» Древней Руси, ее прямой наследник и продолжатель. Весьма возможно, тут уже начал формироваться новый народ… Но развитие Новгорода и Пскова было прервано завоеваниями Москвы. Арнольд Тойнби ввел в науку понятие «абортированная цивилизация» — цивилизация, развитие которой прервано завоевателями. К их числу великий теоретик относил цивилизации индейцев майя, кечуа, ацтеков [22. С. 399].

Добавим в этот список Псков и Новгород — абортированные Москвой государства. А вместе с ними оказались абортированы Москвой и язык, и целый народ — наследник словен ильменских, помнящий готское нашествие.

Из-за этого исторического аборта исчезла одна из пяти культурно-исторических земель, на которые разбилась Древняя Русь. Возникали пять самостоятельных народов — но возникло только четыре: белорусы, украинцы, карпатороссы и русские-великороссы.

Откольники от Руси

Судьба русских-великороссов поучительна и необыкновенна. Начнем с того, что мы сами не знаем, как себя называть. До Великого Катаклизма 1917–1922 годов русскими назывались все восточные славяне. Все. Большевики пришли к власти не только на волне «борьбы за справедливость», но и на волне «борьбы с великорусским шовинизмом». В раже этой борьбы они тут же признали право наций на самоопределение и «выделили» белорусов и украинцев из числа русских. Далеко не все так уж рвались «выделяться», но их никто особенно не спрашивал.

А тех, кто выражал сомнение в такой необходимости, называли «русопятыми», «кондовыми», «длиннобородыми», «шовинистами», «патриотами», «контрреволюционерами», «антисемитами». Слова это были примерно одного смысла, и вели они прямиком в расстрельные подвалы ЧК. В одном Крыму венгерский еврей Бела Кун и украинская еврейка Голда Залкинд по кличке Землячка уничтожили больше десяти тысяч россиян (в основном этнических русских) «за то», что они были «патриотами, монархистами и офицерами». Впрочем, и об этом — совсем другая моя книга [23].

Большевики очень не хотели сохранения имперского народа — русских. Это название стали применять только к одной из ветвей русского народа — к великороссам, то есть обитателям Великой России. Здесь надо сказать, что название Великая Россия вовсе не содержит никаких претензий на великодержавность и вообще на величие — в каком бы то ни было смысле.

Великая, то есть большая Россия, — это земли бывшей Московии плюс земли Новгорода и Пскова плюс Твери и Рязани. И только. Великороссы и правда отличаются от белорусов и малороссов-украинцев, но, в отличие от них, никогда не осознавали самих себя каким-то особенным народом.

На Украине уже в XVII веке, в ходе Украинской войны 1654–1667 годов между Московией и Речью Посполитой, начало формироваться самосознание украинцев. В 1710 году Григорий Иванович Грабянка обосновал различия «козаков» и «москалей» на мифологическом уровне. В своей украинской летописи «Действия презельной и от начала поляков кровавшой небывалой брани Богдана Хмельницкого гетмана Запорожского с поляки» Г. И. Грабянка выводил москалей от библейского Мосоха, а вот «козаков» — «от первого сына Иафета, — Гомера» [24. С. 16].

С тех пор самосознание украинцев только ширилось и крепло — притом что даже в начале XX века далеко не все жители Малороссии были готовы признать себя украинцами.

В Белоруссии это началось позже, но к началу XX века довольно многие жители Белой Руси готовы были признать себя не русскими, а представителями какого-то совсем другого народа.

И даже карпатороссы, пусть не без помощи австрийских властей, осознают, что они — не русские.

То есть получается — в начале XX века три народа откалываются от русского единства. Как много раз до этого от единств разных групп индоевропейцев откалывались новые народы. А великороссы не откалываются. Они продолжают осознавать себя русскими, и многие из великороссов до сих пор искренне не понимают, почему остальные «откольники» не хотят поступать так же. Что это они вообразили?!

Большевики стали заниматься национально-территориальным устройством народов СССР, разводить всех по национальным квартирам. И привели все еще в больший хаос. Причерноморье, завоеванное в конце XVII века, не входило ни в историческую Великороссию, ни в историческую Малороссию. Новые земли так и назвались — Новороссия, с новыми городами Новороссийском, Одессой, Херсоном. С Новороссийским университетом в Одессе.

Часть Новороссии с Одессой большевики отдали Украине. Теперь русско-молдаванско-еврейский город Одесса превратился как бы в украинский. Достаточно взять в руки хоть Бабеля, хоть Гарина-Михайловского с его «Детством Темы» и «Гимназистами» [25], чтобы убедиться — действие разворачивается где угодно, только не на Украине.

Другую, восточную часть Новороссии отдали России — РСФСР. Как бы великороссами оказалось смешанное население территорий, где всегда говорили о поездах, идущих на Москву: «В Россию поехал».

Территориальная путаница дополнялась еще и путаницей с самоназванием. Самоопределение «великороссы» не прижилось, да как-то и не очень понятно.

В неудержимой борьбе с неизвестно где выисканным антисемитизмом братья Стругацкие вводят в свою антихристианскую повесть «Отягощенные злом» комедийный образ «патриота» по кличке Сючка. И этот самый Сючка в графе национальность всегда писал «великоросс» [26. С. 59]. Для читателей этого бреда было очевидно — раз называет себя великороссом — претендует на некое русское величие, великодержавность и вообще враг братьев наших мень… то есть я хотел сказать, национальных меньшинств.

Ведь мы до сих пор называем себя русскими и психологически осознаем преемниками древнерусской народности Древней Руси. Она же Киевская Русь, она же Киево-Новгородская Русь.

Получается удивительная вещь: как бы ни относиться к русофобии Ленина, Троцкого, Луначарского und so weiter,[6] но в одном они были правы — великороссы в начале XX века остались единственной группой русского народа, которая однозначно осознавала себя его частью и преемником его истории. Тем самым «сухим остатком», о котором уже шла речь. Тем «сухим остатком», который возник после всех «отколов» от первоначальной общности.

К наследию Древней Руси сейчас многие тянут руки. В Белоруссии то ли люди умнее, то ли просто со вкусом у них получше. Во всяком случае, там если и говорят порой про Франциска Скорину, который писал на белорусском языке и «создавал белорусский язык» [27. С. 441–446], если и пытаются представить Великое княжество Литовское и русское «белорусским», — то о своих предках, части древнерусских племен, пишут вполне корректно, не пытаясь подмять под себя всю общую древнерусскую историю. И уж во всяком случае, не в пример пану Грушевскому, не считают зазорным поминать о существовании Новгорода и цитировать «Повесть временных лет» [28. С. 6–11].

Удивительную историю Украины, в которой Новгород вообще не упоминается, я уже цитировал.

Про удивительные изображения «украинских» князей на денежных купюрах-гривнах уже повествовал читателю.

Украина любит объявлять себя Русью… Но вот что интересно — памяти о Древней Руси украинский народ не сохранил. Легенды про Владимира Красное Солнышко, про Ярослава и Святослава, былины про богатырей и про бой Ильи Муромца с Чудищем поганым и с Жидовином записаны вовсе не на Украине, они записаны на севере Великороссии — в Олонецком крае, на Вологодчине. Что характерно — память о Древней Руси, ее героях, богатырях и князьях сохранил не теплый юг Великороссии, отбитый у степняков в XVIII веке, а именно север — север, где больше всего сохранилось от Новгородчины, прямого «пережитка» Древней Руси.

Ни украинцы, ни белорусы, ни карпатороссы не хранят памяти о Древней Руси. Не в том дело, что народы эти бездарные, малоспособные к фольклорному творчеству и вообще какие-то «плохие». Украинские песни по уровню искусства и по напевности сравнивают ни много ни мало — с итальянскими.

Дело в том, что все эти народы — очень молодые. Украина помнит все, что прямо относится к сложению украинского народа, — польский гнет, набеги крымских татар, хмельнитчину, войны с москалями, жидов-арендаторов, бесконечные войны, по существу, со всеми на свете. Но того, что было ДО формирования украинцев, — не помнит. Народ, который возник в XVII–XVIII веках, никак не может хранить в своей исторической памяти то, что произошло в IX или в XIII веке.

Память об этом сохранил только великорусский народ — «сухой остаток» расколовшейся, распавшейся Руси. Единственный народ, сохранивший самоназвание «русские» и память об общем прошлом всех восточных славян.

Глава 3

Юг и Север восточных славян

Здесь люди дремлют в пьяной неге. Ведут войну рукой наемной. Им чужды вольные набеги… Но ты родимый север помни 1

В. Брюсов

Расселение на юге и севере

На юге славянского мира тепло. Южнее Дуная климат близок к субтропикам. Тепло и на современной Украине. Здесь не надо много земли, чтобы прокормиться самому и прокормить семью. Земледелие здесь важнее скотоводства, и люди готовы распахать почти всю землю, которая годится под посевы.

Там, где такой земли много, люди будут жить очень плотно. На всех равнинах, где горы и море не теснят человека с плугом и мотыгой, раскинется много деревень. В каждой деревне будет жить много людей. Если каждому земли нужно много — приходится селиться подальше друг от друга. Если земли каждому нужно меньше, участки невелики — можно селиться тесно, вплотную друг к другу. А ведь люди в прошлом старались далеко не расходиться без нужды: вместе и веселее, и безопаснее.

На юге часты сильные ветры, особенно опасные потому, что леса на равнинах давно нет. На юге — проблемы с водой. Тем более что людей много, и воды тоже нужно много. Большие, многолюдные села юга не стремятся к возвышениям, наоборот. Большие села юга жмутся в понижения, чтобы спастись от ветров и оказаться поближе к воде.

На юге выгодно разводить сады. Яблоки, груши, орехи, персики — вовсе не лакомство для южан, а самая обычнейшая пища. При осадах, нашествиях, войнах сушеные фрукты — очень выгодный вид запасов: легкие, долго хранятся. И вкусные. Значит, окрестности сел юга, их неказистые домики скроет сплошной покров фруктовых деревьев. Весной нежное бело-розовое кипение вызовет обострение романтических чувств у юношей и девушек. Осенью звук падения спелых плодов — интерес совсем другого рода.

На юге тепло. Не нужны бревенчатые срубы, не обязательна каменная кладка. Можно сделать не избу, а хату. По мнению многих ученых, само слово «изба» — не коренное славянское слово. Оно происходит от германского stube — штабель и занесено к славянам германским племенем готов. «Штабелем» клали бревна, делая теплое в любом климате, надежное удобное жилище.

А вот хата, по мнению тех же ученых, — как раз типично славянское, искони славянское жилище, и первоначально хата не имела ничего общего с избой. Потому что стены хаты делались из переплетенного лозняка — плетня, обмазанного сверху глиной. Сделать такую хату можно быстро, и трудовых затрат на постройку нужно немного — особенно если и пол сделать земляной или обмазанный глиной.

На юге мало хороших пастбищ, трудно прокормить рабочую лошадь. К счастью, рабочая лошадь на юге и не особенно нужна. Земли у хозяина мало, лошадь можно заменить медлительным, туповатым, но более выгодным волом. На воле так много не вспашешь, но и поле на юге маленькое, и лето долгое, — торопиться не надо.

На севере леса теснят пашни, окружают небольшие деревушки. Почвы скверные, большое значение имеет скотоводство. Для ведения хозяйства нужно много земли, и люди живут на расстоянии друг от друга. Дома строят из бревен, снабжают большими печами. Нужно возить лес на постройки, потом дрова на всю зиму, нужно распахать большие поля, вдалеке от дома. Каждую весну нужно вывезти много зерна для посева, много навоза для удобрения поля. Каждую осень нужно вывозить урожаи, иногда — издалека.

Значит, необходима рабочая лошадь, и часть зерна придется потратить на ее прокормление. Ведь без ячменя и овса лошадь быстро выбьется из сил на пахоте и перевозке тяжестей.

Обширные пространства лугов, полян, лесного высо-котравья делают выгодным скотоводство. Некоторые ученые считают даже, что и корова на севере нужна была вовсе не только для мяса и молока, но и для навозного удобрения. Само земледелие властно требовало соединять тут земледелие со скотоводством.

На севере выгодно использовать лес. Зачем разводить сады, тратя неимоверные силы, если можно прямо в лесу собирать малину, землянику, голубику, чернику? Если там же можно брать грибы и орехи-лещину? В лесу можно охотиться, в том числе и на крупного зверя. Один лось или медведь дадут столько же мяса, как забитая свинья или корова, а их ведь не надо выращивать, кормить, охранять, не нужно строить для них хлев.

Если читатель утомился следить за моими рассуждениями, я попрошу — поверьте, это очень важно! Эти различия крайне важны для того, чтобы понять разницу между славянским севером и югом. Потому что за этими различиями в образе жизни, в способах ведения хозяйства, даже в облике жилища стоят огромные различия в общественной психологии. Такие большие различия, что людям становится трудно понимать друг друга.

Чтобы жить на севере, нужно вести более сложное, многовариантное хозяйство. Нужно и пасти разные породы скота (а пасти их надо в разных местах), и заготавливать им сено или веники на корм. Нужно постоянно помнить, что сеять и на каком из каменистых, бедных полей. Надо собирать ягоды, грибы, выращивать огородные овощи, ловить рыбу и охотиться… то есть нужно постоянно думать, рассчитывать, решать самому, брать на себя ответственность. И делать это приходится, волей-неволей, несравненно чаще, чем южанину.

Населенные пункты лежат далеко друг от друга, в случае несчастья, нападения волков или врагов помочь чаще всего некому. Значит, надо быть самостоятельным, умелым, объединяться с соседями, но самое главное — уметь помогать себе самому. И еще… Северянин много может получить от своего многосложного хозяйства. На юге повседневная еда — фрукты, которые лакомство для северянина. Но на севере масло и мясо — тоже повседневные продукты. На густо населенном, бедном юге лакомство как раз скорее масло. Северянин ест более однообразно, но зато ест сытнее, плотнее.

Сколько бы ни получал северянин, немного он может отдать. Ему нужен крепкий, теплый дом, необходима теплая одежда — те самые меха и кожи, которые роскошь на юге. Нужна калорийная еда — без нее северянин физически не сможет работать. Даже лошадь на севере надо подкармливать овсом, вместо того чтобы съесть этот овес самому.

Нужны орудия труда, в которых не нуждается южанин: расчищать лес под пашню, рубить на дрова — для этого нужен железный топор. На плуг нужен железный сошник, иначе не поднять бедной и плотной земли севера. Слишком многое необходимо северянину оставить себе для жизни и для ведения хозяйства. Слишком мало можно отнять от его хозяйства без риска погубить самого земледельца.

На юге крестьянин мог взять от земли гораздо больше, чем ему необходимо потребить. Не так много было нужно ему для ведения хозяйства, не так необходим прочный, большой дом, теплая одежда зимой. Это богатство оборачивалось бедой — ведь если есть что взять, всегда находятся любители. На юге всегда оказывалось много тех, кто сидит на шее у земледельца.

На севере лес присутствует в повседневной жизни людей. Лес начинается тут же, зубчатая стена видна с крылечка, рисуется на фоне заката. Красиво, интересно… и далеко не безопасно. Потому что в лесу есть грибы и ягоды, но еще там есть медведи, волки и рыси. А лось, кстати говоря, бывает опасней медведя. Летом медведь человека обычно не трогает, а вот лосю, бывает, очень не нравится, когда по его территории ходят всякие двуногие. Лось нападает порой и на детей — просто чтоб не мешали, не шумели.

Уютные девичьи занятия типа сборов ягод и грибов легко прерывались зверьем и тоже требовали храбрости, силы характера, ответственности.

А охота?! Даже в наше время, с карабинами и двустволками, охота на крупного зверя требует, как иногда говорят, мужских черт характера. Говоря попросту, это бывает и опасно, и страшно. Если читатель никогда не встречал в лесу крупного зверя, пусть поверит на слово — это незабываемое зрелище, когда взметывается из высокой травы колоссальная буро-рыжая туша с узкой длинной мордой, сверкает умными злыми глазками.

Что ж говорить о временах, когда медведя брали у берлоги на рогатину, а лося — во время гона, в октябре: тогда разъяренные быки не замечают ничего вокруг. Охота для средневекового человека означала необходимость идти, уставя копье, против обезумевшего, дико храпящего зверя весом в полтонны, с горящими глазами, рогами-лопатами, копытами побольше коровьих.[7]

Для жизни на севере необходимо было быть не только активным и самостоятельным, но и смелым. Необходимо было уметь владеть оружием, преодолевать страх, боль, томление тела, не желающего рисковать.

Психология Севера и Юга

В феодальных обществах Европы охота считалась не просто привилегией знати. Она была способом тренировать молодежь, приучать будущих воинов к определенному образу жизни, формировать в них нужные задатки.

В обществе, образом жизни которого была война, считалось необходимым научить будущего рыцаря-всадника скакать весь день на лошади, точно пускать стрелу, принимать на копье огромного зверя. И уметь подстраховывать друг друга, помогать товарищам, надеяться на выручку стоящих и скачущих рядом. Наконец, воин должен был привыкать к чувству опасности, к виду крови, смерти, туш зверей со страдальческим смертным оскалом, самому акту убийства. И получать от всего этого удовольствие!

Не случайно же вся атрибутика европейских охот, этого развлечения знати, включает столько элементов ведения военных действий. И выезжали на охоту коллективно, во главе с сеньором, строго соблюдая все общественные ранги и различия. И действовали группой, спаянным коллективом, — точно так же, как будут действовать на войне. А после охоты вместе пили вино, обсуждая детали охоты, — проводили «разбор полетов». Даже охотничий рог прямо происходит от римского буксина, которым созывали «своих» и в рыцарских дружинах европейской земельной аристократии.

Известен случай, когда арабские послы, прибывшие от знаменитого Гаруна аль-Рашида к престолу Карла Великого, позорно бежали во время охоты на зубров [29].

В Европе дворянство далеко не случайно сделало охоту своей наследственной привилегией. Дело здесь, право, вовсе не только в бедности охотничьих угодий. Допустим, лесов и правда было мало в южной, субтропической Европе — в Италии, на юге Франции, в Лангедоке, в Провансе. А в Британии? В Британии лесов было как раз довольно много.

В знаменитом Шервудском лесу, прибежище Робина Гуда, простолюдин вполне мог бы застрелить оленя. Во-первых, умел застрелить. Во-вторых, оленей было еще много. Почему же тогда смертная казнь грозила тому, кто убьет «королевскую дичь»?

Ясное дело, не потому введена была смертная казнь за убийство животного, что король отличался патологической жадностью и оленей ему было жалко. И не в жестокости королей и феодалов тут дело. Простолюдина, решившего поохотиться, казнили потому, что не нужны были королю и его приближенным простолюдины, умеющие пройти лесными тропками, уловить движение в кустах, успеть натянуть лук, послать стрелу. Если им позволить, они ведь смогут так же стрелять и не только в оленей, а чего доброго, и в королей?! Или уж по крайней мере в шерифов?! Кстати, Робин Гуд как раз и доказывает, что подозрения феодалов очень даже не беспочвенны.

Ну так вот — та самая охота на славянском севере была обычным, будничным занятием. Так сказать, видом повседневной хозяйственной деятельности.

В Британии же, получается, феодалы пытаются жить так, как мужики живут на славянском севере… а для простолюдинов хотят устроить образ жизни жителей славянского юга. Без привычки к оружию, самоорганизации, дисциплины… Без бытовых привычек европейского дворянства и крестьянства севера Европы.

Такие же различия между севером и югом были, конечно, не только в славянском мире, но и в романо-германской Европе. Не случайно у норманнов была поговорка: «На юге легче гнутся спины». Не удивительно — на севере Европы (Скандинавия, Дания, Германия, Польша) активное, самостоятельное крестьянство привыкло к оружию, которым и охотилось, и отбивалось от противника. На юге (Италия, Франция, Греция) такой привычки у большинства людей не было.

Вот и корни социальной психологии. Жизнь на севере формировала типы людей, которые различались, прошу прощения, как лошадь и все тот же неизменный вол.

Северянин просто по необходимости оказывался несравненно инициативнее, активнее, бойчее южанина. Он даже говорил быстрее, напористее, меньше выяснял ранг незнакомого собеседника. И уж конечно, он несравненно больше уважал самого себя, и спина его гнулась непросто.

Люди севера, — самостоятельные, предприимчивые, свободолюбивые, вовсе не привыкли, что ими кто-то командует, тем более — завоеватель. И взять с них можно сравнительно немного, хотя сами они привыкли жить… ну, богато — пожалуй, сильно сказано. Но обеспеченно — это уж точно.

Даже завоевав землю северян, трудно было сделать их рабами. Само хозяйство требовало никак не рабских черт характера, а напротив — инициативы, самостоятельности, предприимчивости. И даже сделав северян рабами, трудно было разбогатеть их трудом.

На юге легче завоевывать людей, подчинять своей воле («легче гнулись спины»). А завоевав, легче использовать их труд для обогащения.

Весь юг Европы — это нищее крестьянство и сравнительно обеспеченное дворянство; феодалы на западе; довольно состоятельные горожане, чиновники — на востоке. Таковы Лангедок, Прованс, да вообще почти вся Франция, Италия, Испания, Балканы, Греция.

Но совсем не таковы Скандинавия, Дания, да и Британия — где так и не возникло никогда слоя зависимых крестьян-рабов, а национальным героем стал Робин Гуд, — что характерно, вовсе не ноттингемский шериф.

Юг и Север Руси

В славянских землях очень легко определить границы распространения южного типа хозяйства. Для этого вовсе не нужно быть профессиональным историком, нет нужды поднимать документы… Достаточно сесть на поезд, идущий из Петербурга в Крым или на Кубань, и разница между севером и югом предстанет предельно наглядно.

Чем дальше на юг — тем меньше лесов, тем виднее рука человека во всем. Примерно до Харькова поезд будет грохотать на стыках, проносясь через сравнительно редкие деревни, в каждой из которых живет несколько десятков, самое большее — несколько сотен человек. Эти деревни хорошо видны. Если даже их не поставили на возвышении, они все равно выделяются на местности, среди полей.

Южнее Харькова деревни становятся все больше, занимают все большую площадь и станут менее заметны. Эти большие деревни начнут жаться к понижениям, где меньше чувствуются ветра и где не так далеко до воды. Деревни растекаются по днищам логов, распадков, балок.

Зона северного типа хозяйства на Руси — вся Белоруссия, вся Российская Федерация от широты, по крайней мере, Брянска и Смоленска.

Вся современная Украина, кроме, может быть, крайнего запада, и все страны славян к югу от Дуная — Болгария, Македония, Сербия, Черногория — это зона распространения южного типа хозяйства.

Разумеется, четкую границу-линию провести никто не сможет, но к северу от этой невидимой линии «северные» черты хозяйства будут делаться все сильнее и сильнее.

В крестьянских погребениях севера, новгородских и псковских земель, довольно часто попадаются золотые украшения. Крестьяне тут свободны и богаты. В сельских погребениях Русского Севера много оружия. Тут жили независимые люди, умевшие за себя постоять.[8]

Распространение наземных и полуземляночных жилищ в IX — первой половине X в.

1 — граница лесостепи; 2 — наземные жилища; 3 — полуземлянки

Ведь личная свобода крестьян сохранилась до XVIII века, и исчезла уже после оккупации этих земель Российской империей. Пока Господин Великий Новгород жил — крестьянин на севере не знал крепостного рабства.

В сельских кладбищах Юго-Западной Руси — Украины золото практически не встречается. Видимо, на юге общественное богатство быстро перераспределяется так, как это необходимо феодалам. А чтобы низы знали свое место, в сельских погребениях отсутствует и оружие.

Северо-южные войны

В эпоху Древней Руси, в IX–XII веках, несколько раз бросали северяне на юг народные ополчения. Новгородцы собирались на вече, думали, принимали решение — помочь Владимиру! Поддержать Ярослава! И находились силы, оружие, средства, энергия…

Не просто пришли как-то из Новгорода варяги — все сложнее. Новгород несколько раз завоевывал Киев. Не будем даже поминать возможный захват Киева Кием, Щеком и Хоривом, после побега из новгородской тюрьмы. Будем считать — это просто легенда, придуманная новгородцами в поругание Киеву.

Начнем с Аскольда и Дира: эти двое «ближних людей» Рюрика в 866 году захватили Киев. То ли город был тогда без князей, без воинов, без охраны; то ли при одном появлении Аскольда и Дира Кий со Щеком кинулись бежать… Во всяком случае, никаких сведений об обороне города, о сопротивлении нет. Ни о сопротивлении профессиональных воинов, ни о сопротивлении народа.[9]

Летопись повествует о захвате Киева элегически просто: отпросились Аскольд и Дир в Константинополь «с родом своим» (видимо, наняться в армию Византии, не иначе). Ну, плывут они по Днепру и увидели на горе городок. Пристали и спрашивают: «Чей это городок»? Им же отвечают «Были три брата, Кий, Щек и Хорив, которые построили град сей, да погибли, а мы сидим, род их, платим дань хазарам». Аскольд да Дир остались в граде сем, и многие варяги с ними вместе» [30. С. 10].

В общем, валялся Киев на берегу Днепра… Аскольд и Дир его нашли и подобрали. Анекдот? Но так в летописи.

Второй раз захватил Киев Олег в 882 году. Летопись рассказывает, как Олег спрятал воинов и маленького князя Игоря в ладьях, а сам позвал Аскольда и Дира: мол, приплыли мирные купцы его племени, выйдите к дорогим сородичам.

Наивные Аскольд и Дир вышли на берег, и тут выскочили из ладей воины. Олег же сказал: «Вы не князья и не из княжеского рода». Он вынес и показал им Игоря: «А он — княжеского рода». После чего Аскольда и Дира убили и похоронили на берегу. До сих пор в Киеве есть Аскольдова могила, и уже хорошо, что не сгинули Аскольд и Дир безвестно, как Кий, Щек и Хорив, — а то с киевскими князьями это случается.

Но ведь и в этой истории город Киев никак себя не проявляет. Где вече? Где богатые и знатные купцы? Где «нарочитая чадь»? Где бояре, вершащие суд вместе с князем? Их нет. Есть только какие-то невразумительные типы, которые толком даже не названы, — они только и нужны летописцу, чтобы ответить на вопросы Аскольда и Дира — что, мол, ничей он, Киев, можно брать.

Напомню, что в то же самое время, в 862 году, новгородцы поднимают восстание, прогоняют варягов, а потом устраивают такую междоусобицу, что приходится обратно звать варягов, — пусть наводят порядок. Буйные нравы Новгорода, наверное, достойны осуждения… Но их трудно не сравнивать с поразительной пассивностью Киева.

Третий раз новгородцы взяли Киев при Владимире, в 980 году. Еще при своей жизни Святослав разделил земли между сыновьями. Старший, Ярополк, взял себе Киев, второму, Олегу, отец отдал землю древлян, а Владимира отправили в Новгород.

После смерти Святослава, как это обычно бывает, началась война за отцовское наследство. Олег вскоре был убит, а Владимир с верным дядькой Добрыней бежал «за море» — то есть явно в Скандинавию. Через три года он возвращается с варяжскими дружинами. Варяги и новгородцы входят в Киев в 980 году — что характерно, опять без боя.

Четвертый и пятый раз новгородцы входят в Киев при Ярославе…

Став новгородским князем, в 1014 году Ярослав отказался давать отцу дань — две тысячи гривен. Понятно, это не было его личным решением. Не просто скверный мальчишка не захотел слушаться папы, — Новгород не желал давать свои денежки в Киев.[10]

Владимир страшно разгневался и готов был идти войной на непокорный Новгород. Русь оказалась на краю Киево-Новгородской войны, но тут в 1015 году Владимир умер (от злости? летопись молчит о причинах).

Все, что произошло после смерти Святослава, кажется детским лепетом в сравнении с новой династической войной. Киевский престол занял Святополк. Дружина хотела бы видеть князем другого человека — сына Владимира от другой матери, Бориса. Борис отказался — мол, как же он может идти против старшего брата? После смерти отца старший брат остальным — как отец.

Добрый папа-Святополк убил Бориса, вслед за ним его родного брата, сына той же матери — Глеба. Бориса и Глеба православная церковь канонизировала как великомучеников, а Святополк, судя по всему, затеял перерезать всех братьев. Вполне может статься, это ему бы и удалось… Если бы не Ярослав и если бы не Новгород.[11] На этот раз новгородцы попросили за свою помощь плату, но не золото, не балтийский янтарь, не драгоценности из Византии… Платой городу стала СВОБОДА.

Ярослав дал жалованные грамоты вольности новгородской. Согласно этим грамотам, князь — не господин Новгорода, а его служилый человек. Новгород заключает с князем договор-ряд, в котором оговариваются условия службы князя и обязанности города. Если князь нарушает договор, ему вполне можно указать дорогу вон из Новгорода.

Несколько веков князья, которых звал Господин Великий Новгород, клялись не нарушать данных Ярославом вольностей и приносили присягу Новгороду, положив руну на эти грамоты.

Но не следует думать, что Ярослав прогадал или поспешил дать слишком много. Под городом Любечем ополчение из новгородцев и варягов наголову разбило Свято-полка, и Ярослав вошел в Киев первый раз. Это был четвертый случай с 866 года, когда новгородцы входят в Киев, как в пустой хлев, из которого сбежали пастухи.

Святополк бежал в Польшу, к своему тестю, королю Болеславу. Болеслав помог, послал войско. Поляки вошли в Киев (Киев опять вел себя тихо и скромно, как послушная девочка), посадили на престол Святополка (в 1017 году).

То-о-лько поляки ушли домой, — а тут вернулся Ярослав с новгородцами, выгнал вон Святополка, сам уселся на киевский престол. В 1019 году он окончательно разгромил и убил Святополка, но интересно даже не это… Ярослав опять входит в город, который и не думает сопротивляться.

В 1018 году Киев пятый раз насилуют, а он явно не в силах оказать сопротивление. Да и не хочет. Юг — он и есть юг.

В Киеве, на богатом юге, действует княжеская дружина — она предлагает престол угодному ей Борису, она поддерживает князя, она воюет. Новгород выставляет ополчение — и качество этого ополчения видно по делам его.

Новгород активен, энергичен. Новгород волен и хочет еще больше воли. За свою службу город хочет не богатства — свободы. Его поведение доказывает, какая это сила — свободный труд, свободный выбор войны свободных людей.

Новгород восставал в 862 году, выгоняя варягов. Восстал еще раз против Рюрика, и тому не так легко было подавить восстание.

В Киеве восстания тоже были, но какие? В 1113 году, после смерти князя Святополка Изяславича, киевляне восстали, стали громить дома богачей и ростовщиков. Но стоило Владимиру Мономаху просто проехать по улицам города под знаменем и в окружении дружины — народ тут же присмирел и разошелся. Ведь никто в Киеве не требовал ни смены князя, ни смены политического строя, ни ухода варягов или кого-то еще. Тут совсем другая психология.

Вследствие этой психологии Киев богат, но пассивен. Киев легко становится жертвой любого сильного воина, а своей политической воли у него нет. Добиваться любви, лояльности киевлян? Кому нужна лояльность людей, которые если даже восстают, — чтобы Пограбить? Киевлян надо облагать налогами и время от времени пугать. Например, новгородским ополчением.

А вот любовь новгородцев — это выгоднейшее дельце. Ярослав был ничем не лучше Святополка. Не успел он прийти к власти, как продолжил истребление братьев. Единственный сын Владимира, который остался в живых после его «чисток», — это Судислав Псковский. Но и того Ярослав законопатил в тюрьму на двадцать четыре года. Несчастного Судислава освободили только племянники… но освободили для того, чтобы тут же постричь в монахи.

Но Ярослава поддерживал Новгород — и именно он резал и сажал в тюрьмы дорогих родственников.

Мало того, что Киев пять раз захватывали новгородцы.

Не успел окрепнуть русский северо-восток, как тут же начал загибать салазки Киеву. В 1149 году суздальский князь Юрий Долгорукий разбил киевского князя Изяслава Мстиславича и занял Киев. Он вынужден был уйти, но вот хотелось ему, ив 1155 году он снова занял киевский престол.

И поляков позволю себе тоже напомнить, тем паче — они брали Киев не раз. В 1069 году князь Изяслав вернет себе киевский престол с помощью польского короля Болеслава II.

В то же время киевское ополчение не только не брало Новгорода или Кракова — оно никогда, ни разу за всю историю Древней Руси, не подходило близко к этим городам.

Это следует иметь в виду, говоря о любых политических событиях. Под Любечем, на крутом берегу Днепра, на узких улочках киевского Подола сталкиваются люди, разделенные не только политически. Это сталкиваются люди, сформированные непримиримо разными системами ведения хозяйства. Люди с разными бытовыми привычками, разным пониманием самых общих вещей. Люди с разной картиной мира, разными системами ценностей. Люди с совершенно разным мировоззрением и миропониманием.

Глава 4

Многоплеменная Русь

Папа — турок, мама — грек.

А я — русский человек.

Частушка начала XX века

До Руси

Ни одна территория, на которую приходили индоевропейцы, не была совершенно пустой. Греция, Италия, Галлия — везде жили люди и до греков, италиков и галлов.

Когда предки германцев, балтов и славян носились черным смерчем по Центральной Европе, там тоже жили разные народы. Германия до немцев и Польша до славян вовсе не были пустым пространством.

Судя по всему, в III–II, даже в I тысячелетиях до P. X. на территории Центральной и Восточной Европы говорили на множестве разных языков. Но все это были неиндоевропейские языки.

Множество мелких народов, в основном охотников и рыболовов, — они были разобщены, и каждый из них мог воевать только за себя. Как могли они сплотиться против нашествия, если друг для друга были не менее чужими?

Эти народы были немногочисленны и жили разреженно — иначе не прокормиться охотой и рыбной ловлей. Там, где кормились десятки охотников, могли поселиться тысячи пахарей и скотоводов. Отсюда и численный перевес: против нескольких десятков лесных обитателей индоевропейцы могли бросить сотни, тысячи воинов — причем лучше вооруженных, подготовленных, снаряженных.

Народы, жившие в Европе до индоевропейцев, исчезли так быстро и бесследно, что сейчас почти невозможно восстановить их языки, культуру, места обитания.

Чуть больше повезло только тем, кто жил на самом юге Европы, — там у доиндоевропейского населения была более высокая культура, пришельцы не смогли ее до конца уничтожить. На острове Сицилия еще во времена римлян жили какие-то сиканы и сикулымы не знаем даже, как они сами себя называли.

На крайнем западе Европы, на Пиренейском полуострове, сохранились племена иберов. Коренные земледельцы, иберы были многочисленны, смелы… А кроме того, они говорили на родственных языках и осознавали свое единство.

Иберы утратили свой язык и переняли латынь уже во время римского завоевания Пиренейского полуострова, в I веке до Р.X–I веке по P.X. Единственное иберийское племя васконов отказалось менять язык и дало начало маленькому, около миллиона человек, народу басков.

Неиндоевропейские народы сохранились на самом востоке и северо-востоке Европы.

Считается, что носители культур сверленых боевых топоров — последние, кто повторял древние завоевания индоевропейцев, вторглись в земли финноугорс-ких племен. Это не совсем так… Потому что и финны далеко не первые обитатели Восточной Европы. Самые распространенные теории говорят о том, что как раз в III тысячелетии до P. X. они двинулись на запад с Предуралья.

Во II тысячелетии до P. X. сшиблись два встречных потока — индоевропейцев и финнов. Тогда на большей части Восточной Европы финские племена уцелели, а вот все дофинское население исчезло, растворившись без малейшего следа.

Ползучая славянская экспансия

В конце I тысячелетия по P. X. на завоевание Восточной Европы двинулись славяне… И вот этого нашествия финские народы не пережили.

В наше время крупные финские народы сохранились только в Прибалтике (финны, эстонцы) — там, куда не добрались славяне.[12] За Волгой, куда славяне дошли много позже, сохранились небольшие народы, говорящие на финноугорских языках, — эрзя, черемисы, марийцы.

К северу от Балкан поселился маленький народ угры — венгры. Это потомки тех угров, которые освоили скотоводство и двинулись на запад по Великой Степи. Но все это — только остатки когда-то очень многочисленных народов, заселявших колоссальную территорию.

Тысячу лет назад финноугры обитали там, где мы их меньше всего ожидали бы встретить: в верховьях Днепра, в бассейнах Ловати, Великой, Волхова и Ладоги. Финские племена: водь, весь, чудь, чудь заволочская, ижора, корела — заселяли весь «русский» север и северо-запад. Территория Волго-Окского междуречья, северо-восточной Руси — это земля финских племен мурома, мещера и меря.

Все это — многочисленные племенные союзы, ничем не меньше и не хуже кривичей или северян. А земли финноугров Волго-Окского междуречья плавно переходят во владения мордвы и марийцев, финноугорский мир достигает Урала, захлестывает и Западную Сибирь…

Племена балтов — латгалы, аукшайты, земгалы — тоже обитали гораздо южнее, чем это привычно для нас — вплоть до Смоленска.

Славяне не могли заселять свою нынешнюю территорию, не вторгаясь в земли финских и балтских племен. Тем удивительнее — у нас почти нет примеров войн, вообще вооруженного сопротивления, которое оказывали бы коренные жители славянам. Чаще всего это объясняют так: «Плотность населения в лесных чащобах была очень мала. Пришельцам не приходилось захватывать освоенные туземцами места»; и в результате происходило не вторжение, а «медленное просачивание славянских поселенцев, занимавших пространства между туземными поселениями» [2. С. 12].

Скорее всего, так оно и было: с пришельцами не было необходимости воевать, земли хватало. К тому же пришельцы вовсе не были расистами; племена постепенно смешивались, при этом шла ассимиляция не только туземцев славянами, но и ассимиляция славян балтами и фин-ноуграми. Археологи хорошо прослеживают это и по антропологическому облику, и по изменениям в материальной культуре.[13]

Но реально — что произошло? Финноугры и балты исчезли везде, где только утвердились славяне. Их не истребили, никаких ужасов — они исчезли сами и добровольно. А финноугорский и балтский миры сократились, съежились, как шагреневая кожа, их территории уменьшились в несколько раз.

Тихая ползучая экспансия оказалась страшнее, чем грохот буйного нашествия. Впрочем, и организуй финноугры самое бешеное сопротивление, результат был бы примерно такой же.

Расселяясь как можно шире, новый народ занимает, завоевывает, захватывает земли с разноязычным, разнокультурным населением. Это население совсем не обязательно так уж радо пришельцам, и очень часто приходится покорять их силой оружия. Другое дело, что при благоприятном стечении обстоятельств «завоеванные» постепенно перенимают культуру «завоевателей», их язык, образ жизни и даже самоназвание. «Завоеванные» сливаются с «завоевателями», перестают отделять себя от них, и возникает новый народ, состоящий из потомков и «завоевателей», и «завоеванных».

Прекрасный пример этому народ, называющий себя до сих пор римлянами: румыны. В 106 году по P. X. император Римской империи Траян совершил последние крупные завоевания в римской истории. Армия Траяна сокрушила племенное ополчение даков, взяла штурмом их столицу Сармизегетузу. Сопротивление даков было отчаянным, война затяжной и жестокой. Часть племени была истреблена или оттеснена на другие земли, на их территории стали возникать римские города.

Отслужившие свои двадцать пять лет римские ветераны получали землю, заводили хозяйство. Не все успевали завести семьи за годы службы, а у «успевших» подрастали сыновья. Римляне смешивались с даками, рождались новые поколения, и становилось все более неважно, кто кого завоевал, когда и почему. Возникал новый народ, говорящий на романском языке и называющий себя «ромеями», то есть римлянами. На местном диалекте — румынами.

…Точно так же и потомки славянских поселенцев и местных финноугорских племен говорили на славянском языке, называли себя «славянами» и «русскими», и все дружно считали своей родиной Средний Днепр, бассейн Великой или Волго-Окские ополья. Все они не очень помнили, от кого именно происходят, и готовы были воевать и умирать за эту Родину — в точности как румыны, а до них даки, защищавшие Сармизегетузу от римлян императора Траяна.

Степной мир

К югу от Киева начинается Великая степь. Все меньше деревьев, лесостепь редеет, сменяясь открытыми пространствами. Здесь славянский мир столкнулся с миром народов Великой степи.

Ученые давно обратили внимание на иранские гидронимы — то есть на названия рек. Дон и Днепр, — явно иранские слова. Вероятно, славяне заимствовали их из языков сарматов — ираноязычного племени, жившего в южнорусских степях, по крайней мере, до V века. Если заимствовали — значит, встречались; значит, имели возможность узнать, как называется на их языке эта река.

В восточнославянских языках есть заимствования из иранских. Например, слово «собака» — скифского происхождения. По-польски собака и сегодня — «пёс». Судя по всему, это слово и является «искони славянским» названием.

Некоторые ученые даже считали, что «скифы-пахари», которых упоминает Геродот в V веке до Р. X., -это славяне. Вряд ли это так, но в 1-Й веках по P. X. славяне уже могли появиться в лесостепи, начать общаться с ираноязычными племенами.

А уже поднимались новые владыки Великой степи — тюркоязычные народы. На долгое время Хазарский каганат установил свое господство от Урала до Днепра. Часть славянских племен платила дань хазарам. С Хазарским каганатом жестоко воевали русские князья.

Но ведь и общение было: и торговля, и обмен информацией; скорее всего — и смешанные браки. Не любя иудейского племени, Лев Николаевич Гумилев полагал: это «иудеи построили… крепость Саркел» [31. С. 94], -специально в пику славянам, чтобы легче было их обижать. Трудно придумать нечто более нелепое; Саркел носил второе, русское имя — Белая Вежа, и население этого города процентов на восемьдесят состояло из русских. Сведения эти вовсе не засекречены, об этом писал и учитель Л. Н. Гумилева М. И. Артамонов [32. С. 27].

Не все хазарские города были так русифицированы, как Белая Вежа, но русские в VIII–X веках проникали во многие хазарские города — на Дон, даже на Северный Кавказ. В самом же Киеве находился Жидовский квартал, и одни из ворот, ведущих в город, назывались Жидовские ворота. Тут следует напомнить, что хазары исповедовали иудаизм, отсюда и названия.

В 967 году Хазарский каганат пал под ударами Святослава… И оказалось — каганат сдерживал движение хищных орд в южнорусские степи. Не стало хазар, и в эти степи потоком хлынули печенеги. Печенеги начали с того, что «отблагодарили» Святослава, открывшего им путь на Южную Русь, в степи: в 968 году они осадили Киев. Войско Святослава стояло далеко, в Болгарии; Киев защищала лишь малая дружина да ополчение горожан.

Киевляне послали Святославу письмо такого содержания: «Ты, князь, чужой земли ищешь и о ней заботишься, а свою покинул, и нас чуть было не взяли печенеги». После чего Святослав вернулся и… будем приличны, скажем так: он «загнул салазки», «выбил бубну», «показал Москву» печенегам, «опустил» их и «опомоил» ниже некуда.

А через три года после этого и через четыре года после того, как Святослав обрушил Хазарский каганат, допустил печенегов в южнорусские степи, именно от руки печенегов погиб князь Святослав — в 971 году. Византийский царь Цимисхий велел сообщить печенегам: мол, возвращается Святослав из Болгарии с малой дружиной, фактически — с личной охраной. Печенеги подстерегли князя и убили.

Ирония судьбы? Или какая-то высшая справедливость, Промысел? Понять бы…

Если верить легенде, печенежский князь Куря сделал из черепа Святослава оправленную в серебро чашу для пиров. По языческой вере князя Кури, от питья из этой чаши он сам мог приобрести качества знаменитого воина Святослава. О приключениях этой чаши — желтоватой кости черепа, оправленной в серебро, рассказывают разное. По одной из множества версий, и по сей день хранится эта чаша в одном южнорусском музее, в его колоссальных запасниках. Правда это или нет? Я не знаю…

Печенеги набегали на Русь множество раз; в летописях отмечены самые сокрушительные набеги, от которых страдал не один город, не одно княжество: в 992, 996, 997 годах. Раз за разом.

В Европе печенегов (пацинаков) представляли себе огромного роста, невероятно сильными воинами. Такими предстают они в «Песне о Роланде», в других памятниках литературы.

На Руси хорошо знали печенегов и никогда бы не представили их такими уж неимоверно грозными: русские часто их били, а за набег устраивали ответные набеги. В 1036 году Ярослав Мудрый до конца разбил печенегов, их племенной союз распался.

Сразу же выяснилось: печенеги (как до них хазары) были заслоном для других степняков — для половцев. В 1068 году половцы одолели разгромленных печенегов и хлынули из-за Волги, как из прохудившегося мешка. Они поступили с печенегами так же просто, как печенеги поступали со своими предшественниками: вырезали их до последнего человека и овладели их землями и скотом.

Половцы тоже много раз набегали на Русь; это были не «правильные» войны для завоевания земель, а грабительские походы. «Створи бо ся плач велик у земли нашей, и опустели города наши, быхом бегаючи перед враги наши» — такая и подобные записи появляются в летописях за 1089, 1091, 1097, 1109, 1112 годы.

Боняк и Тугоркан даже вошли в русский фольклор. На Западной Украине помнили «Буняку Шелудивого», а Тугарин, или Тугарин Змеевич… Тут комментарии излишни.

Не надо считать русских невинными жертвами грабежа, близкими к святости защитниками своей земли… Все сложнее. Не раз и не два русские князья устраивали ответные набеги: такие же жестокие, такие же грабительские, с угоном скота, массовым изнасилованием, грабежом всего, что можно унести, и с расточением всего, что увезти невозможно.

В 1103 и 1107 годах Владимир Мономах обрушивается на половцев. Русская рать врывается ранней весной на берега Азовского моря — на зимние пастбища. Уйти с этих пастбищ половцы не могут — в других местах трава еще не выросла. Принимать бой им было почти невозможно — лошади отощали, ослабли за зиму. В битве погибли больше двадцати ханов, а русские защитники родной земли «взяша бо тогда скоты и овце, и коне, и вельблуды, и вежи с добытком и челядью».

В 1111 и 1116 годах русские берут половецкие города на Дону, а покоренные половцами народы — ясы-аланы (напоминаю, потомки сарматов) и болгары встречают русских вином и рыбой — прямой аналог русского «хлеба-соли» (что потом сделали с «предателями» вернувшиеся половцы — вот об этом в летописях нет ни слова).

Какие записи делались в половецких летописях и под какими именами вошли русские князья (особенно Владимир Мономах) в половецкий фольклор, мы уже никогда не узнаем — разве что изобретут пресловутую машину времени.

Набеги продолжались и потом — и русскими, и половцами; никто не мог бы носить белые одежды невинных жертв несправедливости.

Знаменитое «Слово о полку Игореве» посвящено как раз подобному походу 1185 года. В тот раз половцам удалось истребить русское войско, пленить князя Игоря, а потом ответить на разграбление своей земли удачным набегом на Русь.

К тому же русские князья постоянно объединялись с половцами для набегов на другие княжества и для борьбы друг с другом. Примеров так много, что просто не знаешь, какой выбрать.

Уже византийский император Алексей Комнин в XI веке пригласил половцев для помощи в войне с печенегами. Лучше бы он этого не делал! Половцы быстро «забыли», на чьей стороне должны находиться, и так разграбили византийские города, что уже и печенегов впору было вспоминать с умилением.

На Руси половцы выступали союзниками в войне с поляками в 1092 году.

Князь Василько из Галицкой земли много раз набегал на Польшу вместе с половцами, пока не сложил голову.

Князь Олег Святославич «добыл» себе черниговское княжение с помощью половцев. Когда-то Ярослав Мудрый завещал Чернигов его отцу… Теперь в Чернигове сидел Владимир Мономах, и в 1094 году Олег Святославович подступил под стены города с половецкой ратью. Мономах уступил, перешел в Переяславль, а Чернигов достался Олегу Святославичу.

Неоднократно на своих съездах князья говорили, что их междоусобицы на руку только половцам… Но раз за разом использовали половцев в своих сварах.

Войны войнами — но ведь было же и хорошее. Заимствований было очень много, и не только от славян к тюркам, но и наоборот. Сейчас почти забыто, что именно заимствования от тюрок позволили славянам совершить настоящую революцию в земледелии.

Дело в том, что во всей Европе всегда пахали на волах или быках. Ярмо быка было очень удобным — вол наваливался на него грудью и тянул пахотное орудие. На лошадях тоже пахали — но лошадь запрягали совершенно так же, как рабочего быка, а ведь устроены эти животные по-разному: лошадь душит удобное для быка ярмо, и она работает вполсилы.

На юге, где теплее, а земля плодороднее, волов хватает. В Северной Европе без рабочей лошади пашенное земледелие недостаточно эффективно: вол медлителен, а земли поднять нужно много. До X–XI веков негодная упряжь очень тормозила процесс распашки.

XI–XII века вошли в историю как время Великой Распашки — впервые после Римского времени начала увеличиваться площадь распаханных земель, человек начал наступать на лес. В Северной Галлии, в Германии, в Британии леса стремительно исчезали, сменяясь окультуренными землями. Историки находят множество причин, в силу которых началась Великая Распашка, и едины в главном — без Великой Распашки не было бы и современной европейской цивилизации.

Но мало кто отмечает — Великая Распашка стала возможной потому, что рабочую лошадь стали запрягать иначе. Тюркскую упряжь на рабочую лошадь стали первыми использовать славяне. Уже от них новый тип упряжи получила и Западная Европа. В результате Европа не только восстановила и стремительно превзошла уровень земледелия Римского времени — появились новые центры земледельческой культуры. Север Европы, глухая провинция Рима, стал самостоятельным центром развития цивилизации.

Не сомневаюсь, что для начала Великой Распашки существовало множество самых разнообразных причин, коренящихся не в каких-то технических заимствованиях, но во внутреннем развитии европейских обществ. Не сомневаюсь. Очень может статься, что и тюркскую упряжь в Западной Европе при необходимости выдумали бы сами западноевропейцы.

Но полагаю, имеет смысл отметить — Великая Распашка состоялась именно вследствие заимствования тюркской упряжи от славян.

Половецкая цивилизация

Вообще половцы чем дальше, тем больше выступали в роли южного, и притом довольно цивилизованного соседа. В истории было много примеров того, как первобытное племя быстро цивилизовалось, перенимало то, что могут дать более культурные народы. Среди германских племен это готы. Среди тюрок это половцы.

Наивно представлять себе южнорусские степи как сплошное море ковыля, без торных дорог и городов. На реках шумел не только камыш — но и большие торговые города хазар, булгар и сарматов. В Крыму были города греческие, готские и еврейские. Половцы старались вытеснить конкурентов из степей, чтобы самим пасти неисчислимые стада «скоты и овце, и коне, и вельблуды», но города громили не всегда. Они сами нуждались в торговых городах, нуждались в умелых ремесленниках и хороших товарах.

А совсем недалеко была Русь, — с ее городами, богатствами, каменными церквами и обаянием культуры. Был еще и Великий Булгар — государство, созданное тюркским племенем болгар в землях финноугров, на Волге и Каме.1 В стране Булгар тоже шумели города Сувар, Биляр, Великий Булгар, Жукотин [33].

В общем, было у кого учиться.

В XI веке известны уже не только Саркел — Белая Вежа, но и города Шарукан, Балин, Сугров. Население этих городов было смешанным — половецко-русским или русско-половецко-еврейским [34].

Половцы охотно «садились на землю» — то есть переходили к регулярному земледелию. Уже Ярослав Мудрый охотно селил половцев в лесостепи, где было возможно земледелие. Эту политику продолжали и его потомки — Ярославичи. Так поступал и Владимир Мономах. Если степняки-кочевники набегали на Русь, оседлые половцы выступали вместе с русскими.

При нападении монголов в 1223 году на берегу степной речки Калки русские стояли вместе с половцами. Вместе и погибли.

Словом, трудно отделаться от ощущения: на наших глазах рождался все более тесный русско-половецкий союз. А к югу от Руси все быстрее шло дело к созданию земле-дельческо-скотоводческой половецкой державы.

Многоплеменная Русь

Русь изначально складывалась как многонациональное государство. Рюрика в Старую Ладогу призвали, строго говоря, не славяне, а союз славянских и финских племен.

На всей территории расселения восточных славян одновременно обитали и другие, неславянские племена: балтские, финноугорские. И все они участвовали в строительстве общего государства. Как видно, «в середине девятого века существовала сильная славяно-финская федерация в Северной Руси» [35. С. 175].

Племенные союзы финноугров: меря, весь, мещера, мурома, чудь — были ничем не хуже славянских.

Про племенной союз вятичей, самый непокорный и дикий, вообще трудно сказать, «чей» он в большей степени: союз включал не только славянские племена и роды, но и много финских племен и родов.

Финноугорские города ни по размерам, ни по уровню развития не уступали славянским. У нас с простотой необычайной даже Муром (столицу финноугорского племени мурома) и Белоозеро (столицу финноугорского племени весь) называют в числе городов, которые «сложились» у восточных славян [36. С. 89].

Даже в среде ученых, казалось бы — владеющих информацией, часто пытаются игнорировать, не замечать все нерусские, неславянские народы Руси. У них получается так, что без русского населения все равно и города бы у финноугров и балтов не возникали, и никакой цивилизации не началось бы. У некоторых достает совести писать о том, что если какие-то люди до славян тут и жили, то все равно «быт местных поселков очень быстро сменялся славянским», а сами аборигены уже не представляли собой «явления, заметно влиявшего на характер города» [37. С. 10–11].

Как ехидно пишет другой ученый, «согласно версии Д. А. Авдусина, аборигены лесной зоны Восточной Европы только и ожидали «малых групп» славян, чтобы быстро и не без удовольствия с ними ассимилироваться» [38. С. 17].

Но в том-то и дело, что Древняя Русь — это не чисто славянское государство и даже не государство «в основном» славянское с малыми вкраплениями финноугров. Это государство многих народов. Славяне лидируют (или все же не славяне? это придется отдельно выяснить), но и финноугры строят это же самое государство.

Самый главный, центральный акт создания единого древнерусского государства: захват Киева новгородской дружиной князя Олега. 862 год — объединение Новгородской и Киевской Руси.

Ну так вот, дружина Олега состояла в основном из людей с именами Фарлаф, Свенельд или Рогволд. Ратибор и Всеволод тоже упоминаются… Но славян явно не большинство, и само имя Олег — скандинавское, как и Игорь.

А кроме дружины, в 862 году Олег привел к Киеву племенные ополчения словен ильменских, кривичей, мери и чуди. Напомню — словене ильменские и кривичи говорили на понятных им, но разных языках. Они иноплеменники друг для друга. Олег бросил на Киев многоплеменное войско славянских и финноугорских народов, покоренных варягами.

Финноугры — это еще не все! В Северной и СевероЗападной Руси жило множество варягов-скандинавов. Настолько, что в Старой Ладоге и Новгороде были варяжские кварталы.

В Киеве уже упоминался Жидовский квартал, а тюркскую речь понимали очень многие. В 968 году через лагерь печенегов из осажденного Киева смог пройти некий «отрок». Этот «отрок» (мы даже не знаем его имени!) так и шел через лагерь, все спрашивал по-печенежски, не видал ли кто его коня… Только когда храбрый юноша прыгнул в воды Днепра, печенеги сообразили что к чему. Видимо, парень совсем неплохо умел говорить по-печенежски.

В Тмутаракани у князя Мстислава чуть ли не половина дружины была половцами или осетинами (прямыми потомками сарматов).

Летописи сообщают о великом множестве иноплеменников, в разное время поселившихся на Руси и служивших князьям: о немцах, итальянцах, поляках, арабах, кавказцах разных народов; о греках, приходивших как купцы, а после принятия христианства — как священники. Первое время митрополитом мог быть только грек.

Но рассказ не о них. Речь о коренном населении многонациональной Руси. Руси, на которой славяне оказались ведущим, но далеко не единственным этническим элементом.

Приключения Руси среди других народов

На колоссальной территории Руси разные племена славян смешивались с разными народами. Это смешение началось буквально с момента колонизации. Кроме того, в разных местах славяне смешивались с разными народами: ведь в разных областях Руси обитали разные неславянские народы, разные области Руси граничили с племенными территориями разных народов.

Русь не единственная часть славянского мира, которая непосредственно имеет дело с кочевым степным тюрским миром. Славян в бассейне Дуная, к югу от Дуная завоевывали и авары, и тюрки-болгары, давшие имя славянскому народу.

Юг и юго-запад Руси — бассейн Днепра, лесостепь, так же открыты для нашествия степняков, как Балканы и бассейн Дуная. Славянский юг открыт влиянию со стороны Великой степи — тюркской скотоводческой цивилизации.

Многие половецкие князья охотно перенимали русские обычаи, известны браки между русскими (в том числе русскими князьями) и половчанками.

Не случайно одним из титулов киевского князя был «каган». Этим тюркским словом назывались киевские князья уже в IX веке и позже, вплоть до XI века. Но очень трудно представить себе новгородского или псковского «кагана».

Это поляне с их главным городом Киевом платили дань хазарам. У нас в учебных пособиях, в книгах для массового читателя представляют дело так, словно ВСЕ племена восточных славян платили хазарам эту дань. «В 964 г. войско Святослава вступило в земли последнего не покорившегося Киеву и платившего дань хазарам славянского племени — вятичей» [2. С. 32]. Прямо не сказано, но ведь так получается — кто пока не «объединился» с Киевом, тот платит дань хазарам.

А ведь это глубоко неверно. Только юг и северо-восток Руси знал подчинение хазарам, знал набеги тюрок-степняков и сам участвовал в ответных набегах. Юг смешивался с сарматами, потом с тюркскими народами, перенял от них много полезного, стал называть «каганом» своего главного князя.

Но ведь север Руси — Новгород, Старая Ладога и Псков не платили дани хазарам. В более позднее время они и татарам не заплатят ни полушки, а когда Батый захочет «наказать» Новгород — он не доберется до своевольного города, не сможет пройти через леса и болота.

В Новгороде и Пскове тюрок-степняков если и видали, — то разве что в качестве мирных торговцев или членов посольства. На севере много балтов, финнов и варягов, в более поздние времена, века с XIII–XIV — немцев, но вот тюрок — как не было, так и нет.[14]

Русь оказывается разделенной, кроме всего прочего, еще и этим неодинаковым историческим опытом. На экологические различия, на северный и южный тип ведения хозяйства накладывается еще и разный исторический опыт.

Еще одна область Руси не имеет никакого отношения к тюркам. Это запад Руси. Во-первых, Волынь. Волыняне меньше сталкиваются с финноуграми и балтами, чем жители бассейна Днепра или русского Севера. Если угодно, это «более чистые» славяне по своему происхождению. Но они — просто в силу своего географического положения — оказываются тесно связаны вовсе не с тюрками, а с поляками и венграми.

Уже упоминалось государство, возникшее у волынян задолго до Киевской Руси, в VIII, а то и в VII веке по P. X. Долгое время главный город этой земли — Галич, откуда и дожившее до наших дней название страны — Галиция.

В 1256 году впервые упомянут в летописях город Львов; основал его галицко-волынский князь Даниил Романович и назвал в честь своего сына Льва. Этот город в перспективе станет лидером крайнего запада Руси, Галичины.

Галицкий князь Даниил еще в 1254 году принял католичество, надеясь получить поддержку всей Европы против монголов. Папа Римский лично возложил корону на его голову, провозглашая Даниила «королем». Галицкая земля была быстро окатоличена и оказалась в составе Польского королевства.

Кстати говоря, Европа Галицкой земле помогла; монголы в 1240–1241 годах ворвались в Польшу, Венгрию, Далмацию, Чехию… И были разгромлены в нескольких сражениях, остановлены и вынуждены вернуться. Это в Азии распространялся миф о непобедимости монголов; европейцы их били и если не разгромили наголову, то по крайней мере остановили.

С 1349 года Львов оказывается в составе коронных земель Польши. Он был польским городом все время, кроме краткого и совершенно бесследного пребывания в составе Венгрии (1370–1387). История Галиции с XIV века до 1939 года — это история русской провинции Польши.

Скажите на милость, какое отношение имеют тюрки к истории Галицко-Волынской земли?! Да никакого.

К истории более северных земель Белой Руси тюрки тоже особого отношения не имеют — их тут и видом не видывали. Белорусские ученые весьма справедливо отмечают, что уже славянские племенные союзы кривичей, дреговичей, радимичей содержат балтский элемент. Что само название «дряговичи» отражает их смешанное происхождение, восходит то ли к славянскому «дрягва» — трясина, то ли к балтскому корню dregnas — свободные, дикие[15] [39. С. 34]. Что радимичи сформировались в ходе «смешения славянского и балтского населения, ассимиляции последнего» [39. С. 34].

Одним словом, «раннесредневековые этнические общности дреговичей, радимичей, кривичей сформировались в ходе смешения, синтеза славянских и балтских групп населения…Именно кривичи, дреговичи, радимичи, а не остальные этнические общности собирали в себе балтский субстрат» [39. С. 35].

И вообще «в западных районах Беларуси долго проживали отдельные балтские и смешанные балто-славян-ские группы населения» [39. С. 36]. Например, язык у некоторых ятвяжских племен (формально: балтский племенной союз) — переходный от балтского к славянским. Это племена ятвягов — вовсе не «сухой остаток» древнего расселения, а прямое следствие смешения славян и балтов.

То есть получается — белорусская народность складывается в смешении балтов и славян. Любопытно. Ведь на юге Руси, в землях полян, древлян, северян, волынян нет ничего подобного.

Балтов нет ни на юге Руси, их очень мало на востоке. Еще в XI веке балтское племя голядь (голинды) обитали в центре Руси в бассейне рек Протва и Угра (в 1480 году «стояние» на этой самой Угре положило конец монгольскому владычеству над Русью). Но балтов на северо-востоке мало, в непроходимых лесах востока финский элемент долгое время преобладает над славянским и балтским.

В официальной науке с XVIII века считается, что славяне проникали на территорию будущей Великороссии с X–XI веков, стремясь заселить ополья — достаточно загадочные открытые пространства. К северо-востоку от Москвы, по рекам Москве и Клязьме, редеют леса, и на этих гигантских полянах бедные подзолистые почвы вдруг сменяются черноземами.

По официальной версии, именно на эти черноземы хлынуло славянское население, там возникли Владимирское и Суздальское княжества. Считалось, да и считается, что несколько веков подряд славяне проникали в Волго-Окское междуречье, смешивались с финноуграми — весью, муромой, мещерой, мерью, другими племенами, от которых и имен не осталось. «Из смешения славян и финнов сформировалось ядро так называемой «великорусской» ветви восточных славян» [35. С. 175].

Есть, впрочем, и еще одна концепция — ученый из Плеса Николай Михайлович Травкин пришел к невероятному выводу — по его мнению, в Великороссии сменилось не население, а культура.

— Вот слой финского поселения XIV века… Вот его сменяет слой Руси XV века… Но нет ведь никаких следов переселения славян!

— Так получается, Русь — это ославяненные финны?!

— А что я могу поделать? Вот один слой, вот другой…

Научная общественность, дорогие коллеги тут же заявили, что Травкин попросту «офинел» и что его теорию нельзя принимать всерьез. Пытались делать даже «оргвыводы» — например, прижимать с деньгами на раскопки.

Вот ученые из Финляндии Травкина очень полюбили и все время приглашают на конференции и конгрессы.

Впрочем, огромная роль финских народностей в формировании великороссов известна и без Травкина. Еще в начале XX века украинские горе-историки очень любили рассуждать о том, что русские — это такие одичалые украинцы: бежали с Украины, смешались с финноуграми, в бесконечных лесах утратили почти все культурные навыки… А теперь еще воображают!

Если уж использовать научные исследования в политике, то лучше бы украинские националисты молчали — а то ведь можно вспомнить и что территория, на которой столетия спустя начал формироваться украинский народ, в VII веке была заселена славянами довольно слабо; куда больше было финноугров. Ну, и смешение с тюрками тут тоже стоит обсудить поподробнее. Может, украинцы тоже… того… На самом деле вовсе не славяне, а смесь финнов и тюрок?!

Но юмор юмором, а ведь получается — есть не только географические причины того, что в разных частях Руси образуются новые этнические группы — с разными языками, культурами, образом жизни. Причина тут не только география, но и смешение с разными народами.

Глава 5

Города Руси

Хорошо грабить города! Брать их трудно, но внутри много добычи!

Из скандинавских сказаний

Откуда есть пошли города

Вообще-то слово «город» означает ровно одно — поселение человека, огороженное стеной или забором. Археологи разделяют селища — неукрепленные поселения славян Средневековья, и городища — поселки, укрепленные валом и рвом. Город… городьба… огород… ограждение… Эти слова происходят от одного корня.

Славяне — потомки воинственных индоевропейцев, их часть.

Война была образом жизни их предков всю их историю, весь их путь со своей таинственной прародины. Славяне расселялись в местах, которые считали своими финские, балтские, иранские племена. Хозяевам не всегда нравилось, что к ним кто-то вторгается, приходилось защищаться не только от диких зверей. К тому же «род восставал на род», сами славянские роды и племена воевали друг с другом. Соседи одного языка бывали опаснее финноугров — потому что были многочисленнее, агрессивнее, дисциплинированнее — и, уж конечно, лучше вооружены.

В лесостепной полосе, на юге, кочевники набегали на оседлых для увода в рабство и для грабежа. Города на юге большие, с высоким валом и глубоким рвом. Когда-то на валах был и тын — заостренные колья, а то и настоящая стена из дубовых бревен, по верху которой могли ходить люди.

Уже в IX веке славяне умели устраивать настоящие крепости типа Алчедарского городища. Если в VII–VIII веках это было неукрепленное поселение племени тиверцев, то в IX веке Алчедар вырос в несколько раз, в нем появилась сложно устроенная цитадель с каменной башней и хранилищами для пресной воды. Городище приобрело вид огромного «бублика» со рвом и настоящей крепостной стеной в шесть-восемь метров высотой, с башнями и воротами [40].

Такие крепости становились необходимыми в местах, где на славян легко могли напасть хазары, печенеги или люди из многочисленных цивилизованных народов. Алчедар был мощной крепостью, но и он запустел в начале XII века — крепость устояла против печенегов, но не выдержала натиска нового врага, половцев.

Укрепления вятичей и северян — детские игрушки в сравнении с тем, что строили поляне и тиверцы: у них враги были не такие страшные.

Сколько городищ всего было на Руси в разные эпохи, в VIII, IX или в XI веке, мне не удалось выяснить. Называют число и две тысячи, и двадцать тысяч. К тому же открыты наверняка не все.[16]

Такие же укрепленные городища строили скандинавы. Даже название похожее — горд. Скандинавский горд — это укрепленный поселок или хутор. Многие современные названия населенных пунктов в Швеции и Норвегии включают эту частицу — «горд». В Германии укрепленный «burg» четко отделялся от неукрепленного «dorf». Названия многих современных городов оканчивается на это «бург». Тевтобург, Мекленбург, Нотебург, Ковбург. Сплошные «бурги», совершенно как у нас.

Столицы Руси

Изначально городище было не чем иным, как укрепленным поселком рода, родовой или сельской общины — укрепленной деревней. Настоящую крепость приходилось строить уже не в свободное от полевых работ время; на это требовался труд, посвященный только крепости. Много труда. В настоящей крепости жил уже не род — жили профессионалы: князь и его дружина. Город становился политическим центром округи — местом, в котором жили самые влиятельные, самые сильные и знатные.

Города — это с самого начала родовые и племенные столицы. Деревня могла быть укрепленной или неукрепленной, но ставка князя или воеводы всегда была укреплена — по понятным причинам.

Летопись отмечает «городки», которые были у каждого племени — племенные «столицы». А впрочем — и без кавычек! Столицы. Племя — не великое государственное образование, ну и столица невелика. Летопись хорошо знает эти столичные городки: Искоростень, стольный город древлян, Туров, стольный город дреговичей, Нервен — главный город волынян, Полоцк — главный город полочан, одного из племен кривичей. Впрочем, перечислять можно долго. Более интересно другое — нет ни одного племенного городка, который бы разросся, сделался по-настоящему большим и славным городом. По какой-то непонятной причине ни один племенной городок не имел исторической перспективы.

Искушенный в истории читатель тут же возразит мне: а Киев?! Племенной центр полян, а вон какой городище вырос. Дорогой читатель! И Киев тоже не исключение. Киев — это торговый город, выросший на месте традиционного старого торжища. Племенной центр полян изначально располагался не здесь, а судя по всему, на реке Ингул. В Киев этот центр переместился именно потому, что на торгу стал разрастаться новый город. Не столица рода или племени, вообще не административный центр, а с самого начала большой торговый город.

А Кий? Знаменитый «Киев городок» на Старокиевской горе?! Ведь археология как будто подтверждает сведения летописи — был княжеский городок на одном из киевских холмов, он разрастался, превратился в город…

Но на громадной территории современного Киева в разное время возникало много поселений. Археологи подтвердили, что какое-то время на Старокиевской горе и правда был укрепленный поселок. Но археологи доказали еще одно любопытное обстоятельство: что на каком-то этапе «городок Кия» зачах, практически совсем исчез. В жизни этого поселка возник перерыв, а уже потом, намного позже, разросшийся город Киев опять захватил Старокиевскую гору. То есть непонятно, имеет ли к Киеву вообще какое-то отношение этот «Киев городок» на Старокиевской горе.

И вообще, кто сказал, что Киев — это обязательно производное от имени Кия?! Новгородцы обижали киевлян, обзывая Кия перевозчиком и разбойником. Но что дает такую веру в его реальное существование? Странно, что историки просмотрели совсем другую версию появления этого названия. Охотно дарю ее читателю.

Дело в том, что существует такая племенная группа западных славян — куявы. От их племенного самоназвания пошла Куявия — историческая область по среднему течению Вислы и реке Нотице. Куявы стали частью поляков, Куявия — одной из исторических областей Польши. Брест-Куявский князь Владислав I Локеток (1320–1333) объединил большую часть польских княжеств в единое государство.

Киев находится в земле полян… Племени, которое обозначило себя как народ, распахивающий лесные поляны. Поляки — название точно такое же, с таким же смыслом.

Может быть, и древнерусский Киев — от западнославянских куявов, а не от фантастического Кия?

Торговые центры

Мы привыкли к тому, что город отличается от деревни не укреплениями и не размерами, а функцией. Деревня — поселение земледельцев и скотоводов, там занимаются сельским хозяйством. Город — центр ремесла и торговли. Насчет ремесла — сложный вопрос; по крайней мере города Руси очень долго не были такими центрами. Не говоря ни о чем другом, расстояния на Руси очень уж велики. Крестьянин при самом пылком желании не мог бы ездить в города за железными гвоздями и керамическими горшками. Город стал ремесленным центром в более позднее время, когда городов стало побольше, а население плотнее. Ремесленные посады вырастали там, где сидел князь с многочисленной дружиной, где было много людей, которые сами ремесленных изделий не изготовляли, но могли платить за них. Таковы административные центры, племенные городки… Но мы уже знаем — особой перспективы роста у них нет.

На Руси быстро росли города, которые могли стать центрами не ремесла, но именно торговли. В таких городах поселялись и ремесленники, их продукция там пользовалась спросом. Все растущие, динамичные города Древней Руси, о которых мы имеем надежные сведения, — это в первую очередь торговые центры.

Полоцк — центр вовсе не всех кривичей, а одного из племен. Но этот город стал богат и знаменит, потому что стоит на Западной Двине, при впадении в нее реки Полоты.

Другие центры племени кривичей, типа города Кречут, лежали вне торговых путей; он влачил убогое существование и в конце концов исчез с лица земли.

Город Менск, который мы сегодня называем Минском, — никак не племенной городок; его название говорит само за себя. Впервые он упоминается в 1067 году как крепость Полоцкого княжества. Но крепость оказалась расположена очень уж удобно, на реке Свислочи,[17] притоке Березины, что впадает в Днепр. Маленькая крепость, как оказалось, имеет большую перспективу развития, чем Полоцк и тем более Кречут.

На крайнем западе Руси город Галич известен только с X века; Владимир-Волынский основан Владимиром Мономахом в XII веке;[18] Львов основан в 1256 году. Все это города гораздо более молодые, чем племенные центры Теребовль или Дорогобуж, но они «хорошо» расположены.

Владимир стоит на водном пути через Западный Буг в Вислу и на перекрещении сухопутных дорог. Одна из них ведет в Люблин, Щецин и Познань (на ней вырос город Холм), другая — на Сандомир, Краков и Вену (на ней вырос пограничный город Сутейск).

Галич стоит в верховьях Днестра, на пересечении сухопутных путей, ведущих из Киева на Краков, в Польшу и на Пешт, в Венгрию.

Львов и Перемышль лежат на скрещении дорог, одна из которых ведет на Краков и Вену, а другая — в Венгрию.

Князья основывали и строили Галич, Владимир и Львов — но, судя по всему, и строили именно потому, что находились они на скрещении транспортных артерий. Князь возводил город там, где была перспектива торговли.

Не торговля пошла там, где сидел князь. Князь пришел и сел туда, где шла торговля.

Почему так важна была торговля

Марксистские историки твердо знали: города возникают потому, что общество расслаивается на классы. Богатые плохие, но живут хорошо. Бедные хорошие, но живут плохо. Богатые начинают угнетать бедных и, чтобы спрятаться от их справедливого гнева, строят города, укрепленные замки и создают государство. А государство, как было хорошо известно Марксу, Энгельсу и Ленину, — это система подавления трудящихся, которую организуют их эксплуататоры.

Все замечательно, но только вот беда — особые торговые поселения возникли на Руси задолго до появления классов и государства. Группа питерских археологов даже придумала для них особое название: «открытые торгово-ремесленные поселения» [41. С. 25–50]. Потому что возникают такие ОТРП в VII–IX веках, когда никакого государства нет на Руси и в помине. Больше того — и городов тоже нет! А вот торговля уже есть и процветает вовсю. На всех водных дорогах, рассекавших Русь, возникали «торговые места», не имевшие никакого отношения к племенным центрам, но «зато» имевшие отношение к торговым путям. Как правило, такие центры были «надплеменными», «внеплеменными» и к тому же многонациональными (не забудем, что люди из разных племенных союзов вовсе не были друг для друга сородичами; кривичи — иностранцы для полян; тиверцы говорят на другом языке, нежели словене ильменские).

Почему? Откуда такая значимость торговли?

Ответов, наверное, два. Во-первых, Русь лежит на скрещении нескольких трасс международной торговли: на пути торговцев с Востока, из мусульманского мира, которые двигались в Европу. На пути купцов из Германии и Скандинавии, которые шли на Восток.

Кроме того, и сама Русь богата, ей есть что предложить и Востоку, и Западу — металлы, мед, древесина, зерно, холст, пушнина. Торговать с Русью выгодно, купцы разных стран легко обогащаются этой торговлей.

На Руси находят клады арабских монет VIII–IX веков — значит, уже тогда, задолго до классов и государства, были богатые люди: те, что смогли накопить монеты далеких, экзотических для Руси стран.

Вторая причина еще проще: на Руси нет своей соли. Не везде есть железо высокого качества, а ведь без железного топора, железного сошника на плуг, железного ножа никак не освоить лесных дебрей под пашню. В одних местах железа много, но в другие области Руси железо приходится ввозить.

Без соли жизнь человека невозможна… Тем более что не существует пока никаких других способов консервировать продукты. Ни квасить капусту, ни сохранить мясо в теплое время года (с марта по октябрь) без соли невозможно. А соли на Руси нет, и ее приходится ввозить. Русь изначально обречена на торговлю, в том числе — на международную торговлю.

Загадочные «переносы городов»

Вот чему пока нет объяснения — так это почему открытые торгово-ремесленные поселения прямо не перерастают в города. Город Полоцк находится в стороне от Полоцкого городища — места открытого торгово-ремеслен-ного поселения. Смоленск находится в 22 километрах от типичного открытого торгово-ремесленного поселения Гнездова… Примеры можно умножать.

Впрочем, и племенные центры далеко не всегда и везде перерастают в средневековые древнерусские города.

Ростов-Залесский находится в нескольких километрах от Сарского городища, столицы местного племенного союза. Переносились и Туров, и Пинск, и Чернигов. Явление это такое распространенное, такое типичное, что в исторической литературе прочно угнездился термин «перенос городов».

Объясняют это явление двумя способами.

Все дело — в борьбе нового феодального строя со старым, родоплеменным. Феодалы, как хорошо известно марксистам, были плохие, но при этом сильные и жестокие. Они не любили трудящихся и вообще были богатые. Поэтому они и боролись с народной вольницей в племенных центрах и в ОТРП [42. С. 70–82]. Комментировать этот бред я не буду.

Город и поселение существовали одновременно, потому что у них были разные функции: город был религиозным и административным центром например [43. С. 108].

Идея это несостоятельная, потому что сосуществуют «пары городов» недолго, на протяжении жизни одного-двух поколений. Каким-то образом город ухитряется подавить ОТРП, заменить его. Как? Может быть, князья просто физически уничтожают ОТРП? Не в смысле, берут его штурмом, но запрещают, регламентируют, вытесняют… Действительно, зачем им свободные люди в открытом для всех ОТРП? Им нужны верные слуги, которые принесут им от своих трудов деньги.

Странным образом, историки «проглядели» очень интересное явление — на Руси вообще города, казалось бы, незыблемые по определению, иногда «переезжали» на новое место. Уже в XIII веке, после монгольского разорения, по крайней мере два города — Галич и Рязань — были отстроены на новых местах. Когда земли много, совершенно необязательно отстраивать город в точности на том же самом месте.

А земли у восточных славян было столько, что ученые ввели для них странно звучащий термин «относительная оседлость». То есть оседлость вроде есть — но в любой момент люди могут подняться, перейти совсем на другое место. Что называется, без проблем.

Относительная оседлость вполне может объяснять удивительный феномен переноса городов», и причиной каждого конкретного переноса может оказаться все что угодно… Вплоть до скверного сна или ссор молодежи с отцами города.

Из всякого правила обязательно есть исключения. Вообще все русские города Средневековья, века с XI–XII, не вырастали из открытых торгово-ремесленных поселений и племенных центров. Но вот города Северо-Западной Руси — как раз очень часто вырастали. Они — исключения из правила… И какие исключения!

Из ОТРП вполне определенно выросла Ладога, с большой степенью вероятности — Новгород.

Их племенных центров выросли Псков и Изборск (город в 50 километрах к северу от Пскова, центр псковской ветви кривичей).[19]

Странный он, этот северо-запад…

Впрочем, еще одно исключение — Смоленск известен с 863 года как племенной центр кривичей. Опять кривичи…

Важность водных путей

Водные пути важнее сухопутных. Дороги на Руси еще предстоит проложить, а ведь расстояния огромны. Дороги остальной Европы, даже ее западной оконечности, — если и лучше русских, то не намного. Европа начнет строить дороги не раньше XV–XVI веков, и то они будут хуже римских. В X–XIII веках Европа живет римскими дорогами: они действительно великолепны.

Но хорошо было им, римлянам, связывать Италию и Галлию сетью отличных дорог — расстояния там невелики: вся Галлия с севера на юг меньше в полтора раза, чем расстояние от Ладоги до Киева, в два раза меньше расстояния от Балтики до Черного моря. В самом широком месте «сапог» Апеннинского полуострова чуть шире, чем от Пскова до Новгорода или от Киева до Чернигова.

К тому же население густое — есть кому строить, есть кому поддерживать в порядке. В Галлии и в Италии реки не сносят мосты — не бывает такого половодья, талые снега не размывают полотно дороги — не бывает снежного покрова. От перепада температур не лопаются камни и не устает до времени металл, — нет таких весен, когда днем + 15, а ночью -15 градусов.

В общем, грунтовых дорог на Руси пока мало и они оставляют желать лучшего. Кроме того, много ли увезешь даже на возу? Тонна груза — это уже много, и эту тонну еле-еле волокут медлительные волы по 20–25 верст за день. Волов нужно кормить, за ними нужно следить, волы должны отдыхать…

Причем волы и телега — это чудо техники, это атрибут самых лучших, самых современных дорог — типа тех, что связывали Киев со Львовом, а Львов с Перемышлем, Краковом и Веной. А много ли положишь на спину вьючной лошади — на большинстве русских дорог?

Но ту же самую тонну груза можно положить даже в не очень большую лодку; в ладью войдет несколько тонн. Ладье не нужно делать дорогу, ее не нужно кормить и оберегать от волков. По течению вода сама несет лодку, даже ночью.

Водные пути и города на водных путях особенно важны для Руси. Тем более что в те времена реки были полноводнее, мощнее и глубже. А между речными системами Балтийского, Черного и Каспийского морей делались волоки: такие места на водоразделах, где между реками разных систем меньше всего расстояние. Русь все же равнинная страна, водоразделы не были гористыми, без скал и резких подъемов.

Грузы на волоках переносили на себе или перевозили на быках, на лошадях. Ладьи же перетаскивали, подкладывая под днище обрубки бревен, чтоб перекатывались. Десятки сильных мужчин вцеплялись в борта, наваливались и… Не один день адского труда требовался даже на самых маленьких волоках.

Много волоков было на Руси, и много современных городов в своих названия несут слово «волок». Самые известные из них — Волок Ламский, нынешний Волоколамск, Вышний Волочек и Вологда («Волок да волок…»).

На волоках вставали большие торговые города. Берестье, современный Брест, лежит на волоке из бассейна Западного Буга в бассейн Днепра.

Путь из варяг в греки

Разнообразны пути, связывавшие разные области Руси, связавшие Русь со всем миром. Но был на Руси главный, самый важный из всех водный путь, ее становой хребет: знаменитый путь из варяг в греки, от берегов Балтики к Черному морю.

Путь этот описан в летописях очень подробно: «Путь из варяг в греки и из грек по Днепру, и верх Днепра до Ловоти, по Ловоти внити в Ильмень-озеро великое, из него же озера потечет Волхов и втечет в озеро великое Нево и того озера внидеть устье в море Варяжское, и по тому морю идти до Рима, а от Рима прити по тому же морю ко Царюгороду, а от Царьгорода прити в Понт море в неже втечет Днепр-река».

Два интереснейших обстоятельства: летописец очень хорошо знает, как надо плыть вокруг всей Европы.

И второе любопытное явление: летописец описывал путешествие с юга на север — как надо плыть от Киева. На практике же киевские купцы как-то не очень часто появлялись на Балтике. Гораздо чаще балтские, варяжские и русские купцы спускались по этому пути с севера на юг.

Летописец отмечает с предельной краткостью: «верх Днепра до Ловоти». Так все просто, понятно. А были между Днепром и Ловатью чуть ли не самые большие, самые длинные волоки в мире. Сворачивали в реку Хмость, приток Днепра. Двадцать два километра тащили ладьи и несли грузы до Каспли — притока Западной Двины. Проплыв по Каспле, выходили в Западную Двину. По этой реке можно было попасть прямо в Рижский залив. Но если плыть не «в балты», а «в варяги», то надо свернуть вверх по течению Западной Двины, и через 40 километров будет новый волок, чуть меньше старого, 18 километров — до реки Куньи, притока Ловати.

Как только ладья отразится в водах Куньи, все хорошо, — с этого места можно только плыть, волоки кончились. Так же все хорошо для плывущего с севера на юг, как только ладья заплясала на волнах Хмости, — худшее позади. Но волоки проходить было неимоверно тяжело; за лето старались перебраться через волоки, чтобы осенью доплыть до Киева. Но если не удавалось пройти волоки быстро или зима падала ранняя, — зимовали на волоках.

На путь из варяг в греки словно нанизаны крупные славянские города — Ладога, Новгород, Старая Русса, Смоленск, Любеч, Киев.

Наверное, это обилие городов на водных путях и волоках вызвали к жизни и славянское название Руси — Гар-дарики, Страна городов. Пусть в городах жил ничтожный процент населения, сами города лепились к речным системам, к крупным рекам. Пусть шаг в сторону от рек и городов, на малые речки — и не будет никаких городов, одна сельская и лесная Русь на сотни верст.

Но иноземец-то сталкивался именно с городами. В первую очередь с ожерельем прекрасных торговых городов, тянувшихся вдоль пути из варяг в греки, по другим речным системам и волокам. В других странах самые прекрасные города окружали жалкие деревни. На Руси деревни оставались скрытыми в притоках крупных рек, за приречными лесами — где-то там, в зудящем комарином мареве, неведомо где. Иноземец видел торговые города, как бы отделенными от села.

В эту городскую Русь из деревень везли все, чем богата и сельская Русь, и Русь непролазных лесов. Города представляли Русь в целом, и Русь оборачивалась для путешественника, купца, даже для наемника Страной городов.

Особенности русских городов

В той части Европы, где сказывалось наследие античности, — в Италии, Британии, Франции, на крайнем западе Германии, кроме крестьян и дворян, жили совершенно особые люди — горожане. Они были лично свободны и состояли в списках свободных граждан своего города. Вне своего города гражданин был так же бесправен, как любой другой человек в феодальной Европе. Но в своем городе он обладал неотъемлемыми личными правами, и город защищал эти права, готовый выступить даже против могущественных феодалов, графов и герцогов. Гражданин выбирал свою власть — муниципалитет, платил налоги. Он имел право знать, как расходуются собранные муниципалитетом средства и какие решения принял муниципалитет.

Феодалы не особенно любили вольные города и старались не давать своим городам гражданских прав. А города изо всех сил старались освободиться из-под власти феодалов и стать вольными. XI–XII века стали временем, когда десятки городов Франции и запада Германии стали вольными городами. Но даже в городах, принадлежащих графам и герцогам, горожане были лично свободны.

Так вот: на Руси не было горожан. На Руси горожане не были особым сословием и не отличались так уж разительно от вольных сельских жителей. Крестьяне в основном были свободны — в той же мере, что и горожане. Горожане чаще были грамотны — сами занятия горожан, особенно торговля, требовали знания грамоты и умения считать. Горожане лучше знали окружающий мир, были подвижнее и активнее земледельцев. Но права и обязанности были одинаковыми у всех.

В этом отношении города Руси ничем не отличались от городов Германии и Скандинавии — по крайней мере, ничем не отличались в IX–XIV веках. Придет время, и в этих странах появятся горожане — такие же, как во Франции и в Италии (а на Руси горожане так и не появятся никогда). Но пока горожан нет нигде во всей Восточной Европе.

Гражданские права, самоуправление через муниципалитет, личная свобода, образ жизни — все это отделяло горожан Европы и от феодалов, и от крестьян. Забитый крепостной имел мало общего с гордым, самоуверенным горожанином. Городской ремесленник или купец и помыслить не мог о том, что город может возглавить сельскую округу, выражать ее интересы.

На Руси город мыслился как выразитель интересов земли. Если город — племенной центр, то он становился символом и воплощением племени. Если речь шла об ОТРП или торгово-ремесленном посаде — такой город был центром всей округи, которая к нему экономически тяготела.

Ученые давно заметили, что «города-государства» Древней Руси [44] очень напоминают античные города-государства — полисы. Действительно — античный полис делился на город и принадлежащую ему территорию — хору. Только в городе была площадь-агора, на которой собиралось народное собрание, именно в городе заседали все выборные органы самоуправления. В городе сходились граждане для решения общих дел, из города выступало ополчение. Но гражданин полиса вполне мог жить и не в самом городе.

В Аттике с ее главным городом Афины было от 30 до 40 тысяч фаждан. Из них не меньше 8 или 10 тысяч жили не в самих Афинах, а в малых городах, вроде Марафона или Элевсина, или в деревнях, разбросанных по хоре, и занимались сельским хозяйством. Но при этом оставались гражданами — могли бывать на народном собрании, избираться в органы самоуправления, смотреть представления в театре, принимать участие в жизни полиса. Этому помогали и размеры полиса — ни один населенный пункт Аттики не был удален от Афин больше, чем на 3035 километров. Даже по скверной сельской дороге — день пути.

Есть, конечно, и существенная разница — граждане Аттики объединялись общими правами. Граждане противостояли не только иноплеменникам, но и рабам, и свободным негражданам, которые жили в тех же Афинах или в той же хоре.

Жители русских земель объединялись местом жительства и традицией — то есть, уж простите, скорее общим бесправием, нежели общими правами. Но было и общее; главное общее в том, что город был центром земли. Как центр полиса!

Но были и общие права. Собираясь на вече, горожане не отказывали в участии и лично свободным жителям других сел и городков. Вече мыслилось не как орган управления только одним городом, — но всей землей. Муниципалитет Орлеана или Милана, даже столиц независимых итальянских княжеств — Вероны или Флоренции, никогда и не подумал бы объявить себя правительством всей округи. Вече Полоцка и Новгорода решало не только и не столько проблемы города, сколько проблемы всей Полоцкой земли и Новгородского княжества.

В свободных, управлявшихся сами собой городах Европы формировалась особая культура — отличная и от дворянской, и от крестьянской. На Руси город оставался местом жизни людей, которые по своему образу жизни, системе ценностей и поведению мало чем отличались от крестьян.

В спорах о сущности феодализма ученые порой затрагивали и эту проблему: возможен ли вообще феодализм вне аграрных отношений, сельскохозяйственной ренты и собственности на землю. А. Я. Гуревич — убежденный сторонник того, что феодальные отношения возможны при собственности решительно на что угодно. Он приводит пример того, как феодом стал… публичный дом в Париже.

Это был самый натуральный феод — то есть собственность, которую французский король давал во временное пользование своему вассалу. Вассал вкладывал свои руки в руки короля, преклонял левое колено, король плашмя бил его вложенным в ножны мечом, произнося ритуальную фразу: «Снеси этот последний удар, но ни одного более»… все, как и полагается. А потом вассал вступал во владение этим публичным домом и получал с него доход, пока они с королем не поссорились. Владелец этого феода должен был являться на зов короля, выставляя трех тяжело вооруженных всадников [45.С. 134].

Не в добрый час привел этот пример Арон Яковлевич Ох не в добрый… Потому что тут же нашлись оппоненты, и в том числе такие, как Игорь Яковлевич Фроянов. «Единственное, что доказывает приведенный пример, — писал Игорь Яковлевич в споре, — это что отношения внутри указанного публичного дома предельно далеки от феодальных производственных отношений» [46. С. б].

Сила аргументации Фроянова поистине потрясает, но городские жители Руси — это прекрасный пример того, что можно заниматься вполне «городскими» профессиями, ремеслом и торговлей (и заниматься весьма успешно), но при этом оставаться по своей психологии людьми аграрно-традиционного общества. Русский горожанин и IX–XIII веков, и гораздо более поздних периодов истории Руси жил, одевался, думал, строил свою жизнь почти так же, как богатый крестьянин. И осмысливал мир в тех же самых категориях.

Глава 6

Государства Руси

Первые государства

Арабские путешественники и географы — Ибн Фадлан, Ал-Джанхани упоминают о государствах славян, которые существовали еще в VIII веке, до завоеваний Рюрика и его потомков: о Куявии, Артании и Славии.

Артания — это, вероятно, Причерноморская Русь, Тмутаракань.

Куявия — ясно, Киев (если, конечно, не страна куявов на Средней Висле).

Славия арабских и персидских авторов — это, скорее всего, государство словен ильменских.

Если Куявия — Киев, то получается — два эти государства возникли на пути из варяг в греки и, что характерно, — как раз в тех местах, где «путь» выводит к границам славянского мира. А Артания — Тмутаракань тоже лежит на окраине мира восточных славян.

Мусульмане не упоминают государства волынян — может быть, оно расположено слишком далеко к западу от них. Но и это государство лежит на крайнем западе Руси, на границе обитания восточных славян.

Это «окраинное» положение первых государств доказывает — государственность восточных славян и Руси вызревала вовсе не в центре страны, была следствием развития не ее сельского хозяйства и народных промыслов.

Тут может быть два объяснения: одно из них — это «оборонный» характер государства: мол, русских вечно все обижают, им приходится обороняться. Особенно сильно «они все» давят на окраины, там вырастают государства. Такое суждение просто принципиально неверно — в смысле, оно неверно не по каким-то идеологическим или нравственным соображениям. Это мнение неверно фактологически, оно не подтверждается реальными обстоятельствами жизни Руси.

Во-первых, славянские племена порой воевали друг с другом даже более жестоко, чем с иноплеменниками. Почему же государство не возникло от войн древлян с северянами? Во-вторых, и на севере Руси, и на западе не было таких уж страшных врагов, против которых требовалось объединение. Западнославянские племена, в VIII–IX веках постепенно формировавшие будущую Польшу, совершенно не враждебны племенам белых хорватов и волынян. Королевство Польша и Венгрия XI–XIII веков так же мирно уживаются с Галицко-Волынской Русью. А государство возникает!

Так и на севере. Нет ни одного достоверного свидетельства нападения варягов на города Руси. Наука не знает ни одного русского города, погубленного нашествиями скандинавов. С финноуграми славяне вообще живут с меньшим числом конфликтов, чем друг с другом. А древнейшее государство на севере — вот оно.

Второе объяснение — это «торговый» характер древнейшего русского государства. В торговле появляется пресловутый «прибавочный продукт» — те материальные ценности, которые можно изъять у владельца и потратить на какие-то общие цели. Торговля требует организации не одной фирмы или торгового дома — а в масштабах городов и стран. Она требует управления финансами, создания денежной системы — а это не масштаб самой огромной торговой компании и не предмет договора даже самых могущественных богачей.

О том, какую роль играла торговля на Руси, говорит такой факт: на Руси никогда не существовало права захватить иноплеменника и зарубежного торговца. В германском праве оно есть и носит очень выразительное название Wildfang — то есть «поимка дикого». Согласно Wildfang'y, община и государство обязаны охранять жизнь, свободу и имущество только члена общин и государств, которые заключили договор с данной общиной и государством. Если договора нет, то этот человек — «дикий», Wild, и его вполне можно убить, продать в рабство, а имущество его присвоить.

В Германии такой закон был; на Руси — не было. По-видимому, для Руси было важнее передвижение купцов и их товаров.

Наконец, торговля требует обороны, умения отбиться от множества жадных рук, которые тянутся к чужим богатствам. Трудно судить о политике Артании или Куявии VIII века — для этого мы слишком мало знаем. Но возникает тут одна ненавязчивая аналогия…

Невольная аналогия

Вся эта повернутость восточных славян на торговлю невольно напоминает, как возникло первое государство и у западных славян. В IX–X веках рождаются польские и чешские государства, отдаленных потомков которых мы уже хорошо знаем. Но в VII веке у этих государств появляется предшественник: некое «государство Само». Некоторые ученые считают его не государством, а племенным союзом, — но в любом случае, это первое надплеменное объединение западных славян. И основал его торговец по имени Само.

Само — торговец-франк. Впрочем, многие называют его и славянином, который жил среди франков и знал их язык. Что такое славянское происхождение Само — исторический факт или желание придумать себе «правильного» предка, — не знаю. Но в любом случае, славянин или франк — но он торговец.

Само торговал в землях славян и в 623 году возглавил восстание славян против кочевников-аваров. Победив аваров, славяне избрали Само своим князем. Само оказался неплохим князем: он объединил славян на территории Чехии, Словакии, Моравии; в его государство вошла часть земель словенцев и хорватов, часть земель лужицких сербов.

Само успешно воевал с аварами и франками, вторгался в пределы Франкского государства и Тюрингии, а в 631 году разбил союз франков, лангобардов и алеманнов. Побежденные племена Само облагал данью, а сбывал эту дань в Византию — это давало необходимые средства, чтобы отбиваться от врагов и облагать данью все новые племена.

После смерти Само в 658 году его государство развалилось. У него были две черты, объединявшие его с древнейшими государствами восточных славян: это государство возникло на славянском пограничье; и создал его бывший торговец.

Видимо, и для западных славян торговля играла особую роль объединителя. Ведь без необходимости торговать люди оказывались разобщенными по своим углам. Это вам не запад и не восток, где всем тесно и где всех всем всегда видно. Это непроходимые славянские леса, где можно жить, месяцами и годами не видя других людей. Вот только соли в этих лесах нет, а так все совершенно замечательно.

Скорее всего, с экономической точки зрения, первые государства восточных славян были примерно такими же. По крайней мере, совершенно достоверно известно, что организация международной торговли — одна из первых задач, которые решает Киевское государство в IX–X веках.

Киевская Русь — торговая фактория Рюриковичей

Действительно — не успели Аскольд и Дир залезть на престол князей Киева, «прихватизировать» честь, которая им вовсе и не полагалась, как они начинают войны с Византийской империей. В 864 году они стали киевскими князьями, а уже в 866-м состоялся первый поход на Константинополь.

Чем закончился этот поход и что вообще надо было в Константинополе Аскольду и Диру, — Бог весть, об этом летопись не сообщает. Но вот что было нужно в Константинополе князю Олегу, — это уже известно хорошо.

Аскольд и Дир не были вассалами Рюрика. До 882 года Новгород и Киев существовали сами по себе, как два независимых государства. В 882 году Олег создал единое Киево-Новгородское княжество под управлением одной династии. Идя из Новгорода по пути из варяг в греки со своим многоплеменным воинством, Олег сначала овладел городами Смоленском и Любечем и поставил там своих людей.

Говоря попросту — в 882 году объединилась вовсе не Русь. Большая часть племен восточных славян, иже еще и Русь рекомые, не были объединены в государстве потомков Рюрика. Единственное, что объединилось в 882 году, — так это путь из варяг в греки. Ядро будущей Киевской, а вернее — Киево-Новгородской Руси — этот водный путь, этот стержень от Балтики к Черному морю. Уже позже на этот стержень окажутся «нанизаны» все племенные союзы славян и многие племенные союзы угрофиннов.

В 907 году Олег идет на Константинополь. В летописном рассказе об этом походе слишком много фантастического, чтобы принимать весь рассказ полностью всерьез. И ладей у Олега было две тысячи, войска больше 100 тысяч человек, — уже фантастика. И якобы Олег вел на Византию вятичей (а они вовсе и не входили тогда в его государство), тиверцев и уличей (а с ними Олег воевал, они не признавали его власти).

Уже в Византии Олег велел поставить корабли на колеса, и, когда ветер надул паруса, корабли лихо побежали на этих колесах, до полусмерти напугав греков. И пытались лукавые, хитрые греки вынести еду и питье для русского воинства, но вещий Олег, умевший видеть скрытую суть вещей, велел не пить и не есть. Разумеется, Олег был прав — еда и питье были отравлены.

Византийские источники как-то не сообщают ничего ни про корабли на колесах, ни про попытки отравить разом все русское воинство. То ли греки, как и полагается невероятно хитрым и подлым людям, попытались спрятать концы в воду, то ли все-таки это фантастика. Все же Византия находилась на совершенно другом уровне общественного развития, чем Русь. В византийских документах куда последовательнее отделяли скучные факты от романтических преувеличений. Да и подчеркнуть лишний раз способность Олега к ясновидению не входило в задачи византийцев. Кстати, число русских воинов византийские летописцы тоже называют реалистичное: около 30 тысяч человек.

Но выдумки выдумками, сказка сказкой, а вот грабеж грабежом. Даже М. В. Ломоносов, очень любивший представлять славян ангелоподобными созданиями, писал весьма красочно: «Тогда по выходе с моря устремилось войско олегово на разграбление, по древнему военному обычаю, многие домы и церви расхитили, пожгли, людей иных порубили, иных вешали, иных в воде топили и мучали разными томлениями» [47. С. 62–63].

Греки предложили русам дань — по восемнадцати гривен на каждого пришедшего. Дань была дороже награбленного, это была выгодная сделка. Но еще дороже, дороже всего был заключенный торговый договор…

По договору, не только послов Руси, но и русских купцов содержала византийская казна. Купцов, правда, только в течение полугода… Но это тоже совсем неплохо. И послов, и купцов византийская казна снабжала всем необходимым на дорогу до Руси. То есть купцы фактически были приравнены к послам, так получается. Вот те, кто приходил не для торговли, к послам не приравнивались, и содержание им не выдавалось.

Но самое главное: было сказано, что купцы «да творят куплю, якоже им надобе, не платиче мыта ни в чем». Мыто — это торговая пошлина. Русские получили право торговать в Византии без пошлины.

Заключив договор, византийцы целовали крест, а языч-ники-русы клялись языческими богами.

По легенде, Олег, уходя из Византии, прибил к воротам Константинополя свой щит. Об этом современные историки говорят порой как о невероятно героическом акте — мол, оставил вот такую память, знай наших! В духе Карамзина: «В знак победы Герой повесил щит свой на вратах Константинополя» [6. С. 105].

Нет, это сделано не в знак победы, а в знак дружбы. Щит прибивали к воротам дружественного государства как свидетельство мирных намерений, и обычай это скандинавский.

В 911 году подписали новый договор с Византией, и это был очень своеобразный договор: главные его пункты посвящались торговле. Но не только — в этом договоре стороны обещали не грабить разбившиеся суда, а помогать потерпевшим кораблекрушение, обещали возвращать друг другу беглых рабов, договорились о порядке наказаний за совершенные друг против друга преступления. Оговаривался и порядок службы русов в византийских войсках.

С этого бы и начинать — казалось бы, вот объект приложения сил государственного мужа. Но начиналось-то с торговли, и не удивительно. Потому что самыми крупными оптовыми купцами в Византии были сами же киевские князья.

В ноябре, когда встанут реки, князь и его дружина ехали по покоренным ими землям, собирали дань. Вернуться старались до марта-апреля, до весенней распутицы. А с весенним половодьем — в путь! Собранную дань сбывали в Византию по этому южному отрезку пути из варяг в греки: от Киева к Константинополю.

Сами князья, конечно, не ездили в Византию, но принимали меры для безопасности купцов и их грузов. Путь ведь и правда был опасным, особенно на знаменитых порогах Днепра.

Порогов было семь. Русло Днепра тут сжималось между скальными выходами, ширина реки уменьшалась до 340 метров. Вода бешено мчалась меж берегов, скалистые островки и гряды камней перегораживали реку. При низкой воде Днепр становился непроходимым для любых судов, кроме разве что маленькой лодки. В полную воду можно было почти везде проплыть вдоль берега. Только в одном месте, на пороге Неясыть, даже в самом благоприятном случае надо было перетаскивать грузы. Недалеко, всего 600 шагов — но перетаскивать.

Купцы плыли по реке, проходили пороги… Известны случаи, когда войско киевских князей следовало за ними по берегу. Если нет — купцы брали с собой охрану, профессиональные воины стерегли товары и самих купцов на волоке. Печенеги, не пытайтесь устроить засаду! Не вы ходили на полюдье, не вы собирали дань, не берите чужого!

Даже южнее порогов приключения не кончались: часто кочевники следовали за судами по берегу Днепра, а потом и вдоль берега моря. Во время бури тяжелогруженые, пузатые суда купцов удобнее всего было бы вытащить на берег — ведь эти корабли не имели еще большого киля, который мешал бы их вытащить. Так поступали греки во времена Гомера, так поступали викинги со своими «драконами моря». Так поступили бы и русские купцы — но ведь кочевники только и ждали подобного варианта. Если буря прибивала суда к берегу — купцов и команду убивали или уводили в рабство, груз грабили и присваивали.

Южнее устья Дуная кочевники не смели заходить — там простиралась уже имперская земля. Но и тут разбившийся корабль вполне могли разграбить. И в те времена, и много позже жители морских побережий считали своей собственностью все, что выбрасывало море, — в том числе и суда, потерпевшие кораблекрушение. После договора 911 года хотя бы эта часть пути, южнее устья Дуная, сделалась безопасной.

Договор о том, что византийцы не будут грабить разбившиеся корабли, — само по себе явление совершенно потрясающее. Потому что грабеж кораблей в средневековой Европе был не преступлением — «береговое право» признавалось официально. Властитель побережья имел право забрать себе все, что выбросили волны на берег, а команду, пассажиров и самого капитана мог обратить в рабство.

Этот закон в Италии отменен только в XII веке, в Англии и во Фландрии только в XIII — причем первоначально только по отношению к ганзейским купцам. Во всей же Европе отказ от «берегового права» произошел лишь к XVIII веку. Еще в XVII столетии бароны на острове Саа-ремаа в бурные ночи вывешивали на башнях замков фонари: авось шкипера спутают фонарь с фонарем маяка, направят корабль на камни и разобьются!

А тут — отказ от «берегового права» в X веке!

Удивительно ли, что купцов по договорам Руси с Византией приравнивали к послам? Ведь купцы торговали тем, что собирали князья и с чего жили сами князья и их дружина. А что? Вполне даже государственное дело. Одни грабят покоренные племена, другие сбывают награбленное в Византию. Нормальное разделение труда.

Тридцать лет торговая фактория «Рюрик и сыновья» работала без перебоев — с 911 по 941 год. В 941 году князь Игорь опять пошел на Константинополь.

Мы мало что знаем о причинах, по которым князь Игорь снова начал походы на Византию. Сами византийцы объясняют походы Игоря обыкновеннейшим желанием пограбить. Современные историки предполагают, что византийцы плохо выполняли условия договора 911 года — Игорь хотел освежить их память старым, до сих пор существующим в уголовной среде способом. Только в наше время «забывшему» про долги братва вставляет в задний проход кипятильник. В X веке кипятильников еще не изобрели, Игорь при всем желании не мог проделать такую штуку с византийским императором. Ему пришлось организовывать обычнейший разбойничий поход. Но вообще-то у нас слишком мало данных, чтобы делать какие-то выводы.

Поход оказался крайне неудачным: у входа в гавань Боспора русские суда были сожжены греческим огнем. Что это за штука, греческий огонь, до сих пор не знает никто. Греческий огонь горел даже под водой, одна капля его прожигала человека насквозь… Если, конечно, это не легенды. На русских действие этого страшного оружия произвело неизгладимое впечатление. Немногочисленные вернувшиеся уверяли даже, что греки обрушили на них небесные молнии, испепелив суда.

И в наше время, и тогда летописцы и историки знали лучше современников и свидетелей, что они видели «на самом деле». Современные историки совершенно точно знают, что никакого Господнего гнева быть не может, молнии в людей и корабли не шарахают, такого не бывает — все это грубые предрассудки отсталого и серого народа.

Нестор и его современники не были в этом так уверены, но не могли же они признать: Божья кара обрушилась на одного из основателей государства? В общем, очень темная история.

В 944 году собрали новый поход, он оказался удачнее. Теперь Игорь вел ополчение всех покоренных Русью племен, наемные дружин варягов и печенегов. Император Цимисхий послал к Игорю со словами: «Не ходи, но возьми дань, какую брал Олег, прибавлю и еще той дани». Игорь принимал решение не сам, он посоветовался с дружиной. Дружина думала и приговорила: «Чего боле хотеть — не бившись, взять злато и серебро, и паволоки?[20] Кто знает, нам ли, им ли одолеть? Не по земле ходим, по глубине морской».

Игорь послушался своей дружины, взял дань и вернулся.

В 945 году заключили новый торговый договор, но уже на менее выгодных условиях, чем в 911 году: отныне русские купцы не могли зимовать в Византии. Сделав свои дела, они должны тут же возвращаться домой. Киевские князья обязались не нападать на Херсонес. Который сами называли Корсунью. О беспошлинной торговле речь уже не шла.

Невольно возникает мысль — может быть, Игорь сделал ошибку, взяв дань? Готовность принять откуп вызывала довольные улыбки на лицах византийцев, но вызывала и пренебрежение. Рэкетир, который становится главой «охранной службы», выгоднее главе фирмы, и выгода эта взаимная. Но бояться его перестают.

Система работала и после 945 года: полученное на Руси захватчики сбывали в Византии.

Сбыт награбленного

В зимнее время князья разъезжали по уже покоренным племенам, собирали дань. Позже, при княгине Ольге, населению дадут «уроки» — то есть определят размер дани. Ольга создаст погосты — укрепленные дворы княжеских приказчиков, на которые местное население может съезжаться, отвозя дань. Так Ольга начала превращать дань с покоренных племен в налог, собираемый с подданных.

Но до Ольги все было не так, все было грубее и проще: дань. Одним словом называли то, что вырвали у византийских императоров, и то, что получили на самой Руси. И правда — чем отличаются в этом смысле вожди древлян или радимичей от императоров Византии? А ничем. Русь завоевывает и тех и других, принуждает к уплате дани. Лучше платить, чем погибнуть. Лучше отдать кошелек, чем жизнь, — вся мораль.

До 970-х годов князья сами ездили на полюдье, то есть на сбор дани. Разве что поручали самым видным, самым приближенным дружинникам собирать для себя дань в том или ином месте. Дань была тем, что завоеватели отнимают у завоеванных.

В 882 году только одно племя южнее волоков из Лова-ти в Днепр платило Олегу — поляне. Остальные племенные союзы жили сами по себе (волыняне и дулебы, например) или платили дань хазарам. Олег сказал радимичам и северянам: «Не дайте хазарам, но мне дайте». Трудно сказать, в какой степени добровольно, но радимичи и северяне стали платить дань Олегу. Древлян Олег тоже заставил платить себе дань. Он пытался заставить платить дань еще уличей и тиверцев, но они воевали с Олегом и платить дань не захотели.

Сегодня мы называем Русью всю территорию, на которой обитали племена восточных славян. Это справедливо не для любой эпохи. Известно время, когда последнее восточнославянское племя — вятичи начали платить дань Киеву. Это 964 год. С этих пор уже все восточнославянские племена подчинялись киевскому князю и входили в Древнерусское государство. А во времена Олега только шесть племенных союзов из двенадцати входили в Русь, да и то непрочно.

Летопись говорит о том, что Олег «примучил» радимичей и что они платили ему дань. А под 984 годом, уже в эпоху князя Владимира, сообщается о покорении радимичей киевским воеводой по кличке Волчий Хвост.

В 911 году Вещий Олег умер. Летопись сообщает о его смерти красивую сказку, использованную А. С. Пушкиным в «Песне о вещем Олеге». Якобы язычники-волхвы предсказали Олегу смерть от собственного коня. Олег немедленно расстался с конем и лишь через четыре года о нем вспомнил. Конь, как оказалось, давно умер. Тут Олег и захотел посмеяться над волхвами, да напрасно:

Из мертвой главы гробовая змея,

Шипя, между тем выползала.

Как черная лента вкруг ног обвилась,

И вскрикнул внезапно ужаленный князь.

Так ли было, или легенда про волхвов придумана позже — захотелось связать смерть Вещего Олега с чем-то эдаким… мистическим… не знаю.

Во всяком случае, скончался Олег в 911 году. А в 913 году древляне отказались платить дань Киеву, пришлось их «примучивать» еще раз. К 940-м годам уличи начали платить Киеву дань — завоевал их воевода Свенельд, по легенде, служивший еще Рюрику.

Но в 945 году снова восстали древляне. По словам летописи, виноват в этом был сам князь Игорь больше всех. Дружина, если верить летописцу, сказала князю: «Отроки Свенельда изоделися оружием и одеждой, а мы наги…» «Отроки Свенельда» — это, понятно, дружина Свенельда — награбили у уличей, а воинам Игоря завидно. Немного менее понятно насчет наготы… Всего год назад, в 944 году, Игорь получил огромную дань в Византии, какая уж там нагота. В общем, классическое: «братва голодает…».

Но Игорь послушался соратников — то ли самого обуяла жадность, то ли слишком был зависим от дружины. В результате Игорь с дружиной крепко пособирал дань в столице древлян, в Искоростене. Порой не обходилось и без насилия. «Изодевшись» награбленным оружием и одеждой, дружина возвращалась в Киев. Сам же Игорь решил вернуться еще раз с «малой дружиной». Видимо, самому Игорю было еще мало, а ведь если собирает дань малая дружина, каждому больше достанется.

Тут-то и лопнуло терпение у древлян, и они во главе со своим князем Малом сказали: «Если повадится волк по овцы, то вынесет все стадо, пока не убьют его; так и этот, если не убьем его, всех нас погубит». Древляне наклонили два дерева, привязали каждую ногу князя Игоря к деревьям и отпустили. Князя разорвало надвое.

Древляне же решили поженить овдовевшую княгиню Ольгу и своего князя Мала, послали к ней сватов. Л что? Вполне разумный поступок по понятиям родового общества. Даже некоторая справедливость: мы твоего мужа убили, но против тебя лично ничего не имеем, дадим тебе нового мужа, даже получше.

Месть Ольги древлянам стала одним из самых ярких эпизодов в истории Древней Руси. Пересказывать эту историю не хочется. Во-первых, сюжет Ольгиной мести легко найти в любой книге о Древней Руси: у Карамзина, Соловьева, Рыбакова [5; 6; 8], даже в хорошем школьном учебнике [2. С. 27–28].

Во-вторых, эта история красочно описана во множестве художественных произведений; лучше всего, пожалуй, у Веры Пановой [48. С. 18–30]. Жаль, что повести В. Пановой о Древней Руси почти забыты.

В-третьих, рассказывать еще раз эту историю мне просто неприятно: уж чего только не проделывала озверевшая Ольга с послами Мала и со всеми древлянами: послов-сватов и живьем сжигали, и живыми закапывали. Древлян резаки и топили в реках сотнями, Искорос-тень сожгли дотла, кровь текла ручьями на погребальном кургане Игоря.

Наверное, это очень назидательная история и для людей родового общества — вот как надо мстить, и для всей эпохи патриархальной семьи — как пример супружеской любви и верности. Да еще и выраженный в такой простой, не требующей особых размышлений форме.

Что характерно: летописец откровенно восхищается зверством Ольги, ее жестокостью, коварством, упорством в пролитии крови. Есть в этом и мужское удовольствие при виде супружеских качеств Ольги (она осталась одна до конца своих дней), и демонстрация могущества, жестокости Древнерусского государства.

На заре всех государств племенную вольницу приходится ломать, силой и страхом заставлять вчера еще вольных людей признавать дисциплину, нести повинности, подчиняться. Отсюда чудовищная жестокость наказаний, совершенно чрезмерные кары за малейшее нарушение требований государства. Есть в этом описании согласие с принципом кровной мести. Убили «они» «нашего»? Необходимо перебить побольше «ихних», — чтобы знали и в другой раз боялись. Все это в летописи есть.

Но имеется в восторгах летописца и некое противоречие… Потому что незадолго до описания мести Ольги есть и рассказ о хороших полянах, которые, по его мнению, имели обычаи красивые и правильные. Поляне противопоставляются гадким диким древлянам, которые жили «звериным обычаем», умыкали жен во время плясок, а самое ужасное — не хотели носить сапог из кожи. Вы себе таки представляете? Кожи у них в земле сколько угодно, а они сапог шить не хотят, ходят в лаптях!

Описание «звериных обычаев» и дикости древлян после живописаний Ольгиной мести выглядит особенно комично. Русская православная церковь канонизировала святую Равноапостольную Ольгу как одну из первых распространителей христианства на Руси. Как сочетается святость с кровной местью, с закопанными живьем послами — трудно объяснить.

Из летописи легко вывести подтверждение — дань не имела четкого размера, брали «сколько получится».

А кроме того, получается — ведь летописец вовсе не считает древлян дорогими сородичами! Древляне для него — это вовсе не «мы», это «они». Наряду с печенегами и византийцами.

Действительно, кто сказал, что на заре Руси все племена считали себя русью? Древляне так вовсе не считали. Тем более не считали уличи и тиверцы, воевавшие с Олегом и Игорем, тем более не считали вятичи, «примученные» только Святославом.[21]

До 964 года южнее волоков из Ловати в Днепр Русь тянулась узкой полосой вдоль Днепра — по обеим сторонам пути из варяг в греки. А на приличном расстоянии от Днепра никакой Руси не было и в помине.

Византийский император Константин Багрянородный в X веке писал, что лишь киевский регион назывался Русью. Все остальное являлось «окраиной Руси» (ехо Rossia), состоящей из славянских племен, которые платили дань киевскому князю» [35. С. 39].

На картах 3 и 4 как раз видно — как целых сто лет увеличивалась Р^сь, прирастала вольными племенами.

Дата призвания Рюрика -862 год — условная дата начала Руси. Но даже и 882-й, год объединения пути из варяг в греки Олегом, — тоже очень условная дата.

От грабежей — к управлению

На середину X века приходится очень значительный поворот в истории Древней Руси.

Во-первых, на Руси появляются первые князья со славянскими, а не с варяжскими, именами: Святослав и Владимир.

Во-вторых, династия Рюрика заканчивает завоевание всей Руси — при Святославе. Теперь Русь — это действительно все славянские племена и многие финно-угорские.

В-третьих, устанавливается регулярное обложение подданных налогами. Ольга установила «уроки» — то есть размер дани. Раньше брали, сколько могли взять, — как Игорь в Искоростене например. Теперь дань, отбираемая у побежденных, плавно переходит в налог, взимаемый с подданных.

В-четвертых, изменяются отношения Руси с Византией.

В 957 году Ольга впервые едет в Константинополь, где принимает крещение. И не просто так себе принимает: ее крестным отцом становится сам император!

В 967 году начинаются вторжения Святослава в Византию, его попытки основать на Дунае новый город Переслав, завоевать земли южных славян и создать с ними единое государство.

Попытки оказались неудачны, но ведь изменяется сам характер войны. Олег и Игорь устраивали разбойничьи набеги, Святослав пытается вести регулярную войну, основывать города, расширять державу потомков Рюрика. Другой совершенно масштаб.

Так же масштабно действует и сын Святослава Владимир. Крестил Русь? Да, но на каких условиях крестил! В 988 году Владимир захватывает Херсонес, который русские называют Корсунью. Захватил и направил императорам Византии Константину и Василию такое вот вежливое письмецо: «Слышал, что имеете сестру девицу. Если не отдадите ее за меня, то сделаю столице вашей то, что сему городу сделал».

Ну что ж… честное предупреждение. Герои «Крестного отца» называют такого рода послания «предложение, от которого невозможно отказаться». Императоры и не отказались… Наверное, они очень хорошо представляли себе возможные последствия, если откажутся. Императоры только просили Владимира приехать в Константинополь — мол, надо же познакомиться с дорогими будущими родственниками. И обвенчаться в Софийском соборе будет совсем даже неплохо…

Вот на эти предложения Владимир ответил категорическим отказом! Он потребовал (хотя и в вежливой форме) доставить царевну Анну в Херсонес. Что и было сделано, после чего Владимир крестился, получив в крещении христианское имя Василий. Он женился на Анне по христианскому обряду, но сохранил при этом выводок других жен, с которыми был женат по обряду языческому или вообще не утруждал себя формальностями.

Историки давно считают, что Владимир действовал так вовсе не из самодурства и не из природной жестокости. Он делал важное государственное дело: поставил периферийную дикую Русь на равных с громадной и древней Византийской империей.

Его отец Святослав вел с Византией большую серьезную войну — не устраивал разбойничий набег за добычей, как дедушка Игорь, а воевал уже всерьез. И все-таки Святослав оставался варваром, вторгшимся в пределы империи. Мало ли их было, варваров? Гунны, авары, готы, гепиды, печенеги… Ну еще один варварский царек. Славяне даже завоевали часть имперских земель и поселились на них навсегда. А потом тюркское племя болгар прочно завоевало часть отхваченных славянами земель и устроило на них свое государство.

Бабушка Ольга крестилась, но даже при том, что крестным отцом Ольги был император, получалось — Византия главнее и важнее. Византия дает, а Русь принимает христианство. Этот нюанс прекрасно был понятен современникам, и Византия совершенно откровенно требовала от Ольги подарков, услуг, знаков внимания.

Владимир хочет крестить Русь. Но если он попросит Константинополь об этой маленькой услуге, — Византия будет попросту считать его своим вассалом, неравным союзником. Русь будет должна за крещение не только при Владимире, а, пожалуй, еще несколько поколений.

Ну, так Владимир не просто крестил Русь, он сделал это при таких обстоятельствах, чтобы сама мысль о зависимости не могла бы прийти в голову. Приставил нож к горлу священнику и вежливо так просит: «Батюшка, окрестите меня!»

С конца X века прежний разбойничий порядок даже не то что исчезает… Он скорее делается частью более широкого государственного порядка на Руси. Дань собирается, собранное продается в Византию, но на престоле сидят люди со славянскими именами, и они уже не считают Южную Русь своей добычей. Сама же Русь становится частью христианского мира, и притом вовсе не подчиняется Византии.

988 год сияет в русской истории как дата крещения Руси…

Позволю себе считать этот год годом, когда Русь окончательно перестала быть торговой факторией Византии.

Глава 7

Две Руси

Две части одной страны

Разумеется, Северная Русь тоже платила дань. Словене, кривичи, меря платили дань… Но платили в совершенно другой форме, чем это делалось на юге. Не проходило полюдье, не ездили по городам и весям вооруженные дружинники, не выколачивали из населения все, что можно продать в Византии. На Севере не доходили до отчаяния, не убивали князей, возвращавшихся за новой порцией дани.

Северная Русь платила князьям, платила много — две тысячи гривен, то есть 400 килограммов серебра в год. Огромная сумма даже для наших времен. Но на Севере давно уже дань стала обычнейшим налогом, а не ограблением побежденного. На что имелись сразу две причины: моральная и материальная.

Моральная состояла в том, что именно Северная Русь призвала династию Рюрика. Считать Рюриковичей своими князьями по выбору имели право четыре племенных союза — два славянских (словене ильменские и кривичи), два финноугорских (весь и чудь). Но ведь и князья из династии Рюрика считали эти племенные союзы самыми «своими» и самыми надежными.

Судя по многим признакам, князья Древнерусского государства относились к Северной Руси примерно так же, как французские короли относились к Иль-де-Франсу — буквально «острову французов». На этой небольшой территории сложились и французский этнос, и французская государственность. Отсюда Франция постепенно расползалась, завоевывала сначала совсем родственные Овернь и Шампань, потом более далекие Лангедок и Прованс, совсем чуждую французам кельтскую Бретань…

Материальная причина состояла в том, что волочить через волоки собранную дань было трудно, дорого, да к тому же и не очень надо. Ведь из Новгорода и Ладоги водные, удобные пути вели на запад, в Данию и Германию, во Францию и Британию, в Скандинавию и в земли фризов, будущую Голландию. Зачем долго и трудно везти в Византию, если сбыть можно и поближе, а князю отдать серебром? Так и удобнее, и легче, и выгоднее — ведь если отдавать шкурки бобра или куницы, то учитывается их стоимость на Руси… Низкая стоимость. Князь все равно загонит шкурку в Константинополь и получит другую цену, высокую; разница пойдет, конечно, князю.

Если продать те же шкурки в Дании, а князю отдать серебро… Тогда, конечно же, часть серебра останется в руках предприимчивого человека. Разницу тогда получит он и все те, с чьей помощью он будет доставлять шкурки в Данию. В результате часть жителей Севера станут гребцами на кораблях, корабелами, купцами, писцами, кузнецами, выковывающими якоря. И так далее, и тому подобное.

Конечно, две тысячи гривен доставлялись в Киев не обязательно в виде слитков серебра и монет. Какие-то ценности имели свою товарную стоимость, и притом в Киеве совсем другую, чем в Константинополе. Можно было отдавать товар в счет денег — во все Средневековье это была обычнейшая практика.

Но все же Север по-другому платил дань, и это совершенно принципиально. Учтем еще и северный тип ведения хозяйства… Богатство Новгорода более стабильно. Оно держалось на внутренних источниках, а не на полюдье и поборах.

Вот и получается, что Северная и Южная Русь — это не только самостоятельные центры государственности, из слияния которых и родилось Древнерусское государство. Это области с разной экономикой, разными типами общественных отношений, разными способами управления. Даже княжеская власть проявляется по-разному в этих двух областях.

Северная Русь имела экономику более свободную, более гибкую, более сложную, чем Южная. Северная Русь была независимее и активнее. Северная Русь развивалась без таких рывков и крутых поворотов, как Южная.

В истории бывали и другие государства, состоявшие из разных исторических областей. Самый известный пример — Древний Египет, фараон в котором даже на троне сидел в особой шапке-тиаре. Одна половина тиары была красная, другая — белая. Одна символизировала Верхний Египет, узкую долину Нила, зажатую между песков. Другая половина символизировала Нижний Египет, дельту Нила с ее пастбищами и стадами.

У русских IX–XIII веков не было особых сомнений в том, что их страна состоит из двух разных частей, с разной природой и с разными условиями жизни.

Какая из этих двух частей «главнее»? Как-то всегда полагалось считать, что «главнее» южная часть. Так считалось в Российской империи, так (и даже с большей уверенностью и силой) считалось в СССР. Но так считали далеко не все на Древней Руси.

Две столицы

Свита играет короля, а столица представляет всю страну — старые истины. Киев и Новгород — два самых крупных, самых значительных, самых богатых и сильных русских города IX–XIII веков. Каждый из них воплощает «свою» часть Руси, северную и южную. По облику этих городов можно судить и о странах.

Читая учебники по истории, легко сделать вывод, что Киев был город огромный и замечательный, а Новгород — так себе, один из важных, значительных русских городов… Но очень, очень уступает Киеву во всех отношениях.

Но такой вывод был бы глубоко несправедливым.

Новгород IX–XIII веков практически не уступает Киеву размерами, богатством, численностью населения и красотой. Судите сами: население Киева в X–XI вв. — порядка 10–12 тысяч человек. Новгорода -7–8 тысяч. Вполне сравнимые величины [49].

Если о богатстве… Киев был богаче в том смысле, что в нем жила княжеская династия.[22] Но в Новгороде гораздо больше богатств было сосредоточено в руках рядовых, «простых» людей. Богатства династии и высшей знати хранились не в Новгороде, а в Киеве. Но новгородец был богаче киевлянина. И не только в том смысле, что накопил больше богатств — новгородец лучше умел зарабатывать. Он был свободнее, самостоятельнее, активнее.

Город, столицу, характеризуют громадные и прекрасные архитектурные сооружения. Сравним два Софийских собора в Новгороде и в Киеве! Оба эти собора построены в откровенном подражании другому собору — храму Софии в Константинополе. Существует еще версия, что новгородцы собезьянничали с киевлян, попытались дотянуться до киевских образцов.

Насчет того, кто у кого обезьянничал… Стоял в Новгороде до конца X века деревянный храм с тринадцатью главами. Главы церквей — это вообще типичный элемент именно русской церковной архитектуры, нигде больше этого нет.

Деревянная София в Новгороде сгорела в конце X столетия. В Киеве Софийский собор завершен в 1037 году. Он «представляет собой 13-купольный пятинефный храм крестово-купольного типа, видоизмененного на основе традиций народного деревянного зодчества» [50. С. 137].

Простите… кто и у кого что собезьянил?

То есть вполне возможно, и новгородцы что-то заимствовали из Софии Киевской. Собор в Новгороде строился в 1045–1052 годах, готовый образец в Киеве был налицо. Но речь идет никак не о попытках одного города «примазаться» к славе главного храма другого. Ох, взаимно они обезьянили друг у друга, эти ревнивые киевляне и новгородцы!

Считается, что София Киевская намного больше Новгородской. Но сравним их размеры, раз так.

Размер основной части Софии Киевской -47,7x54,6 метра; высота -28,5 метра; диаметр купола -7,7 метра.

Формирование государственной территории и древнейшие города Руси

а) восточнославянские племена; б) — неславянские племена; в) территория Славии (внешней Руси, не входившей во владения Рюриковичей); г) Внутренняя Русь, собственно Русская земля; д) границы Русского государства в конце IX века; е) границы Древнерусского государства в 70-е годы X века; ж) границы Волжской Болгарии к 980 г.; з) древнейшие русские города

Впечатляет! Но размеры основной части Софии Новгородской -34,5x39,3 метра, высота храма -30,8 метра, а диаметр купола -6,1 метра [51. С. 250–251].

В общем, не особенно уступает Новгородская София Киевской, а по высоте так даже чуть-чуть, но превосходит. Так что размеры — сравнимые. И здесь Новгород как-то не уступил.

Приходится сделать вывод — представление о преимуществах Киева… ну, скажем вежливо, — они сильно преувеличены. Это если выражаться очень вежливо.

Семья городов

«Матерью городов русских» назвал Киев Олег; он сделал это по совершенно конкретному политическому поводу. Но ведь и после Олега это определение повторяли тысячу раз. Видимо, Киев и правда вызывал ассоциации с чем-то женским, представлялся своего рода пышной южной красоткой. Ассоциация такого рода связывает город даже с чем-то почтенным, приятным, уважаемым… Но вполне определенно — с женским, пассивным, сдающимся.

А Новгород — он Господин Великий Новгород. Уж Новгород-то определенно мужчина. И не пацан, а зрелый муж, глядящий на «мать городов русских» если и с вожделением — то уж, конечно, не как на ровню.

Если в семье городов русских есть мать, то Новгород по справедливости следует назвать «Отец городов русских». Что удивительно — в отношениях этих городов и правда есть нечто от отношений мужского и женского начал.

Как и подобает отцу, Новгород активнее и бойчее матери-Киева.

Он отец, глава семьи, который учит, навязывает свое мнение, завоевывает, заставляет принять свою династию князей. В духе того времени, папа без зазрения совести поколачивает маму (пять раз на протяжении двух веков задает ей изрядную трепку).

Причем интересно — вот к середине XI века Новгород как-то отступается от Киева. Перестает играть по отношению к нему эту мужскую — активную, наступательную роль… Папа то ли разочаровался в маме, то ли нашел другие объекты для занятий.

И тут же Киев начинают теребить, поучать… подгребать под себя, подводить под свою державную руку владимиро-суздальские князья. Владимир и Суздаль тоже регулярно устраивают трепку матери городов русских. Уважают, ценят, хотят захватить, овладеть… А что? Красивая матрона, видная, вызывает уважение, помимо всяких прочих чувств. А кто овладел — тот кичится и задирает выше голову.

…Но овладевший ведь еще и лупит ее регулярно, эту самую «мать городов русских», вот в чем дело.

Если строить и дальше ассоциации с эдакой средневековой семьей городов русских, то у них появляется и бабушка городов русских — Старая Ладога. Отсюда все началось, из лона Старой Ладоги вышла древнерусская государственность.

В этом случае дружина Рюрика должна выступать в роли коллективного дедушки городов русских… Набегавшись, нагулявшись по всей Балтике, дедушка решил остепениться, сделаться приличным членом общества. С этой целью поял дедушка бабушку, и родился от них немного разбойный, в духе Средневековья, но все же весьма привлекательный Новгород с династией Рюрика во главе. Вырос Новгород, окреп, огляделся, нашел на юге подходящую маму…

Можно еще порассуждать о своеобразной роли поляков в истории «матери городов русских». То появятся, ненадолго овладеют Киевом, опять же отлупят — и сразу назад, едва приблизятся законные владельцы: сначала Новгород, потом Суздаль с Владимиром.

Но боюсь, эти сексуально-исторические описания покажутся читателю уж совсем непристойными и даже обидными для Киева.

ЧАСТЬ II

ЗАКЛЯТЫЕ ДРУЗЬЯ РУСИ

Врагов имеет всяк из нас, Но от друзей избавь нас, Боже!

А С. Пушкин

Глава 1

«Норманнская теория» Михайло Ломоносова

…славная история великого российского народа, уже столетия испытывающего свою удивительную судьбу.

Федор Иванович Миллер

— Федька Миллер?! Норманист! Норманист! В кандалы, в кнуты его, каналью!

Михаил Ломоносов

Начало

Весной 1749 года Конференция (то есть высшее руководство) Академического собрания Санкт-Петербурга поручило профессору Федору Ивановичу Миллеру подготовить к осеннему заседанию речь на тему: «О начале народа и имени российского».

Крупный историк, свободно владевший русским, древнерусским и церковнославянским языками, уже в конце лета представил коллегам текст речи для обсуждения. Среди прочих ссылок на источники и работы предшественников он сослался на статью «De Varagis» («Варяги»), которая была опубликована на латинском языке Готлибом Зигфридом Байером в IV томе Комментариев Петербургской Академии наук.

Текст речи вызвал несколько мелких поправок, и его рекомендовали к печати. Все спокойно и вполне академично… Но тут вмешался тогда еще молодой и невероятно активный Михайло Васильевич Ломоносов. Первоначально он был настроен скорее нейтрально, но тут И. Д. Шумахер заметил: мол, у будущих слушателей может возникнуть негативное отношение к речи…

По-видимому, своим замечанием Шумахер и подсказал, что можно сделать. Михайло Васильевич немедленно сплотил некую «партию» и стал выступать с позиций российского патриотизма. Эту партию он сам и его сторонники называли «русской», но с самого начала в ней кроме Н. И. Попова и С. П. Крашенинникова состояли еще И. Фишер и Ф. Г. Штрубе-де-Пирмонт.

Партия считала, что в этом случае научная истина вообще не очень важна. Главное — что «норманизм» задевает чувства русского народа, оскорбляет русский народ, утверждает неполноценность русских, доказывает неспособность русских создать собственное государство. То есть получается — «русская партия» вовсе не оспоривала научные выводы Ф. И. Миллера и Г. 3. Байера, но им было предъявлено несколько достаточно тяжелых политических обвинений.

«Дискуссия продолжалась в течение 1749–1750 гг. и заняла 29 занятий Академической конференции» [52. С. 21]. В результате этих почти годовых разборок деятельность Академической комиссии оказалась практически парализованной: академики и адъюнкты выясняли, кто такие россы, а заодно — кто к какой партии принадлежит. Как обычно и происходит в таких случаях, «немецкая» и «русская» партии меньше всего заботились о торжестве истины — но «зато» чрезвычайно заботились о собственном первенстве в Академии наук. Состав этих «партий» постоянно менялся, тасовался, вчерашние «русские» постоянно и очень легко становились «немцами» и наоборот, и все это безобразие не имело ничего общего с национальностью участников. Не имело оно ничего общего и с наукой… но многим приносило весьма существенные дивиденды.

Положение самого Ломоносова в Академии наук очень упрочилось. Сам И. Д. Шумахер — интриган и политический боец с колоссальной квалификацией — начал так его бояться, что старался при виде Ломоносова незаметно исчезнуть, а на заседаниях изо всех сил старался не высказываться при Ломоносове, даже на самые невинные темы.

Что самое характерное — Ф. И. Миллер никогда не участвовал ни в какой партии — ни в «немецкой», ни в «русской». Всю жизнь он занимался только одним — наукой и организацией науки. На какое-то время Академия притормозила публикацию его речи… Но как только запрет сняли, Миллер тут же ее опубликовал. Едва рассеялся дым баталий, как Федор Иванович возобновил публикации своего «Собрания по русской истории».

Что очень характерно — через несколько лет после завершения «норманнской дискуссии» Миллер стал конференц-секретарем Академии и сосредоточил в своих руках немалый организационный ресурс. В этой должности он мог бы изрядно нагадить Ломоносову… Если бы хотел. Но, видимо, он не хотел — ни единого недружественного поступка, ни одного неуважительного слова.

Российский патриот, Миллер всегда очень уважительно отзывался о русском народе и его истории — на каком бы языке ни писал и в какой бы стране ни публиковалось написанное. Кстати, с 1747 года он перешел в русское подданство и вовсе не был «залетным иноземцем», как обзывал его Ломоносов на заседаниях Академии наук.

До конца своих дней Ф. И. Миллер сохранил уверенность, что первая правящая на Руси династия Рюриковичей — германского, скорее всего скандинавского происхождения. Это не мешало ему искренне любить русский народ (уж если мы о любви и дружбе) и постоянно отмечать почтенную древность и славную историю россов и вообще всех славян [53. С. 479–481].

Не менее симпатичной личностью был и Г. 3. Байер — крупный ученый, близкий друг и сотрудник Татищева, он очень помог Татищеву в написании его «Истории Российской». Ни он, ни Миллер никогда ни слова не говорили о неполноценности славян, об их неспособности создать государство, о необходимости руководить славянами и так далее. Все эти высказывания им приписывались — но совершенно облыжно. Чего Байер и Миллер не делали — того не делали.

И вообще они не пытались популяризировать науку — не только сомнительные расистские идеи, но даже и самые бесспорные научные открытия. Работали за свою скромную зарплату — и все.

Отмечаю это с особенным удовольствием — люди, объявленные основателями расистской теории неполноценности славян, никогда не говорили ничего подобного. К тому же они никогда не принимали участия ни в каких интригах — ни в самой Академии наук, ни при царском дворе, ни в широких кругах общественности. Нигде.

Почему это стало возможно

Итак, получается — «норманнскую теорию» придумали не злые немцы-русофобы, а придумал ее коренной русак М. В. Ломоносов. Причем придумал откровенно как политический жупел! Придумал специально для того, чтобы пугать и обвинять своих врагов во вравдебности к русским и на этом делать собственную карьеру/Он и делал: до конца жизни обвинял, ругал и преследовал «врагов русского народа» — то есть собственных врагов. Про Миллера он говаривал, что «только немецкая свинья могла так нагадить в русской истории».

У меня есть данные, что Михайло Васильевич, заигравшись, завел даже огромную собаку, и этот пес бросался на кого угодно при одном только слове «норманист» или «норманизм».

Возникает вопрос — почему вообще Академия наук рассматривала вопрос о «норманизме»? Вернее — почему обсуждение не окончилось сразу же, как Миллер представил какие-то доказательства своей правоты? Почему злые и убогие обвинения вообще получили какие-то права на жизнь? Увы! Для этого были свои причины, и лежали они совершенно не в сфере науки. Это — чисто политические причины.

Дело в том, что 25 ноября 1741 года произошел очередной дворцовый переворот: царевна Елизавета Петровна с помощью гвардии свергла Брауншвейгскую династию, родственников умершей в 1740 году императрицы Анны Ивановны.

Переворот осуществлялся под знаменами возвращения на престол дочери Петра Великого, продолжательницы его великих дел. Елизавета шла к власти как лучший друг гвардии, как патриотка, враг иноземного засилья.

Уже в ночь переворота несколько специально отряженных людей сели писать специальный Манифест. Манифест от 28 декабря 1741 года — ярчайший пример фальсификации. В Манифесте утверждалось, что это «немец Андрей Остерман» призвал на царствование Анну Ивановну, нарушив таким образом права Елизаветы. И что он же и «прочие такие же» (то есть опять же — зловредные немцы) после смерти Анны Ивановны передали престол Бра-уншвейгской династии. Так вся внутренняя политическая жизнь Российской империи между 1730 и 1741 годами сводится к заговору немцев во главе с Остерманом.

Перед выступлением 25 ноября 1741 года Елизавета дала перед иконой обет — если заговор будет успешен, никого не казнить смертью. Обет Елизавета Петровна выполнила. Миних, Остерман, другие временщики были выведены на эшафот, даже брошены на плаху, но в последний момент им объявляли о помиловании. Елизавета провела чистку государственного аппарата и армии, повыгоняла со службы довольно много немцев, — в том числе решительно ни в чем не повинных.

Гвардии и этого было мало, она требовала изгнания всех немцев за пределы государства Российского. Только это, по мнению гвардейцев, исключит на все времена немецкое иго, и в столице еле удалось удержать гвардию от немецкой резни.

Местами вспыхивали немецкие погромы; к чести русских будь сказано, они нигде не были массовыми, то есть нигде не били всех немцев подряд. Доставалось в основном тем, кто при Анне держался высокомерно и оскорблял чувства русского населения.

В лагере под Выборгом, среди войск, отправленных на войну со Швецией, против немцев поднялся настоящий бунт гвардейцев. И только энергия генерала Кейта, который схватил первого же попавшегося бунтовщика и позвал священника, чтобы тот подготовил солдата к расстрелу, остановила бунт.

Елизавета не поддерживала германофобии, ее режим не был ни террористическим, ни антизападным. Но все годы своего правления (1741–1761) Елизавета подчеркивала, что она — царица «чисто русская», иноземцам предпочтения не отдает и даже по-немецки говорит плохо.

Первые годы правления Елизаветы прошли под знаком выздоровления после правления Анны Ивановны (17 301 740). Возвращались сосланные, воссоединялись семьи, все дружно ругали бироновщину. Что говорить — с переворотом 1741 года окончился довольно жуткий политический режим. «Бироновщина — реакционный режим в России 1730–1740 гг. при императрице Анне Ивановне, по имени Э. И. Бирона. Засилье иностранцев, разграбление богатств страны, всеобщая подозрительность, шпионаж, доносы, жестокое преследование недовольных» [54. С. 143].

Все справедливо: это десятилетие вместило много чего, включая невероятную расточительность, жестокость, нарушение национальных интересов. Чудовищный кулак репрессий обрушился на страну… в первую очередь, конечно, на образованный и чиновный слой, на дворянство.

Называют разные цифры угодивших в Тайную канцелярию: от 10 до 20 тысяч человек. Вторая цифра, пожалуй, даже более точна, хотя тоже примерна. Полной же цифры мы не узнаем никогда, потому что многие дела совершенно сознательно сжигались — чтобы никто и никогда не узнал, кто и за что казнен или сослан.

Но вот в чем совершенно уверены практически все историки — что не меньше половины этих 20 тысяч, а может быть, и 60–80 % составляло русское дворянство. И получается, что за десять лет правления Анны Ивановны на коренное русское дворянство пришелся чудовищной силы удар.

Из сословия, общая численность взрослых членов которого была чуть больше 100 тысяч человек, то ли 10 тысяч, то ли даже 15 тысяч было казнено, сослано, подверглось пыткам, сечено кнутом. Зловещая деталь — в этот период появились женщины-палачи — казнили и пытали дворян целыми семьями. До пяти тысяч людей было сослано так, что потом нельзя было сыскать никакого следа, куда они сосланы: нигде не было сделано записей, а ссыльным переменяли имена, чтобы потом нельзя было их найти. Многие, конечно, потом и нашлись, но бывало и так, что целые семьи пропадали без вести, и до сих пор мы не знаем, какова судьба этих людей.

Так что режим и правда был кошмарный, и ненависть к нему была совершенно закономерной. Естественна и ненависть, которую испытывали к Эрнсту Бирону, фавориту (а если попросту — любовнику) царицы Анны Ивановны.

Но, во-первых, знаменитая фраза «после нас хоть потоп» принадлежит вовсе не немцу, окопавшемуся в России, а самому что ни на есть национальному королю Людовику XV, французскому королю французов. Еле грамотная Анна вряд ли слыхала эту фразу, но вела себя в полном соответствии с ней.

С 1730 по 1740 год в Российской империи был человек, который мог в любой момент пресечь бироновщину, в любой момент — было бы только желание. Этим человеком была императрица Анна Ивановна.

Странно только, что все «хорошее общество» так дружно ненавидело Бирона и выдвигаемых им и Анной Ивановной иноземцев — но упорно не замечало роли самой царицы в расточении национальных богатств и в терроре.

Приходится признать то, чего решительно не желало «в упор замечать» прекраснодушное русское дворянство, так возмущенное засильем немцев. То, чего упорно не желали видеть и историки, два века кряду певшие с голоса русского дворянства и всю бироновщину сводившие к немецкому засилью и насилию. Не только Бирон и другие немцы, но и сама императрица хотела всего, что полагалось приписывать лично Бирону и немцам, — мафиозной[23] власти, бесконтрольности, легкой приятной жизни, развлечений.

Режим вошел в историю под названием «бироновщина», а должен бы войти как «анновщина»!

Во-вторых, вот чем-чем, а расизмом или национализмом Бирон совершенно не отличался. Несомненно, что бироновщина — это совершенно мафиозный способ управления страной, при котором правительство не интересуется благом страны и ему попросту наплевать, что будет дальше, после него. Такой способ управления, естественно, требует и особенных людей — тех, кто по своему психологическому складу годится во временщики. Иностранцам проще быть в чужой стране временщиками, это однозначно.

Но нет никаких оснований считать, что Бирон относился к русским плохо, хуже, чем к немцам: среди его и сотрудников и собутыльников множество русских. Справедливости ради: так же точно и Артемий Волынский близко дружил с секретарем императрицы Эйхлером, бароном Менгденом, Шенбергом, Лестоком. Так же и Андрей Ушаков охотно пьянствовал с Бурхардом Минихом.

Ниоткуда не видно, что русское дворянство было благороднее, лучше, приличнее Остермана и Левенвольда. Русское дворянство точно так же грабило и расточало богатства страны, творило невероятные жестокости, писало доносы, шпионило… словом, составляло надежную основу режима. Без доносов и взаимного подсиживания бироновщина не прожила бы и трех дней.

Во главе страшной Тайной канцелярии стоял «чистый русак», «птенец гнезда петрова», Андрей Иванович Ушаков. Его шпионы и палачи (в том числе и женщины-палачи) вовсе не были немцами.

Русским дворянам «почему-то» не нравилось, когда такая система обрушивается на них, но они были готовы участвовать в ней — да и участвовали теми же доносами и службой.

Английский резидент Рондо доносил в Лондон уже в 1730 году: «Дворянство, по-видимому, очень недовольно, что Ее величество окружает себя иноземцами… [это] очень не по сердцу русским, которые надеялись, что им будет отдано предпочтение».

Годом позже, в 1731 году, он же доносил снова: «Старорусская партия с большим смущением глядит на ход отечественных дел, а также на совершенное отсутствие доверия к себе со стороны государыни…»

Недоверие тоже объяснимо: в 1730 году вполне реально было введение куцей, но конституции. Сторонниками этой конституции были стариннейшие русские дворянские роды Голицыных и Долгоруких.

Тем удивительнее позиция русских дворян, которые в 1730 году то хотели, то не хотели конституции, а потом пили с Остерманом и с Бироном — то есть с легкостью становились временщиками в собственной стране. А едва умерла Анна Ивановна, сделались невероятными националистами, во всю глотку «обличая» «иноземный» режим.

Сам факт немецкого засилья при Анне оказывался удобным: он позволил русским видеть любые трудности страны именно в самом этом засилье. Русские люди охотно валили все на немцев и при этом не хотели обсуждать многие проблемы Российской империи и русского общества.

Репрессивный полицейский режим? А это все Бирон, он бироновщину и завел.

Роскошь двора? Иллюминации и карнавалы на фоне пухнущих от голода деревень? А это иностранцам русских не жалко.

Никто не думал о будущем? А это иноземцы так решили, им же России не жалко.

Тайная канцелярия? А кто направлял руку Ушакова? Иноземцы и направляли, Ушаков только исполнял, и попробовал бы он…

В общем, готовые ответы есть на все возможные вопросы, и это опаснее всего. В смысле — опаснее для самих русских. Выдуманное ими самими «германское иго» очень удобно, чтобы не думать. И не задавать других вопросов…

Например, кем нужно быть, чтобы создать в стране фактически оккупационный режим. Режим, при котором иноземцы будут чувствовать себя комфортнее русских? И какими дураками (а это еще мягкий эпитет) надо быть, чтобы позволить это?

Сам по себе переворот Елизаветы и миф про «немецкую партию» — тема невероятно интересная. Но этой теме я посвятил другую книгу [55]; здесь и сейчас важно другое — в 1747 году в Российской империи, в Петербурге, политический климат был никак не в пользу разговоров о роли германского элемента в ранней русской истории.

Именно это имел в виду старый опытный интриган И. Д. Шумахер, опасаясь «недовольства слушателей».

А Михайло Васильевич тоже прекрасно уловил, откуда ветер дует, но сделал выводы прямо противоположные: использовал конъюнктуру. Воевать и бороться с гадами-немцами, обижающими русский народ, было выгодненьким дельцем, «борцу» было гарантировано сочувствие и царского двора, и широких масс узкого круга образованной публики. М. В. Ломоносов славно обстряпал это дельце — уже тем, что напугал до полусмерти своих врагов. Некоторые академики действительно выехали из России, — например, знаменитый математик Эйлер. Потом, в 1766 году, он вернулся — но в разгар «борьбы с норманизмом» предпочел уехать из России — не ровен час, и правда угодишь в погром.

Поправилась и карьера самого Михайлы Васильевича. В 1748 году он устраивает первую в России химическую лабораторию, становится вхож в придворные круги, лично знакомится с царицей. В 1755 году он создает в Москве университет, доступный не только для дворянства (ныне Московский Государственный университет носит имя Ломоносова)…

Вряд ли можно приписать М. В. Ломоносову какую-то специфическую неприязнь к немцам или даже какую-то идейную германофобию. Учился он в Марбурге под руководством физика и философа X. Вольфа, во Фрейбер-ге у металлурга и химика И. Генкеля. В Германии Ломоносов провел больше пяти лет, с 1736 по январь 1742 года, и вернулся с женой.

«Экспериментальную физику» X. Вольфа Ломоносов перевел на русский язык и вообще всегда отзывался о нем как о дорогом учителе, от жены имел дочь, эксперименты по изучению молний проводил вместе с Георгом Рихманом.

Не уверен даже, что использование «норманист!» вместо матерщины и дрессированный на «норманиста» пес — это проявление убеждений, а не игра. Есть много примеров игр такого рода, в разные времена и с разными людьми: возглавляя «идейное» движение, надо ведь быть самым идейным; а то, не дай Бог, кто-нибудь обгонит.

Но политическую конъюнктуру Ломоносов использовал сполна и много от нее получил: и в видные идеологи вышел, и Шумахера запугал до полусмерти.

Суть дела

Ну ладно… Политика политикой, интриги интригами: а из-за чего сыр-бор поднялся? Что же именно писали Байер и Миллер? Самое интересное: писали то же, о чем упоминали в Российской империи, упоминают и по сей день во всех школьных учебниках: что династия Рюрика и его ближайшее окружение — не русские, не славяне, а германцы, скорее всего скандинавы.

С этим, кстати говоря, спорить вообще невозможно: летопись предельно ясно говорит: «Имаху дань варяги из заморья на чюди, и на словенех, и на мери, и на всех кривичех… изгнаша варяги за море». Вроде бы все предельно ясно — кто такие варяги, где они жили, известно ведь не только из славянских летописей. Но тут же — чуть менее понятное место, как раз о призвании: «И идоша за море к варягом, к руси. Сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зовутся свие, друзие же уране, анъгляне, друзии гьте, тако и си. Реша руси чюдь, словени и кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а наряда в ней нет. Да поидъте княжит и володети нами».

То есть и здесь вроде все ясно… Кроме одной существенной детали: варяги — это, получается, и есть русь. Живут за морем свей (шведы), англичане и готы — а кроме них, живут еще и русь… Одновременно они и варяги, и русь — так получается.

Есть три мнения историков, как надо объяснять это место в летописях.

На слово «русь» не обращают внимания, с варягами все ясно? И хорошо, и порядок — позвали из Скандинавии, из-за моря, варягов. А русь? Что это значит, все равно непонятно, стоит ли дергаться?

Ну да, были какие-то непонятные варяги, которые вместе с тем русь. Наверное, такое варяжское племя…

Летописец работал в XI веке, он уже привык, что все, кто имеет отношение к Руси, — это русь. Вот он и назвал варягов русью — хотя в IX веке никакой русью они еще не были.

У автора сей книги есть свое мнение… четвертое. Это мнение будет изложено в следующей главе. Пока что главное — с варягами все ясно. Тем более не только у самого Рюрика, у всех его наследников имена тоже варяжские. Не немецкие — а именно скандинавские. Нет у немцев такого имени — Ингвар. У скандинавов оно есть, на Руси это имя произносилось как Игорь. Имен Аскольд и Дир тоже нет в континентальной Германии, но в скандинавских сагах упоминаются такие скандинавские языческие имена.[24]

Имена Олег и Ольга так укоренились на Руси, что их трудно признавать пришлыми, неславянскими. Но это — типичные германские имена; в Скандинавии они звучали бы как Хельг и Хельга. Языки разных германских племен различались довольно сильно. Известны саксонские вожди, пытавшиеся завоевать Британию в V веке, воевавшие со знаменитым королем бриттов Артуром и его рыцарями Круглого стола: звали их Хорса и Хенгист, что означает — Кобыла и Жеребец. Кони ведь — священные животные. Наверное, обычай давать такие имена — очень древний у германцев, раз имена эти встречаются во всех племенах, давно разошедшихся по свету. Хельга-Хорса во Франции превратилась в Клотильду; а имя — по происхождению то самое.

Воевода Свенельд служил еще Рюрику и дожил до времен Святослава.

Известны имена «мужей князя Олега», которые участвовали в посольстве в Византию в 913 году: Карл, Фарлаф, Веремид, Рулав, Стемид.

Святослав Игоревич — первый киевский князь со славянским именем, хотя и с варяжским отчеством (но оба родителя которого — варяги). Владимир Святославович — первый киевский князь, у которого имя-отчество чисто славянские. Но и он воевал с полоцким князем Рогволдом, чтобы жениться на его дочери Рогнеде, — уже в X веке.

Если же взять IX век, то во всей истории Руси там встречаются только два славянских имени: в Новгороде Рюрика пытается свергнуть некий Вадим — он хочет уничтожить монархию и вернуться к народоправству. Второе славянское имя — Гостомысл, мудрый старейшина в том же Новгороде. По легенде, Гостомысл и настаивал на призвании варягов — хотел прекратить междоусобие.[25]

Но в том-то и дело, что «антинорманисты» далеко не всегда сомневались в варяжском происхождении Рюрика и его династии. Сомневались они, главным образом, в связи варягов и руси. Действительно, в той же «Повести временных лет» сказано о том же самом слове: «В лето 6360 (852 год. — А. Б.), индикта 15, наченьшю Михаилу царствовати, начася прозываться Русска земля. О чем бо увядахом, яко при сем цари прихожиша Русь на Царь-град, яко же пишется в летописании греческом».

Такая запись в «летописании греческом» и правда есть. Точность даты подтверждается упоминанием индикта — то есть цикла, по которому в Византии платились налоги. Перепутать год индикта было делом совершенно немыслимым — слишком многое от этого зависело. И получается — некий народ русь известен еще за десять лет до призвания варягов в 862 году.

Может быть, это такие варяги прибыли из Скандинавии? Утверждать наверняка нельзя решительно ничего, но вот есть и еще одно сообщение: сирийский автор VI века Псевдо-Захария, или Псевдо-Захарий, пишет о народе «hros», обитающем к северо-западу от Дона.

Но больше всего о народе русь рассказывают Вертинские анналы: французская монастырская летопись на латинском языке, посвященная истории государства Каролингов (741–882).

Вертинские анналы рассказывают, что в 839 году византийский император Феофил послал к французскому королю Людовику Благочестивому «неких людей». Император просил пропустить их на родину через свои владения, «потому что путь, которым они попали в Византию, представляет большие опасности». Люди сообщили, что их народ называется «рос», столица их государства — Кыюв, а царь народа, пославший их к Феофилу «ради дружбы», называется «хакан» [56].

По срокам — очень подходящая для антинорманистов запись… Только вот беда — родным-то языком этих рослых светловолосых людей был почему-то древнешведский. Вот незадача!

А в финском языке слово Ruotsi обозначает шведов… Нехорошо получается.

Кроме Вертинских анналов и записи в «Повести временных лет», народ русь начали искать по всей Восточной Европе, отыскивая корень «рос/рус» в самых различных географических названиях.

Упомянули, разумеется, и речку Рось с притоками Рос-савой и Роськой — на Правобережной Украине. Нашли, что от корня «русь» и «рось» происходят названия многих рек юга Восточной Европы… Вот только народ рось или русь, какие-либо «древние этнические элементы» «росы», «русь», «росомоны» в Северном Причерноморье и Поднепровье [57. С. 484] так и остались «непойманными».

Впрочем, готские древности на всем пути народа от Балтики к Черному морю тоже очень фрагментарны; известны буквально несколько десятков их кладов, погребений, поселений. Если народ находится «на марше», он оставляет очень мало археологических памятников. Гунны на своем пути из Северного Китая в Причерноморье вообще не оставили памятников, которые достоверно были бы гуннскими: потому что весь этот путь проделан ими был за три года. Может быть, с руссами-россами произошло нечто подобное? Народ быстро переселился в земли восточных славян, за короткий по меркам истории срок (одно-два-три столетия) растворился, исчез среди славян. Древности такого народа почти невозможно отыскать.

В XVIII веке появилась еще более интересная версия: предполагаемый народ россов-руссов стали связывать с одним из балтских племен — с пруссами. До XIII века пруссы обитали на южном побережье Балтийского моря, меящу устьями Немана и Вислы. В IX–X веках немецкие миссионеры пытались нести им христианство… Безрезультатно — пруссы убивали миссионеров, упорно оставаясь язычниками.

В XIII веке земли пруссов были завоеваны немцами; официальные советские источники настаивают на том, что «подавляющая часть коренного населения (пруссов. — А. Б.) была истреблена захватчиками, а территория П. (Пруссии. — А. Б.) заселена немецкими колонистами. Оставшиеся в незначительном количестве древние П., о которых еще упоминают источники XIV–XVI вв., впоследствии частью вымерли, частью подверглись насильственной германизации»[58. С. 199].

Дело было не так трагично — и германизация пруссов была не такой уж насильственной, и вымерли они вовсе не поголовно. Уже в XVII веке немецкие историки еще собирали фольклор пруссов, изучили их язык, издали несколько книг на эту тему.

Но главное — довольно давно историки начали связывать пруссов и руссов. Предположений, собственно, два: или существовал особый народ руссов, родственный пруссам (о версиях прародины руссов в Восточной Германии уже писалось). Или пруссы — это и есть руссы. Часть балтского племени пруссов в VI, VII, VIII, IX веках ушла на восток и юго-восток, покорила часть восточнославянских племен, дала им свое название как общее название над-племенной общности — всех «лучших людей», входивших в эту империю. Естественно, эта кучка балтов быстро растворилась среди славян и финноугров, но даже и без этого — ситуация практически безнадежная для археологов. Ведь балтские поселения с трудом отличаются от славянских, есть масса переходных типов культуры…

Еще в XIX веке некоторые немецкие историки считали: Рюрик и его братья — сыновья ободритского князя Готлиба, погибшего в войне с датским конунгом. В своей книге [59] историк XIX столетия ссылается на ученого XVII века Фридриха Хемница — мол, у него были документы.

О связях пруссов и руссов в Германии иногда пишут и по сей день, версия это совершенно реальная. Но проследить путь маленького балтского племени среди славян практически невозможно. И никаких документов «от Хемница» тоже никто никогда не видел.

Михайло Васильевич прекрасно знал об этих изысканиях германских ученых, прямо ссылается на них, но идет гораздо дальше немцев: «Приступая к показанию Варягов Россов, кто они и какого народу были, прежде должно утвердить, что они с древними пруссами произошли от одного поколения» [47. С. 43]. И далее пишет, «что вышепоказанные Пруссы были с варягами Россами едино-племенны» [47. С. 44].

Вот так. Не было вообще никаких скандинавов, Рюрик был прусским вождем. Действительно — уж воевать с «норманизмом», так воевать. Мне не известен ни один серьезный специалист, который поддерживал бы точку зрения Ломоносова; все как-то склонны отделять варягов и от хорошо известных историкам пруссов IX–XI веков, и от предполагаемых россов-руссов.

Очень вероятно, что он когда-то и существовал, народ россов. Совершенно нельзя исключить, что он и правда вышел из Прибалтики; что руссы и пруссы — два варианта названия одного народа.

Но пока с народом рос-рус царит полная неясность. По крайней мере, русы явно не славяне, а, вероятнее всего, германцы. По крайней мере, по обычаям.

Почему это важно до сих пор

Удивительным образом — пресловутый спор о «норма-низме» не иссяк тогда же, при Ломоносове; он так и прошел через всю русскую историю XIX и XX веков. О том, откуда пришли варяги и главное — кто такие росы-русы, спорили в середине XIX века и в начале XX, спорили в 1930-е годы и продолжают спорить теперь.

Почему?!

Да потому, что это важно для самооценки народа, для его самоопределения. Сам факт то ли призвания варягов, то ли завоевания варягами Руси многим кажется каким-то обидным. Если племя русов завоевало славян, а потом нас завоевали еще и варяги — это вообще что же такое получается?! Вечно нас завоевывают немцы… Наверное, русским так легко был поверить в «норманизм» (а в него ухитряются верить и сегодня) потому, что в самом факте этих завоеваний им видится что-то унизительное и обидное. Одна обида развивается в сторону другой: ясное дело, «они» «нас» за людей «не держат», считают неполноценными и неспособными к созданию собственного государства. Если людям «обидно», их очень легко убедить в логике: «Раз Рюрик варяг, немцы нас не считают за людей». Логика, конечно, странная, но сторонников у нее довольно много.

До сих пор живет миф о зловредном «норманизме». Верят и в особую «немецкую партию» при русском дворе. Даже Ключевский не был вполне свободен от этого русского поверья. С одной стороны он заявлял, что ему не интересны как приверженцы норманнов, так и враги норманизма, «варягоборцы». И становится совершенно равнодушен к сторонникам обеих крайностей, как только те «начнут уверять, что только та или другая теория освещает верным светом начало русской национальности» [60. С. 113].

Но тут же в другом сочинении писал: «Так удачной ночной феерией разогнан был курляндско-брауншвейгский табор, собравшийся на берегах Невы дотрепывать верховную власть, завещанную Петром Великим своей империи, — писал такой серьезный историк, как В. О. Ключевский. — По воцарении Елизаветы, когда патриотические языки развязались, церковные проповедники с безопасной отвагой говорили, что немецкие правители превратили преобразованную Петром Россию в торговую лавку, даже в вертеп разбойников» (61. С. 131–132).

Только ученые следующего поколения, в XX веке, с облегчением констатировали: «…дни варягоборчества, к счастью, прошли» [62. С. 12].

Увы, времена эти еще не раз возвращались.

Наверное, обсуждение «русско-немецкого вопроса» было совершенно неизбежно уже в XVIII веке — слишком много немцев оказалось и в управленческом аппарате, и в науке. Вопрос только, когда именно должно было произойти это обсуждение, и в его формах. Формы же оказались безобразны. Сказочка о «немецкой партии» воспроизводится до сих пор — видимо, она слишком удобна.

В «норманизм» в России тоже верят. Многие до сих пор уверены, что «немцы так думают» — а в самой Германии ни о каком таком «норманизме» и слыхом не слыхали. Конечно же, советские ученые и публицисты не упускали случая попрекнуть идеологов Третьего Рейха «норманизмом». Но и это неправда.

В Третьем Рейхе охотно распространялись нелепые представления о том, что само название «славяне» происходят от «Sklaven» — рабы, в головы бедным подданным Гитлера и Геббельса внедрялись мысли о неполноценности славян. Германец Рюрик в роли культуртрегера, несущего свой нордический стойкий характер в земли Sklaven — это было то, что нужно! Но и тогда нацисты в описании походов Рюрика делали массу ошибок, германские имена первых князей и их приближенных не интерпретировали и Рюрика с росами-русью не связывали. Уверен — будь у них нужные сведения, нацисты своего не упустили бы. Видимо, они плоховато знали историю.

Крики про «норманизм» становятся громче в периоды русской великодержавности, — когда «нужно» любой ценой доказать: Россия — родина слонов. В эпоху сталинщины «норманистов» поносили даже активнее, чем «безродных космополитов». Начали ругать их раньше, уже в середине-конце 1930-х годов, а кончили позже, потому что даже и после смерти Сталина успокоились не сразу.

«Норманистические бредни так называемого финского «профессора», «неграмотная буржуазная чушь», «высосанные из пальца бездарные теорийки» — все это из статьи 1949 года в профессиональном альманахе «Советская археология». Повод? Некий профессор из Финляндии допускает, что название одного из порогов Днепра — германского происхождения. А ведь «каждому ясно», что все названия у нас на Родине могут быть только нашего происхождения — чисто русского и притом рабоче-крестьянского.

Вот официальное мнение уже более поздних времен: «Норманисты» — сторонники антинаучной «норманнской» теории происхождения Древнерусского государства, выдвинутой и усиленно пропагандировавшейся работавшими в России реакционными немецкими историками 18 в. Г. 3. Байером, Г. Ф. Миллером, А. Л. Шлёцером и др. Стремясь оправдать немецкое засилье в России и сохранить захваченное иностранцами при попустительстве придворной клики положение в русской науке и культуре, Н. выступали с отрицанием способности русского народа к самостоятельному историч. развитию. Образование древнерусского государства и все важнейшие события в его… жизни Н. приписывали норманнам (варягам), утверждая, что они будто бы стояли по культурному развитию и социально-политич. строю выше славянского населения Древней Руси, что находится в полном противоречии с историч. фактами».

Ну и конечно же: «Несостоятельность аргументации Н. была показана уже в работах многих русских историков XIX–XX вв. (С. А. Гедеонов, В. Г. Васильевский и др.). Исходя из марксистско-ленинского учения о государстве и опираясь на большой археологич. материал, советские историки окончательно разгромили «норманнскую» теорию» [63. С. 178].

Для людей, не отягощенных образованием, даже ругать «норманистов» и доказывать древность русской культуры недостаточно — они слишком плохо знают, и кто такие норманисты, и что такое культура. У них возникает желание еще радикальнее переиначить раннюю русскую историю… Например, объявить Рюрика и варягов славянами… Ну хоть что-то придумать по этому поводу! Преимущество 1930–1950-х годов перед нашим временем простое — тогда больше уважали науку, полет фантазии ограничивался ее данными. Мы живем не в такое страшное время, но вот почтение к научной доказательности изрядно утратили. Ну, и появляются в печати перлы про то, что Рюрик, «конечно же», был славянином, а вовсе не гнусным варягом и не приплыл из-за моря, а жил-поживал в Старой Руссе [64].

История слишком тесно связала и слишком часто сталкивала народы славянского и германского корня, чтобы между ними никогда не возникало «разборок». В ходе «разборок» появляются и мифы, и прямые попытки «дразниться». Надо понимать, почему появились эти дразнилки и мифы, но нельзя же всерьез опираться на них в своей работе. В следующей главе мы уже будем заниматься фактами, а не бабушкиными сказками.

Глава 2

Учителя и предки наши, готы

Среди непогоды и ветра

Вдруг роза в саду распустилась.

Не зря кипятком поливали.

Мергиона Пейджер

Судьба готов

История тесных связей славян и германцев уходит в седую древность. Не будем даже говорить о временах культур боевых топоров. Общение шло и во времена, когда германцы, балты и славяне вполне определенно разделились. Во II веке по P. X. племя готов обитало на южном берегу Балтики, в низовьях Вислы. Название польского города Гданьск восходит к более раннему Gutisk-andja — готский берег. Вот что интересно: современное немецкое название этого города — Данциг — гораздо дальше от первоначального готского, чем польское Гданьск. Это один из многих случаев, когда невольно возникает мысль — да кто же наследники готов?! Современные немцы — вовсе не прямые и не единственные наследники, это уж точно.

Еще в I веке до P. X. готы обитали на острове Готланд и на северном побережье Балтики. Там, на прародине готов-готонов соседями их были скандинавские племена.

Язык готов относится к группе восточногерманских, то есть сами они не скандинавы. Но многие особенности готского языка сближают его именно с северогерманскими языками! Наверное, это признак долгого существования бок о бок со скандинавами.

На южном берегу в числе соседей готов оказались племена балтов и северных славян — будущих словен ильменских.

Между 150 и 180 годами готы двинулись на юго-восток, пересекли всю лесную и лесостепную полосу Восточной Европы. Между 200 и 250 годом они осваивают теплое Причерноморье, в 260-е годы захватывают греческие города Северного Причерноморья, поселяются в Крыму. Опустошительные набеги готов на Римскую империю заставили римлян уступить им провинцию Дакия.

С этого времени в Северном Причерноморье складывается мощный союз племен во главе с королем Герма-нарихом, или Эрманарихом. Форма имени никакой роли не играет. В этом союзе готы играли главную роль — роль завоевателей и покорителей. А подчинялись им племена сарматов и славян. Увы им, нашим горе-«патриотам», кому нестерпим даже варяг-Рюрик! Уже в III веке, за 600 лет до Рюрика, германское племя строило общее со славянами государство… И было в нем имперским народом, разумеется.

В 375 году готский союз племен разгромили гунны, и готы ушли из Северного Причерноморья. Западные готы (вестготы) жили в устье Дуная. Они ушли очень далеко, за полторы тысячи километров от Черного моря — на запад.

В 418 году вестготы создали первое в истории «варварское королевство» — то есть примитивное государство первобытного племени на территории Римской империи. Вестготы отторгли у Рима часть его территории в Южной Галлии и заставили жителей своего государства платить налоги своим королям. Столицей их стал город Тулуза.

Вестготы старались расширить границы своего королевства, а другие германские племена завоевывали земли Рима, старались основать свои государства на римской земле, богатой и теплой.

К VI веку вестготы завоевали большую часть Иберии-Испании, а племя франков завоевало их собственное государство. В 507 году франки взяли Тулузу, новой столицей вестготов стал Толедо. В Испании вестготы конфисковали у крупных землевладельцев две трети их земель и расселились на них. Тем не менее восстаний римляне не поднимали. Первобытный народец, живший общинами, оказался владыкой земель с древней историей, теплых, с роскошной растительностью.

Вестготы и богатые римляне приносили присягу и служили одним королям, воевали в составе одних армий и против общих врагов. Постепенно шло смешение вестготов и римлян, вестготы сделались одними из предков современного испанского народа.

В 711–718 году Испанию завоевали мусульмане, и на этом история государства вестготов закончилась навсегда.

Восточные готы — остготы — после 375 года пошли в двух направлениях. Большая часть их отправилась тоже на запад, в давно подаренную им римлянами Дакию и Паннонию. Они жили там, и 23 августа 476 года вождь маленького германского племени скиров Одоакр зарезал последнего римского императора. Впрочем, Одоакр давно оторвался от своего племени и был предводителем одного из бесчисленных наемных отрядов, служивших в римской армии императорам Рима.

Корона же императоров Западной Римской империи давно потеряла всякую ценность, а императоры — всякую власть. Большая часть Западной Римской империи была разорвана между варварскими королевствами; в самой Италии царила полнейшая анархия, настоящая власть принадлежала главам воинских отрядов. По иронии судьбы последний император Запада носил имя Ромула — как основатель Рима. Ромул Август, получивший кличку Августул — что можно перевести как «Августеныш» или «Августенок»: императору было 17 лет.

23 августа 476 года Одоакр зарезал Августеныша, а корону императора Запада отослал в Константинополь со словами: «Не может быть на небе двух солнц, не может быть на земле двух императоров». Эта дата считается границей двух огромных периодов истории: истории Древнего мира и Средних веков.

«Королевство Одоакра» не было прочным; большая часть Италии ему не подчинялась, шла бессмысленная война всех против всех.

В 488 году в Северную Италию входят остготы, и уже в 493 году вся Италия принадлежит им. Вождь остготов Теодорих собственноручно убил Одоакра, как Одоакр убил Ромула Августа.

Остготы отобрали не две трети, а только треть земли у владельцев. Началось такое же постепенное сближение готов и римлян, какое шло в Испании. Не всем остготам нравилась политика короля Теодориха и его дочери Ама-лазунты, их сближение с римлянами, перенимание римских обычаев. Часть племенной знати хотела любой ценой остаться вождями первобытного племени… А может быть, сказывалась конкуренция: образованные римляне умели лучше управлять государством, давали королям более дельные и полезные советы, чем готы…

Части готской знати это не нравилось, и в 526 году знатные заговорщики убили королеву Амалазунту — задушили в бане горячим паром. Сам способ убийства — насмешка над королевой, мывшейся в бане «по-римски». Королева вообще часто нарушала священные законы своего племени: она мыла ноги на ночь, пользовалась пудрой и духами, украшала покои скульптурой и картинами, и даже — страшно подумать! — умела читать и писать. Королеву необходимо было убить — просто захватывает дух при мысли, к чему бы все это привело уже в следующем поколении!

Убийство королевы Амалазунты, союзницы Восточной Римской империи, развязало руки императору Византии Юстиниану. Император давно хотел прибрать к рукам распавшуюся державу, восстановить Римскую империю такой, какой она была до начала V века — до 418 года.

В 535 году в Италию вторглось огромное войско византийского полководца Велизария. Он сумел нанести ряд поражений остготам, но увяз в бесконечной партизанской войне. По всей стране ходили армии, сеять не имело смысла — или вытопчут посевы, или отнимут урожай. По разным оценкам, Италия потеряла от трети до половины населения, ее города запустели, поля начали зарастать кустарником.

В 541 году остготы выбрали нового короля — Тотилу. Король провозгласил себя не племенным вождем остготов, а владыкой Италии; он принимал в свою армию даже беглых рабов и тут же давал им свободу. Тотила разгромил византийцев в нескольких сражениях, но силы были неравны: из Византии шла новая армия во главе с придворным евнухом Нарсесом.

В 552 году армия Нарсеса окончательно разгромила войско Тотилы при Тагине. К 554 году вся Италия воссоединилась с остальной империей. Вот только порадоваться этому и проявить рабскую преданность византийским императорам смогли не все: по некоторым данным, к тому времени Италия потеряла от 60 до 80 % всего населения.

При Тагине последний «реке» готов Тотила сражался в передних рядах и погиб; тело его так и не было найдено. Остготы не сдались в плен — они навсегда покинули Италию. Часть ушла к франкам и бургундам, но большая часть вернулась в Паннонию, на Дунай — в земли южных славян.

Даже из моего предельно краткого описания видно — готы сыграли очень заметную роль не только в истории лесов Восточной Европы, но и — без преувеличения! — в мировой истории. Об этих событиях написано много книг. Я рекомендую читателю великолепную, но суховатую научную работу [65] и не менее блестящий, но совершенно в ином духе исторический роман В. Иванова [66].

Теперь время напомнить, что не все остготы ушли на запад после 375 года. Часть их навсегда осела в Крыму. Крымская Готия существовала все Средневековье; и в XV, и в XVI веках находились люди, называвшие самих себя готами.

В XVI веке фламандец О. Г. де Бусбек долго изумлялся, слушая готскую речь в Крыму. Он записал 68 готских слов, и современные германисты подтверждают — это слова готского языка, даже не очень изменившиеся за тысячелетие с лишним.

Последних крымских готов истребили мусульмане уже в XVIII столетии, незадолго до завоевания Крыма Российской империей. Готы были христиане, естественные союзники России и всего христианского мира. Эти готы все еще говорили на языке, который немцы, служившие России, понимали без переводчика.

В 1774 году, после Кючук-Кайнарджийского договора, правительство Российской империи построило даже город Мариуполь — специально для греков, выезжавших из Крымского полуострова. Крымское ханство формально оставалось независимым, мусульмане могли отомстить за поражение, вырезать единоверцев тех, кто оказался их сильнее. Многие греки ушли из Крыма — и спаслись. Для готов построить город не успели…

Крым окончательно стал территорией Российской империи в 1783 году. Незадолго до этого две последние деревни готов были стерты с лица земли мусульманами. И в крови крымских греков текло немало готской крови, но для последних готов, говоривших еще на готском языке, спасение пришло чересчур поздно.

Носители культуры

Каждое племя — и славянское, и германское, было маленьким народцем со своим языком, чертами характера, привычками. Это для нас все они сливаются в единое, мало расчлененное пятно: «германские племена». Современники очень даже различали характеры этих племенных союзов, каждый народец имел для них свое лицо. Некоторые племена — как вандалы, например, прославились в основном тупым зверством и погромами в римских городах. Слово «вандализм» справочник трактует как «бессмысленное уничтожение культурных и материальных ценностей. Слово произошло от названия др. — герм, племени вандалов, разгарбивших в 455 г. Рим и уничтоживших мн. памятники антич. культуры» [67. С. 285].

В отличие от вандалов готы на редкость умели учиться, перенимать новое, живо интересовались более высокой культурой. Ни в городах Северного Причерноморья, ни в Италии, ни в Испании, ни в Галлии они не учиняли погромов. Многие готы знали греческий и латынь, любили живопись и скульптуру, читали римские и греческие книги. Они отнимали часть земли у законных владельцев? Несомненно. Но давайте сравним их с другими, и вовсе не только с вандалами.

После войн Велизария и Нарсеса за Италию в эту несчастную страну в 568 году вторглось еще одно германское племя — лангобардов, то есть длиннобородых. Длиннобородые истребили почти всех владельцев земли и поделили пахотные земли Италии между собой. Готы грабили, но не истребляли. Они охотно женились на римских женщинах и отдавали своих дочерей за римлян.

Готы — один из первых народов, которые жили вне Римской империи. И приняли христианство. В 341 году в Константинополе гота Ульфилу рукоположили в священники и возвели в сан «епископа готов». Ульфила (Wulfila) — не особенно христианское имя; в переводе оно означает «Волчонок». Но ведь и имена Владимир — (владей миром[26]) и Ярослав (яростью славный) звучат не особенно смиренно. Один из пап Римских носил германское имя Гильдебранд — «пожар войны». Что не особенно мешало ему быть совсем неплохим папой Римским.

Ульфила крестил готов ДОБРОВОЛЬНО. Сами готы ХОТЕЛИ принимать обряд крещения: ничего похожего на события 988 года, когда княжеская дружина загоняла киевлян в Днепр. Тогда изваяние Перуна бросили в воды Днепра, а киевляне бежали за идолом, крича: «Выдубай, боже!» (что значит: «выныривай, боже!). В одном из водоворотов идол нырнул и окончательно не «выдубнул». В этом месте заложили Выдубецкий монастырь, сегодня находящийся на окраине Киева. Может статься, было и не совсем так, но такова легенда, отразившее народное сопротивление крещению.

Так вот — у готов ничего подобного не было, народ согласен был креститься. Ульфила стал готским Кириллом и Мефодием: он создал готский алфавит и перевел на готский язык Библию.

Ульфила прожил долгую жизнь — в 375 году он увидел, как пала держава готов под ударами гуннов, а скончался только в 383 году, в возрасте 72 лет — в Крымской Готии.

Тщетно искать историка VI, даже VIII века, происходящего из племени вандалов, лангобардов или англов. Саксы и бавары оставили довольно скудные, но все же хроники. Франки совсем молодцы с их Вертинскими анналами, Аахенскими анналами, с «возрождением», совершавшимся при дворе Карла Великого, на рубеже VIII и IX веков; — но тут сказалось влияние несравненно более культурных галло-римлян в Галлии.

В отличие от племен, историю которых изучали в основном соседи, готы имеют своего историка Иордана — он оставил обширный труд, написанный в VI веке. Иордан был секретарем военачальника из племени аланов, служившего в войсках Византии, и описал историю готов, «империи Германариха» и империи гуннов до 551 года [17].

Не случайно в западном мире готы сделались символом чего-то никак не римского — но равновеликого по смыслу, не менее важного. В XII–XIII веках в Европе начал рождаться новый архитектурный стиль. В отличие от массивных, приземистых сооружений романского стиля, здания нового типа устремлены ввысь, словно пытаются вознестись к небесам, подальше от греховной земли. Для всех было очевидно, что возникает некий новый архитектурный стиль, прямо не связанный с наследием Рима, — с другой философией, другой логикой организации пространства.

Стиль стали называть «готическим», — хотя последние готы в те времена уже доживали в Крыму, а к истории Европы никакого отношения не имели. Всякий раз, когда мы говорим или пишем о готическом соборе в Киеве, Риге или Кракове — мы тем самым поминаем и готов, — даже если произносящий это слово не имеет о готах ни малейшего представления.

Так была еще раз увековечена память этого маленького славного народа.

Готы и славяне

Готы — давние соседи славян. Готы сыграли совершенно особую роль в истории славян, расколов их на западных и восточных. Готы покорили славян и вовлекли их в дела своего племени, своей державы. Эта связь началась в Прибалтике, пронесена была по всему пути готов и продолжалась в Причерноморье — причем в разное время с готами контактировали разные славянские племена. Получается — готы общались со всем славянским миром. Весьма вероятно, часть славян оказалась подхвачена движением готов на юг, ушла вместе с ними — особенно профессиональные воины.

Готский союз племен в Северном Причерноморье называют по-разному. Скромное название «союз племен» нравится не всем, в ход идут такие определения, как «держава Германариха» и даже «империя Германариха». Империей этот союз племен не был, но готы и впрямь частью покорили, частью взяли в союзники много племен: наверняка — сарматских и славянских, очень возможно — балтских. Среди подданных Германариха были греки, аланы, даки, фракийцы.

Среди прочих союзников готов в книге Иордана помянуты и некие «вероломные росомоны». Один из вождей росомонов изменил Германариху и бежал. Тогда Германарих велел казнить жену предателя, Сванильду. Римлянам такое решение показалось бы варварством: по римскому праву, за проступок отвечал только сам преступник, но не его близкие. В неспокойном варварском мире ни у германцев ни у славян, ни у гуннов, ни у сарматов казнь жены за преступление мужа не казалось дикостью или «перебором». В роду все отвечали за всех, связанные круговой порукой в самом прямом, самом непосредственном смысле этого слова. Род отвечал за преступление всех своих членов — коллективная ответственность в чистом виде.

Так же естественно, как круговая порука и коллективная ответственность, вспыхивала и кровная месть. Братья казненной Сванильды подстерегают и убивают Германариха. В действиях братьев нет ничего чрезвычайного для людей родового общества; на их месте и сам Германарих поступил бы точно так же.

Возникает вопрос — кто же они, росомоны? Некоторые ученые видят в этом племени самих славян — например, академик Б. А. Рыбаков [68. С. 90].

Для этого есть основания: некоторые ученые предполагают, что Сванильда — это перевод на готский язык женского имени, звучавшего примерно как «Лебедь» или как «Лыбедь». Если все верно — то легенда о Щеке, Кие и Хориве опускается на несколько веков в глубь от IX века, в эпоху готов. Тогда росомоныи в самом деле славяне.

Другие не менее уверенно говорят о неком германском или балтском племени росов-русов, пришедшем вместе с готами. Такую возможность допускал еще Ломоносов.

Очень возможно, что с берегов Балтики вместе с готами и правда двигались на юг другие германские и балтские племена, этому есть много свидетельств. Порукой тому — хотя бы знаменитое Ковельское копье, найденное в 1858 году близ города Ковеля, на Волыни. Железный наконечник копья покрыт магическими знаками, инкрустированными серебром. Среди этих знаков и свастика, и какие-то крестообразные изображения, и солнечный знак — круг с точкой посередине, и схематичное изображение хлебного колоса, и «знаки молнии». По-видимому, это было не только и даже не столько оружие, сколько магический предмет; с помощью Ковельского копья могли совершаться ритуалы заклятия сил неба и земли.

Судьба Ковельского копья своеобразна: еще в 1939 году драгоценная находка демонстрировалась в Варшаве. Она оказалась в руках нацистов, для которых, конечно же, относилась к числу ритуальных орудий древних германцев. Копье попало в Германский археологический институт в Берлине, а в конце войны было похищено. Современное местонахождение копья неизвестно. Хорошо, если оно находится в коллекции богатого человека, который понимает, с какой драгоценностью имеет дело. Но с тем же успехом копье могло погибнуть — например, во время пожара или при прямом попадании бомбы. Обе такие судьбы не идеальны, но как-то не катастрофичны.

Я покрываюсь холодным потом от другой мысли: а вдруг Ковельское копье сейчас валяется на чердаке в доме каких-нибудь очень занятых людей? Эти люди очень, очень заняты: они заколачивают деньги, ездят на курорты, приобретают все более дорогие и модные машины, ревниво следя за соседями: как бы они не купили машину подороже и не провели на Канарах срок подлиннее. За этими важнейшими, необходимейшими делами эти люди все хуже помнят о каком-то дурковатом дедушке, притащившем зачем-то в дом никому не нужное старье. Да и вообще, немцы этого, воевавшего, поколения были ведь поголовно преступниками и негодяями, злобными антисемитами и врагами богатеньких и почтенненьких американцев. Мало ли какую чушь молол про это копье дурак-дедушка, всю жизнь проработавший каким-то жалким музейным хранителем или паршивым нищим профессоришкой. Как был всю жизнь, так и помер, как мартышка с голой задницей, и нечего его слушать; а железка пусть себе валяется, много места не занимает.

Не могу представить себе ничего более ужасного, чем судьба священной реликвии, потерявшей всякий смысл для измельчавших, убогих потомков.

Да! Ковельское копье было покрыто еще и рунами,[27] передающими звуки то ли диалекта готского языка, то ли зву-ни другого какого-то восточногерманского языка. Надпись слишком коротка, чтобы делать далеко идущие выводы.

Ясно лишь, что сделана она в III веке — как раз во время переселения готов, и состоит из одного слова, предаваемого латиницей как «TILARIDS» — то есть «нападающий».

Так что какие-то германские и балтские племена вместе с готами, скорее всего, шли. Информации о них так мало, что можно с одинаковым успехом сделать несколько предположений.

Что росомоныи есть славяне. Тогда, правда, непонятно, с какой стати готы начали их так называть.

Что росомоны, росы — маленькое восточногерманское племя, пришедшее с готами в земли восточных славян. Это племя то ли общалось со славянами активнее готов, то ли осталось властвовать над славянами и после того, как готы ушли в Причерноморье. Дальше понятно — росы быстро растворились среди славян, но оставили свое самоназвание как общее имя всех, кто им покорялся. И как название людей из управленческой верхушки племенного союза. Если «лучший человек» уже не осмысливает себя как члена племени — он становится «русь».

Что росомоны — часть балтского племени пруссов, захваченных готами в их пути на юг. А дальше — в точности как в пункте 2, только не с германцами, а с балтами.

Но, разумеется, все это — только предположения, которые невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть.

Если с росомонами все как-то зыбко и неясно, то куда яснее с племенным вождем по имени Бож или Бус — упоминается такой в роли союзника Германариха. Это уже точно славянин! И никто не называет его ни росом, ни росомоном.

После 375 года гунно-славянские контакты не иссякли. В державе гуннов готы сделались не строителями империи, а одним из завоеванных народов. Но славяне тоже входили в состав подданных державы «кровавого бича земли» Аттилы и его менее знаменитого, но не менее страшного отца — Тотилы.

Гунны покорили остготов, заставили вестготов уйти во Фракию. В 394–395 годах они пересекли Кавказ и обрушились на Малую Азию и Сирию. Потом центром их империи стала Паннония — страна, занимающая западную часть современной Венгрии, север Югославии и крайний восток Австрии. Там, в долине Дуная и его притоков, больше ста лет находилось сердце империи гуннов. Гунны покорили германские племена: герулов, гепидов, остготов. Ромеи и греки платили им дань, аланы и сарматы платили дань и участвовали в их походах. Сами же гунны оставались кочевниками-скотоводами.

Восточную Римскую империю гунны опустошали постоянными жестокими набегами, для Западной Римской империи долгое время были желанными союзниками — щитом против одних германских племен, владыками других германцев. Западная Римская империя даже давала гуннам заложников — у гуннов годами, десятилетиями жили сыновья знатных римлян, военачальников и сенаторов: и гарантия того, что Рим не захочет, побоится воевать с гуннами, и попытка воспитывать этих римских мальчиков в уважении к гуннам, в понимании их психологии и образа жизни. Среди этих заложников был и человек, которого позже нарекут «последним римлянином» и «победителем гуннов», — римлянин с красивым именем Аэций.

В 451 году идиллия с Западной Римской империей закончилась — Аттила решил завоевать Рим. В битве на Каталаунских полях против гуннов стояли войска союзников: вестготов, франков, и Рима (фактически — одной Италии, вся остальная часть империи была под варварскими королевствами). Колоссальным напряжением сил союзники разбили гуннов.

В 453 году умер Аттила. Согласно легенде, гунны запрудили русло Тиссы; в обнажившемся дне они сделали могилу Аттиле, положили с ним огромное количество золота, заколотых рабов и скота. Потом они снова пустили Тиссу по прежнему руслу. До сих пор не иссякают ряды желающих искать эту могилу Аттилы… Мои читатели тоже могут этим заняться; необходимо только помнить главный признак погребения Аттилы — огромное количество золота. Смотрите не перепутайте!

После смерти Аттилы наследники передрались между собой, и в 455 году германцы во главе с гепидами восстали. В битве при реке Недао они разгромили гуннов; гунны ушли из Паннонии навсегда — в Причерноморье. Там след гуннов теряется — и теряется навеки, бесследно.

Получается, вся история державы гуннов еще мимолетнее, чем державы готов — ровно 80 лет, между 375 и 455 годами. Но память о державе гуннов осталась крепкая, особенно у германцев, — ведь именно германцы составили костяк державы гуннов — они же ее и похоронили сначала на Каталаунских полях, потом на реке Недао.

Основой исторической памяти всякого народа становятся его эпические сказания. В сагах и былинах народ вспоминает свою раннюю историю, повествует о том, как он сложился и откуда пришел на свою современную родину. В средневековых германских сагах державу гуннов помнили очень хорошо. Помнили и о народах, которые входили в эту державу.

В «Песне о Нибелунгах» есть описание блестящего шествия, своего рода воинского парада при дворе Аттилы. В переводе Ю. Корнеева это описание выглядит так:

То на дыбы вздымая своих коней лихих,

То с громким криком пришпоривая их,

Скакали русы, греки, валахи и поляки —

Бесстрашием и ловкостью блеснуть старался всякий.

Вослед им шумною и дикою ордою

Бойцы из Киевской земли неслись густой толпою.

Сложилась «Песнь о Нибелунгах» веке в XI–XII, и это чувствуется в приведенном отрывке: поляков как народа в V веке еще не было; греки не были всадниками; мало вероятно, чтобы уже существовал Киев и Киевская земля.

Но, по мнению такого знатока европейского Средневековья, как А. Я. Гуревич, при всех позднейших искажениях в «Песне о Нибелунгах» очень четко просматривается содержание событий V века — событий, составивших ядро германского эпоса [69. С. 707–710].

В гуннской державе хорошо знали восточных славян; не только воины, служившие гуннским владыкам, но и славянские плотники были хорошо знакомы в Паннонии времен гуннов [70. С. 81]. Так что славяне и германские народы, в том числе готы, продолжали контактировать и в гуннскую эпоху, как подданные одного государя и жители одного государства.

Многие историки и культурологи рассматривают события времен «готского величия» — от Германариха до крушения Италии остготов в VI веке и Испании вестготов в VIII веке — как время, когда формировались духовные основы всей будущей германской нации. Приходится признать — славяне, в том числе «бойцы из Киевской земли», принимали в событиях самое непосредственное участие. Историческая память немцев очень хорошо сохранила это в своих эпических преданиях.

Перекрестное опыление

Народы, которые контактируют так долго и связаны так тесно, как готы и славяне, обязательно влияют друг на друга. Кто-то может влиять активнее, кто-то не в такой степени сильно, — но каждый будет оказывать разного рода воздействия на культуру каждого.

Западные славяне меньше получили от готов — похоже, они раньше ушли из зоны активных контактов. А вот в культуре восточных славян от готов осталось очень многое. В древнерусском языке осталось много заимствований из готского языка. Это очень важные заимствования, и они перешли в современный русский язык.

Слово «изба» — не коренное славянское слово. Оно происходит от готского stube — штабель. До готов славяне, жившие в более теплом климате, строили только хаты; стены хаты делались из переплетенного лозняка — плетня, обмазанного сверху глиной. Если даже строили полуземлянку с деревянными стенами — стены были плетеные или из вколоченных в пол вертикальных тонких стволиков.

Построить хату можно быстро, и трудовых затрат на постройку нужно немного, — особенно если и пол сделать земляной или обмазанный глиной.

Еще одно заимствование — слово «меч», по-готски — mёki..

Шлем по-готски назывался hilms или helms. Славяне заимствовали и это слово.

Что это доказывает? Помимо культурных заимствований — что «славяне с самых ранних времен вливались в состав готских дружин, активно перенимая у них типы вооружения и боевые приемы» [71. С. 17].

Но есть и намного более серьезные свидетельства готско-славянских контактов. Слово «чужой» русского языка прямо восходит к готскому слову piuda — что означает на готском языке «народ».

Ученые предполагают, что таким словом определяли себя готы при общении со славянами: для простоты. Ну что ж… Все первобытные племена считают себя единственными «настоящими» людьми на земле. Наши славянские предки с простодушным зверством дикарей считали, что они одни владеют словом — они славяне, то есть «говорящие». Тех, кто не владел славянской, единственной человеческой речью, называли немцами — немыми. Как интересно: это слово, когда-то относимое ко всем чужеземцам, быстро стало относиться только к одному народу. Случайно ли?

Готы были, разумеется, не лучше, — встречаясь со славянами, они называли себя «народом» — то есть опять же, единственным народом на земле. Интересно, понимали ли славяне, что, применяя это слово, готы как бы исключают их из рода человеческого? И понимали ли готы, что славяне отказывают им в праве владеть членораздельной речью?

Слово «народ», которое готы произносили как piuda, в древнем верхненемецком звучало как thioda. От этого слова произошло прилагательное «tiutsche», которым немцы начиная с XI века все чаще обозначали весь свой народ. До этого никакого единого немецкого народа не существовало, были территориальные названия, восходившие к прежним племенным делениям. «Баварцы» — это, конечно же, не члены племени баваров, а «саксонцы» — вовсе не древние саксы, но именно этими словами чаще всего называли себя жители разных немецких земель. Осознание своего единства было, но слабое, слабее территориального. Так поляне понимали, что древляне — тоже славяне, близкие родственники, но это не мешало им топить древлян в собственной крови при всякой попытке освободиться и не платить дань.

Слово «tiutsche» употребляется с XI века все чаще и постепенно превратилось в современное deutsch — то есть в «немецкий». А от него уже легко произвести и слово Deutscher — «немец».

Трудно представить себе, что русское слово «чужак» и самоназвание немцев «Deutschen» восходят к одному древнегерманскому корню, — но это факт.

На Руси помнили о готах, как о христианском народе. В житии Константина Философа есть эпизод, посвященный диспуту, проведенному в Венеции Кириллом и Ме-фодием. В ходе диспута противники славянской письменности говорили: мол, есть только три священных языка, на которых может быть выражено Слово Господне: древнееврейский, древнегреческий и латынь.

В ответ Философ ссылается на солнце, которое шлет лучи людям всех народов без различия, на дождь, который дарит влагу всем, независимо от языка. А главное — Философ приводит пример двенадцати народов, которые создали собственную письменность. В этбм списке готы занимают шестое место — после армян, персов, абхазов, грузин и аланов. Но что характерно — все эти народы живут далеко и мало связаны с Русью. А вот кто-кто, а уж готы на Руси очень хорошо известны, и, несомненно, — их пример был прекрасно известен и Кириллу с Мефодием.

Вынужден опять обидеть патриотических личностей, но пример того, как славяне воспроизводят у себя достижения соседнего народа, — это типичный пример так называемой догоняющей модернизации. Ведь славяне и в крещении «делали, как готы».

Получается — как славяне погнались за германцами в III веке, так и «гонятся» до сих пор.

Готы тем более известны, что и после гибели Готской империи и гуннской державы часть готов осталась в Крыму. С ними, воинами и торговцами, славяне продолжали поддерживать самые активные контакты. Тмутаракань, Причерноморская Русь, граничила с Крымской Готией.

В «Слове о полку Игореве» есть слова, которые в стихотворном переложении на современный русский язык Н. Рыленкова звучат так:

Вновь узнала Русь, похолодев,

Топот половецкого набега.

И запели хоры готских дев,

Заплясали у морского брега.

Славят время Бусово они,

Золотом позванивая русским,

А для нас текут в печали дни,

А для нас и солнце стало тусклым [72. С. 40].

Красиво звучащие строки не очень понятны современному читателю — действительно, если, отбив русский грабительский набег, половцы сами рванули на Русь, — при чем здесь готские девы? С чего это они вдруг расплясались да еще славят древнейшего славянского князя Буса — даже не гота?

Для современников «Слова» все было понятно: после набегов на Русь жители степей продавали награбленное в Крым — в том числе готам. Всякое поражение русских вело к тому, что готы обогащались награбленными на Руси богатствами и у готов появлялись рабы и рабыни из Руси. То-то и запели, заплясали готские девы, позванивая русским золотом (так сказать, на перекупке награбленного).

А Бус… В 375 году готский князь Винцеторис казнил некого князя Буса вместе с сыновьями и семьюдесятью знатными славянами. Бус — знамя сопротивления; «время Бусово» — время поражения славян.

И для готов, и для славян «время Бусово» — время величия готов, эпоха высшего взлета их державы. Как же не славить это время, как его не вспомнить, если война опять набивает готские перины пухом?

Одним словом, «многочисленные, более или менее отчетливые следы первоначального соседства [славян и готов. — А. Б.] сохранились как в языках, так и в народной памяти восточных славян, равно как и самих германцев» [71. С. 12].

Немало славянской крови текло в жилах готов — основателей Вестготского королевства, воинов Тотилы, пытавшегося остановить громадную Византийскую империю. Немало готской крови течет и в жилах современных русских. Готы — одни из предков древнерусской народности, наши отдаленные предки. Кому как — мне эти предки симпатичны.

Глава 3

Заклятые друзья с Севера

Задули холодные ветры,

И птицы на юг улетели.

Теперь хоть никто не мешает.

Мергиона Пейджер

Варяги, норманны, викинги, дренгиры

Но даже если росы-росомоны пришли на земли восточных славян еще вместе с готами, если слово «русы» утвердилось еще с той эпохи, — варяги-то IX века с каких щей названы «русью»? Как это понимать: «И идоша за море к варягом, к руси. Сице бо ся зваху тьи варязи русь, яко се друзии зовутся свие, друзие же уране, аньгляне, друзии гьте, тако и си. Реша руси чюдь, словени и кривичи и весь…»?

Может быть, все это — позднейшие вставки, выдумки, приспособление истории к более поздней ситуации? Нельзя исключить и такого объяснения, но оно вовсе не обязательно. Давайте всерьез разберемся, кто же такие варяги, откуда взялись и с каких пор известны на Руси.

Происхождение слова «варяг» хорошо известно: от скандинавского vaeringjar или vaeringr — так в самой Скандинавии называли воинов, которые нанимались к византийцам. Наиболее вероятно, слово это происходит от var, то есть клятва, которую приносят друг другу дружинники и вождь, отправляясь в совместный поход.

Слова «варяг» не знают в Западной Европе, но знали на Руси и в Византии. Barangoi или Varangoi — так называли в Византии скандинавов, нанимавшихся в войско византийских императоров: специальное слово для обозначения именно наемников-скандинавов.

Вполне объяснимо, почему скандинавы хотели наняться именно к византийцам и почему название именно таких наемников сделалось нарицательным: Византия была очень богата. И в VIII, и в X веках невозможно даже сравнить ее богатства с нищетой Западной Европы.

Известен случай, когда в конце VIII века Карл Великий, Шарлемань французов, захотел построить себе каменный дом и для того пригласил артель ремесленников из Византии. Трудно поверить в это, но факт: у короля не нашлось достаточной суммы денег! Король мог заплатить копченым мясом, сукном, шерстью, куриными и гусиными яйцами. Он мог бы дать каменотесам и строителям во владение земли с крепостными и зависимыми людьми: чтобы эти крепостные сами приносили бы каменотесам куриные яйца, свинину, зерно, шерсть и кожу. Только к чему каменотесам из Византии эти земли с крепостными? Они привыкли получать за свой труд полновесные золотые и серебряные монеты.

В Византии даже купец средней руки или богатый ремесленник нашел бы необходимую сумму, но Запад, пораженный натуральным хозяйством, деньгами почти не пользовался. Поэтому поступить на службу к королям Запада у варягов вряд ли получилось бы. Сомнительно, что вообще возьмут, а если даже и возьмут, то непонятно, как заплатят. Могут, конечно, дать на штаны грубого сукна, шерсти на плащ, мяса и вина, чтобы воин совсем не обессилел. Могут дать земли с крепостными… В Византии тоже давали сукно и неплохо кормили, но главное — там еще и платили.

Чтобы попасть в Византию, скандинавским воинам приходилось волей-неволей пересечь всю территорию Руси. Не случайно «путь из варягов в греки» носил и другое название: варяжский путь.

А в VIII–XI веках десятки тысяч молодых мужчин прошли по этому пути и с севера на юг, и с юга на север. Стоит ли удивляться, что «варяги» стало обычным названием для скандинавов.

В те же самые века, с VIII по XI, скандинавские воины вовсе не только нанимались в армию к византийцам. Они завоевывали земли в самых разных странах Европы, известны и новые земли, которые они заселяли: Исландия, Гренландия, Фарерские острова — вплоть до Америки. Множество людей выплеснула Скандинавия за эти три с половиной века. Наём в Византию — это явно какой-то частный случай более широкого явления.

Между VIII и XIII веками что-то происходило с жителями Скандинавии. Что-то, заставлявшее их постоянно покидать родину, искать другого места для жизни.[28] Но ведь не все скандинавы плыли за море. За моря не плыли люди финноугорских народностей. Плыли для грабежа и войны только северные германцы — норманны.

Норманны — «северные люди». Да, это были самые северные европейцы, самая северная ветвь германцев. Но далеко не все норманны отправлялись в заморские плавания. Общество северных германцев — скандинавов известно достаточно хорошо; основу этого общества составляли вовсе не воины, а трудолюбивые земледельцы — бонды, или бондэры. Как и все крестьяне, бонды вовсе не рвались в чужие страны и как-то предпочитали обрабатывать землю и разводить скот.

Чаще всего уходили для найма или грабежа, плыли за море ватаги молодых людей, дружины молодежи, давших друг другу клятву — вараг. Сходились в полночь под дубом или у вырезанного из дерева изваяния бога Одина, клялись в верности друг другу, положив правую руку на оружие, — честью своей и своего рода.

Иногда такие ватаги возглавляли зрелые мужчины, профессиональные воины. Случалось, во главе набега становился сын князя-конунга.

Сами конунги имели дружины профессиональных воинов. Многие из них в молодости прошли школу заморских набегов или искали новых мест для расселения. Но далеко не все конунги плавали за море, грабили иноземцев или нанимались в Византию. Более того — как правило, взрослые, сложившиеся конунги этим как раз не занимались.

Тот, кто искал своей доли за морем, на древнешведском языке назывался «дренгир».[29] Дренгир — от слова «дренг», северогерманского слова, которое на языке континентальных германцев звучало как «дранг». Точнее всего перевести это слово как «натиск». В IX–XIII веках континентальные немцы начнут «дранг нах остен», натиск на земли западных славян и балтов. Дренги скандинавов шли в самых различных направлениях.

На том же древнешведском языке военный поход за добычей называется «вик». Вик — это открытое торжище. Славянская аналогия — стан. Отсюда другое название, известное не меньше, чем «варяг», — викинг. Викинг — это участник военного похода за добычей. Добыча могла состоять из награбленного, из полученного за службу; главное, — чтоб она была.

Все дренгиры были норманнами, но далеко не все норманны становились дренгирами.

Всех викингов можно назвать дренгирами, но далеко не все дренгиры были викингами. Те, кто поселялся в Исландии и разводил там овец, вряд ли могут быть названы викингами.

Варяги — это частный случай викингов. Наём в Византию стал таким важным видом промысла, так много молодежи уходило именно туда, что потребовалось особое слово. Все варяги — викинги, но не все викинги — варяги.

Почему именно из Скандинавии?

С VIII по XIII век из Скандинавии постоянно тек людской ручеек. В основном шли вооруженные дружинники, но не только они: в Исландию, Гренландию, на южный берег Балтики, на полуостров Нормандия переселялись целыми семьями, крестьянскими общинами. Такого расселения не шло из других стран Европы. Почему?

Археологические памятники Восточной Европы, в которых найдены скандинавские комплексы X–XI вв. и скандинавские вещи в культурном слое поселений X–XI вв. (по Г. С. Лебедеву и В. А. Наэаренко)

1- Старая Ладога и юго-восточное Приладожье; 2 — Новгород и его окрестности; 3 — верховья р. Западной Двины; 4 — Гнездовский могильник и поселение; 5 — Полоцк; б — район Белого озера; 7 — могильник Ярославского Поволжья; 8, 9 — Владимирское и Суздальское Ополье; 10 — Чернигов и его окрестности; 11 — Киевский некрополь

Проблема северных германцев состояла в том, что в Скандинавии слишком мало пахотных земель и земли эти слишком уж холодные и суровые. Для прокормления семьи здесь нужно много земли — в десятки раз больше, чем на теплом, удобном для жизни юге. Сначала северные германцы завоевали полуостров Ютландию (современную Данию) и южную оконечность Скандинавского полуострова. Население росло, германцы расселяются на север. Очень рано, уже во II тысячелетии до P. X. они движутся и по северному побережью Скандинавского полуострова, обращенному к холодному океану. В первые века по P. X. они продолжают этот путь, поселяясь даже за Северным полярным кругом. Само название Норвегии происходит от двух слов: «норд вегр» — «северный путь», «путь на север».

Но на севере — и на севере Норвегии, и на севере Швеции почвы еще скуднее, жизнь еще труднее и опаснее.

Опыт человечества доказывает, что рост населения происходит всегда и везде, в любой человеческой популяции и при всяких условиях жизни. Происходил он и в скудной хорошей землей Скандинавии. Рост населения рано или поздно приводит к тому, что продуктов питания начинает не хватать. Возникает пресловутое «относительное перенаселение». Конечно, при других способах обработки земли, других технологиях перенаселения могло и не возникать. Перенаселение всегда относительно — потому что стоит перейти к более интенсивной технологии — и на той же территории начинает кормиться во много раз большее население. В конце концов, в современной богатой Скандинавии живет раз в двадцать больше людей, чем во времена викингов. А относительного перенаселения нет, и шведская и датская молодежь вовсе не вынуждена заниматься морским разбоем и завоеваниями земель в Сицилии.

Но тогда даже малочисленные кучки людей могли столкнуться с нехваткой продуктов, даже с настоящим голодом. Тем более что север есть север — и два, и три года подряд может выпасть неурожай.

Если люди вынуждены покидать родину и искать своей доли на чужбине — значит, им попросту не хватает еды. Уже в VIII веке многие норманны вынуждены посматривать за море.

Вторая причина появления викингов — ярко выраженный северный тип их хозяйства. Земледелие на севере поневоле сочеталось со скотоводством. Островки населенных земель окружали леса и горы, покрытые лесами и лугами.

Жизнь в Скандинавии воспитывала человека очень самостоятельного, привыкшего самому решать свои проблемы. Тот, кто не обладал достаточной выносливостью, здоровьем, физической силой, попросту не мог выжить в северных странах, близ Северного полярного круга.

В лесах водились медведи, волки, рыси, лоси. На самом юге Скандинавии и в Дании жили еще зубры и кабаны. Все это — крупные, сильные звери, которые легко могут стать очень опасными. Лоси, зубры и кабаны не охотятся на людей, — но они легко могут вытаптывать посевы, травить луга и пастбища, оставляя голодными лошадей и коров; в суровую зиму они могут вломиться в хлева и овины, пожирать корма, заготовленные для домашней скотины.

Жизнь маленьких коллективов среди дикой природы заставляла каждого быть мастером на все руки — умевшим и построить дом, и вспахать поле, и убить зубра или медведя.

Жизнь среди дикой природы требовала владения оружием.

Жизнь маленькими коллективами, а то и отдельными семьями воспитывала уверенность в себе, умение полагаться исключительно на себя и на кучку самых близких людей.

Древние скандинавы были людьми очень крепкими, выносливыми и физически, и психологически. Такие легко могли отправляться на освоение новых земель и с тем же успехом — нападать на соседей, чтобы отнять необходимое.

Море и викинги

Третья причина дренгов и виков лежала вокруг Скандинавии, омывала ее своими прохладными зелено-серыми волнами. Море давало пищу — рыбная ловля могла оказаться выгоднее, чем скотоводство и земледелие. Море было торной дорогой — во многие места легче попасть морем, чем по суше, а в ладье можно увезти больше, чем на собственной спине или на спинах вьючных животных. В Норвегии побережье изрезано глубокими узкими заливами — фьордами. Во многих местах от хутора до хутора можно добраться только морем. Самый сухопутный по своей природе человек поневоле осваивал лодку, весло и парус.

Хорошо владея ладьей и парусом, можно не только ловить рыбу; можно еще и поторговать, можно и ограбить других жителей побережья. Подспорье в хозяйстве — несомненное, но ведь и психология людей изменяется.

Морские путешествия расширяли кругозор, усиливали все, что несет человеку северный тип хозяйства, — делали его еще более активным, самостоятельным, предприимчивым, решительным.

«Постоянное и актуальное присутствие моря… неотвратимо… ставит вопрос-вызов, на который нельзя не отвечать и который, приглашая… выйти из «своей» обжи-тости, уютности, «укрытости» — потаенности в сферу «открытости», заставляет… задуматься над проблемой судьбы, соотношения высшей воли и случая, жизни и смерти, опоры-основы и безосновности-смерти, над самой стратегией существования «перед лицом моря» (Sein zum Meer, по аналогии с Sein zum Tode), над внутренними и внешними резервами человека в этой пограничной ситуации… «открытость» моря, его опасности, неопределенности, тайны… приглашение к испытанию и риску, к личному выбору и инициативе, к адекватной морю «открытости» человека перед лицом «последних» вопросов» [73. С. 5].

По мнению В. Н. Топорова, «вызов моря» разрушал жизнь древних греков в родовых общинах, заставлял их искать другие формы общественной организации. На кораблях плавали не родовыми общинами, а командами. Членов команды нужно было отбирать по личным качествам, научиться искать собственное место в команде, строить отношения с остальными.

Но ведь то же самое происходило не только с древними греками, но и со скандинавами: ведь команда любого, самого мирного корабля — та же дружина.

Между древними греками и скандинавами есть много черт сходства, заставляющих очень и очень задуматься: а не отзывается ли и в тех и других общность происхождения от общих предков, легендарных ариев.

И скандинавы, и эллины жили небольшими общинами, которые управлялись сами собой, демократически. Тинг — народное собрание скандинавов ничем не отличается ни от русского веча, ни от агоры древних эллинов. В определенные дни месяца и года в условленном месте сходились взрослые мужчины, домохозяева, члены общины. На всякий случай шли с оружием, — случалось, сосед нападал на соседа, кровный враг подстерегал в кустах, другая община решала поуменьшить число соседушек, воспользовавшись временем тинга.

Сойдясь и убедившись, что никто не замышляет воткнуть другому общиннику меч в бок, клялись Одином и Вотаном не причинять вреда и обиды друг другу. Разжигая огонь под священным деревом, клялись и священным огнем. Жрецы выкликали имена богов, вешали на дерево свежие жертвы: кур, баранов, диких птиц и животных; случалось, что и людей.

Собирались равные, оказывали друг другу уважение, обсуждали свои проблемы и дела. Совершенно как эллины за полтора тысячелетия до них. Одновременно на тингах могли выступать путешественники, самодеятельные философы, поэты-скальды. Свирепых воинов могло интересовать и отвлеченное, а умение писать стихи восхищало их больше, чем умение жечь города и приводить ладьи, полные добычи и рабов. Эта активность духовной жизни, напряженное желание познавать тоже сближало эллинов и скандинавов.

Похожим было и отношение к морю, сделавшее греков, а спустя почти две тысячи лет после них и скандинавов создателями морской цивилизации. Ведь «вызов моря» действовал на всех живущих на побережье Средиземного моря, но именно эллины лучше всех и раньше всех «услышали» этот «зов». Именно они связали разные берега Средиземноморья, стали главной частью средиземноморской цивилизации. Именно они усеяли своими колониями берега Средиземного и Мерного морей.

Точно так же «вызов моря» слышен был всем обитателям Балтики; но именно скандинавы первыми связали Балтику в единый хозяйственный организм. Колонии именно скандинавов, а не балтского племени пруссов и не колонии финнов появились на побережьях Британии, Франции, Балтийского моря. Из чего приходится сделать вывод: «вызов моря» слышали все, но именно скандинавы «услышали» его лучше других — и приняли. О «морской цивилизации» Севера писали много [74].

Даже корабли эллинов и скандинавских дренгиров похожи. Ладья викингов — это такая же огромная лодка без трюма, метров 12–15 длиной и три-четыре метра шириной. Как и у кораблей эллинов, у них не было мощного киля, ладьи викингов можно было вытаскивать на берег. Как и у эллинов, гребли в ладьях не рабы, а свободные люди, воины и торговцы.

Решительные, уверенные в себе люди выходили в море спаянными, смелыми командами, открывали новые земли, завоевывали или связывали торговлей уже открытые.

Психологические основы

Есть и четвертая причина дренгов и виков, лежащая на стыке истории, психологии и мистики. Это особый психологический склад жителей Севера.

Если можно говорить о «стоянии перед морем», то точно так же можно говорить и о «стоянии перед Севером». Север — особая земля; она «лежит в зоне явлений, способствующих возникновению и развитию психофизиологического «шаманского» комплекса и разного рода неврозов» [75. С. 18].

«Шаманский комплекс»… Особое состояние личности, когда становится непонятным, где границы возможного и невозможного, мир реальный и мир потусторонний причудливо смешиваются в сознании.

В Скандинавии краски небес нежные, пастельные — на юге краски закатов и рассветов гуще, определеннее. Летом солнце почти не заходит, зимой почти не восходит. В декабре светает часов в одиннадцать, смеркается к трем часам дня. Если денек серенький, тусклый, то света может почти не быть. И в час дня, и в два ходит человек в серых сумерках, а не в свете, подобающем Божию дню. Неделю не разойдутся тучи (а так бывает очень часто) — и всю неделю света почти нет.

Конечно, это еще далеко не полярная ночь — но это уже явление, очень ясно указывающее на существование таких ночей, длящихся неделями и месяцами. Человек в Скандинавии оказывается в преддверии таких мест — то есть в преддверии мест, где жить человеку, может быть, вообще не следует.

На Севере на человека воздействует слишком много экстремальных факторов. Север испытывает пронизывающим сырым холодом, темнотой, метелями, наводнениями, коротким летом, удивительными красками на его мерцающем небе, болотами.

Жить на Севере — это все время ощущать, что находишься на границе обитаемого мира. Такая «пограничность» вызывает напряженность, психологическое ожидание — вдруг вторгнется что-то неприятное, опасное. На Севере все время надо бороться за жизнь. На юге среда комфортна: большую часть года можно ночевать под открытым небом, не надо бороться за тепло. Север все время испытывает расстояниями, ненаселенными пространствами, дефицитом тепла и света. Человеку все время и очень наглядно показывается: ты тут не хозяин! Если для южанина (и на Руси, и в Европе) леса и пустоши — это только «пока не расчищенное» пространство, то из заваленной снегом избушки (пусть в ней вполне тепло и уютно) видится совсем иной, гораздо менее комфортный для человека мир. Мир, для жизни в котором человеку надо затрачивать много сил, времени и энергии (хотя бы избушку топить).

По-видимому, даже коренные жители Севера ощущают: Север — это экстремальное для человека место обитания. Даже родившись на Севере, даже любя Север, как родину, чувствуя себя плохо в любом другом месте, человек одновременно чувствует себя на Севере не так уверенно, не так психологически комфортно, как на юге. Видимо, и северяне, независимо от числа прожитых на Севере поколений, чувствуют — их земля экстремальна для обитания человека. И человек на ней — не единственный возможный хозяин.

На протяжении всей истории Европы Север всегда был источником разного рода мифов о всевозможных неприятных существах, а в античное время рассказывали даже о Севере как области, где действуют другие физические законы.

По миру ходило невероятное количество историй про чудовищ типа одноногих людей, волосатых великанов с наклонностями к людоедству, гигантских троллей, троллей менее зловещих разновидностей, про пульпа, Снежную королеву, Короля Мрака и других невеселых созданий. Эти истории рассказывались в Средневековье, продолжали рассказываться в Новое время и рассказываются до сих пор.

Интересная деталь: но, судя по всему, мифы о «других» в культуре северных народов живут как-то иначе, чем на юге. В Средневековье рассказы о встречах с «другими» — с разумными созданиями нечеловеческой породы, с нечистой силой — ходили по всей Европе, включая теплые страны Средиземноморья. В Италии и на юге Франции рассказывали на редкость неприятные истории про оживающие статуи (литературную версию такой истории приводит П. Мериме, и, уверяю вас, он опирался на народные рассказы). Карликов, чертей и ведьм, привидения и вампиров видели постоянно и по всей Европе.

Но наступило прозаическое скучное Новое время, а особенно тоскливый XIX век — век науки, техники и железных дорог. И массового образования. Из народной культуры стремительно стали исчезать фольклорные персонажи, сохраняясь только в самых низовых слоях национальных культур.

А вот на Севере, особенно в Скандинавии и Шотландии, почти не произошло исчезновения этих созданий из самого актуального, повседневного пласта культуры. По страницам далеко не фантастических повестей и романов Сигрид Унсет и Сельмы Лагерлеф постоянно расхаживают то лесные девы, то великаны, то еще кто-то не очень симпатичный. Просто поразительно, с каким удовольствием рассказывают финны всевозможные жутики про водяных, русалок, привидения и встающих покойников! Причем рассказывают вовсе не глупые, не малокультурные люди, а самые что ни на есть образованные и просвещенные. И рассказывают чаще всего в жанре былички, то есть как о подлинных происшествиях.

Этому есть полнейший аналог в России — тот пласт не всегда ушедшего в прошлое фольклора, который жил и сегодня живет на русском Севере. Фольклора, скорее преображенного, чем измененного современной цивилизацией. Уже в XX веке для русского северянина леший или водяной были не просто мифологическими персонажами, а совершенно реальными существами — такими же, как сосны или медведи. И современный автор описывает встречи с ними живых свидетелей, с которыми беседовал лично сам [76]. Любопытно — но ведь таких историй и правда совершенно нет на юге России, — скажем, на Кубани.

Мало кто из жителей побережья общался с жителем фиорда — колоссальным осьминогом-пульпом или вытаскивал из сетей морского змея; далеко не всякий швед видел в хлопьях несущейся метели санки Снежной королевы. Но, живя на краю обитаемой земли, северянин все время ожидает появление «иного». Того, кто живет за пределами человеческого жилья.

Во время природных экстремумов, когда человеческое бытие еще менее комфортно и благополучно, чем обычно (штормы, метели, зимний мрак и т. д.), ожидание «другого» неизбежно усиливается.

Скандинавы жили в особой среде; они и сами не очень понимали, где границы возможного и как разделяются мир реальный и потусторонний. Для жителя большинства стран и земель это показалось бы симптомами сумасшествия.

Чечены Севера

Все это: и экономика, и дефицит ресурсов питания, и вражда всех ко всем, и жизнь на Севере — все это формировало тип сознания, который очень отличался от характерного для большинства земледельческих народов. Ведь земледельцы обычно не только трудолюбивы, но и добродушны. Для них важно воспитать молодежь не только в уважении к труду, но и в миролюбии. Они не склонны мстить и быть жестокими. Земледельческие народы учат детей сотрудничать, а не воевать, искать точки соприкосновения, дружить с соседями, уважать старших, помогать младшим…

У скандинавов же формировались черты характера, очень похожие на черты характера жителей Северного Кавказа. По схожим причинам — и в Скандинавии, и на Северном Кавказе общество веками жило в условиях «относительного перенаселения». Проблему перенаселения и скандинавы, и кавказцы решали похожими способами — через набеги на соседей.

Набег позволял жить за счет других, более богатых обществ. К тому же в набегах всегда погибала какая-то часть молодых мужчин; за счет дренгов регулировалась численность населения: даже если дренги и неудачны, все-таки население росло не так быстро, в какие-то периоды даже и сокращалось. Тем, кто остался в Скандинавии, хватало даже оставшихся продуктов.

А главное — система виков сформировала и тип общества, и совершенно определенный человеческий типаж.

Способность участвовать в вечной войне всех против всех воспитывала людей невероятно агрессивных, крайне жестоких, очень равнодушных и к собственным страданиям, и к страданиям других людей.

На протяжении веков самым выигрышным способом поведения была готовность к военным действиям, к бою в любой момент. Сам лично норманн воевал против истинного или надуманного «обидчика»; силами своей семьи — против других семей, живших в их укрепленных хуторах; в составе отряда своего рода или племени воевал против других родов и племен. Война была образом жизни, привычным фоном человеческого существования.

…Один из варягов, служивших Ярославу Мудрому, узнает, что другой дружинник — потомок человека, с которым у его рода кровная месть. Причем убийство совершил не сам сослуживец, а его прадед, и совершил давным-давно, в другой жизни, — в Скандинавии. Но мстить-то «необходимо»! Ночью варяг привалил бревном дверь избы и подпалил ее с нескольких сторон. Вместе с «врагом» погибли еще несколько человек… Ну и что?! Варяг действовал в полном соответствии с нормами своего общества.

«Только раб мстит сразу, только трус. — никогда» — так говорили норманны.

Действительно — сразу мстит тот, кто не умеет сдерживать себя, выжидать благоприятного времени. Кто не верит в себя и соответственно в то, что возможность отомстить вообще будет. Тот, у кого нет будущего. Кто не умеет подчинить себя — себе, кто живет в плену сиюминутных импульсов.

То есть — раб.

Никогда не отомстит человек, который и при самом благоприятном стечении обстоятельств никогда не решится на месть. Кто всегда придумает множество благовидных предлогов, чтобы не искать, тем более — не создавать этих благоприятных обстоятельств для отмщения. И даже если жизнь сама преподнесет ему возможность на блюдечке с голубой каемочкой, он сумеет объяснить самому себе и окружающим, что еще не время, что риск чересчур велик и что «как-нибудь в следующий раз».

То есть — трус.

Все в высшей степени логично.

Европейцу, вообще человеку старой земледельческой культуры, трудно понять нечто подобное. Но для скандинавов, а спустя столетия — и для горцев Кавказа многие поколения подряд были важны именно эти качества: агрессивность, неуживчивость, неустойчивое настроение, непредсказуемое поведение, готовность драться с кем угодно при любом перевесе сил, рисковать жизнью даже из-за пустячного каприза. Эти черты не просто присутствовали сами по себе; скандинавы воспитывали их и тщательно поддерживали в детях: так же тщательно, как земледельцы с теплой южной равнины воспитывали в детях трудолюбие, аккуратность, доброжелательность к другим людям.

Не проявляя агрессивности, не становясь выносливым и беспощадным, скандинавский (и горский) подросток вызывал у окружающих сомнения в том, что он правильно развивается. Юноша вызывал сомнения в своей приспособленности к жизни. Вик оказывался не только доходным мероприятием, выгодным дельцем, но и важным общественным институтом, способом проверки обществом своих членов.

Только приняв участие в вике, юноша и в собственных глазах, и с точки зрения соплеменников, из «совсем большого мальчика» превращался в члена сообщества взрослых мужчин, потенциального жениха и хозяина в доме.

Набег был проверкой личных качеств скандинавов, подтверждением их общественного статуса. Во все века и у всех народов обязанностью взрослого мужчины было кормить семью. В Скандинавии умение воевать, совершать набеги на чужую землю и возвращаться, грабить поверженного врага, похищать и продавать рабов — были ценнейшими качествами хозяина, ничуть не меньшими, чем в обществе земледельцев умение быть сельским хозяином, а в современном обществе — умение выполнять квалифицированную работу.

Так вик и дренг не только оказывались важными с экономической точки зрения, но и становились краеугольным камнем для любых морально-этических оценок. Норманны всерьез, не «в порядке бреда», считали грабежи и убийства веселым молодечеством и полезнейшим видом спорта, без которого мальчик попросту не вырастет мужчиной.

В одной из скандинавских саг рассказывается, как поспорили два брата: один из них слишком часто выигрывал у другого в кости. Проигравший, девяти лет, незаметно снял со стены секиру, подкрался к одиннадцатилетнему брату со спины и разрубил его чуть ли не пополам.

Реакция отца? Вовсе не ужас — папа подхватывает сыночка на руки, поднимает к небу, благодарит богов за то, что они послали ему такого замечательного сына.

Рай норманнов

Представления о загробном мире характеризуют людей даже полнее, чем их погребальные или брачные обычаи. Викинги так своеобразно представляли себе свой рай — Валгаллу, что об этом имеет смысл рассказать особо.

Начнем с того, что в какое-то хорошее место попадают исключительно воины, павшие на поле боя. Тот, кто умер своей смертью или избегал участия в сражениях, попадает в страшную снежную пустыню — царство невероятного холода и мрака. Там он и будет вечно ютиться в хижинах из ребер гигантских ядовитых змей.

Такова судьба нидинга — то есть труса. Что же до героев, павших на поле боя, то им открывается рай — царство Одина, Валгалла. Едва воин гибнет, как к нему на белом коне слетает пышная красавица — валькирия. Она подхватывает душу павшего и уносит ее прямехонько в Валгаллу. Там убитый оказывается на пиру Одина, и собравшиеся за столом приветствуют его криками и звоном щитов.

Сам бог Один восседает во главе стола; на его левом плече сидит вещий ворон, на правом плече — другой; у правого колена — ручной волк. По знаку Одина герою подают кубок вина; с первым же глотком он становится бессмертным и садится за общий стол. Всю ночь викинги едят и пьют, а с первым лучом света вещий ворон издает крик. С этим звуком сидящие слева от Одина бросаются на сидящих справа. Весь день рубятся они, как только могут, а с первой звездой волк начинает выть. Тут раны заживают, мертвецы поднимаются, и все опять садятся за пиршественный стол. И так вечно.

Что, не понравился рай? Ничем-то вам не угодишь…

Да! В этот рай, разумеется, не допускаются ни женщины, ни дети, умершие маленькими. Исчезают ли они без следа, или тоже обречены на том свете мучиться от холода в ужасной снежной пустыне, в хижинах из костей огромных змей — не знаю. Но что в Валгаллу их не пустят, — это точно. Вот собак и боевых коней в Валгаллу берут, и они радуются жизни вместе с хозяевами.

Интересно, викинги на том свете остаются мужчинами чисто физиологически? Если да — то любопытно, кто и как удовлетворяет их половые потребности и что именно от них рождается. Впрочем, об этих интереснейших подробностях скандинавский эпос — ни гу-гу. А жаль, было бы очень интересно.

Берсерки

Сейчас на Западе модны «викинговские» фильмы, — что-то вроде «ковбойских», но на материале не Нового Света — Америки, а Старого Света, Европы. Кое-что временами крутится и в России. В этих фильмах викинги спрыгивают со стен высотой в 20 метров, поднимают корабли с экипажем, взбираются на башни по секирам, которые метнули с невероятной силой и ловкостью… Их приключения так напоминают действия американского сверхчеловека-Бэтмена, что источник вдохновения сразу становится понятен — это, конечно же, Голливуд.

И разумеется, бесконечно романтические разбойники ничуть не больше похожие на исторических викингов, чем индейцы из вестернов — на реальных сиу и могауков.

Но так же неточны и представления о викингах как о примитивных грабителях. После Второй мировой войны «разоблачение» викингов стало идеей фикс для некоторых российских ученых и писателей — в дренге викингов им явственно мерещилась грозная поступь группы армий «Центр», атаки эсэсовцев, бомбежки Смоленска и Москвы. Прозрачных аналогий очень много хотя бы в книге В. Иванова — вплоть до попыток приписать викингам расовую теорию [77].

Но наивно считать норманнов средневековыми национал-социалистами, эдакими примитивными рационалистами: шли — чтобы грабить. И все. Нет… Все несравненно сложнее.

Находя в болотах клады времен викингов, ученые долгое время делали выводы: клады золотых и серебряных монет, драгоценных камней и золота оставляли на «черный день», закапывали между походами. Наверное, слишком многие викинги, оставив клад, просто не имели возможности его выкопать, потому что погибали на чужбине…

Постепенно ученые стали замечать — клады часто захоронены так, что их при всем желании нельзя извлечь при жизни хозяина. Да и какой смысл захоранивать клад, если его содержимого хватило бы на всю жизнь владельцу и осталось бы детям и внукам.

В сагах викинги достаточно откровенно объясняли, почему они делали такие клады: добыча для них вовсе не была только материальной ценностью. Боги послали добычу; тем самым они показали, что наделяют владельца добычи удачей, выделяют его из других людей. Для викинга было еще неизвестно, что важнее — потратить добытое или навеки сохранить его так, чтобы знак удачи викинга, его связи с богами навсегда остался с ним — так, чтобы никто и никогда не смог отнять.

Даже для гораздо более поздних и цивилизованных времен, для Средневековья Франции XI–XIII веков ученые приходили к выводу — феодал дарил сокровища не просто как дорогие и ценные вещи, но как знак его собственной удачи, мистического превосходства. Дарились знаки этой удачи, разделялось мистическое могущество [45. С. 20–27]. Так священник не просто кормит прихожан хлебушком и поит вином, а совершает великое Таинство.

Какое же здесь тупое стяжательство? Тут сложнейшая система ценностей, очень далекая и от современной, и от системы ценностей Века Рационализма — XVIII и XIX столетий.

Среди викингов огромным уважением пользовались люди, которых называли берсерками, или берсеркидерами. Эти викинги опьянялись самым фактом боя, а чтобы опьяняться повернее, пили пиво в невероятных количествах, жевали мухоморы.

Перед боем и в бою берсерки грызли края щитов и металл мечей, выли страшными голосами и выкрикивали строки из саг. Они не жалели себя и не хотели сохранения собственной жизни — и потому с такой яростью бросались на врагов. Им было безразлично, что их ранят, искалечат или убьют — лишь бы добраться до врагов. А врагов они рубили на части, прямо на поле боя рассекали им вены и пили теплую кровь еще живых людей или вырезали и поедали дымящуюся печень.

Некоторые берсерки были так ужасны, что плавали в отдельных ладьях — их боялись даже свои: никто не знал, что именно и когда придет в голову берсерку.

Все первобытные люди уважают сумасшедших как провозвестников воли высших сил. Но на Руси почитали мудрых волхвов или блаженненьких юродивых, в мусульманском мире — не вполне вменяемых дервишей; в Китае — отшельников; в католическом мире — стигматиков, у которых на руках и ногах возникали язвы: в тех самых местах, где были вбиты гвозди в тело Христа.

А скандинавы ценили именно таких сумасшедших: предельно свирепых и опасных. Наверное, берсерки казались им отмеченными какой-то высшей силой, возлюбленными детьми Вотана и Одина, которым в Валгалле сидеть ближе всех к богам и пить больше всех самого лучшего пива.

Это ведь тоже не признак страшной рациональности.

Казни в историческом прошлом — особая и не слишком приятная тема. Но можно ли представить себе преступника на Руси или в Европе, который попросил бы вместо повешения посадить себя на кол или вместо отрубания головы — четвертовать.

А вот осужденные скандинавы порой просили «вырезать им кровавого орла». При этом виде казни палач взрезал спину, выламывал ребра и вырывал рукой сердце живого человека. Так викинг доказывал свою волю и презрение к смерти.

Расселение скандинавов

Самый простой способ решить проблему «относительного перенаселения» — расселиться в еще не освоенных местах. К западу от Скандинавии лежала и лежит Атлантика. Пусть тот, кто хочет, проникнет в это колоссальное водное пространство, проверит — нет ли там чего-то подходящего?

Уже в конце VIII века скандинавы открывают для себя острова к северу от Шотландии: Оркнейские, Гебридские, Шетлендские, Фарерские… Невеселы эти острова, лежащие между 59 и 63 градусами северной широты — как раз на широте Скандинавии. Леса на них нет, почти нет наземных животных. Только неумолчный прибой, крини бесчисленных морских птиц, вечные ветра. Не особо уютное место.

Долгое время эти острова оставались необитаемыми. В последней четверти VIII века их начали заселять люди тоже не очень веселые: монахи из Ирландии. Русские монахи уходили подальше от соблазнов мира в непроходимые леса — в «пустыню». Точно так же ирландские монахи уходили… вернее, уплывали на лодках от мира на необитаемые острова.

С начала IX века норвежцы и датчане начали высаживаться на этих островах. Монахов они сразу убивали, а острова заселяли. Хлеба здесь своего не хватало, а самым главным сельскохозяйственным животным стала неприхотливая овца. Из овечьего молока делали сыр и творог, из шерсти ткали ткани. В сравнении с этими тканями современная мешковина покажется чуть ли не шелком. Огромную роль в хозяйстве играла охота на морского зверя, рыбная ловля в океане.

Исландия лежит между 64 и 67 градусами северной широты, в субарктике. Зимой граница льдов подходит вплотную к северному побережью, солнце поднимается над горизонтом часа на два, на три и стоит низко-низко, как закатное; почти арктическая ночь. Летом термометр даже на юге редко показывает выше 14 градусов. Сыро, холодно, промозгло.

С конца VIII века ирландские монахи поселились на крайнем юге Исландии — Страны снегов. К 860 году норвежцы перебили монахов и начали сами заселять остров. В 930 году побережье было в основном заселено, жило здесь около 25 тысяч человек. К концу XI века в Исландии насчитывалось более четырех с половиной тысяч дворов.

В 980-е годы исландские моряки, двигаясь на запад, открыли Гренландию. Парадокс — но этот остров они назвали Зеленой Землей, — да она и была в те времена, во время климатического максимума, гораздо теплее, чем сегодня.

К XII веку в Гренландии было 280 дворов, жило больше тысячи человек, были два церковных прихода. В отличие от безлюдной Исландии, в Гренландии жили еще и эскимосы. Этим охотникам на северных оленей-карибу, белых медведей и морского зверя сЬвершенно не нравились жестокие завоеватели, и в анналах появляются записи типа такой: «Скрелинги пошли войной на гренландцев, убили 18 мужчин, взяли в плен двух подростков и сделали их рабами» [78. С. 412].

Скандинавам тоже не очень нравились эскимосы-скрелинги. Видимо, они считали этот низкорослый народ своего рода северными гномами и старались даже лишний раз не говорить о них, чтобы не накликать беду. А пойманных «гномов», независимо от возраста и пола, сжигали живьем или попросту топили в океане.

Около 1000 года Лейф Рыжий, Эрикссон, сын Эрика Рауда, открывшего Гренландию, отправился еще дальше на запад. Викинги прекрасно понимали, что, если к безлесной Гренландии прибивает стволы деревьев, значит, их приносит оттуда, где они растут. Почему бы не поискать эту богатую страну?

После многих приключений викинги открыли на западе новые страны Хеллудланд (каменистая страна), Маркланд (лесная страна) и Винланд (страна вина). В этих странах они тоже занимались любимым делом: воевали с полчищами скрелингов, более высокорослых и злобных, чем жившие на севере. Они завоевали эти страны и основали в них колонии.

По-видимому, эти страны за морем были островом Ньюфаундленд и побережьем Северной Америки. В наше время в Америке археологами найдены поселения викингов той эпоКи [79].

Конец и гренландской колонии, и переселенцев в Америку печален — после климатического оптимума наступило резкое похолодание. С XIV до XVIII века длился малый ледниковый период. Сейчас в каналах Голландии почти никогда не замерзает вода — но ведь в XVI–XVIII веках коньки были национальным видом спорта и даже национальным видом транспорта для голландцев! На коньках они носились как раз по замерзшим водам своих каналов: месяца четыре, а то и пять каналы были скованы льдом.

В эту эпоху даже в Исландию было непросто добраться, а плавания в Гренландию практически прекратились на два века. Кроме льдов, мешало и изменение экономической конъюнктуры. Раньше из Гренландии везли клыки моржей и пушнину… Снаряжать корабли в Гренландию было монополией датских королей; это было дорого, но выгодно. С XIV века европейцы стали получать больше слоновой кости из Африки — клыки моржей резко упали в цене. А из Новгорода стали ввозить все больше и больше пушнины. И эта пушнина была более высокого качества, чем из Гренландии. Опять же — сделалось невыгодно снаряжать далекие и дорогие путешествия.

С 1400 по 1540 год Гренландию не посетил ни один европейский корабль. Кучка людей осталась на границе Арктики в окружении «гномов»-скрелингов: а у скрелингов не было никаких причин любить и жаловать норманнов. Хлеба в гренландской колонии не хватало и в самые лучшие времена, торговля была жизненно необходима. А теперь климат ухудшался, своего хлеба не стало совсем.

В 1540 году к Гренландии пробилось немецкое торговое судно. Немцы не нашли колоний норманнов, только на одном из островков близ побережья были найдены сараи для лодок, «какие встречаются в Исландии». На берегу лежал на животе труп мужчины. Одежда его была сшита из ткани и тюленьих шкур, рядом с ним лежал совершенно сточившийся кривой железный нож. Вероятно, это был последний из потомков переселенцев в Гренландию.

В начале XX века поселения норманнов были найдены и 1921 году раскопаны датской экспедицией. Медики изучили скелеты из кладбищ, и выводы были невеселы: рост мужчин-гренландцев редко достигал 160 сантиметров и никогда не превышал 162; рост женщин колебался между 140 и 145 сантиметрами. «Из 20 покойников старше 18 лет половина не достигла даже 30 лет. Черепа их необычайно малы, а тазы до того деформированы, что при родах, видимо, как правило, погибали и мать и ребенок… Сильная северная раса, первоначально заселившая Гренландию, выродилась с течением столетий под влиянием суровых и под конец неуклонно ухудшавшихся условий, особенно из-за духовной, материальной и физической изоляции»[78. С. 427–428].

Американские колонии тоже оказались в полной изоляции; о нескольких сотнях скандинавов, поселившихся в Америке, практически совершенно забыли. Открывая Америку в XVII и XVIII веках, французы и англичане не нашли ничего даже похожего на колонии норманнов. «Зато» нашли очень странное племя «белых индейцев» — манданов. И по внешности, и по многим чертам своей культуры манданы сильно отличались от остальных индейцев. Сегодня почти нет сомнения в том, что среди предков манданов — и скандинавские переселенцы. Жили манданы очень далеко от побережья — в верховьях реки Миссури, были земледельцами и охотниками.

Жаль, что уже невозможно изучить язык и культуру манданов: большая часть племени вымерла от оспы в 1837 году. Уцелевших в 1880-е годы насильственно переселили в засушливую, пыльную Северную Дакоту, в резервации. Ко второй половине XX века на Земле осталось около 250 манданов; они уже не владеют своим языком.

Странно порой вяжется история: потомки «образцовых арийцев» из Скандинавии испили полной чашей расовую дискриминацию и геноцид.

Путь завоевателей

Но можно не только расселяться в новые земли, да и не так их много — свободных для расселения земель. Можно завоевать и уже населенные… В конце VIII — начале IX века датчане нападают на Франкское государство. Они строят лагеря в устьях крупных рек — Сены, Гаронны, Луары и поднимаются по рекам на ладьях.

Несколько раз норманны врывались в Париж. В 885 886 годах этот город выдержал тринадцатимесячную осаду, но не сдался. Порой нагромождения трупов у взятых городов были опаснее для норманнов, чем неприятель: от скопления гниющих тел приходила чума.

Франкские короли ничего не могли с ними поделать. Народного ополчения у франков не собирается: у крестьян нет ни оружия, ни умения его применять, ни необходимого боевого духа. Рыцарская конница или прибывает слишком поздно, или бездарно гибнет в битвах с викингами, которые не щадят себя и не боятся смерти. Привилегированная феодальная каста не могла воевать с вооруженным народом: северный тип экономики побеждал южный. «На юге легче гнутся спины» — впервые это сказано про Францию.

В те же века норвежцы нападают на Англию, Шотландию, Ирландию. Тактика та же: строятся укрепленные лагеря на побережье, из них совершаются грабительские вылазки.

Норманны пугают своей агрессивностью, свирепостью, выносливостью. Их отряды ходят почти так же быстро, как лошади на рысях, и сразу с марша бросаются в бой. Норманны неутомимы и ничего не боятся.

Норманны казались европейцам огромными свирепыми великанами: ведь средний рост рыцаря не превышал и 160 сантиметров; современный европеец не смог бы надеть латы воина того времени. Средний рост норманна тоже известен -178 сантиметров.

Многое объясняется тем, что норманны хотя и в глаза не видели апельсинов и даже яблок — но зато вволю ели мяса, масла и сметаны. Во Франции даже дворяне ели не всегда досыта… Опять преимущества северного типа хозяйства.

Норманны вели себя иррационально; европейцы не в силах были понять, какая логика ими движет. Порой воевать им было интереснее, чем получить самый лучший выкуп.

Здесь люди дремлют в пьяной неге,

Ведут войну рукой наемной.

Им чужды вольные набеги…

Но ты родимый север помни!

Эти стихи написал не норманн, а русский поэт Валерий Брюсов. Но думаю, норманны подписались бы под этими строками. В стране, где войны велись «за что-то» и «зачем-то», они воевали как люди, сделавшие такой вольный выбор.

Норманны не знали правил войны, резали священников, стариков и беременных женщин, пытали пленных: ведь иноплеменники не были для них в полной мере людьми. Их поведение вызывало ужас у цивилизованных народов. Этот ужас бежал впереди самих норманнов, парализовал волю, помогал викингам побеждать.

В эти годы в церквах Франции и Британии появилась особая молитва: «Господи, избави нас от бесчинства норманнов!»

Но Господь помогать не захотел. С конца IX века на Францию и Англию нападают более крупные отряды, они переходят от грабежа к планомерному освоению территории.

В IX веке викинги покоряют северо-восточную Англию. В X веке области, захваченные датскими викингами, покоряют короли англов. Датские короли захватывают эти области снова, и в 1017–1035 годах почти вся северовосточная Англия становится частью обширного Датского королевства.

…И все это время — полтора столетия! — кровь льется реками.

В 911 году вождь викингов Роллон получил в лен от франкского короля Карла Простоватого территорию в устье реки Сены. Из этого вынужденного «дара» родилось герцогство Нормандия. Поселившись в цивилизованной стране, потомки викингов быстро изменились и стали вполне обычными феодалами, рыцарями и баронами. Но долгое время норманны в Скандинавии считали нормандскую военную касту дорогими сородичами и приходили к ним на помощь. Последний раз это случилось в 1066 году, когда нормандский герцог Вильгельм привел в Англию нормандцев, говоривших на французском языке, и викингов, говоривших на древних версиях шведского и датского.

Походы викингов из Скандинавии в Западную Европу прекратились около середины XI века: в Европе спины начали гнуться не так легко.

Было еще норманнское завоевание Сицилии и Южной Италии, в самом конце XI века возникло Сицилийское королевство. Оформилось оно с правления Роже-ра II, основателя Нормандской династии (1130–1154). Его преемники Вильгельм I (1154–1156) и Вильгельм II (1166–1189) еще были норманнами.

После смерти бездетного Вильгельма II корона Сицилийского королевства перешла к германскому императору Генриху IV Штауфену — он был женат на дочери Рожера II. Папа вовсе не хотел усиления германского императора и призвал в Сицилийское королевство из Франции Карла I Анжуйского…

Все это происходило на фоне итальянской войны гиб-белинов, сторонников германских императоров, и гвельфов — сторонников папы. К этой войне история норманнов не имеет уже ни малейшего отношения.

Глава 4

Варяги — коренной народ Руси

Сейчас я буду тебя убивать и грабить!

Бармалей

Откуда есть пошли варяги на Руси?

На Руси варяги появляются в то же самое время, что и во Франции: в VIII веке по P. X. Что вполне логично — почему, собственно, норманны должны были идти в дренг на запад и не идти на восток?!

У нас есть немало сведений о дренгах на восток, в том числе и таких, в ходе которых совершались интереснейшие географические открытия. Есть данные о том, что викинги совершали плавания, огибая с севера весь Скандинавский полуостров. Они обогнули мыс Нордкап — самую северную точку Европы, лежащую на 71-м градусе северной широты.

Продвигаясь на юг, викинги попали в более теплые края, в узкое защищенное от ветров море, похожее на их родные фьорды. Пройдут века — и русские назовут это море Белым — потому что летом облака будут отражаться в его водах. Но пока что русских здесь нет и в помине; местное население называет себя биармами, а свою страну — Би-армией. В русском языке есть область, называемая Пермской. Племена, входившие в группу биармов-пермяков, обитали на огромной территории — от восточного побережья Ладожского озера до Уральского хребта.

В открытое викингами море впадала река, которую биармы называли Вин. «Река Вин» — это, несомненно, Двина. Северная Двина [80. С. 116].

Если викинги оплыли весь Скандинавский полуостров, проникли в земли намного восточнее Руси — что мешало им поселиться на южном берегу Балтики? Да ничто.

Само предание о призвании варягов утверждает — варяги жили в Новгороде и господствовали над остальными народами: то есть над финноуграми, балтами и славянами. Их выгнали, а потом снова позвали. Летопись не сообщает, сколько времени прошло между изгнанием варягов и просьбой вернуться обратно, сколько лет «восставал род на род». Но в любом случае получается — варяги жили в Новгороде и до 862 года. В Новгороде — а не в Старой Ладоге.

Археология подтверждает — варяги жили на Руси в конце VIII — начале IX века, и даже в середине VIII века. Это подтверждают и раскопки поселений в Приладожье, для которых несколькими способами получены даты порядка 780–840 годов [81. С. 31–40].

К эпохе викингов относятся два клада монет, найденных в устье Невы. Самая ранняя монета на Васильевском острове датируется 780 годом. Самая ранняя из клада в Петергофе -804 годом. Как видите — даты примерно те же.

Вообще, южное Приладожье, долина и устье Невы в VIII–IX веках — это территория, на которой практически не было славян. Славяне жили километров на 100 150 западнее Невы. Даже много позже, уже во времена Древнерусского государства, выплата «варяжской дани» Новгородом (300 гривен) шла на содержание небольшого варяжского отряда, который обеспечивал безопасность коммуникаций в Финском заливе [82. С. 221].

Эти варяги вовсе не были наемниками, а 300 гривен вовсе не уплачивались нахальным завоевателям. Речь шла о плате тем, кто постоянно жил на Неве и поддерживал эту важнейшую часть пути из варяг в греки.

«Только в конце XI — начале XII вв. эта территория переходит под контроль собственно новгородской администрации» [83. С. 121].

Причем я не сообщаю никаких сверхновых, сногсшибательных данных. Все, что я пишу, давно и очень хорошо известно ученым. В том числе все это было подтверждено и в советское время. Перед самой войной экспедиция Равдоникаса раскопала скандинавский могильник в урочище Плакун в Старой Ладоге. Часть погребений вполне определенно VIII века [84. С. 30–41].

Начиная с XIX века археологи копали и Рюриково городище в двух километрах от Новгорода, на правом берегу реки Волхов.

На Рюриковом городище жили князья, которых приглашали новгородцы, — после народных восстаний XII века им было запрещено жить в самом Новгороде. Но надо же было проверить, в какой степени правдива легенда!

Новгородская экспедиция, работавшая уже в советское время, открыла на Рюриковом городище три слоя. Как пишет уважаемый, но не всегда правдивый справочник, это слои «неолита, раннего железного века, и русский (с 12 в.)» [85. С. 459].

В данном случае справочник даже не лжет, он только лишь чуть-чуть не договаривает, что слой «раннего железного века» не имеет ничего общего со славянами, — он содержит скандинавские древности. А так все верно, все в порядке.

Даже известно, какие именно скандинавы проникают… нет, пока еще не на Русь — тут Руси пока еще нет. Мы знаем, какие скандинавы проникают во владения финских племен и словен ильменских: это шведы. В IX–X веках датчане тоже движутся на восток, но не проникают восточнее земель эстов, их самое восточное поселение дало название столице современной Эстонии: «Таллинн» в переводе с эстонского и означает «датский холм».

А вот древнешведских поселений на территории Руси много, и они гораздо старше — и IX, и VIII веков. Двигаясь по водным путям, скандинавы проникают все глубже в сердце страны. Курганы в Гнездово, на волоке из бассейна Ловати в бассейн Днепра, четко показывают — среди них очень много скандинавских курганов IX–X веков.

Некоторые ученые полагали, что не только на Северную Русь, но и на Днепр скандинавы проникли уже в VIII веке [86. С. 68].

Арабский путешественник Ибн Фадлан хорошо знал людей, которых он называл русами; впрочем, они и сами себя так называли. Ибн Фадлан встречал русов на Волге и подробно описывал их самих и их обычаи. Описание их брачных обрядов, как погребают умершего вождя, сжигая его в ладье, как русы приносят жертвы, — все это полностью убеждает: как ни называй этих людей, русами или не русами, но пред нами — скандинавы [87].

Почему же это отрицается? Видимо, все с той же непонятной и недоброй целью: доказать вещи недоказуемые — и, кстати говоря, совершенно не оскорбительные ни для славян, ни для русского народа, — что не было никакого варяжского влияния на Русь и что вообще варягов здесь не было.

«Феодально-раздробленные государства Зап. Европы не оказывали Н. (норманнам. — А. Б.) никакого отпора, — сообщает Большая Советская энциклопедия. — На Руси князья более успешно отражали набеги варягов» [88. С. 179].

И далее: «На Руси, где благодаря решительному отпору славян количество Н. (норманнов. — А. Б.) и их влияние было меньше, чем на Западе, Н. не смогли захватить территории для поселения» [88. С. 178].

Трудно сообщить нечто более фантастическое, что-либо более далекое от реальности. Не говоря о том, что сами-то князья были варяги, норманны как раз захватили обширные области на территории, где позже возникла Русь. Именно что позже! В VIII веке, когда скандинавы заселяли южный берег Ладоги, славянами там и не пахло.

И нет в этом никакой контрреволюции. Уже в 1960-е годы было хорошо известно, что скандинавы появились в Приладожье раньше славян. Что курганы на южном побережье Ладожского озера — в основном скандинавского происхождения.[30]

Историки спорят о том, кто такие загадочные росомоны, россы и руссы. Я буду честнее уважаемых коллег: я громко и откровенно заявлю, что не имею об этом ни малейшего представления. Может быть, россы были германцы, а может быть, и нет. Даже это не имеет для меня ни малейшего значения.

Главное в том, что историки не в состоянии примирить два непримиримых факта: слово «русь» появляется до 862 года. Варягов в год призвания тоже почему-то называют «русью». Об Олеге сказано: «…были у него варяги и словене, и прочие, прозвавшиеся русью». Не сказано: было варяжское племя русь, ничего подобного. У Олега были варяги — но варяги, прозвавшиеся русью.

Кажется, я берусь объяснить это удивительное явление. Но сначала я прошу читателя помнить: это придумал я, Буровский Андрей Михайлович! Эта идея — моя интеллектуальная собственность!

Жизнь повернулась так, что мысль эта пришла мне в голову во время писания научно-популярной книги, а не монографии, но я собираюсь выступать с ней и на научных конференциях, использовать в своей научной работе. Так что предупреждаю: это я придумал.

Как ни удивительно, но уважаемым коллегам не приходило в голову: варяги вполне могли стать «русью» во время жизни на самой Руси. Действительно — по меньшей мере с 780 года существуют варяжские, то есть древнешведские поселения на южном побережье Балтики. За 80 лет до летописного «призвания варягов».

В Приладожском крае варяги — самое обычное население, такое же, как финноугры, и более обычное, чем редкие пока в этих краях славяне. Они господствуют над завоеванными финнами. Руотси — финское название варягов. Как обычно и случается, это слово начинает означать всех подданных скандинавов-руотси. Вот и Русь… По мере того как славяне попадают в этот племенной союз, они тоже становятся русью. Тем более что для славян финское слово «руотси» — не родное, оно лишено для них того же смысла. Для финнов руотси — это все скандинавы, и которые за морем, и которые здесь же, в Приладожье. Для славян сразу же возникает разделение: варяги, норманны, живут за морем; мы их знаем, но мы — не они, они — не мы. А руотси, русь… Они наши соседи, один из народов нашего края.

Если принять это предположение, становится понятно и насчет «призвания варягов». Не просто ведь варягов, а варягов, нареченных русью! Восстали племена, уже завоеванные варягами-руотси. Какую форму принимала свара первобытных людей, хорошо известно хотя бы по резне древлян в годы правления Хельги-Ольги. Варяги, спасаясь от истребления, бегут… Но, между прочим, еще совершенно неизвестно, куда именно они убежали… Нигде в летописях не сказано, что варяги из Руси бежали именно за море. Нигде не сказано — «поплыли славяне в Скандинавию через Варяжское море и оттуда позвали варягов». Ничего нет в летописях про это морское путешествие. Сказано: мол, послали к варягам…

О причинах возвращения варягов летопись говорит совершенно определенно — «вста род на род», началось взаимное истребление. Так тоже бывало множество раз, и вовсе не только в русской истории: лишившись общего хозяина, подданные резали друг друга еще более свирепо и беспощадно, чем раньше.

И между прочим — вот еще одна деталь, которую «благополучно» проглядели историки: в летописях идет речь вовсе не о призвании, а о возвращении варягов. Тех самих варягов-руси. Варяги были частью Руси, одним из народов, но притом — господствующим народом. Их сначала свергли, а потом опять позвали. Сильно подозреваю, что позвали не из Скандинавии, а из Ладоги.[31]

Мнение скандинавов

Всю историю Древней Руси русские князья относились к варягам вовсе не как к иноземцам. Сколько раз обращались они к ним за помощью, и всякий раз получали!

Владимир ушел к варягам и вернулся с варяжскими дружинами.

Князь Ярослав тоже получил поддержку варягов в борьбе за киевский престол.

Описывая жизнь этих князей, историки всякий раз добавляют к словам летописца слово «наемные». «Вернулся с варягами» — пишет летописец. «С наемными варягами» — уточняет историк. Наверное, историки лучше летописцев знают, что варяги были именно наемные, — ведь сами летописцы ничего подобного не сообщают. Летопись говорит — с варягами, а толковать уже можно, как хочется.

Наверное, имеет смысл посмотреть — а как думали о Руси на самой Скандинавии? И убеждаемся: во многих сагах упоминается Русь, русские князья и разные события на Руси. Такой известный ученый, как Е. А. Рыдзев-ская, переводчик и исследователь саг, пользовалась двадцатью девятью разными сагами, сочиненными с IX по XIII век [89. С. 20–28]. И во всех этих сагах можно найти хоть что-то о Руси!

Русские князья Валдамар-конунг и Ярицлейв-конунг хорошо известны в сагах: это князья Владимир и Ярослав. Что характерно — ни одна из саг не называет их «князьями Киева». Оба они — исключительно «конунги Хольмгарда» (то есть Новгорода). Только конунги, и именно Хольмгарда.

Во времена Валдамара-конунга на самой Руси и к северу от нее произошли события, очень важные для самой Скандинавии.

Все началось с того, что норвежский конунг Трюггви внезапно умер. Его родственник Хокон захватил власть, а вдова Трюггви — Астрид бежала на Оркнейские острова.

Сыну Трюггви, Олаву, было всего три года; опасаясь за жизнь сына, Астрид решила замести следы. Оставаясь сама на Оркнейских островах, она «отослала ребенка с мужем, которого некоторые называют Торольв Лю-саскегг, а некоторые Лотскегги, и увез он тайно ребенка того в Норвегию, и с большой опасностью отвез в Швецию. А из Швеции захотел он ехать в Хольмгард, потому что там у него была родня». Все замечательно — но по дороге в Хольмгард-Новгород эсты «напали на тот корабль, на котором он был; иные были убиты, а иные взяты в плен. Воспитатель его (Олава. — Л. Б.) был убит» [90. С.41].

Мальчик-раб переходил от одного хозяина к другому. Домовитые сочинители саги деловито рассказывают, что в одном случае его обменяли на козла, в другом — на красивую одежду.

В конечном счете Олаву, сыну Трюггви, просто невероятно повезло: в страну эстов из Хольмгарда приехал его родственник, брат его матери, Сигурд. Сигурд выкупил мальчика у его хозяина и привез в Новгород.

В Новгороде Сигурд держал Олава в своем доме тайно, скрывая ото всех его происхождение от конунгов. Якобы в Хольмгарде был такой закон — нельзя было жить тайно родственникам царствующих в Скандинавии особ, надо было представляться князю. Сам по себе обычай странный, но не в нем суть.

Дальнейшие события каждая сага повествует по-своему.

«Случилось однажды, что Олав ушел из дому. А с ним его брат по воспитанию, и не знал об этом Сигурд, родич его. Они ушли тайком и пошли по улице. И там увидел Олав перед собой того недруга, который шесть лет тому назад убил его воспитателя у него на глазах и самого продал в рабство…»

…Тогда Олав быстро вернулся домой, и рассказал все Сигурду. Сигурд не был бы древним скандинавом, если бы не помог родичу: по всем законам кровной мести ущерб, нанесенный племяннику, был нанесен тем самым и дяде по матери. Сигурд «с большой дружиной» пошел к торгу, Олав показывал дорогу. Человека этого схватили и вывели за город, после чего Олаву «дали в руки большой топор. Олаву было тогда 9 лет. И замахнулся Олав топором, и ударил по шее, и отрубил голову; и говорили, что это славный удар для такого юного человека» [90. С. 31–32].

Другие саги рассказывают об этом же эпизоде несколько иначе: «А когда ему было 12 лет, случилось так, что однажды на торгу он узнал в руках человека топор, тот, который принадлежал Торольву, и стал расспрашивать, каким образом попал к нему этот топор, и по ответам его удостоверился, что это был топор его воспитателя и его убийца. И взял топор тот из его руки, и убил того, кто принес его туда, и отомстил так за своего воспитателя. А там (в Новгороде, естественно. — А. Б.) была велика неприкосновенность человека и большая пеня за убийство» [90. С. 41].

Или вот еще версия той же самой истории, еще более красочная: «…там он увидел Клеркона, который убил его воспитателя… у Олава в руках был топорик, он ударил Клеркона по голове так, что разрубил ему мозг, и сразу же побежал домой и сказал Сигурду, своему родичу, а Сигурд сразу же отвел его в дом княгини и рассказал ей, что случилось. Княгиню звали Алогия»[90. С. 62–63].

Алогия (или Аурлогия) — это жена Валдамара-конун-га. Из множества жен Владимира то ли две, то ли даже четыре были скандинавского происхождения; но что интересно — Алогия живет в Новгороде!

В одном из вариантов сказания Алогия выбрала Олава, потому что была колдунья и ее духи сказали ей, что у этого мальчика великое будущее.

По другим версиям, Аурлогия-Алогия сказала, что «нельзя, чтобы погибал такой красивый и храбрый мальчик».[32]

И в обоих случаях вся логика Алогии (Аурлогии) и ее окружения — скандинавская! И в случае прорицания будущего, и тем более — если никак нельзя убить такого славного мальчика: в девять лет с одного удара отрубил голову взрослому мужику!

Скальд, сочинявший эту сагу, повествует о действиях Олава с откровенным удовольствием. Обратите внимание — законы Древней Руси нам сейчас кажутся чересчур уж вольными и странно поощряющими насилие и убийство. А скандинавам того времени они казались наоборот — чересчур стеснительными и строгими.

В конечном счете Олав после множества приключений убивает узурпатора Хокона и становится конунгом Норвегии. Тогда сын убитого им конунга Хокона Эйрик «пошел на восток, на Гардарики, на Вальдамара Старого, и грабил в его владениях во многих местах. Он разрушил Альдейгюборг и взял там много богатств, и еще дальше пошел на восток в Гардах; всюду он жег города и крепости, а бонды бежали со своим имуществом в леса… делал он это из мести к Олаву конунгу и вражде после смерти Хокона, отца своего» [90. С. 51].

Кровная месть в чистом виде.

Когда сам Олав Святой погиб, то «Харальд брат его и Рангвальд, сын Бруси, и много людей с ними, и пришли в начале той зимы на восток в Хольмгард к Ярицлейву конунгу… У Ярицлейва всегда было много норвежцев и шведов» — и далее сага перечисляет имена этих скандинавов [90. С. 53].

То есть на Русь побежали родственники убитого, чтобы было кому защитить их от кровной мести.

В «Саге об Эймунде» повествуется история группы исландцев, которые пришли на Русь в годы правления

Ярослава и помогли ему воевать с Полоцким княжеством.

Из других саг явствует, что князь Владимир стал предком скандинавской династии. Действительно — Валда-мар — Владимир Красное Солнышко русских былин, назван в сагах «отцом Ярицлейва, отца Хольти, отца Вальдамара, отца Харальда, отца Ингебьерн, матери Вальдамара, конунга данов» [90. С. 37].

Конечно же, этот самый Валдамар-конунг не кажется скандинавским сказителям таким уж чужим человеком.

У князя Ярослава есть «свое» скандинавское имя в сагах — Ярицлейв. Этот Ярицлейв женат на Ингигерд, дочери шведского короля. Одна из дочерей Ярослава — Елизавета, у варягов звалась Эллисив. Именно на этой Елизавете-Эллисив женился знаменитый норвежский король Гаральд. С этим связана совершенно потрясающая история!

Дело в том, что когда Гаральд посватался к Елизавете Ярославне, ему отказали — король не прославил себя никакими великими делами.

Гаральд принял вызов и стал совершать великие подвиги. На Сицилии, например, он привязал к спинам птиц, вивших гнезда под крышами домов, горючие материалы. Птицы понесли огонь в гнезда, и эта омерзительная жестокость принесла «замечательные» плоды: не только птицы сгорели живьем, сгорел город.

Эта история очень напоминает один из фрагментов мести княгини Ольги-Хельги убийцам мужа — именно таким способом она сжигает столицу древлян Искоростень.

Вообще часто появляется подозрение: в русских летописях многовато прямых заимствований из саг. Например, упоминается в сагах и некая Сигрид Гордая: когда «конунг из Гардарики» стал к ней свататься — она напоила вином конунга и всю его дружину так, что «все были совсем пьяны; сторожа и внутри и снаружи спали. Тогда велела Сигурд княгиня напасть на них и с оружием и с огнем; сгорела горница и те, кто был внутри, а тех, кому удалось выбраться, убили» [90. С. 63].

Все это тоже очень напоминает эпизод с истреблением древлянских послов, пришедших свататься от князя Мала.

Впрочем, вернемся к перечислению великих подвигов, совершенных Гаральдом, они того стоят: этот великий человек, навек прославивший свое имя, взял в Африке и разрушил больше восьмидесяти городов, а в них награбил неимоверно много золота. И все это золото он «посылал Ярицлейву конунгу в Хольмгард». Сага не знает никакого такого Киева! Конунг Ярицлейв живет в Хольмгарде, в эту хазу Гаральд и стаскивает награбленное.

А поскольку Гаральд сильно влюблен и тоскует без Эллисив, он, как и подобает влюбленному, сочиняет стихи. Например, вот такие: «Корабль прошел мимо обширной Сицилии; быстро шел корабль. На котором были храбрые мужи; мы были горды, как и можно было ожидать; меньше всего жду я, чтобы трус достиг того же; но все-таки девушка в Гардах не желает меня знать» [90. С. 58].

Припев «…но все-таки девушка в Гардах не желает меня знать» был во всех песнях, сочиненных Гаральдом.

Граф Алексей Константинович Толстой сочинил прекрасную балладу с рефреном после почти каждого четверостишья: «Звезда ты моя, Ярославна!» Если верить графу Толстому, вернувшись в Киев, Гаральд обращается к Ярославу-Ярицлейву и его дочери Эллисив-Елиза-вете с такими словами:

«Я, княже, уехал, любви не стяжав,

Уехал безвестный и бедный;

Но ныне к тебе, государь Ярослав,

Вернулся я в славе победной!

Я город Мессину в разор разорил,

Разграбил поморье Царьграда,

Ладьи жемчугом по края нагрузил,

А ткани и мерить не надо!

По древним Афинам, как ворон, молва

Неслась пред ладьями моими,

На мраморной лапе пирейского льва

Мечом я насек свое имя!

Прибрежья, где черный мой стяг прошумел,

Сицилия, Понт и Эллада,

Вовек не забудут Гаральдовых дел,

Набегов Гаральда Гардрада!

Как вихорь обмел я окраины морей,

Нигде моей славы нет равной!

Согласна ли ныне назваться моей,

Звезда ты моя, Ярославна?» [91.С. 265–266].

Очень романтично, очень похвально, прекрасный пример для влюбленных юношей; замечательная рекомендация, посредством каких мер следует добиваться благосклонности любимых. Остается только надеяться, что не все молодые люди последуют этому примеру: а то ведь и городов на земле не останется.

Но главное… самое главное — Ярослав действует вовсе не как славянин. Не было никогда у славян требования к жениху — покрыть свое имя разбойной славой участия в виках и дренгах. А у скандинавов такой обычай был, и знаменитый конунг вполне мог отказать претенденту на руку его дочери, если тот мало грабил и убивал.

Ярослав Мудрый ведет себя не как славянин, а как скандинав! Как викинг.

Для Гаральда все кончилось хорошо: он женился на Эллисив и стал королем Норвегии; правил довольно долго, с 1045 по 1066 год. В последнем году своего королевство-вания он, вместе с женой Елизаветой Ярославной (Эллисив) и дочерью Марией, прибыл на Оркнейские острова, а потом отправился воевать вместе с нормандским герцогом Вильгельмом Завоевателем.

До отъезда он обещал руку Марии своему старому дружиннику Эйстейну Орри, но этому браку не судьба была осуществиться: Гаральд вместе с дружинником Эйстейном погиб под Гастингсом! Вильгельм и его нормандцы вместе с помощниками-норманнами разбили Гарольда Саксонца и его пешую армию англов и саксов. Но Гаральд и Эйстейн до этой победы не дожили.

А сага сообщает, что «на Поде, дочери Харальда конунга (Английского Гарольда. — А. Б.) женился Вальдамар конунг, сын Ярицлейва, конунга в Хольмгарде, и Ингигерд, дочери Олава, конунга Шведского» [90. С. 59].

Сага ошибается — на Поде-Гите-Эдгите — дочери последнего короля Саксонской Британии Гарольда, женился вовсе не сын, а внук Ярослава, Владимир Всеволодович Мономах.

Но уже сказанного довольно; уже ясно, что для скандинавов Русь — это «своя» страна. В нее вторгается Эрик с целью мести, но на Русь не ходят регулярными походами. А на Биармию-Пермь и на Финляндию — ходят!

Финно-угры и балты в раннем средневековье

В 910 году Хрольв, который «был так высок ростом, что ни один конь не мог его носить, и он ходил пешком всюду, где бывал; его называли Хрольв. Пешеход. Он много воевал на Востоке. Однажды летом, когда он пришел из морского похода на Вик, он стал брать скот на берегу» (то есть в самой Норвегии. — А. Б.). Тогда король разгневался на Хрольва и изгнал его из Норвегии — потому что до этого король «наложил строгий запрет на грабеж внутри страны» [90. С. 60].

В Биармии воевали Хальвдан Черный и Хальвдан Белый, Эрик Кровавая Секира, а в 908–916 годах, «когда Эрику было 12 лет, Харальд конунг дал ему пять больших кораблей, и он…отправился морем на запад и грабил там в Шотландии, Уэльсе, Ирландии и Франции, и пробыл там еще четыре зимы. После того поехал он на север, в Фин-марк, и до самого Бъярмаланда; и была там у него великая битва, и он победил» [90. С. 60–61].

В 965 году «летом Харальд Серый Плащ пошел с дружиной своей на север в Бъярмланд, и грабил там; и была у него битва великая с бъярмами на берегу Вины. Победил там Харальд, и убил много народу, и добыл огромное богатство» [90. С. 62].

Действительно — зачем плыть в Биармию вокруг всей Скандинавии, с огромным риском. Ведь шведы могут попадать в Биармию прямо из Приладожья, коротким путем. Но на Русь таким же образом они не ходят — ни шведы, ни норвежцы.

Варяги на Северной Руси

В Старой Ладоге похоронен Олег. До наших дней над излучиной Волхова и руинами древней крепости высится курган Олега Вещего. Олег основал в Ладоге крепость.[33]

Современные ученые склоняются к мысли, что останки Олега вряд ли лежат под курганом — скорее всего, исторический Олег скончался от укуса змеи у себя на родине, в Скандинавии, а в Ладоге насыпан только памятный курган — кенотаф. Впрочем, по этому поводу есть разные мнения.

К тому же почему родиной Олега должна быть именно Скандинавия? К середине IX века поколений пять варягов уже прожили в Приладожье, на своей новой родине. Олег вполне мог быть местным, и Скандинавия была для него такой же «старой доброй родиной», как Англия для современного новозеландца или австралийца: чем-то сентиментально почитаемым, но по существу — совершенно чужим.

Даже став владыками всей или почти всей Руси, именно в Приладожье «варяги чувствовали себя дома, здесь у них было гнездо и родное пепелище» [92. С. 169].

Варяжское влияние мало сказывалось на юго-западе и западе — у волынян, белых хорватов, тиверцев, уличей. По всему пути из варяг в греки господствовал «славяноскандинавский симбиоз второй половины IX — первой половины X веков» [93. С. 40].

А в Ладоге и во всем Приладожском крае господствовала Скандинавия. Руническая надпись IX века, написанная шведско-датскими «рёкскими» рунами, описывает магический обряд: «богиня-мать» Гевьон превращает в быков четырех своих сыновей и опахивает остров Зеландию — таким образом возникает священное пространство, недоступное для врагов.

«Наверху облаченный в свое оперенье орла, покрытый инеем господин; сияющий лунный волк; пядей плуга широкий путь» — сообщает надпись. Из легенд скандинавов мы знаем про лунного волка Скати, про великана Хрэсвелы, который обращается орлом.

Идолы богов Одина и Тора найдены в слоях Ладоги VIII и IX веков. По поверьям скандинавов, вороны Одина — Ху-гин и Мугин — могли летать там, где стоят изваяния этого божества. Могли или нет — спорить не буду. Важнее то, что скандинавы в это верили; для живших в Ладоге варягов их край был продолжением родной Швеции, земель, где властвуют их боги.

Трудно представить себе, что, постепенно заселяя Приладожский край, славяне не прикоснулись к этому пласту культуры. Именно на Ладоге «русско-скандинавский контакт вполне охватил высший — магический — уровень духовной культуры» [94. С. 266].

С IX по XI века влияние варягов на Русь только уменьшалось.

Во-первых, приходила к концу «эпоха викингов». Сама Скандинавия менялась — в ней развивалось ремесло и земледелие, избыточного населения становилось все меньше. В XI–XII веках Скандинавия не выплескивала из себя такие же многочисленные и буйные молодежные ватаги, как раньше. Река «избыточных» превращалась в ручеек, а к XIII веку пересохла.

Во-вторых, Скандинавия вовсе не опережала Русь по уровню развития. Крещение Руси состоялось на два-три века раньше, чем стран Скандинавии.

В Дании христианская церковь начала развиваться с X века, а ее права были закреплены законом в 1162 году.

В Швеции языческое святилище в Упсале разрушили в конце XI века, а христианская церковь окончательно восторжествовала в 1248 году.

В Норвегии пытался христианизировать страну Хокон Добрый (936–960), который крестился в Англии. Но он сам и его наследники провести реформу до конца не смогли. Норвегию христианизировали в 1147 году.

На Руси до самого конца эпохи викингов русские христиане имели дело со скандинавскими язычниками. На острове Березань (на порогах Днепра) найдена руническая надпись: «Грани воин воздвиг этот монумент в память своего товарища Карла». Что характерно — язычник высек руны, поминая друга с христианским именем.

С самого начала славяне легко поглощали и ассимилировали варягов — свирепых и мстительных, но не умевших делать такие же хорошие вещи, в земле которых не шумели такие же торговые города.

Постепенно Новгород начинает контролировать устье Невы, множество славян живут в самом Приладожском крае. Но даже в XI–XII веках Приладожский край остается своим для скандинавов.

«Ладожское ярлство»

Ярослав не только имеет скандинавскую версию имени и порой ведет себя, как скандинав. Его жена Ирина-Ингигерд, дочь первого общешведского конунга Олафа Шётконунга, получила Ладогу и Приладожский край в свой удел. Это ярлство было населено в основном славянами и чудью, оно вполне определенно входило в Древнерусское государство.

Но управлял этим ярлством родич Ингигерд, ярл Рён-гвальд. Это варяжское ярлство, часть Древнерусского государства, контролировало торговлю между Северной Русью и Швецией. Оно опиралось на такие мощные по тем временам крепости, как Альдейгьюборг (Ладога) и Алабор (Олонец).

Жившие в Приладожском крае варяги вовсе не утрачивали связь с родиной. Двое из благородных ярлов Рён-гвальда остались править в Ладоге, а третий, Стейнкиль, вернулся в Швецию и основал там новую династию. Стейнкиль хорошо знал Русь и активно применял свои познания — например, когда епископ Адальвардл решил сровнять с землей языческое святилище в Упсале, конунг довольно точно предсказал, к чему это приведет: к волнениям в народе и к новой волне возвращения к язычеству. В своих оценках конунг Стейнкиль опирался на опыт славянских дел — в том числе на опыт западных славян. В его эпоху в Швеции чеканили монету, подражавшую серебряным монетам Ярослава Мудрого.

Вне Руси, в самой Скандинавии, известны рунические надписи, поминавшие русские дела. Надпись XI века — помянут воин, погибший на Руси. В двух текстах помянут «Хольмгард». В четвертой упоминается скандинавский купец, торговавший с Русью.

В самой Швеции Ладожское ярлство называли «Альдейгьюборг с прилежащими владениями его ярла», а всю Северную Русь — «Великой Швецией». Это опять полная аналогия с психологией эллинов: «Великой Грецией» в VIII века до P. X. называли богатые греческие колонии в Южной Италии и на острове Сицилия.

Постепенно скандинавы в Приладожье сливались со славянами и чудью и все сильнее осознавали себя вовсе не эмигрантами с севера, а коренными местными жителями. В середине XII века это проявилось очень ярко: к Ладоге-Альдейгьюборгу подступило войско шведского короля.

Усиливаясь, шведские короли расширяли пределы своего государства. Речь шла уже вовсе не о дренге и не о походе викингов, а о регулярных завоеваниях феодальных владык. Первый крестовый поход шведские короли направили на юго-восток Финляндии. Поход удался, часть Финляндии стала частью владений шведского короля.

Второй крестовый поход прошел еще восточнее, а потом пятитысячное войско шведов осадило Альдейгьюборг. Так вот — Ладога не капитулировала, а потомки варягов не открыли ворот шведам и не стали их «пятой колонной».

Когда подошло войско из Новгорода, шведы отступили… на восток. Формально это было совершенным безумием — шведское войско удалялось от знакомых ему мест, уходило в чащобы, населенные только биармами (к северу сегодняшней Вологодчины). По-видимому, шведы не осознавали бессмыслицы того, что они делают: в отличие от нас и от современных шведов, шведы XII века вовсе не считали, что идут по чужой земле.

Ну а варяги Альдейгьюборга так не думали: они встали на защиту общего государства вместе с чудью и славянами.

Так происходило много раз и в разных странах, на разных континентах: потомки переселенцев сливались с местным населением и выступали против стран, из которых пришли их предки. В XIX веке испанские колонисты в Латинской Америке воевали с Испанской империей не менее яростно, чем потомки индейцев… Да очень часто и различить было невозможно, кто где — испанцы смешались с индейцами, возникли новые народы, мексиканцы и аргентинцы, которые говорили на испанском языке, но вовсе не осознавали себя испанцами.

Может быть, и в «Альдейгьюборге с прилегающими землями его ярла» происходило что-то похожее?

Виртуальность «острова Альдейгьюборг»

…Не совсем. В Америке испанцы были настолько цивилизованнее индейцев, что в этой смеси все равно господствовал испанский язык и испанская культура. Варяги — далеко не готы, заимствования от них на Руси в целом довольно-таки скромные. И не на одной Руси — везде, где появлялись варяги, они довольно легко и быстро растворялись в массе более цивилизованных народов.

На карте Британии есть Нортумберленд — историческая область, хранящая имя норманнов. Эта историче-екая область ничем не выделяется из любых остальных; она даже менее самобытна, чем кельтский Уэлльс, долго бывший самостоятельным вассальным государством.

В средневековой Англии Нортумберленд был «областью датского права» — законы норманнов оказали небольшое влияние на законодательство этой части Англии. Уже к концу Средневековья, к XV–XVI векам, «область датского права» ничем не отличалась от любых других «областей». Считается, что жители Нортумберленда высокие, белокурые и немногословные… Но данные науки этих выводов уже не подтверждают. Но это — все, и продолжалось недолго.

Во Франции есть область Нормандия. Жители Нортумберленда могут сколько угодно подражать хмурым и немногословным жителям Скандинавии: как представляют их себе — тому и подражают. Жители Нормандии могут сколько угодно играть в викингов, вышедших в дренг, — но они, современные англичане из Нортумберленда и французы из Нормандии, ничем существенным не отличаются от сородичей из других областей своих стран. Говорят, что в Нормандии своя кухня, особый способ приготовления оленины и особые сорта яблочного сидра. Если и так — то это все.

Нацисты пытались делать далеко идущие выводы из истории Нормандии и Нортумберленда — но толку-то? Во время Второй мировой войны добровольческая авиационная дивизия «Нормандия» воевала вовсе не в составе войск вермахта, а на стороне Советского Союза. Само название «Нормандия» — своего рода ответ нацистской пропаганде: ведь вовсе не из одной Нормандии были родом французские летчики. Больше трехсот нацистских самолетов сбили они, потеряв одиннадцать своих экипажей. За мужество, проявленное при форсировании советскими войсками реки Неман, французская дивизия получила второе наименование — «Нормандия-Неман».

У побережья Франции находятся Нормандские острова. В историческом прошлом их жители говорили по-французски и по-английски, сейчас говорят только по-английски. В культурном отношении — смесь Англии и Северной Франции; кроме названия, в этих островах нет ничего норманнского. Так, фрагмент истории — не больше.

Норманны в Сицилии не оставили даже такой жалкой памяти, как «датское право» или народные легенды.

Мораль: ни в одной из стран, захваченных норманнами, не возникло никакой «Второй Скандинавии». Ничего похожего на Латинскую Америку, перешедшую на испанский язык, на Новую Зеландию и Новую Англию в США.

Соблазнительно предположить: такая «Вторая Скандинавия» вполне могла возникнуть как раз в Приладожье. Ведь к этому шло! Шло добровольное переселение варягов на земли, которые они уже считали своими, возникало многокультурное, многонациональное сообщество, шел синтез славянской, финской и варяжской культур. Казалось бы — в недалекой перспективе возникнет и смешанный варяжско-славянский язык — или, по крайней мере, версия славянского языка, сильно измененная варяжскими влияниями, родится смешанная литературная традиция…

Но такое могло произойти только в одном случае: если бы множество скандинавов из Швеции внезапно совершили бы дренг именно в южное Приладожье. А ведь шведов не только в X, но даже в XIII–XIV веках было немного — считанные две-три сотни тысяч человек. Только юг современной Швеции был хорошо освоен и населен; даже срединная Швеция была заселена слабо, не говоря о самом севере.

В результате трех крестовых походов 1157, 1249 и 1293 годов шведы овладели всей Южной Финляндией. 12 августа 1323 года Новгород заключил Ореховский мир со Швецией (в городе Орешек-Нотебург, откуда и название). Финляндия по договору полностью отходила к Швеции. Но и в Финляндии не произошло синтеза финно-угорской и скандинавской культур, не появилось единого общего языка. Финляндия оставалась страной, которую завоевала Швеция, и не более того. На большее у Швеции просто-напросто не хватило сил. Вряд ли хватило бы и на Приладожье.

Сейчас в каждом регионе России пытаются прочитать историю своего региона как какую-то особую историю, просчитать — а не могло ли здесь, на территории родного колхоза, возникнуть особое государство? Естественно, получше того, которое появилось потом?

Уверен, что местные краеведы и фантасты обязательно попытаются описать некий «Остров Ладогу», живущий параллельно с Государством Российским: с уровнем жизни современной Скандинавии, с приоритетом законов над любым произволом, с богатым вольным городом Ладогой.

Но все это будет фантастикой чистейшей воды, перспективу независимого русско-варяжского Альдейгьюборга следует признать исчезающе ничтожной возможностью.

Более того: не состоялось не только русско-скандинавское государство Ладога-Альдейгьюборг, не состоялось даже варяжское ярлство в составе Руси. Такое ярлство, похоже, вполне могло бы возникнуть — хотя уже и без особого языка и культурной традиции; не государство особого народа, а одно из феодальных княжеств Руси, с некоторыми особенностями, пришедшими из Скандинавии. Ярлство Альдейгьюборг могло состояться так же, как состоялось герцогство Нормандия и Сицилийское королевство.

К сожалению, в X–XIII веках действовало сразу несколько причин, в силу которых и такая версия истории осталась только в теории.

Во-первых, ослабло значение пути из варяг в греки. Ладога и экономическая мощь Ладоги стояла на этом пути.

В VIII–IX, даже в X веке, путь из варяг в греки был самой мощной торговой артерией Европы: масштаб торговли по этому пути превосходил масштабы морской торговли в Западной Европе, причем превосходил в несколько раз. В XI–XII веках роль пути из варяг в греки ослабла, появились новые артерии. В XII–XIII веках сухопутный путь из Германии и Польши через города Галицкой Руси (Львов, Владимир, Галич, Перемышль) сделался важнее, чем путь из варяг в греки. Вместе с угасанием пути приходили в упадок и выросшие на нем города.

Второй причиной стала ассимиляция варяг славянами. В X веке варяжское лицо Ладоги еще хорошо заметно. В XI–XII веках оно уже почти неразличимо. В XII веке славяне и варяги вместе отбивают от Ладоги шведов… В XIII веке, ко времени монгольского нашествия, варягов в Ладоге уже нет, есть только потомки варягов.

Третьей причиной стал распад Древнерусского государства, в котором Альдейгьюборг играл особую роль: роль колыбели правящей династии. Для потомков Рюрика, по крайней мере до Ярослава-Ярицлейва и даже до сыновей Ярослава, Ладога была и первой столицей Руси, и местом связи новой родины — Руси, со старой родиной — Швецией. Нет единого Древнерусского государства — нет и тех влиятельных людей, которые хранили бы сентиментальные воспоминания.

Четвертой причиной упадка Ладоги-Альдейгьюборга стало возвышение Новгорода — города-конкурента Ладоги. Новгород на пути из варяг в греки был скорее союзником Ладоги. Новгород в составе Древнерусского государства был хранителем общего пласта традиций, сентиментальных воспоминаний.

Самостоятельный Новгород жил по своим законам, а не по воле князей; Господин Великий Новгород очень мало беспокоился о том, откуда пошла княжеская династия. Путь из варяг в греки давал Новгороду несравненно меньше, чем самостоятельная морская торговля на Балтике. На пути из варяг в греки Альдейгьюборг был союзником, в морской торговле — конкурентом. Новгород стал давить конкурента и сделал это без особого труда: экономический потенциал Новгорода был в десятки раз мощнее, чем у Ладоги.

Опять злополучный «норманизм»

Во всех областях науки сталкиваются две школы: московская и петербургская. Московская школа археологов — более официозная, петербуржцы всегда держали себя как-то независимей.

В конце 1960-х годов в Петербурге некоторые археологи стали объявлять себя «неонорманистами». Мол, норманны все же внесли не оцененный по достоинству вклад в становление Древнерусского государства. Настоящая «норманнская дискуссия» прошла в 1965 году в Ленинградском университете, на «Проблемном семинаре» Льва Клейна. По мнению самого ведущего, «неонорманисты» заявляли о себе даже чрезмерно нахально» [95].

Не так уж много утверждали неонорманисты на этой дискуссии, и не такие уж революционные выводы делали. Они:

— утверждали, что в становлении Древнерусского города определяющую роль сыграла международная торговля;

— выделяли древнерусские города, тождественные скандинавским викам (Ладогу, Новгород, Гнездово);

— процесс становления городов на Руси они сопоставляли с такими же процессами в Скандинавии.

И всего-то?! Да, вот и все. Но и этой «крамолы» хватило, чтобы московский археолог объявил их взгляды «почти неприкрытым норманизмом» [96. С. 39].

Да и сами неонорманисты ничего не имели против; они вели себя чуть ли не вызывающе. То есть они осторожничали, старались ссылаться на Маркса и Ленина, на постановления съездов КПСС и высказывания Брежнева. Но тут же на каждом шагу показывали всем своим видом, демонстрировали каждым словом: это они умные, они знают, как на самом деле все было!

На тот раз шум по поводу норманнов и их роли почти не вышел за пределы академических кругов, не нашлось своего Ломоносова. Но все же: в очередной раз «норманизм» сделался из научной гипотезы политическим лозунгом. На этот раз — для размежевания послушных, официозных археологов и непослушных, неофициозных. Ну, и конечно же, для борьбы петербургской археологической школы с московской.

Власти пытались утвердить свою версию русской истории — без всяких там ужасных иноземных норманнов. Они пытались объявить крамолой и чуть ли не диссидентством всякое несогласие с этой официальной линией. Московская школа честно выполняла заказ. Но не только…

За различиями школ лежал еще и немного различный опыт раскопок, другой археологический материал. Москвичи копали везде, от Новгорода до Украины и до самого юга России. Они были знакомы с варяжскими древностями, но в числе всех славянских, финских, балтских находок, на которых учились и работали москвичи, варяжские древности терялись в общей массе.

Археологи из Петербурга, конечно же, были знакомы со всем массивом материалов, со всей России. Но копали они в основном северные города, в которых варяжский период истории прослеживался очень хорошо. Они сталкивались с варяжскими древностями гораздо чаще, чем москвичи: те могли вести раскопки в областях, где вообще варягов отродясь не было, и с варяжскими древностями не работали.

Для петербуржцев варяги в истории Древней Руси были как-то… привычнее. Естественнее вписывались в общую картину русской истории.

К тому же если власть вводит запрет на «норманизм», у людей, критически относящихся к официозу, естественно появляется противоположное желание — объявить себя «норманистами». Ведь тогда они противопоставляют себя, умных и образованных, и дубовым властям, и «серому быдлу». Это «они», глупые, верят в то-то и то-то. Мыто умные, мы и не верим.

Питерские археологи вызывающе размахивали своим «норманизмом», и власти приняли этот вызов! Никого не сажали, даже не выгнали с работы, но идеологические проработки имели место быть. В Ленинградском же университете студенты пели песню с припевом:

В деканат, в партбюро, в деканат,

Археологов тащится ряд.

Это кто-то из наших, наверно,

Языком трепанул черезмерно.

Ходил слух, что сочинил песню тоже Лев Клейн, но это уже недостоверно.

Глава 5

Удивительная тайна Севера

Задался вопросом: откуда

Взялись острова и вулканы.

Узнал. Кстати, так я и думал.

Мергиона Пейджер

Вообще-то Скандинавия не внесла такого уж колоссального вклада в интеллектуальную и культурную жизнь Руси. Ученые давно обратили внимание на то, что нет в древнерусском языке заимствований из скандинавских языков, «которые относятся к интеллектуальной и духовной жизни» [94. С. 358].

Вошли в русский язык из древнешведского обозначения княжеской администрации: «гридь», «тиун», «ябедник». Еще слово «кнут» (knutr) — скандинавского происхождения. В общем, улов невелик.

Но есть тут одна большая тайна, не раскрытая и до сих пор. Это тайна рунических надписей скандинавов, их удивительной рунической письменности. Руны известны давно; об этом типе письменности и не забывали — просто со временем ее вытеснила латынь, она стала совершенно не важной и исчезла.

Старшие руны известны со II века по P. X., самая ранняя надпись рунами датируется 200 годом. В старшем руническом алфавите, футарке, 24 знака. Младший рунический алфавит, или датские руны, вытеснил футарк и утвердился во всей Скандинавии с VIII века. В датском алфавите было всего 16 знаков. Разные виды рунического алфавита использовались до XIV–XV веков, потом их окончательно вытеснила латынь.

По мнению некоторых ученых, руны произошли от написания знаков позднего латинского алфавита. Но это не доказано — до сих пор никто не видел никаких переходных форм от латыни к рунам. И в германских лесах никогда не использовалась латынь ДО рун. Руны появляются внезапно, необъяснимо — и тем самым нарушают вообще все современные представления о том, как же возникла и развивалась алфавитная письменность.

Приключения письменности

Считается, что история возникновения письменности хорошо известна. В XVI–XIV веках до P. X. египетскими иероглифами начинают обозначать не понятия, а отдельные слоги и даже отдельные звуки. При этом гласные звуки никак не обозначались, изображались только согласные.

В конце II тысячелетия до P. X. появляются три семитские «прото-алфавитные» системы письма, — в них отдельными значками изображались и слоги, и согласные звуки. В X–VIII веках до P. X. появляется собственно алфавитное письмо: придумали его финикийцы, неугомонные мореходы и торговцы.

Считается, что «от Ф. п. ведут свое происхождение почти все буквенно-звуковые системы письма» [97. С. 443] и что «историческим родоначальником всех видов алфавитного письма явилось древнесемитское (финикийское)… письмо» [98. С. 573].

Действительно — у финикийцев алфавит позаимствовали греки; с VIII века до P. X. в греческом письме стали обозначать и гласные звуки. Латинская письменность прямо заимствована из Греции. Считается, что знаки армянской и грузинской письменностей, всех алфавитов Индии и Юго-Восточной Азии или прямо порождены финикийской письменностью, или, по крайней мере, испытали ее сильное влияние.

Вполне определенно использовали греческую графику аланы, касоги, другие народы Северного Кавказа и Причерноморья. Ульфила-Вульфила тоже использовал греческую письменность, создавая готский алфавит, — но спустя почти тысячу лет после римлян.

Кирилл и Мефодий создавали славянскую азбуку, используя греческую письменность. Они только придумали новые буквы для звуков, которых нет в греческом языке, но есть в славянском.

Точно так же поступали и создатели письменностей на языках германцев и финноугров: они просто приспосабливали латинскую графику к реалиям своего языка.

«Начерки и резы»

Это ясная и разумная схема, сегодня ее признают большинство ученых. Одна из сложностей этой схемы в том, что никто не может установить — каким же образом и когда возникла из латыни руническая письменность.

Можно и усомниться — а что, если руны вообще никакого отношения не имеют к латыни? Почему обязательно считать, что нет и не могло быть другого пути для рождения алфавита, как заимствование или учение?

…Именно так думал великий германский филолог Рудольф Вирт. Он считал, что руны происходят вовсе не от латыни, не имеют ничего общего с греческим и финикийским алфавитами. По его мнению, руны прямо происходят от значков, которыми пользовались еще в эпоху Великого Оледенения.

Эта идея может показаться безумной, но ведь и правда: значки, очень похожие на современные буквы славянского, латинского и греческого алфавитов, можно увидеть на магических камнях-чурингах, которым семь-восемь тысяч лет. Нет, не веков — я не описался; а именно что семь-восемь тысячелетий. Значки, очень похожие на буквы, просто неотличимые от букв, можно видеть даже на стенах пещер, среди изображений мамонтов, северных оленей и шерстистых носорогов — этим изображениям порядка 15–18 тысяч лет.

Древнейшая живопись развивалась в двух направлениях. Одно — это развитие художественных средств, совершенствование живописи как таковой. Олени и бизоны, которых рисовали 13–15 тысяч лет назад, ярче и интереснее тех, которым 20–25 тысячелетий: накоплен опыт, художники научились рисовать лучше, совершеннее.

А одновременно живопись становилась все экономнее в средствах выражения, схематичнее, более условной. Зачем рисовать всего оленя, если можно изобразить только голову? Зачем рисовать всю голову оленя, если можно нарисовать только рога? Зачем рисовать все рога, со всеми отростками и выростами, если можно нарисовать коротенькую, всем понятную схему из трех линий?

То есть понятно, «зачем» — если рисовать не всего оленя, откуда зритель поймет, что именно изображено? Чтобы увидеть значок (значок!) и понять, что это именно олень, — нужно заранее знать об этом. Такой значок нужно уже не только разглядеть, но и уметь прочитать… [99. С. 124].

Такой же путь от рисунков к значкам прошли все буквы. В конце концов, и первая буква древнесемитского, а потом и всех произошедших от него алфавитов прямо связана с изображением головы быка. Алеф — это голова быка. И за буквой «а» в славянском алфавите, если у вас есть воображение, нетрудно представить бычью голову. Но рисунок был понятен всем, людям любой культуры. Значок «а» прочитает только тот, кто заранее знает его смысл.

Теория Вирта необычайно понравилась нацистам. Еще бы! «Оказывается», истинно арийские руны возникли вовсе не от жидовской премудрости, не из письменностей слабых южных народов! Нацисты чуть ли не обожествляли руны. Древние германцы гадали с помощью рун, спрашивая волю богов. Для них руны были священными знаками, несли в себе связь со звездами, богами, устройством мироздания, судьбой и удачей.

Для заправил Третьего Рейха мистика казалась не просто выходом из скучной повседневности, но и способом познать некие высшие истины, проникать в надмирное пространство высших, божественных смыслов. А тут крупный ученый говорит о самостоятельном, без всякой латыни, происхождении рун!

Вирта стали приглашать на разнообразные сборища, факельные шествия и демонстрации. Видные нацисты фотографировались с ним, а сам Вирт охотно выступал в клубах эсэсовцев и разъяснял им значения рун, начертанных на их ритуальных кинжалах. Пожилой ученый радовался своей популярности и рад был послужить отечеству чем может. Нацисты радовались сговорчивости Вирта: немецкая интеллигенция их не особенно жаловала, нацистам часто становилось обидно. А тут — ученый с мировым именем!

Результат: после войны Вирту не подавали руки, книги его не печатали. Сейчас молодежь в Германии практически не знает этого имени.

В 1970–1980-е годы несколько ученых пошли еще дальше Вирта: предположили, что и финикийская письменность происходит от значков, до которых сократились изображения времен Великого Оледенения. Эти значки имели магический смысл, и, когда возникала алфавитная письменность, им придали еще и значение букв. Но и эти ученые — французские и российские, отнюдь не ссылаются на своего предшественника Вирта.

У меня же возникает такой вопрос… А не было ли у древних славян чего-то похожего на руны? Если магические значки такие древние, древнее арийского нашествия на Европу, то они могли появиться у самых разных народов, вовсе не у одних германцев…

Между прочим, какие-то непонятные «гадательные знаки» были у друидов — кельтских жрецов в Галлии и Британии. Гадательные знаки были страшной тайной кельтских жрецов; если непосвященный узнавал о них, ему вскрывали живот, привязывали кишками к стволу священного дуба и гоняли вокруг дерева, пока не умрет. Друиды вообще очень часто приносили человеческие жертвы и делали это очень страшно, постепенно расчленяя людей на священных валунах или медленно сжигая жертву: сначала ноги и руки, потом отдельные части торса, стараясь оставить целой голову.

После завоевания Галлии Юлий Цезарь велел истребить друидов. Это не было тупым зверством, бессмысленной вспышкой жестокости; не было даже стремлением колонизатора уничтожить самый образованный слой завоеванных. Даже Юлий Цезарь, сын рабовладельческого Рима, не мог вынести религиозной практики друидов. Кельтских жрецов перебили, но вплоть до раннего Средневековья известны случаи человеческих жертвоприношений — таких же страшных, как у друидов. Наверное, языческие верования продолжали жить в Европе, и стоит иметь в виду: инквизиция боролась и с такими явлениями.

Гадательные знаки кельтских жрецов известны далеко не все. Уже очень давно некому объяснить, что именно они обозначают. Но знаки, высеченные на валунах и на скалах, известны. Они очень напоминают руны.

А у славян? Черноризец Храбр вполне определенно говорил о том, что и до Кирилла и Мефодия у древних славян была письменность. Она, по мнению Храбра, была очень несовершенна: летописец упоминал некие «начер-ки и резы», которыми славяне пользовались до появления кириллицы.

Что это за «начерки и резы» — то есть нечто начерченное и вырезанное? Этого мы, увы, не знаем. Лес играл слишком большую роль в жизни славян, они практически не пользовались камнем; да и железо в стране славян было дороговато. «Начерки» начерчивались на деревянных поверхностях или на бересте. «Резы» резались на дереве, а это недолговечный материал.

О какой-то грамоте славян писали многие греческие и арабские ученые — задолго до Кирилла и Мефодия. Они не приводят никаких примеров этого письма (а жаль!), но уверенно утверждают: славяне знали грамоту! У них была своя письменность! Этим утверждениям есть одно прелюбопытное свидетельство! У нас до сих пор получается так, будто Кирилл и Мефодий создали один-единственный алфавит, от которого происходит и современная русская азбука. Но ведь сначала алфавитов было два: кириллица и глаголица! Происхождение кириллицы понятно — ее графика восходит к уставному греческому письму. Первые надписи кириллицей сделаны на развалинах церкви в Предславе (Болгария, 893 год), в Добрудже (943 год). Кириллицей выполнена надпись на надгробной плите болгарского царя Самуила в 993 году.

Гораздо менее понятно другое — а правда ли кириллицу создал Кирилл Философ? Кирилл, византийский миссионер, в середине IX века и правда крестил славян и в ходе своей миссии создал какую-то азбуку. Об этом говорится и в житии самого Кирилла, и в житии его ученика Климента, и в сказании черноризца Храбра, и в византийских источниках.

Вопрос — какую именно славянскую азбуку изобрел Кирилл? Есть веские основания полагать, что первой славянской азбукой была как раз не кириллица, а глаголица… Начертания глаголицы более вычурны, более сложны, чем кириллицы, поэтому постепенно графику глаголицы упростили — получилась кириллица…

На это предположение работает такой факт: в новгородской рукописи Упыря Лихого (XI век) кириллицей названа глаголица. Может быть, Новгород просто располагался очень уж далеко от мест, где родились обе азбуки? Упырь перепутал? Или для современников глаголица и была тем, что изобрел святой просветитель Кирилл?

Есть и другие предположения: например, о том, что Кирилл и впрямь создал глаголицу, а кириллица существовала и раньше как видоизмененное, приспособленное к звукам славянского языка греческое письмо.

Иные же ученые считают глаголицу самобытным славянским письмом, возникшим без всякого Кирилла. Она — это и есть древнейший славянский алфавит, о котором упоминали и Храбр, и арабские летописцы.

Во всяком случае, если с происхождением кириллицы хоть что-то ясно, то с глаголицей неясно все вообще. Пытались вывести ее и из восточных алфавитов, и из греческой скорописи… Тщетно. «Вопрос о происхождении глаголицы не может считаться окончательно решенным. Основная трудность вопроса в том, что неизвестен древнейший вид глаголицы» [100. С. 262].

В X–XII веках кириллица и глаголица употребляются одновременно (в точности, как руны и латинская графика — в Скандинавии). Только с XII века кириллица начинает вытеснять глаголицу, и этот загадочный алфавит постепенно исчезает.

Так вот — начертания глаголицы, как может судить и сам читатель, очень похожи на начертания рун. Есть в этом какая-то удивительная тайна, — в бьтгии у славян и германцев древнейших письменных систем, в чем-то похожих. Еще одно наследие невообразимо древних времен, которое объединяет нас почти мистически.[34]

Глава 6

Заклятые друзья русского Юга

Проснулся на голой равнине,

Был весь в синяках и ушибах.

Нет, больше во сне не летаю.

Мергиона Пейджер

Новый образ братьев наших меньших

Заклятых друзей у громадной, открытой на все стороны Руси было много. С юга от нее не собирались буйные ватаги, дававшие вараг и собиравшиеся в дренг; но на юге бывало еще веселей, чем на севере. Там кочевали, пасли стада, распахивали степи под посевы, строили города сарматы, печенеги, потом половцы. Степным коридором на запад через южнорусские степи проносились гунны, авары, болгары, венгры.

Роль всех этих народов, особенно тюркских, никогда не считалась особенно значительной и важной: ни в Древней Руси, ни у историков XVIII–XIX веков. Русь усилилась, покорила степь, вышла к Черному морю, завоевала Кавказ, Казахстан и Сибирь. Потомки печенегов, половцев, бродников, торков, булгар, татар стали подданными государства Российского. Империя почти не замечала их, не видела в них нечто важное до тех пор, пока тюркские народы не развились настолько, что начали играть все большую роль в политической жизни государства Российского. И встал вопрос: кто же мы друг другу — славяне и тюрки, земледельцы и степняки?

В начале XX века тюркские мусульманские народы властно заявили о себе, как о субъекте политики государства Российского. Во всех Думах, от первой до четвертой, была мусульманская фракция. В 1917 году — не успела развалиться Российская империя, как возник Совет мусульман Крыма, а в Красной армии образовались мусульманские полки и даже дивизии.

В самой России тоже все чаще задавали вопрос — а кто они нам, степняки-тюрки? Один из возможных ответов звучал так: они нам братья. А. Блок в своих «Скифах» прямо заявлял, что русские — это «скифы… азиаты… с раскосыми и жадными очами». В. Соловьев написал стихи, названия которых говорят обо всем: «Исход к востоку» и «Панмонголизм».

Похоже, что и не будь революции, новое отношение к восточным народам проявилось бы в образовании политических партий, движений, направлений. Но в 1917 году Россия обрушилась в пропасть, и новое движение появилось уже в эмиграции. Назвали его — евразийство.

Отцы-основатели

Первый раз русские эмигранты-евразийцы собрались в 1921 году в Софии. Результатом их встречи стал вышедший в августе 1921 года сборник «Исход к востоку. Предчувствия и свершения. Утверждения евразийцев». У сборника было всего четыре автора: экономист П. Н. Савицкий (один из самых лучших учеников П. Б. Струве), искусствовед П. П. Сувинский, философ Г. В. Флоровский, лингвист и этнограф князь Н. С. Трубецкой.

Через год вышла еще одна книга: «На путях. Утверждение евразийства». С 1924 года трижды, раз в год, выходил «Евразийский временник». В 1926 году евразийцы систематически изложили свою идею в виде отдельной книги «Евразийство», спустя всего год переиздали ее в расширенном и дополненном виде, дополнив название фразой: «Формулировка 1927 года».

С 1925 по 1937 год ежегодно выходил выпуск «Евразийской хроники», в которой теоретические работы соседствовали со сводками отчетов о пропагандистской работе и политической деятельности, с аналитическими статьями о положении в СССР (с точки зрения евразийцев, СССР медленно, но верно двигался к принятию их идеологии).

В 1931 году вышел сборник, призванный подвести итоги десяти лет движения.

На рубеже 1920-х и 1930-х годов в Париже выходила еженедельная газета «Евразия».

Вот, собственно, и все. История «тех самых» евразийцев, бросивших свою идею в массы, не превышает десяти лет. Число авторов евразийских сборников не превышало и 15 человек. Всего выпущено шесть книг по этой тематике [101]. Еще пять или шесть авторов были «идейно близкими», и евразийцы охотно выпускали их книги [102; 103]. В любом случае, евразийцев была ничтожная кучка, и действовали они очень недолго. Да и кучка эта быстро раскололась.

К 1928 году П. М. Бицилли и Г. В. Флоровский отошли от евразийства и выступили в журнале «Современные записки» со статьей «Евразийский соблазн». Название говорит обо всем.

Члены Парижского кружка евразийцев начали сотрудничать с НКВД, а остальные с ужасом отреклись от бывших единомышленников.

Евразийская идея

Итак, история евразийства коротка, отягощена сотрудничеством с НКВД и число евразийцев невелико. Евразийство никогда не было многочисленным, тем более массовым движением. Книги и сборники евразийцев выходили мизерными тиражами и, как правило, изданы очень плохо. Остается удивляться, что эти книги и сборники оказали такое глубокое влияние на эмиграцию, а в конце XX века опять оказались востребованы.

Попробуем оценить эти идеи.

Первая и самая главная из евразийских идей — идея географической обособленности «континента Евразия». По мнению евразийцев, в глубинах континента Евразия на отдалении от океанов, господствует примерно один и тот же климат, система ландшафтов, природные условия. От Северного Китая до Руси простирается единое место-развитие: то есть территория со сходными природными условиями и условиями жизни человека.

Все народы, развивавшиеся в Евразии, близки друг к другу по своей психологии, поведению, культуре. Они обладают общностью, которую К. Ясперс и другие немецкие ученые назвали бы, вероятно, «родственным менталитетом». Н. Я. Данилевский и О. Шпенглер назвали бы общность, о которой говорили евразийцы, «цивилизацией» или «кругом развития».

Другие цивилизации — Индия, Китай, мусульманский мир, Европа — враждебны Евразии, а если и не враждебны, то совершенно чужды на ментальном уровне.

Любая попытка перестроить жизнь евразийцев по рецептам любой другой цивилизации органически чужда евразийцам и неизменно должна быть ими отторгнута.

Народы Евразии — «особая многородная нация и в качестве таковой обладающая своим национализмом», и для этой нации естественно жить в общем государстве.

Причем «национальным субстратом того государства, которое прежде называлось Российской империй, а теперь называется СССР, может быть только вся совокупность народов, населяющих это государство».

Особую роль для народов Евразии сыграла Великая Степь. Именно по ней народы, идеи и религии могли продвигаться в широтном направлении.

Из этих далеко идущих теоретических постулатов делались еще и другие, более практические (но тоже очень далеко идущие).

Для истории России особую роль сыграли степные народы, в особенности татары. Европеизация России — великое зло, потому что европейская цивилизация чужда и враждебна евразийцам, а вот ассимиляция и аккультурация с татарами — великое благо, потому что и те и другие — евразийцы.

Государство Российское создали вовсе не киевские князья, и уж тем более не ужасные варяги из Новгорода и Старой Ладоги — зловещие носители губительного европеизма.

Россию создали московские князья, потом цари. Причем Москва долгое время была улусом Джучи-хана и Вату-хана. Этот улус окреп, и в результате столица этого улуса перекочевала из Сарая в Москву — только-то!

«Московский ханат» [103. С.8] — естественный наследник Золотой Орды, и по мере роста территории этого «ха-ната» Золотая Орда возрождалась под другим названием, сохраняя ее политический строй.

Чингисхан и его наследники первыми собрали Евразию в единое государство. Московские князья-ханы шли по стопам предшественников. Политический строй империи Чингисхана и Московии — вот нормальное состояние евразийского государства.

Православие — духовная сила, позволяющая сплотить не только Россию, но и все народы Евразии. Мусульман, язычников и буддистов они объявляли своего рода «стихийными православными», которые исповедуют принципиально те же истины, только в другой форме. Якобы все народы Евразии имеют сходные системы ценностей, которые только проявляются в разных формах. А суть одна.

Православие евразийцы объявили «единственно верным» выражением христианства и единственной подлинно вселенской религией, которой дана полнота религиозной Истины в последней и непререкаемой инстанции. Православие (с точки зрения евразийцев) хочет, чтобы «весь мир сам из себя стал православным».

Европеизация Руси-России после Петра — чудовищная ошибка, если не преступление. А вот октябрьский переворот 1917 года, который отторг Россию от Европы, — чудовищное, но совершенно естественное событие. Оно поставило точку в попытках сделать Россию частью Европы и вернуло (или начало возвращать) Россию на ее истинный, евразийский путь.

В советском строе есть много евразийских черт:

— власть партии единомышленников, как естественная власть для Евразии;

— подчинение «идее» всей вообще политической общественной культурной, даже хозяйственной жизни;

— идея поглощения личности человека «соборной личностью» своего сословия, народа, религии, наконец, государства;

— идеологизация и политизация всех сторон жизни общества;

— отрицание универсального характера европейского общества;

— отрицание европейского компонента в самой русской культуре и истории;

— абсолютизация власти как таковой.

Стоит ли удивляться, что советская власть и советское государство вовсе не казались евразийцам чем-то уж совершенно чужим? Очень не случайно эмиграция прозвала евразийцев «православными большевиками».

Более интеллигентная их часть не пошла на сотрудничество с НКВД, но ведь получается — сами идеи евразийцев открывали дорогу именно такой политической идее.

Последователи

Сегодня идея Евразии — одна из самых модных, самых востребованных политических идей нашего дня. В самой провинциальной России евразийство еще не очень модно. В провинциальной России проблемой скорее становится православный фундаментализм. Даже в столицах, в Москве и Петербурге, оно по степени своего влияния, по числу сторонников не опережает числа сторонников других политических концепций. Но в других странах СНГ, особенно в Казахстане, в Киргизии, Узбекистане, в ряде «субъектов федерации» РФ — в Татарии, в Башкортостане, в Бурятии евразийская идея становится едва ли не лидирующей, оттесняющей по своей политической актуальности даже мусульманский фундаментализм и ностальгический социализм.

Причины не так уж трудно понять: народы многонационального государства судорожно пытаются осознать, кто же они друг другу? Если они — только завоеватели и завоеванные, если Россия покорила другие народы и превратила их страны в колонии, — естественно желание освободиться.

Евразийская идея предлагает другой ответ на тот же вопрос: народы, живущие сейчас в Российской Федерации, — это народы одной, евразийской цивилизации. Они связаны единым «стереотипом поведения», общей «положительной комплиментарностью» — то есть относятся друг к другу однозначно положительно, тянутся друг к другу. Не только Россия завоевала остальных «евразийцев», в разные исторические времена у Евразии были другие лидеры.

В таком прочтении истории Евразии империя Чингисхана действительно выступает уже не страшным врагом Руси, а предшественником Российской империи. А Александр Невский оказывается не предателем общерусского единства и не хитрым негодяем, а эдаким стихийным евразийцем, совершившим «единственно правильный» исторический выбор.

Независимо от того, насколько это мнение обосновано и какие есть ему реальные предпосылки, оно очень и очень соблазнительно для решения самых современных вопросов. Для сохранения целостности России, например, для предотвращения национальных «разборок», для формирования общего Евразийского государства. Подчеркну еще раз — эта идея привлекательна независимо от ее научной состоятельности.

Себя не похвалишь…

Чисто по-человечески трудно не понять казахов или бурят, которые становятся «евразийцами». Их позиция даже симпатична, а для русского человека еще и комплиментарна: говоря о давних и плодотворных связях Руси со Степью, о психологическом единстве славян и тюркских народов, о едином для них государстве, эти люди не проявляют агрессии. Наоборот — этим способом они объединяются с нами! Их позиция скорее привлекательна и симпатична.

Но увы! Эта позиция не подтверждается решительно никакими фактами. Даже серьезные ученые порой пытаются «сблизить» Русь и Степь, представить их отношения как равноправный культурный обмен. Получается плохо, что-то в духе Артамонова: «От тюрков они унаследовали титул кагана, который принимали первые русские князья, от печенегов была заимствована удельно-лестничная система… от половцев изогнутые сабли и многое другое» [32. С. 458].

Тут только руками разведешь… И титул кагана использовался не чаще, чем титул конунга. Так и заявляют русы французскому королю в 839 году: «наш конунг называется каган». И верховная власть одного рода в государстве известна у множества примитивных народов, от инков до Древнего Китая, а вовсе не у одних печенегов и русов. И кривые сабли еще хазары сравнивали с прямыми мечами русов — за два столетия до появления печенегов в южнорусских степях.

Еще менее убедителен Лев Гумилев. Вся его «Русь и Великая степь» от начала до конца — собрание притянутых за уши, бездоказательных утверждений.

Истории про то, как бедных славян «заставляли» воевать с Византией, чтобы их стало поменьше, про истребление десятков тысяч славян на Каспийском море, вызывают тягостное недоумение — ну зачем он все это придумал?! Как и формулировки типа: «иудеи построили… крепость Саркел» [31. С. 94], чтобы эффективнее отбиваться от русов. Правда, во что хочется — в то и верится. Что там ученые, Артамонов с Гумилевым!

Олжасу Сулейменову совесть позволяет даже рассказывать, что русские летописи якобы сообщают, будто Киев основали хазары [105. С. 176]. (А они ничего подобного и не думают сообщать.) Что «без преувеличения можно сказать, будто почти все влиятельные княжеские роды в Киевской Руси состояли в кровном родстве со Степью [104. С. 144]. И в этом родстве, оказывается, «черпали русские люди чувство уверенности в будущем и стабильности». И вообще «Русь срослась с Полем» [104. С. 102].

Олжас Сулейменов рассказывает даже о борьбе хороших, правильных «евразийцев» времен Киевской Руси, сторонников союза со Степью, и отвратительных «западников» — подлых, низких заговорщиков и отравителей.

Якобы у «западников» того времени, киевских бояр, даже была специальная зловещая формула, угрожавшая князю гибелью — как предупреждение тем, кто хотел продолжать союз с Полем. «Жертвой тайной политики бояр, ориентирующих взоры престола на запад, стал Юрий Долгорукий и его сын Глеб, стремившийся сохранить союз с Полем» [104. С. 67].

Очень многое становится возможным из-за состояния источников — говоря попросту, мы слишком уж мало знаем. Есть один какой-то текст или два-три коротких текста, по которым мы судим о целом событии. И трактовать этот текст можно очень и очень по-разному, находя в нем самые различные вещи — порой прямо противоположные.

Олжас Сулейменов считает, что поэтика «Слова о полку Игореве» сложилась под влиянием тюркского эпоса, с массой прямых заимствований. А вот М. Спивак полагает, что в поэтике «Слова…» очень заметно «влияние скандинавской поэзии» [92. С. 174].

Говоря откровенно, позиция Спивака более убедительна — и сам он гораздо профессиональнее Олжаса Сулейменова и ссылается на куда как серьезные научные работы [105. С. 14–22].

На фоне исследований такого уровня взволнованный рассказ о казахских акынах, научивших «правильным» песнопениям вещего Бояна, выглядит просто небылицей.

Еще раз подчеркну — психология тех, кто сочиняет такого рода небылицы, даже по-своему симпатична. Потомкам завоеванных не хочется быть потомками тех, кого силой «примучили» к единому государству. Как бы ни был привлекателен свет просвещения и цивилизации — приятнее происходить от тех, кто добровольно и по собственному желанию тянулся к этому незримому свету, а не был силой принужден испить из чаши наук и искусств.

Проблема эта существует вовсе не только в государстве Российском и вовсе не только у интеллигенции тюркских народов. Такой цивилизованный народ, как французы, тоже испытывает порой некое неудобство… Ведь предков современных французов, галлов, завоевали римляне, и за какие-то полтора-два столетия галлы напрочь забыли свой язык, перешли на латынь, практически полностью сменили культуру… Обидно!

«Приятно предположить, что, наверное, галльский язык не так уж сильно отличался от латыни…» — предполагает авторитетный научно-популярный труд, изданный при финансовой поддержке французского посольства [1 Об. С. 66]. Конечно, не утверждает истину в последней инстанции, как Олжас Сулейменов, а предполагает. И сказано как бы почти шутливо, как бы и не всерьез… Так, на уровне ни к чему не обязывающего «может быть». Но ведь проблема та самая.

Если всерьез говорить о заклятых южных друзьях Южной Руси… То разве русские и половцы строили единое государство? Финноугорские и балтские племена участвовали в строительстве Руси, но вот тюркские — никогда. Славянские племена полян и древлян, славяно-финские вятичи платили дань хазарам, венгры и печенеги чуть не взяли Киев; печенеги и половцы разоряли города Южной Руси… Все это было — но вроде как-то трудно считать набег или даже взятие города участием в строительстве общего государства.

Если даже торки, печенеги, черные клобуки, бродники, особенно половцы, «оседали на землю» и становились частью Руси — ниоткуда не видно, что они играли какую-то особую, хоть в чем-то исключительную роль…

Вновь узнала Русь, похолодев,

Топот половецкого набега.

Варяги были не лучше? Наверное. Но ни в летописях, ни в литературе Древней Руси — ни в едином произведении! — нет ни словечка про «топот варяжского набега». Ни одного упоминания «поганых варягов» или «горе с севера». То ли варяги все же вели себя иначе, то ли воспринимались иначе.

Про печенегов и половцев хотя бы нет поговорок типа «незваный гость хуже татарина». Поговорка политически некорректная, что тут и говорить — но ведь и она характерна. Не сказано ведь — «незваный гость хуже варяга».

«О каком-то культурном взаимодействии Руси и татарщины можно говорить, опять-таки лишь закрыв глаза на длинный ряд красноречивых свидетельств… что русское национальное самосознание вырастало не на почве тяготения к татарщине, а прямо наоборот, на почве возмущения татарским игом и сознательного отталкивания от татарщины, как от чужеродного тела в русской жизни. Это чувство объединяло всех русских людей от простой деревенской женщины, пугающей своего ребенка «злым татарином», до монаха-летописца, именовавшего татар не иначе как «безбожными агарянами», и до любого из князей, неизменно заканчивавшего все свои правительственные грамоты выражением надежды на то, что Бог «переменит Орду». Куликовская битва, завоевание Казанского ханства воспринимались народным сознанием как великие акты национально-религиозного значения. И вот всю эту подлинную историческую действительность нам хотят подменить какой-то трогательной русско-татарской идиллией!»[107. С. 34].

К сказанному Андреем Кизеветтером можно добавить еще одно: никакой другой народ не отразился в народном сознании страшнее и хуже, чем татары. Причем речь идет явно не об этносе казанских татар, даже не о крымских татарах, «прославленных» страшными набегами и уводом в рабство людей. По тексту фольклорных песен очень хорошо видно, что речь идет о татарах — сборщиках дани, баскаках, чиновниках Золотой Орды:

Нету дани — он коня возьмет;

Нету коня — татарин дитя возьмет,

Нет дитя — он жену возьмет.

Нет жены — самого головой возьмет [108. С. 7].

Эта «веселая» песня — одна из многих, а ведь ни шведский «потоп» XVII века, ни века противостояния с Литвой и Польшей, ни две мировые войны с германцами, ни набеги варягов не впечатались так жутко в народное русское сознание. Нет в народной памяти ни поляка, ни немца, ни шведа, — беспощадного сосальщика дани, жестокого, беспощадного в принципе врага.

Ни выход к Балтике в начале XVIII века, ни взятие Варшавы в 1795 году, ни даже взятие Берлина в 1945 году — ничто никогда не поднималось до такого уровня значимости, как взятие Казани или Крыма: до уровня религиозной победы над «погаными», борьбы сил добра и зла.

Таковы факты.

Выдумывая русско-татарскую идиллию и культурную смычку, евразийцы были вынуждены игнорировать историю реальной Руси-России, ее фольклор и этнографию. Тот русский народ, который поскреби — и найдешь татарина, от начала до конца выдуман ими, а факты, противоречащие выдумкам, отрицаются или замалчиваются.

Тогда откуда же эта идея русско-степной дружбы, упорно всплывающая вопреки всякой реальности? А оттого, что очень хочется. Ведь даже утверждения «наших евразийцев» о половецкой крови в жилах князей Древней Руси — и то не имеют оснований. Они правы в том, что кровь династии, родственные связи монархов — это очень важно для средневекового человека. Под видом личных связей тут складываются важнейшие политические союзы, завязываются узлы международной политики. Некоторые из князей Древней Руси и правда женаты на половчанках. Но посмотрим, насколько это типичное явление?

Глава 7

Кто на ком стоял, или чья же это все-таки династия?!

Старый холостяк слышит каждую ночь из-за стенки своей «хрущевки»:

— Чья же это попочка?! Ну чья же это попочка?! Наконец он не выдерживает и начинает колотить кулаками в стену:

— Да выясните вы наконец, чья это попочка, и дайте мне поспать спокойно!

Анекдот

Начнем изучать родословную правящей династии с самого начала. Сам Рюрик, его сын или внук Игорь-Ингвар, жена Игоря Хельга-Ольга — все чистокровнейшие скандинавы, пробы некуда ставить.

Соответственно и Святослав — скандинав, варяг, хотя и со славянским именем.

Владимир… Варяг по отцу, он происходит вроде бы от некой Малуши, и имя это как будто славянское. Была Малуша якобы рабыней, и потому был Владимир «рабичич» — то есть сын рабыни. Потому и отвергла его гордая Рогне-да, дочь полоцкого князя, предпочла Владимиру его брата по отцу, Святополка: он-то был сын женщины благородной. «Не хочу разувать сына рабыни!» — сказала Рогнеда: в славянский свадебный церемониал входило и разувание женой мужа, в знак ее супружеской покорности.

Впрочем, говорят о бедной Малуше и совсем другое: например, что Владимир Святой — это еврей по матери, имя его матери Малуши означает на иврите «дочь царя» и сам он никакой не рабичич (сын рабыни), а «раввинич» [109. С. 53–54].[35]

Бред бредом, но ведь даже этот бред показывает, как мало мы знаем: сколько самых невероятных глупостей можно навертеть вокруг немногочисленных имен и личностей из летописей и легенд.

Есть и другая, куда более убедительная версия имени Малуши; состоит она в том, что мать Владимира Малуша — норвежка и ее имя — это славянская версия скандинавского имени Малфрид. Так ли это — трудно сказать, но во всяком случае, версия эта куда реальнее, чем «раввинич».

Итак, третий князь Руси Владимир — варяг то ли наполовину (если Малуша славянка), то ли варяг в той же степени, что и Рюрик.

Сын князя Владимира-Валдамара, князь Ярослав-Ярицлейв — варяг он то ли наполовину, то ли на четверть. И может быть, славянин на одну четвертую. Может быть.

До христианизации Владимира четверо из его бесчисленных жен были скандинавского происхождения, остальные были и касожками, и болгарками, и славянками… Любвеобильный он был, князь Владимир.

Но Ярослав — уже человек более приличный; по крайней мере официально у него нет гарема; Ярослав женат на Ингигерд, дочери шведского короля Олафа, — и процент варяжской крови в жилах его двенадцати сыновей опять повышается… ведь все они — от варяжки Ингигерд.

С варягами роднились и после Ярослава: у одного из внуков Ярослава была шведская жена, а норвежские короли дважды женились на русских принцессах.

Причем после гибели Гаральда Норвежского под Гастингсом в 1066 году его вдова Елизавета Ярославна не уехала из Скандинавии: она вышла замуж за короля Дании Свейна II.

Спустя сто лет Сигурд Норвежский берет в жены дочь князя Мстислава со скандинавским именем Малфрид.

А после смерти Сигурда Норвежского его вдова Малфрид Мстиславовна тоже вышла замуж за датского короля Эрика Эймуна.

Еще у одного датского короля, Вольдемара I, тоже была русская жена.

Гита-Эдгита, дочь последнего саксонского короля Англии Гарольда, — ее варяжкой никак не назовешь. С ее отцом воевали как раз варяги, близкие родственники Ярослава — его зять, тоже Гаральд.

Но сама Гита-Эдгита стала женой Владимира Мономаха тоже не без участия скандинавов-варягов! Муж тетки Владимира пал под Гастингсом, чтобы отнять престол у Гарольда Саксонского. Победители разделили между собой побежденных, как скот, и делали с ними что хотели — в самом буквальном смысле слова. Такая же судьба ожидала и Гиту — но вдова Гарольда успела бежать в Данию. Датчане дали приют семье погибшего короля, вырастили сироту и выдали замуж — за владыку достойного, известного, но, с другой стороны, живущего достаточно далеко.

Гите-Эдгите было четыре года, когда она в последний раз видела белые скалы Англии. Ей было семнадцать, когда ее выдали замуж. Несколько раз за эти годы посланники норманнских владык Британии появлялись в Дании, толсто намекали, как бы хорошо выдать замуж Гиту за кого-нибудь из знатных нормандцев…

Логика понятная — став женой сильного владыки, Эдгита дарила ему сыновей — прямых наследников Гарольда. Муж или сын Эдгиты мог захотеть скинуть нормандцев и сам усесться на престоле Британии. А если Эдгита выходит замуж за нормандца — законные наследники престола роднятся с захватчиками, норманнская династия становится как бы законной.

Датчане поступили справедливо, и Русь породнилась с еще одним родом европейских владык.

Но конечно же, варягами на престоле Руси и русскими принцессами, женами варягов, дело не ограничилось.

Русских жен имели четыре венгерских короля, двое русских князей — венгерских жен. Только одна русская княжна была замужем за чешским владыкой, но «зато» у трех русских князей были чешские жены.

У двух русских князей были жены из рода князей западных полабских славян. Живших близ Балтики называли поморянами — теми, кто живет близ моря. От славянского слова Поморье произошло и немецкое Pommern — Померания. Итак, две поморянские-померанские жены, а у трех померанских князей — русские жены.

Жен из Византии взяли семь князей Древней Руси. Двое из них сыграли исключительную роль в истории Руси — Владимир Красное Солнышко и Роман Галицкий — в 1200 году он женился на византийской княжне из рода Ангелов, родственнице императора Исаака II.

Четыре раза византийские императоры женились на русских княжнах.

В 1104 году Исаак Комнин женился на Ирине из Перемышля, дочери Володара.

Владимир Мономах отдал дочь Марию в жены изгнанному из Византии князю Льву Диогену — он называл себя сыном свергнутого императора Романа Диогена (правда ли это — до сих пор точно не известно). Лев Диоген пытался завоевать себе престол и вторгся в Болгарию, но потерпел поражение и был убит. Сын Льва и Марии Василий был убит на Руси в 1136, сама Мария умерла лет через десять.

Не все браки с византийцами кончались так плачевно: дочь Мстислава Владимировича, внучка Мономаха, в 1122 году вышла замуж за Андроника Комнина. Брак оказался удачным.

Византийский князь из дома Ангелов женился на Ев-фимии Черниговской.

Одна из дочерей Ярослава-Ярицлейва, Анна Ярославна, стала женой французского короля Генриха I (1008–1060, правил с 1035 года). В 1044 году первая жена короля, Матильда, умерла бездетной. Королю было всего тридцать шесть лет, династические дела еще можно было поправить. В 1049 году в Киев прибыло посольство, в составе которого находились два епископа. Посольство прибыло с предложением брака, и предложение это было принято.

Интересно — никто в этом случае не заводил речей о том, что король Франции Генрих слишком мало сжег городов, слишком мало перебил народу, чтобы отдавать за него дочь: лишнее доказательство того, что Ярицлейв с Гаральдом говорил как сородич с сородичем, варяг с варягом. Но на иноплеменника-француза эта варяжская система ценностей не распространялась: ведь эти чудаки-французы не устраивают такой прелести, как вики, им чужды вольные набеги, да и в Валгаллу они, скорее всего, не попадают.

В 1051 году состоялась свадьба Анны с Генрихом, через год родился сын Филипп. Всего через восемь лет Генрих Французский умирает; Филипп сделался королем Франции, Анна — регентшей при малолетнем сыне. «Анна Регина» подписывала она под документами латинскими и славянскими буквами (между прочим, и Генрих, и его сын Филипп были практически неграмотны, в отличие от русской жены и матери).

Не прошло и года после смерти короля Генриха в 1060 году, как Рауль де Крепи, граф Валуа, попросту похитил Анну. Его вторая жена была жива, ему даже угрожало отлучение от церкви за насилие и двоеженство. Но Анна отвергла обвинение в похищении! Она заявила, что по доброй воле поехала с Раулем!

Рауль развелся со второй женой под предлогом ее неверности и вступил в новый брак. Он даже был фактическим регентом, пока Филипп не вырос. Как только Филипп стал взрослым, влияние и Рауля, и самой Анны стремительно сошло на нет. Рауль де Крепи умер в 1074 году. Года смерти Анны мы не знаем — такое незначительное место занимала она в государстве. Последний документ, подписанный «Анна, мать короля Филиппа», датируется 1075 годом. В 1085 году король Филипп даровал ренту церкви Святого Квентина де Бовэ за поминания «моего отца и моей матери». По-видимому, Анна Ярославна умерла в это десятилетие, между 1075 и 1085 годами.

Остается добавить — судя по всему, что мы знаем, оба французских брака Анны Ярославны были удачны.

Но французский брак — все же явление исключительное; больше всего русские князья роднились с поляками и с немцами.

Поляки явно не основывали династии на Руси, не с них началось — но в киево-новгородский период нашей истории у восьми князей Руси были польские жены, а одиннадцать русских княжон были замужем за поляками. О заклятых друзьях Руси с запада я написал другую книгу [21], и здесь не буду развивать этой темы.

У шести князей Древней Руси были немецкие жены, в том числе у двух великих князей, сидевших на киевском престоле: у Святослава II и Изяслава II.

В Германии русские жены были у двух маркграфов, одного графа, одного ландграфа и одного императора Священной Римской империи германской нации. Это история еще более романтическая, чем история жен Генриха Французского и Гаральда Норвежского.

Евпраксия Всеволодовна, внучка Ярослава Мудрого, приходилась родной племянницей Анне Ярославне, королеве французов.

Первым мужем Евпраксии был Генрих Длинный, маркграф Штаденский. Судя по тому, что мы знаем, женщина была счастлива в первом браке, но Генрих Длинный умер в 1087 году, когда ей едва исполнилось шестнадцать лет. Евпраксия всерьез решила постричься в монахини в Кведлинбургском монастыре.

Генрих посещал аббатису этого монастыря и был поражен красотой юной вдовы. В декабре 1087 года его первая жена Берта умерла (ходили слухи, что император ей очень помогал в этом). В 1089 император Священной Римской империи германской нации Генрих IV женился на Евпраксии Всеволодовне. Евпраксия была коронована как императрица под именем Адельгейды. Этот брак оказался не удачен. Страстная влюбленность императора остыла сразу, как только он «добился своего». Положение Евпраксии-Адельгейды при дворе сразу же пошатнулось, а тут еще император связался с довольно страшненькой сектой николаитов, поклонявшихся дьяволу.

Николаиты служили своему божеству довольно просто — устраивали жуткие оргии. Во время этих чудовищных пьянок они кощунствовали, плевали и мочились на священные символы христиан и, конечно же, предавались свальному греху.

Евпраксия участвовала в оргиях — сначала не очень понимая, что происходит. Потом ее прямо принуждал муж-император. О нравах же николаитов ярко говорит такой факт: однажды Генрих предложил Евпраксию-Адельгейду своему сыну Конраду. Конрад, сверстник императрицы, был с ней дружен; он с отвращением отказался от предложения отца, но положение Евпраксии от этого стало еще тяжелее.

Дальнейшее соединяет в себе черты авантюрного романа, семейной драмы и исторической хроники. С 1090 года развернулась борьба Генриха IV с папой Римским: за обладание Италией. Император поселился в Вероне и вел с папой Римским не только словесную войну. В Вероне Адельгейда содержалась под строгим надзором. Император ей уже не доверял. Как говорили во все времена, она слишком много знала.

В 1093 году Евпраксия бежала, нашла убежище в Каноссе, в замке одного из самых непримиримых врагов Генриха, маркизы Матильды Тосканской. По совету Матильды она направила жалобу на своего мужа в адрес церковного Собора в Констанце (1094). Собор признал Генриха виновным в ереси, в поклонении дьяволу и в том, что он насильно втягивал в это безобразие свою жену.

Матильда тем временем представила Евпраксию-Адельгейду папе Римскому Урбану II. Урбан посоветовал Евпраксии лично предстать пред церковным Собором в Плаценции (1095). Она публично покаялась перед собором и рассказала об оргиях и собраниях секты николаитов.

Публичная исповедь и покаяние произвели колоссальное впечатление, и она получила полное отпущение грехов. Со стороны Евпраксии это было гражданское самоубийство — после этого акта у нее не оставалось другого пути, как в монастырь.

Но это была и сильнейшая политическая акция — от такого удара по своему престижу Генрих IV так никогда и не оправился.

Папа мог торжествовать: было доказано, что Генрих IV отпал от истинной церкви! Раз так — в январе 1097 новый папа Григорий VII вполне мотивированно проклял и отлучил Генриха IV от церкви.

Этим, собственно говоря, война и закончилась: император тут же потерял и своих вассалов, и свое войско. Вассалы получили полное право уйти от императора — что и сделали. Войско не захотело воевать на стороне христопродавца и вероотступника. Папа в одночасье сделал могущественного феодала таким слабым, что воевать он уже был не в силах.

«Путь в Каноссу» — это понятие стало нарицательным во всех европейских языках. «Путь в Каноссу» — это позорный путь полной капитуляции, сдача на условиях победителя.

Путь в Каноссу прошел император Генрих IV — он шел в Каноссу, к замку папы Григория VII пешком, босиком. Выпал снег, император три дня стоял босиком на снегу. Так и стоял с непокрытой головой под окном папы, ждал прощения. Это унижение подвело черту под любыми честолюбивыми притязаниями императора.

Что же до Евпраксии… Через два года после Собора Евпраксия-Адельгейда уехала в Киев, на Русь. Ее мать еще была жива, она приняла дочь. Генрих умер в 1106 году; узнав об этом, Елизавета в том же году приняла монашество в монастыре Святого Андрея. Монастырь этот находился в подчинении ее старшей сестры Янки. Умерла Евпраксия в 1109 году и похоронена в Киево-Печерской лавре.

Перечисление всех этих иноземных браков может вызвать вопрос читателя: а русские-то на русских женились?! Да! В киево-новгородскую эпоху более сорока раз русские князья вступали в браки с русскими же княжнами. В половине случаев всех зафиксированных браков.

На фоне этих браков очень убого выглядят рассуждения Олжаса Сулейменова о том, как сильно Русь была повязана со Степью родством… Шестеро русских князей женились на половчанках — это факт.

Князь Мстислав зарезал в поединке Редедю: князя касогов, предков черкес. После этого славного подвига Мстислав женился на вдове Редеди, а его двух детей воспитал как собственных. Славная такая, первобытно-общинная история, в духе времени мрачного того.

Но, во-первых, это капля в море. «Половецкие» браки ничуть не многочисленнее венгерских, поморских, византийских и чешских, и куда реже польских, немецких и варяжских.

Во-вторых, эти браки куда менее важны и судьбоносны. Анна Ярославна, ее сестра Елизавета-Эллисив, ее племянница Евпраксия, — эти женщины действительно вошли в историю Европы. Как и Анна, вышедшая замуж за Владимира, Эдгита, жена Мономаха, или Ирина-Ингигерд, жена Ярослава-Ярицлейва.

Если я не прав — не будут ли так любезны наши евразийцы — показать мне примеры настолько же судьбоносных браков русских князей на половчанках? Весьма интересно было бы получить эти свидетельства.

В-третьих, и это главное — вся динамика «иностранных» браков показывает однозначно: Древнерусское государство часть Европы. Без малейших признаков евразийства! Древняя Русь стоит лицом к Европе, ее взгляды направлены на запад и северо-запад. Лишь одним глазом косит Русь на юг и юго-восток — да и то, не высматривая выгодную невесту, а проверяя — не ползет ли кто на берег, не точит ли свой кинжал? А то варяжская дружина засиделась, давно не била степных меньших братьев Руси.

ЧАСТЬ III

ГОСПОДИН ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД

А хоть я и не знаю, что такое прогресс — А до здравого русского веча Вам, мои государи, далече!

Граф Л. К. Толстой

Глава 1

Таинственный Новгород — тайна имени

Вот все мы — «Новгород», «Новгород»… А ведь никто толком не знает, как вообще возник Новгород и тем более — откуда пошло это название. Новгород… Новый город… Значит, был старый? Старый город, после которого появился новый?

Объяснений существует по крайней мере три — и все не могут считаться окончательными. Так, не более чем предположения. Самое простое объяснение таково: пришли к Ильменю-озеру славяне, основали себе столицу-новый город… вот и назвали его — Новгород. Все просто.

Другое объяснение сложнее: был когда-то город Славенск или Славный… Почему именно такое название? А потому, что арабские хронисты глухо упоминают некую «Славию». Вероятно, это страна словен ильменских, а вот ее главный город — Славенск.

Город этот захватили норманны… Когда? В «Повести временных лет» упоминается — мол, выгнали норманнов, а потом встал род на род, и варягов опять позвали, уже сознательно. С чего ученые решили, что выгоняли их именно из столицы словен ильменских? Да как-то логичнее всего получается… Слишком уж часто именно в Новгороде сталкиваются норманны и славяне, наверное, именно в этом городе шел бой, именно этот город сгорел дотла, а потом был заново отстроен…

…Стоп! Стоп! А кто и откуда взял, что вообще этот город когда-либо горел? Что был бой, сражение, погром? Никаких данных в исторических источниках по этому поводу нет. Никаких археологических данных тоже нет: Новгород раскапывают давно, он изучен не хуже, а даже лучше большинства древнерусских городов, но не найдено никаких следов того, что когда-то город был сожжен, уничтожен, прекратил свое существование.[36]

В общем — нет оснований предполагать ни какого-то организованного восстания против варягов, ни тем более варяжско-славянской битвы за Новгород… то есть пока еще Славгород… Зато как хорошо, как логично все получается! Сожгли во время восстания один город, отстроили фактически другой, назвали Новгород.

Что ж, хорошая версия, даже жаль, что скорей всего — неверная.

Третье объяснение имени города скучнее первых двух. Связана она с тем, что и в более поздние времена в Новгороде были три разных части, три «конца». Все три конца — это изначально три разных поселения, города трех разных народов.

Неревский конец — это поселение финноугров. Нерева, нарова — так называли славяне одно из племен веси.

Славенский конец — это более-менее ясно, — место поселения славян.

Куда менее все понятно с третьим концом — с Людиным: жили на нем и западные славяне, и балты. Может, Людин конец тоже возник из соединения двух разных поселений? Не исключено…

Получается примерно так: постепенно слились воедино три разных города, и этот город со своей структурой стал в представлении людей совершенно новым городом. Новым и сам по себе — новым городом со своей структурой, планировкой, организацией. Раньше не было такого города — а теперь появился. Тем более новым он стал по отношению ко всем более ранним поселениям славян, финноугров и балтов. Назвать такой город Новгородом было в высшей степени естественно.[37]

Предположение тем более убедительно, что такими же скоплениями поселений вокруг общего торжища были многие города Древнего Востока, и города-торжища Древней Руси, и скандинавские вики. Многие из них были и многоплеменными — потому что разные племена и народы стремились участвовать в торговле.

До сих пор «одним из ранних типов города, до настоящего времени широко представленным в «третьем мире», например, в Африке, является устойчивый конгломерат небольших объединений; таков в частности, традиционный мусульманский город, в котором могут отсутствовать и формы муниципального управления» [105. С. 9].

Эта версия происхождения и самого Новгорода, и его названия — самая убедительная, но она же — самая скучная, обыденная. Ни тебе переселений, ни войн и пожаров; никакой романтики!

Куда же пришел Рюрик?

Но если Новгорода не существовало до Рюрика — откуда же выгоняли варягов? И куда именно пришел Рюрик княжить?! Откуда поплыли на юг Аскольд и Дир, а вскоре и Хельг-Олег с малолетним Ингваром-Игорем?! Ведь в более поздние времена именно Новгород был северной столицей древнерусских князей, вотчиной Владимира и Ярослава?

По мнению большинства современных ученых, из Старой Ладоги Рюрик пришел не в сам Новгород. Первый князь Руси сел на так называемом Рюриковом городище… Само название этого места дано вовсе не учеными. Народная традиция, идущая с Древней Руси, считает Рюриново городище первоначальным местом, куда пришел Рюрик, и где потом сидел его брат Синеус.

Рюриково городище — это первая, если следовать от озера Ильмень, возвышенность по правому берегу Волхова. В древности эта возвышенность была окружена рукавами Волхова — Волховцом и Жилотугом, и представляла собой остров. Возвышенность тянулась вдоль берега реки метров на двести, ее площадь превышала десять гектаров.

Раскопки показали, что на Рюриковом городище задолго до Рюрика жили славяне и варяги. Население Рюрикова городища занималось различными ремеслами и промыслами, торговлей. Типичный ОТРП, да еще укрепленный: склоны холма были искусственно сделаны более крутыми — эскарпированы, городище обнесено деревянным тыном.

В культурном слое городища поражает обилие находок, связанных с военным делом, особенно наконечников стрел. Удивляет и богатство жителей Рюрикова городища. «Если видеть в известиях о призвании варягов не только легенду, то поселением, куда в IX веке пришел из Ладоги князь Рюрик, могло быть только Городище» [106. С. 63].

В культурном слое городища найдены «молоточки Тора», — культовые предметы, которые скандинавы-язычники носили как амулеты в честь бога Тора. «Молоточки» служили и для совершения обрядов.[38] Легко представить, как Рюрик и его дружина производят необходимые для них обряды, закладывают на холме укрепление из дерева и земляных валов и рвов.

Другое варяжское поселение заложили в том месте, где воды Волхова и Волховца опять сливаются, — немного выше позднейшего Новгородского кремля. Это позволяло контролировать весь водный путь; ни один корабль не мог ускользнуть от тех, кто жил на Рюриковом городище и сопутствующем ему поселении… Называлось оно, кстати, Дрелленборг — что в переводе буквально значит «рабский» или «холопий» городок. От «дрелл» или «трелл» — раб, зависимый человек и скандинавского «борг»-«бург».

Кстати, о названии… Принято считать, что скандинавское «Хольмгард» — не что иное, как искаженное «Новгород». Так, мол, шведы стали называть русский город на своем языке, ломали название, варвары. Но Хольмгард — вполне понятное самостоятельное название на древнешведском; это слово обозначает «Город на холме». Судите сами: «хольм» и «гард». Получается, что Хольмгард — название вполне самостоятельное и относится даже не к Новгороду, а к другому населенному пункту.[39] Позднее в русских летописях будет упоминаться «Холопий городок» — а это ведь буквальный перевод слова Дреллеборг.

В отличие от Приладожья, в Приильменье в VIII–IX веках было густое славянское население. И Рюриково городище — Хольмгард, и Дреллеборг — Холопий городок населяли и скандинавы, и славяне. Но уж, наверное, славяне понимали язык скандинавов (как и скандинавы — славянский), и не случайно две крепости со славянско-варяжским населением имели двойные названия на славянском и варяжском языках.

Новгородский кремль поставлен в точности на полпути между Хольмгардом и Холопьим городком. Д. Л. Спивак предполагает, что «достаточно быстро варяги оценили преимущества местности, расположенной в точности между ними, поставили здесь новую крепость и назвали ее соответственно Новой — иначе сказать, «Новгородом» [94. С. 184].

Как мы помним, «в точности» между Хольмгардом и Холопьим городком уже соединялись три поселения балтов, славян и финно-угров — сливались вокруг общего торжища. И сам торговый город был Новый, и княжеская крепость тоже новая. Новый город был и впрямь решительно со всех точек зрения Новым — как ни посмотри!

История Хольмгарда делает понятнее еще одно сообщение: в 867 (по другим данным, в 869) году из Новгорода в Киев бежало «множество новгородских мужей». Если учесть, что Новгород в это время только создавался, то получается, — эти «мужи» бежали из города, которого еще не существовало. Для летописца X века, времен Владимира и Ярослава, было естественно написать — «бежали из Новгорода». В реальности же, видимо, какие-то люди бежали из балтского, финноугорского и славянского городков, не желая смириться с властью Рюрика… Такое предположение трудно доказать, данных слишком мало, но оно в высшей степени логично!

Становится понятнее и история с восстанием Вадима против Рюрика. Какая-то часть славян могла хотеть восстановления власти варягов, а какая-то другая — стремиться как раз не допустить власти варягов над возникающим на глазах Новгородом…[40]

Кстати, и предположение новгородцев о происхождении Кия, Щека и Хорива получает некое подтверждение… Действительно, многие, в том числе и люди знатные, бежали от Рюрика на юг. Могли сбежать и эти трое со своей сестрой (гм… гм… или вовсе не сестрой?!) Лыбедью. Если так — то очень понятно, почему при появлении Аскольда и Дира эти беженцы, «перемещенные лица» Средневековья, так лихо задали стрекача. Да потому, что один раз они только что уже бежали от варягов! Варяжская дружина у стен Киева должна была показаться им ожившим кошмаром, каким-то дьявольским наваждением.[41]

Сажал ли Рюрик в тюрьму будущих киевских князей — это один вопрос. Были ли они разбойниками — это вопрос другой, и по этому поводу у Кия со Щеком и Хоривом могло быть совсем другое мнение, чем у Рюрика и у варягов из его окружения. В конце концов, в Третьем Рейхе бандитами называли партизан и даже солдат регулярной армии, продолжавших воевать в окружении. В совдепии словечко «белобандит» применялось даже к солдатам армий независимых Финляндии, Польши и Эстонии. Мало ли кто кого и как называет?[42]

Глава 2

Везучий невезучий город

То, что сужают, расширяется.

То, что называют слабым, усиливается.

То, что должно исчезнуть, продолжается вечно.

Лао Цзы

Место для города

Новгород не может расти вширь. Даже сегодня город значительно расширился только в одном направлении — в северном. В Средние века на север от Новгорода располагались владения монастырей. Марксистские историки не позволяли забыть «классовую суть» Древней Руси. «Видите? — говорили они. — Вот монастыри ревниво следили за своими владениями, не позволяли горожанам застраивать принадлежащие им земли. Вот она, частная собственность! Вот он, дурман для народа, вредная и ненужная трудовому народу религия!»

Все так — но огороды и сады не только приносили доход монастырям — они были необходимы и всем горожанам.

А в трех других направлениях, на юг, запад и восток, Новгород уже в XIV веке уперся в окружавшие его заливные дуга, низменные места, болота. В сущности, Новгород построен на небольшом клочке возвышенности и расширять свою территорию не мог. Сама земля поставила ему рубеж для продвижения на три из четырех сторон света.

Но как всегда в истории Новгорода, не было счастья, да несчастье помогло. Избрав для города небольшую возвышенность у берегов Волхова, предки укрылись за болотами и реками от многих военных опасностей. В 1242 году монгольское нашествие захлебнулось в ста километрах от Новгорода. Монголы дошли до границы «мхов» — то есть до начала сплошных болот. Они еще хотели идти дальше, искали бродов… Монголы повернули назад, когда в болоте утонул священный белый верблюд, — посланец небес, по их поверьям.

Город не мог расти — но он и не подмял под себя, не уничтожил окружавший его сельский ландшафт. В наше время ни в Париже, ни в Москве, ни в Кракове, ни даже в сравнительно маленьких Стокгольме и Таллине мы не видим того же, что видел средневековый человек: ландшафта, в который он вписывал свой город.

Стоя же в древнем центре Новгорода, современный человек видит те же луга, перелески, озера и речки, что видел и его предок шесть и восемь веков назад: древний городской вал и сегодня, как шесть столетий назад, служит границей города.

Обжитая возвышенность Новгорода — не только надежное укрытие. Это еще и ключ к водным путям в Прибалтику, в Скандинавию, в земли Южной и Северо-Восточной Руси, в Византию, на арабский Восток. Все эти дороги скрещивались здесь, у северной оконечности озера-моря Ильмень. Пути превращали укрытую среди болот крепость в перекресток, открытый всем товарам, языкам и новостям, в центр всероссийской и международной жизни.

Как Новгороду не везло

Судьба Новгорода сложилась не особенно весело. Для начала Господин Великий Новгород в XV веке был разгромлен Москвой. Московское княжество не терпело самобытности в завоеванных землях, приезжие из Москвы дьяки и подьячие навязывали свои обычаи и нравы завоеванным. В результате погибла не только новгородская государственность, но и вся особенная, веками сложившаяся культура Новгорода. В храмах, построенных в XVI веке, еще прослеживаются черты новгородской архитектурной школы… Потом и они исчезают.

В первой половине XVI века Новгород еще оставался третьим по размерам и значению городом Московской Руси, после Москвы и Пскова. В 1546 году в 5159 дворах Новгорода жило 35 тысяч человек, на Торгу открыто свыше 1500 лавок, известно больше 200 ремесленных специализаций.

При Иване Грозном, в 1576 году, город ждал новый погром, новое чудовищное разорение. После него в опустевшем Новгороде осталось хорошо если 10 % потомков прежнего населения.

Считается, что ударом для города стала шведская оккупация 1610–1611 годов… Но вполне определенно, вовсе не шведы привели Новгород к разорению.

К середине XVII века Новгород насчитывает всего восемь тысяч жителей.

С начала XVIII века его значение как торгового центра только падает — по мере того как разрастается злейший конкурент Петербург.

С 1727 года Новгород — самый рядовой губернский город.

В XVIII–XIX веках Новгород перестроили по регулярному плану: Российская империя осознавала себя европейской, регулярный план символизировал торжество порядка и системы, власть человека над неорганизованной стихией.

С тех пор сохранилась радиально-кольцевая планировка Софийской стороны, прямоугольная — торговой.

В Новгороде появились площади, от которых веером расходились широкие ровные улицы. В других местах такие же широкие и ровные проспекты разрезали город на одинаковые по размерам кварталы. Новгород обогатился зданиями в стиле классицизма, а часть старой городской застройки снесли — особенно в центре.

Разумеется, этот регулярный план не имел ничего общего с традициями средневекового Новгорода Великого, с его стихийной застройкой, в основном деревянной архитектурой, узкими извилистыми улицами.

Веками Новгород оставался заштатным городком необъятной Московии, потом Российской империи; в XVIII и XIX веках это — один из множества губернских городов, ничем не лучше и не краше остальных. Даже в начале XX века это был городишко с населением порядка 20 тысяч человек, не больше, и ничем не выделялся среди прочих губернских городишек. Энциклопедический словарь «Росая», вышедший в 1898 году, никак не выделяет Новгород. Упоминаются в нем и Самара, и Вятка, и Казань — но Новгород ни разу не оказался хоть чем-то важен сам по себе, никак не выделился среди других провинциальных городков. Ну, решительно ничем не интересен.

В XVIII и XIX веках в Новгороде отбывали ссылку множество людей — от вороватого сподвижника Петра I, Петра Шафирова, до Александра Герцена и народовольцев конца XIX века.

При советской власти в Новгород сослали такого известного человека, как Виталий Бианки, — он состоял в партии эсеров.

Если город можно использовать как место ссылки — это о многом говорит.

В 1862 году в Новгороде поставлен памятник «Тысячелетие России»: огромный помпезный монумент, на котором изображены фигуры деятелей русской государственности и культуры со времен Рюрика. Почему в Новгороде? Понятное дело — потому что это первая русская столица; город, из которого есть пошла династия русских великих князей, потом царей.

Но ведь поставлен сей монумент все же не в суверенном Господине Великом Новгороде, а в сонном городишке XIX века. Конечно же, этот провинциальный городишко не имел ничего общего с Древним Новгородом X–XV веков; с тем Новгородом, истории которого поставлен памятник. Фактически Новгород и XIX, и ХК\ веков — это совсем другой город, стоящий на месте того, давно почившего Господина Великого Новгорода.

Как Новгороду начало везти

Возможно, эти даты и не имеют между собой ничего общего, но вот факт: именно в 1929 году произошло все же сразу два события: политическая революция Сталина, и начались раскопки в Новгороде, на Ярославовом дворище.

Разумеется, явления эти не равные по значению. Политический переворот, установление единовластия Сталина и его аппарата имели несравненно большее значение для жизни страны. Изгнание Троцкого, жесткий режим диктатуры, резкое ужесточение законодательства, десять лет за попытку перехода границы, двадцать лет за политический анекдот и пять лет за сбор колосков — все это отразилось на жизни великого множества людей.

Начало раскопок в Новгороде стало событием для очень небольшого числа людей — по крайней мере вначале.

И все же два явления как-то незаметно связаны между собой. Дело в том, что Сталин, помимо всего прочего, «реабилитировал» русский народ…

Члены всех коммунистических партий не любят вспоминать, что большевики пришли к власти на волне откровенной и грубой русофобии. С 1917 по 1929 год русский народ рассматривался как народ-завоеватель, народ-поработитель. Все народы Российской империи большевики совершенно открыто считали порабощенными народами колоний, и даже самых жутких типов, воевавших за «независимость» своих народов, они поднимали на щит. У них даже чукчи, которые в XVII веке убили и съели землепроходца Михаила Стадухина, даже тиран и убийца Шамиль, заслуженно ненавидимый в самой Чечне,[43] превращались в «прогрессивных борцов за народное дело», в солдат, освобождавших свои народы от рабства в Российской империи. В патриотов? Нет, это слово опасное…

Пролетарии, как тонко заметил Карл Маркс, не имеют своего отечества и терять им совершенно нечего, кроме собственных цепей. В 1920 году в одном только Крыму коммунисты убили больше 10 тысяч человек — именно как «патриотов, монархистов и офицеров». Именно такая формулировка — патриотизм — на первом месте среди обвинений.

С 1929 года как-то все начало меняться… Русский народ «оказался» уже не таким порочным и гнусным, как в 1918 или даже в 1927 году, завоевание Кавказа и Сибири получало совсем другую оценку: мол, колониализм конечно, но ведь, с другой стороны, «вхождение народов Сибири в состав России имело прогрессивное значение»…

С этого времени опять начали преподавать в школах историю, отмененную было за ненадобностью, начали изучать всемирную и русскую историю, организовывать раскопки, проводить научные конференции…

Точной информацией не владею, но трудно отделаться от мысли: каким-то образом они все-таки связаны — сталинский переворот и начало раскопок в Новгороде.

Но так или не так — с 1929 года открылась новая страница в истории Новгорода: город начали изучать археологически. И сразу же выяснились совершенно поразительные вещи! До этих раскопок ученые даже не были уверены, что в Новгороде вообще стоит копать: болото же сплошное… Что в нем, в болоте, может сохраниться?

А оказалось — именно болотистая почва и сохранила остатки материальной культуры. Во влажной торфянистой почве Новгорода прекрасно сохранялось дерево. На Ярославовом дворище откопали дубовые плахи — мостовые древнего Новгорода. Продольные тесаные бревна скреплялись поперечными лагами, заглубленными в дерево.

Темно-коричневые, массивные, они выглядели так, словно по ним еще вчера ходили новгородские ремесленники и купцы на торг или на вече. Эти дубовые плахи были даже прочнее, чем несколько веков назад: во всем мире известен способ «морить» дуб. Стволы дубов кладут в воду, под гнет — чтобы погрузились полностью, и выдерживают годы, а иногда десятилетия. Дуб в воде не гниет, а наоборот, становится крепким, как камень; из мореного дуба делали резную обшивку стен, лестницы, половицы, мебель. За века дубовые плахи изрядно «проморились», топор звенел и отскакивал от несокрушимых дубовых плах.

Правда, всего за два-три часа на воздухе, под лучами солнца, дубовые плахи не выдерживали: высыхая, они начинали коробиться, трескаться и постепенно рассыпались в труху. Приходилось сразу после расчистки заливать эти плахи формалином.

Еще более интересная находка: водопровод, который вел на княжеский двор. Круглые деревянные трубы на стыках скреплялись слоями бересты, вода шла самотеком из расположенных выше ключей, отстаивалась в огромных дубовых бочках. Это был действующий водопровод, построенный в XI веке! С тех пор и Новгород, и весь мир изменились до полной неузнаваемости, над водопроводом наросла толща строительного мусора в пять метров, а вода все так же текла и текла, как во времена князей и их дружин.[44]

Во влажной, насыщенной минеральными солями почве Новгорода прекрасно сохранялись разнообразные изделия из дерева: ложки, украшения, деревянные шайки, миски, детские игрушки, скамейки, двери, санные полозья, лыжи… нет, всего никак не перечислишь.

В 1939 году открыта граница новгородской вольности… Впрочем, тут стоит передать слово главному участнику событий: «Как-то, оглядывая профиль раскопа и разбивая комки земли на квадрате, я обратил внимание на то, что изменился характер строительного мусора в земле. До определенного уровня он состоял из обломков кирпича и щебенки, а ниже — из обломков камня и каменной крошки…

В свободное время я осмотрел профили раскопа по всем квадратам и убедился, что строительный мусор изменился всюду. Я поделился этим наблюдением с Шурой, и мы вместе осмотрели все четыре раскопа: всюду на определенном уровне кирпичная щебенка сменялась камнем… Дождавшись, когда профессор придет на раскоп, я бросил лопату, вылез наверх… и все рассказал ему. Профессор молча слез в раскоп, взял лопату, прошел по всему раскопу, зачищая профиль и разбивая комки земли под ногами. Потом он вылез и так же молча ушел на другие раскопы… Но через полчаса профессор снова появился у нас. Тем напряженным от сдержанного волнения голосом, который мы привыкли слышать на лекциях, он сказал:

— Остановить работы. До 1478 года Новгород Великий был независимым. Существовала замечательная школа новгородских архитекторов и зодчих. Они строили дома в соответствии с вековыми традициями из местного камня. Московский князь Иван Третий разбил новгородское ополчение, разогнал вече, включил Новгород в состав Московского государства… В Новгород приехали новые хозяева — московские бояре и приказные дьяки. Они стали все переделывать на свой лад. Строить тоже стали по-московски — из кирпича. Там, где в культурном слое камень сменяется кирпичом, — граница вольности Великого Новгорода. Ниже этой границы — вольный Новгород, выше границы — Новгород, вотчина московских князей. И эту границу открыли ваши товарищи…

Тут он назвал наши с Шурой фамилии» [112. С. 25–27].

Остается еще уточнить — «профессором» в своей книге Г. Б. Федоров называет руководителя раскопок, Артемия Владимировича Арциховского, а Шурой — крупнейшего советского археолога Александра Семеновича Монгайта. Тогда, в 1939 году, он, конечно, не был научным светилом, а был студентом второго курса…[45]

Вообще же за 1929–1940 годы раскопки в Новгороде дали такой невероятный, выдающийся материал, приобрели такое значение, что история Новгорода, да и всей Древней Руси заиграла самыми неожиданными красками. В 1939 году открыли даже Новгородский филиал Института истории АН СССР.

Трудно сказать, повезло ли в эти десятилетия маленькому городку Новгороду. Но Древнему Новгороду повезло вполне определенно.

Как Новгороду опять не повезло

Новый страшный удар нанесла Вторая мировая война. Новгород был одним из центров русской национальной культуры — и уже поэтому нацисты последовательно хотели его уничтожить. Скажу коротко: город был проутюжен, сровнен с землей. Во всем Новгороде из 2532 жилых домов[46] уцелело всего сорок, да и те были в большей или меньшей степени повреждены. Материальный ущерб определили в 12 миллиардов рублей.

В момент освобождения Новгорода 19 января 1944 года во всем городе Советская Армия застала всего… 26 человек. Не тысяч человек, а вот именно 26 (двадцать шесть) человек. Остальные не все погибли — большую часть населения нацисты угнали с собой на запад, многие разбежались по деревням и даже по лесам. Долго потом возвращались уцелевшие жители, и вернулись далеко не все.

Нет смысла перечислять разрушенные и поврежденные памятники древнерусского зодчества. Сказать можно намного короче — они пострадали ВСЕ. Все до единого. Некоторые старинные храмы исчезли совсем, превратились в груду битого, колотого камня.

Огромное впечатление на современников оказывал разрушенный храм Спас Нередицы. «Над грудой развалин взорванной фашистами церкви… наполовину уцелевший столп. А на столпе темная, потрескавшаяся фреска: женщина со сложенными на груди тонкими руками, с огромными скорбными глазами, устремленными за реку, где чернеют руины великого города. Веками это византийское лицо скрывало свою печаль в тени высоких сводов храма, а теперь, открытое всем ветрам и непогодам, оно обрело новую глубину и смысл» [112. С. 17].

Как Новгороду повезло последний раз и окончательно

Не было счастья — так несчастье помогло. Послевоенный Новгород, город 1946 года, лежал в руинах… Именно поэтому в нем оказалось много места, свободного от современной застройки. Вообще-то в городах организовать раскопки трудно: везде дома, в этих домах живут люди, освободить сразу большое пространство под один большой раскоп невозможно.

У археологов могут сколько угодно чесаться руки — значение раскопок больших городов, сыгравших важную роль в истории, всегда велико. Но кто же их пустит копать? Городская территория застроена, все занято. Копать во многих местах, делая небольшие раскопы? Но тогда все знания о городе будут отрывочными, фрагментарными.

Чаще всего в городах копают, когда начинается какое-то большое строительство: тогда на больших площадях сносят здания, и до того, как будут построены другие, археологи могут вскрыть, изучить эти обширные участки.

Такие раскопки называют «спасательными»: ведь если строят новые здания, будут копать котлованы — очевидно, что культурный слой погибнет. Законодательство всех сколько-нибудь цивилизованных стран предписывает сначала раскопать все памятники на месте будущего строительства, изучить культурный слой, законсервировать находки — а потом уже возводить ноэые здания.

В 1989–1990 годах в Таллине велись раскопки в самом центре города: изучалось одно из средневековых городских кладбищ.

В Тарту в 1991 модернизировался и расширялся Торговый центр — проведены раскопки в культурном слое города: от слоев времен Второй мировой войны до бревенчатых лаг, подведенных под фундаменты домов средневекового города XIII–XIV веков. В 1930–1940-е годы на месте раскопа находился дом врача… Колоссальное впечатление производили скукожившиеся, оплывшие от страшного жара бутылочки из-под лекарств: дом врача сгорел во время налета советской авиации в 1944 году.

А прямо под этими бутылочками, в 30 сантиметрах глубже, уже шла керамика XVI века; эта керамика лежала почти на валунах — остатках фундамента XIII века, лежавших в свою очередь на пропитанных влагой, трухлявых бревнах.

Это — примеры хорошо проведенных спасательных раскопок. В России такие примеры редки, особенно в провинции: археологи у нас не обладают нужным общественным весом, с ними мало считаются.

В Москве конца 1980-х годов на Красной площади проводились такие же спасательные раскопки… Разница в том, что эстонские археологи копали не спеша, делали все, что требовал их профессиональный долг. В Тарту подрядчик, возводивший Торговый центр, Вахур Добрус, только ходил вокруг раскопа и порой грустно вздыхал: естественно, ему хотелось как можно быстрее приступить к строительству. Каждый день раскопок стоил ему приличные деньги.

Но археологи были совершенно уверены в своих правах и копали так, как полагается. Предприниматель вздыхал, но платил. Археологи его понимали и вовсе не были против строительства, но выполняли свой долг. А закон был выше и предпринимателя, и археологов, он регулировал их отношения.

В Москве было иначе: археологи получили на все про все… две недели. Сколько потеряла их работа в качестве из-за спешки, сколько они не успели раскопать, какие сокровища навсегда оказались погублены — это очень трудно сказать. Археологи ругались плохими словами, но поделать ничего не могли.

Ведь очень важные дяди собирались построить на Красной площади торговый центр!!! Вложены деньги, черт возьми![47]

Но это — Москва!

В Красноярске с 1982 по 1987 год строился Музей Ленина. Это здание занимает более важную видовую точку; оно раскрыто на Енисей, доминирует над местностью и прекрасно видно с реки и с правого берега. Это действительно очень красивое, видное здание, занимающее важное место в городском ансамбле.

Все прекрасно… Но вообще-то строительство на Стрелке было сущим преступлением: это место самого интенсивного накопления культурного слоя времен Красноярского острога.

Хорошо помню 1981 год, когда началась моя деятельность как руководителя археологического кружка Дворца пионеров. В сентябре 1981 года я с кружковцами много раз посещал Стрелку — огромный котлован, в котором впоследствии начали строить Музей Ленина и Филармонию.

Вечерами, после шести часов, по субботам и воскресеньям, на стройке не велись работы и никто ее не охранял. Можно было лазить по котловану сколько душеньке будет угодно.

Слой был насыщен дресвой, бревнами в разной степени гниения, керамикой. По всему берегу валялись расколотые ковшом экскаватора деревянные колоды-гробы, человеческие кости, фрагменты материальной культуры. За несколько часов поисков мы легко нашли много керамики, металлические кочедыки для плетения, лапти, берестяные туески разного размера, кованые шильца с кончиками, сточенными до тонкости паутинки, резные деревянные миски и ложки, фрагменты замка от сундука… много чего.

Но самое жуткое впечатление производили, конечно, скелеты. Прекрасно сохранившиеся, они лежали и в долбленых колодах, завернутые в несколько слоев бересты. Желтоватая кость черепов плотно держала зубы — практически всегда без кариеса. Любители такого рода коллекций легко собирали столько черепов, сколько хотели. В кругах «золотой молодежи» Медицинского института сделалось модным устраивать светильники из черепов или вставлять в черепа лампочку, чтобы снопы света вырывались из глазниц. Такого рода юмором встречали подружек по крайней мере трое известных мне молодых людей.

Фактически уничтожено было самое раннее кладбище Красноярска, навсегда потеряна возможность получить бесценные сведения. Почему это стало возможным? Тут могут быть только две причины.

Первый секретарь крайкома КПСС П. С. Федирко искренне хотел строить, и он совершенно правильно определил, где именно следует строить новые престижные здания. Но вот сохранение памятников старины имело для него гораздо меньшее значение.

При этом он даже не учитывал, какой роскошный пропагандистский материал может оказаться в его руках.

Патологическая сговорчивость, а точнее сказать, полное равнодушие к своему делу у тогдашнего ведущего красноярского археолога Н. И. Дроздова. В те времена уже существовала вполне развитая нормативная база для организации спасательных раскопок и воспользоваться ею было вполне во власти археолога. Вопрос, чего хотел сам археолог и к чему стремился.

Н. И. Дроздов мог бы предотвратить гибель памятника, настоять на длительных и тщательных раскопах… В этом случае строительство отодвигалось на год или два, но памятник был бы изучен — что, кстати, дало бы не только научную информацию, но и возможности для создания музейных экспозиций, для пропаганды истории города…

Эльга Борисовна Вадецкая, копавшая на КАТЭКе, в окрестностях города Шарыпово, тоже полностью зависела от благоволения властей. Но был случай, когда Эльга Борисовна вывела на трассу до двухсот человек и остановила КамАЗы, идущие сносить археологические памятники! Эта выходка могла бы ей дорого стоить, но, во-первых, в тот раз ей удалось убедить власти — в их же интересах повременить, перенести сроки строительства, но соблюсти закон. Во-вторых, и завершись эта история обвинениями в попытке помешать «освоению заснеженных просторов», отстранением Эльги Борисовны от руководства экспедицией, много что можно было бы предпринять, и уж по крайней мере лицо было бы соблюдено.

Не сомневаюсь, что и Павел Стефанович Федирко мог бы занять очень разные позиции. Вполне возможно, он бы и согласился перенести сроки строительства на год, да еще выделил бы кругленькую сумму на устроение музея под открытым небом… Не могу исключить такой возможности.

Но что поделать! Э. Б. Вадецкая готова была рисковать, чтобы выполнить свой профессиональный и гражданский долг. Н. И. Дроздов не был к этому готов. Ведь чтобы добиваться от городского начальства соблюдения закона, нужно гражданское мужество, готовность пойти на риск… Одним словом, нужна была профессиональная позиция и некоторые мужские качества. Я же не наблюдаю этих достоинств за Н. И. Дроздовым. Не проявлял он их и во многих других случаях, о чем мне доводилось писать [113].

Вот бесценный памятник и погиб.

Я могу назвать примеры такой же жалкой гибели культурного слоя и других провинциальных городов России.

Какие раскопки могли вестись в Новгороде? Спасательные раскопки, если возникнет необходимость возвести что-то в пределах исторического центра. Велись бы они не совсем так, как в заштатном, мало кого интересующем Красноярске… Но и не так, как в знаменитой Москве. И конечно же, совсем не так, как в европейском городе Тарту.

Но чем больше не везло Новгороду в истории, тем больше везло ему в плане археологии. Война стала колоссальным несчастьем для Новгорода 1941–1944 годов; беда пришла и для архитектурного ансамбля, и для исторических памятников, и для населявших город людей.

Но война стала огромным «фактором везения» для Древнего Новгорода, лежащего под площадями, домами и проспектами современного города. Если бы не война — никогда бы Древний Новгород не был бы изучен так полно и так тщательно, как сейчас. Впрочем, это парадоксальное «счастье» касается не одного Новгорода…

Во многих европейских городах есть «археологические музеи» — остатки материальной культуры разного времени, выставленные прямо на месте раскопок. Огромное впечатление производит «археологический садик» в центре Франкфурта-на-Майне: мостовая и колоннада времен Рима, над ней — культурный слой средневекового города. Буквально делаешь шаг — и. ступаешь из эпохи Карла Великого, из буйного IX века — в IV век.

Великолепен «археологический музей» в Берлине — слои славянского поселения, лежащего здесь задолго до прихода германцев.

Но и этот, и многие другие музеи под открытым небом — порождение крутой беды, огромного несчастья: войны. Насколько интересен музей во Франкфурте-на-Майне, настолько же ужасны фотографии Франкфурта 1945 года: сплошная каменная пустыня. В России до сих пор живет легенда, что мы — самая пострадавшая страна во время Второй мировой войны. Так вот — и Франкфурт, и многие немецкие города лежал в таком же состоянии, в каком у нас находился разве что Сталинград.

Почти в таком же состоянии находился и Берлин, ставший к концу войны практически непригодным для жизни (не случайно же конференция победителей прошла не в Берлине, как предполагалось, а в Потсдаме).

В городе, где здания еще предстоит отстроить, где прежние владельцы земли погибли или бежали, не очень трудно организовать масштабные раскопки и устроить археологические музеи.

Вот и в Новгороде можно было организовать раскопки в таких масштабах, какие и не снились в городах более благополучных. До 1948 года велись в основном разведочные работы. В 1951 году Новгородская экспедиция начала раскопки на левом берегу Волхова, на бывшем Неревском конце. Раскопки организовывал Институт истории материальной культуры АН СССР и Московский университет, во главе Новгородской экспедиции стоял все тот же профессор А. В. Арциховский. Именно он начинал раскопки в Новгороде перед войной.

Первоначально раскоп на Неревской стороне охватывал шестьсот квадратных метров. Постепенно он расширялся, к концу раскопок в этом месте (1962 год) площадь его достигла 10 тысяч квадратных метров. С 1963 года стали копать в других районах города, общая площадь раскопанного превысила 20 тысяч квадратных метров.

Новгородская экспедиция — это одна из самых больших археологических экспедиций в Европе, ведущая раскопки средневекового города.[48]

Результаты многолетних полевых работ принесли неувядаемую славу и самому Новгороду, и всем, кто участвовал в раскопках. И Древний Новгород, и вся Древняя Русь после раскопок выглядели совсем не такими, какими их представляли до сих пор.

Возвышенность среди болот

Впрочем, Древнему Новгороду повезло не только с войной, но и с собственным геологическим строением. Возвышенность среди болот, на которой стали строить Новгород, — это система рассеченных речками плоских холмов, сложенных из водонепроницаемой глины. Талые и дождевые воды не проникают в эту глину, они скатываются в эти речки и в Волхов. Но стоило человеку поселиться на этих холмах — и начал формироваться культурный слой. Люди приносили грунт из других мест — уже на подошвах сапог.

Пищевые остатки, зола, строительный мусор, щепа, уголь, обломки и остатки отслуживших свое вещей — все это образовывало все более толстый слой поверх прежней водоупорной глины. С каждым десятилетием культурный слой становился все толще и толще.[49]

Культурный слой превосходнейшим образом впитывал воду. Талые и дождевые воды по-прежнему скатывались в Волхов, но до этого пропитывали культурный слой. Образовалось своего рода рукотворное болото, и на этом рукотворном болоте стоял город. В культурный слой Новгорода не проникает воздух — а значит, не проникают и бактерии, вызывающие гниение органических веществ. Болотистая почва сохраняет такие органические остатки, которые наверняка распались бы в любых других условиях.

В болотах Дании и Великобритании не раз находили даже естественные мумии людей — трупы принесенных в жертву или утонувших людей сохранялись практически вечно, и в XX веке изучили труп кельта, принесенного в жертву 18 столетий назад. Сохранилось даже выражение лица — спокойное и покорное. Похоже, выбранный для жертвы воин шел к богам, вполне принимая свою судьбу.

В болотах Польши, под Торунью, находили даже трупы шерстистых носорогов, пролежавших во влажной почве 15 уже не веков — тысячелетий. Невообразимое для человека время пронеслось над миром. Ушел в прошлое каменный век, построены были пирамиды, возвысился и рухнул Древний Рим, в прежде варварских местах возникло Польское государство… А трупы древних носорогов все лежали в болоте, почти не тронутые тлением, разве что шерсть отвалилась от кожи.

Так же и в Древнем Новгороде органические остатки не разлагались. В культурном слое других городов деревянные и костяные предметы быстро превращаются в труху, культурные напластования уплотняются, сминаются, делаются сравнительно тонкими. Культурный слой Новгорода из-за влаги не уплотнялся и нарастал с огромной скоростью. К XIV–XV векам мощность культурного слоя в Новгороде достигла шести — семи метров.

В этом слое новгородцы не могли выкопать погребов — погреб моментально заполнился бы водой. При строительстве домов проблемой было поставить фундамент — нельзя было заглублять фундаменты домов. В большинстве мест невозможно было даже выкопать колодца — в воду просачивалась жидкая грязь из расположенных выше слоев. Дома ставили на подкладках, чтобы изолировать их от влаги. Жидкая грязь невероятно мешала ходить и ездить по городу, передвигаться даже по собственным усадьбам. Новгородцы гатили самые влажные места — культурный слой нарастал еще быстрее.

Не от хорошей жизни уже с X века новгородцы стали мостить улицы. Дубовые или сосновые плахи укладывались на длинные деревянные лаги. Под мостовыми иногда делалась выкладка из плоских костей — чаще всего из коровьих челюстей. Со всех городских боен свозили коровьи челюсти для строительства.

Такая мостовая могла бы служить многие и многие десятилетия… Но проходило всего 20–25 лет, и по краям мостовых вырастал культурный слой, грязь начинала выплескиваться на мостовую. Приходилось укладывать новый ярус лагов и поверх них — деревянных плах. Эта новая мостовая служила тоже недолго — те же самые 20–25 лет, а преж-няя — крепкое дерево — оказывалась в культурном слое и не перегнивала, не трухлявела, а сохранялась навечно.

Культурный слой заполнял русла небольших речек, их приходилось брать в деревянные трубы. Некоторые ученые считают, что и водопровод, открытый на Ярославовом дворище[50] в 1939 году, — вовсе не водопровод, а дренажное сооружение, водоотвод.

Влага невероятно мешала новгородцам, но она же спасла для нас память о многих сторонах жизни Господина Великого Новгорода. Ведь в Средневековье очень многие вещи делались именно из дерева. Европейские ученые считают, что большая часть материальной культуры VI–XV веков в их части света безвозвратно погибла: мы видим каменные сооружения, находим при раскопках керамику и металл, но не находим дерева. А ведь на один каменный храм в Европе приходилось пять-шесть деревянных, многие вещи делались именно из дерева. И все погибло!

То же самое и на Руси. При раскопках Киева или Рязани находят каменные и стеклянные вещи, металлические и глиняные предметы, но не изделия из дерева. А ведь и в Киеве, и в Рязани, да и во многих других городах Руси строились в основном именно деревянные дома, эти дома были заполнены деревянными предметами, которыми люди пользовались в быту, а городские укрепления тоже сооружались из дерева.[51]

В результате получается — представление о культуре Древней Руси мы получаем искаженное, приблизительное — без учета роли предметов из органических материалов — дерево, ткань, кожа, войлок и т. п.

Влага мешала жить Древнему Новгороду, она же спасла его от забвения, сделала его особым городом для археологов, образцом для изучения Древней Руси. Осушение культурного слоя обернулось бы чудовищными потерями для науки — а тем самым и для наших представлений о Древней Руси.

В конце XVII века городские власти попытались бороться с влагой, провели большие дренажные работы. Создана была система подземных деревянных труб, выводивших воду в Волхов… Стало суше, но для культурного слоя это не принесло ничего хорошего. Трубы осушили слои XVII века, затем и XVI — и в этих слоях все органическое, включая дерево, сгнило, превратилось в труху. Ведь когда ушла вода, в слой тут же проникли и гнилостные бактерии.[52]

В наши дни при закладке новых дренажных сооружений стараются учитывать такую опасность: вдруг начнется высыхание и более низких слоев, XV и XIV веков? Страшно подумать, какие сокровища для истории мы тогда рискуем потерять.

Ярусы мостовых, или «Грубые деревянные часы»

Если разрезать по вертикали культурный слой Новгорода, он будет напоминать больше всего гигантский слоеный пирог. Прослойки «пирога» окрашены по-разному, — они хранят следы пожаров, страшного бича всех деревянных городов. Культурный слой Новгорода нарастал быстро, прослойки разного времени не смешивались, не переслаивались друг с другом. Все находки внутри прослойки примерно одновременны.

Эти комплексы взаимосвязанных находок можно соотнести с остатками домов, в которых жили люди, державшие эти предметы в своих руках. В Новгороде можно восстановить быт конкретных людей, в условиях вполне конкретного места и времени.

А кроме того, все находки можно соотнести с разными ярусами мостовых.

На Великой улице Древнего Новгорода вскрыто 28 ярусов деревянных мостовых. Самый ранний из них относится к X веку, самый поздний — к XV. Раз так, можно вычислить и среднюю продолжительность службы каждой из мостовых: от семнадцати до восемнадцати лет.

Предметы, которые попали в культурный слой между мостовыми, оказались в земле именно в этом промежутке времени. Можно даже предположить и время их захоронения… Расчищается 15-й ярус мостовой. Он отстоит от первого примерно на 250–260 лет… Значит, и сам ярус, и все находки в этом ярусе относятся к первой половине XIII века. К этому же времени относятся и все прослойки со всеми содержащимися в них вещами, которые расположены на уровне 15-го яруса.

Это, конечно, довольно грубые часы… Но и они позволяют делать просто поразительные вещи. Всегда археологические находки старались датировать по данным письменных источников. Нашли железный замок — и очень полезно было бы знать, в какое именно время делались такие замки. Если в документах такие сведения содержатся — великолепно! Можно точно датировать археологические находки.

Раскопки Новгорода позволяют делать обратное: на основе археологических находок можно датировать если не рукописи — то уж по крайней мере время создания фресок в новгородских церквах.

Очень важный для христиан сюжет: Иисус Христос разбивает врата ада, выпускает отмучившихся грешников. Это сюжет нескольких фресок, и на каждой из них есть изображения замков: Христос разбивает не какие-нибудь, а прочно запертые врата. Естественно, художник изображал хорошо знакомые ему замки, старался вырисовывать их со всеми подробностями.

Время создания фрески неизвестно, но зато хорошо датированы замки, найденные между ярусами мостовых. Та-а-к… Замки, которые изобразил художник, появляются в середине XIV века и применяются до начала XV века. Вот и дата — именно в это время создана фреска.[53]

Дендрохронология, или «Тонкие деревянные часы»

Раскопки в Новгороде позволили ввести еще более точный способ датировок по археологическим источникам. Назвали этот метод «дендрохронологическим» — от двух греческих слов: «дендрос» — дерево и «хронос» — время. Итак, сочетание этих слов можно перевести как «определение времени по дереву». Дендрохронология — частный сюжет более общей дисциплины — дендроиндикации.

Суть метода в том, что каждый год тепло и холод наступают в разное время. Благоприятные или неблагоприятные для роста дерева годы сменяют друг друга, и каждый отличается от другого. В год, благоприятный для роста дерева, годовое кольцо на срезе будет шире, в неблагоприятный — уже. Сочетание узких и широких, всегда разных по ширине срезов — это запечатленная в древесине картина изменений климата на протяжении всей жизни дерева. У разных деревьев толщина каждого кольца будет разной, но сочетание узких и широких колец будет повторяться у всех деревьев, росших в одно и то же время.

Срез каждого найденного в земле бревна можно сравнить с графиком погодных изменений климата и определить с точностью до года, когда именно оно перестало расти, было срублено.

Первым сформулировал и широко применил метод дендрохронологии американский астроном А. Дуглас еще в 1904 году. Дуглас составил хронологию юго-востока США по породам местных деревьев: дугласовой пихты, желтой сосны, сосны пиньон. Он включил в свою хронологию деревья в ныне заселенных домах индейцев племени хопи, построек ранних испанских поселений, древесину из поселений индейцев пуэбло и ацтеков. В результате почти десятилетней работы он получил дендрохронологию региона до 1280 года. Позже хронологию юго-востока США продлили на несколько тысячелетий — от 1953 года до 6286 года до P. X. [121].

В Европе в 1940–1950-е годы возникло несколько групп дендрохронологов. Для юго-западных районов современной ФРГ шкала простроена по дубу до 383 года по P. X.; для юга и юго-запада по ели дендрохронологическую шкалу довели до 820 года по P. X. [121-а].

Для южных районов Англии дендрохронологическая шкала по дубу уже в 1960-е годы была доведена до 850 года [121-а].

Сейчас в Британии спорят о точности дендрохроно-логических датировок сооружений, построенных еще до римского завоевания: 138 и 156 годов до P. X.

Первая лаборатория, занимавшаяся дендрохронологией, в СССР была создана в 1959 году, при Институте археологии АН СССР. Профессор Борис Александрович Колчин применил в России методику, разработанную западными коллегами.

Он знал время, когда срубили бревна в XX веке. Срезы этих бревен он сравнил со срезами более ранних, срубленных в XVIII–XIX веках. Часть графика погодных колец у бревен совпадала, — для того периода времени, когда росли и те и другие. Но, зная даты образования колец в конце роста дерева, нетрудно было определить и даты колец, образовавшихся раньше, лежащих ближе к сердцевине бревна.

Так исследователь и его школа двигались все дальше в глубь времен, составляя график погодных изменений вплоть до раннего Средневековья. Уже в 1970-е годы были датированы самые нижние ярусы новгородских мостовых: бревна 28-го яруса были срублены в 953 году.

Пятнадцатый ярус относится к середине XIII века? По «грубым деревянным часам», по примерным срокам создания ярусов мостовых, это так. Но «тонкие деревянные часы» позволяют датировать точнее. Если мостовая состоит из бревен, срубленных в 1223 и 1224 годах, — значит, ее настелили в 1224 году.

Другие находки археологов подтверждают точность «деревянного календаря». Сенсационная находка печати Ярослава Мудрого сделана в слоях, согласно дендрохронологии датируемых 1030-ми годами. Остается напомнить, что правил Ярослав-Ярицлейв с 1014 по 1054 год.

Печатей, принадлежавших известным деятелям древнерусской истории, уже выявлено больше сотни, и все они в точности подтверждают «показания» годичных колец на спилах бревен с новгородских мостовых.

Не надо думать, что автор рассказывает здесь нечто мало известное, недоступное для большинства людей, ведомое лишь узким специалистам. Про дендрохронологию написано много и в учебниках для исторических факультетов, и в популярной литературе о Новгороде [114; 115].

Новгородцы справедливо гордятся тем, что именно в их городе родился этот метод (и вообще тем, что их город такой необыкновенный). Российские археологи еще больше гордятся достижениями своей научной школы и своего старшего коллеги Б. А. Колчина.

Глава 3

Русь неведомая

Там чудеса…

Там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит.

А. С. Пушкин

Раскопки Новгорода заставили совершенно по-новому увидеть историю Древней Руси. От очень многих представлений, устоявшихся буквально веками, мы вынуждены отказаться; выяснилось — наше видение не только Новгорода, но и всей Древней Руси было принципиально неверным.

Кое-что об искусстве

Церкви Новгорода строги, даже аскетичны. Нет ярких росписей, для них не характерны резные стены или колоннады. Не во всех областях Древней Руси царила такая же сдержанность: в городах Владимиро-Суздальской Руси церкви XII и начала XIII веков покрыты «коврами» каменной резьбы. Причудливые орнаменты обрамляют изображения птиц и зверей, сказочных животных и причудливых фантастических цветов. Вывод историков ясен — на Новгородской и Владимиро-Суздальской Руси формировались разные типы русского человека, с разной психологией. Новгородец жил среди хмурых северных лесов, неприветливых болот и потому сделался суровым и сдержанным.

Откуда удивительное разнообразие каменной резьбы во Владимиро-Суздальской Руси? Историки дружно полагали — это иностранное заимствование! Откуда такая уверенность — трудно сказать. Ведь каменная резьба владимирских церквей имела прямые аналогии в орнаментах рукописных книг XII–XIII веков, в крестьянской резьбе исторического времени (XVIII–XX веков)…

Но видимо, очень уж не хотелось признавать в этом некое народное достижение. На выручку приходило упоминание в летописях: мол, князь Андрей Боголюбский призывал к своему двору художников разных стран. Нигде не написано, что эти художники занимались каменной резьбой. Нигде не упомянуто, из каких именно стран прибывали эти неведомые художники, и корни владимирского стиля искали в разных странах — от Италии до Армении. В главном же вывод делался однозначный: корни стиля лежат вне Руси.

Раскопки в Новгороде разом разгадали загадку «владимирского» стиля и заставили серьезнее относиться к культуре средневековой Руси. Оказалось — в Новгороде было очень много резьбы по дереву. Украшались и дома, и самые обычные бытовые предметы; археологами найдены скульптурные и рельефные изображения людей и животных, художественная резьба оконных наличников, пряничных досок, шкафов, кресел и диванов. Эти предметы украшены такой же вычурной, причудливой резьбой, как и стены владимирских церквей.

Но самое сильное впечатление произвели большие деревянные колонны X–XI веков. На этих дубовых колоннах фигуры чудовищ прямо совпадают с причудливыми фигурами в каменной владимиро-суздальской скульптуре XII–XIII веков, — только деревянные колонны из Новгорода на 200 лет старше владимирских. Вполне возможно, эти колонны — остатки деревянного тринадцатиглавого храма Святой Софии, построенного в Новгороде сразу после принятия христианства в 989 году. Это тот самый храм, который скопировали завистливые киевляне и который потом, в середине XI века, сгорел, пришлось построить каменный Софийский собор.

Так что получается — загадочный стиль вовсе не принесен из Италии, он родился на русской земле. Наверное, во Владимире резали и на камне, и на дереве — но в городах Владимирской Руси не было таких условий для сохранно-ста дерева в культурном слое. Деревянная резьба погибла, каменная сохранилась. В Новгороде же резное дерево сохранялось сотни лет в сырой толще быстро растущего культурного слоя. А вот камень в Новгородской земле — ильменский известняк — рыхл и потому совершенно не пригоден для обработки. На Владимирщине резали по местному камню — белому, плотному, прекрасно держащему резьбу.

Ну, и еще один вывод… До сих пор в книгах историков часто получалось так, что только самые богатые и образованные, ценители из среды высшего купечества и боярства, да сами творцы прекрасного, художники, могли понять красоту церковной архитектуры и живописи. Великолепныё образцы высокой культуры вырастали, получается, чуть ли не над художественной пустыней.

После находок множества образцов бытового искусства в Новгороде приходится признать: вовсе не только богатые и знатные, но даже и самый рядовой человек Древней Руси был окружен красивыми и интересными вещами. Вывод, который серьезно меняет отношение к истории предков, и не в одной Северо-Западной Руси.

Так раскопки Новгорода заставили пересмотреть вроде бы незыблемые «истины» истории.

Но самой большой из таких пересмотренных «истин» было, наверное, отношение к письменности Древней Руси. До раскопок Новгорода считалось, что книги в средневековой Руси были редки, грамоту знало исчезающее меньшинство населения, и в основном это были священники. После раскопок Новгорода эти мнения тоже пришлось пересмотреть.

На чем и чем писать?

Вообще-то представления о редкости книг и трудности учения грамоты очень логичны — еще логичнее выводов о редкости произведений искусства. Ведь до появления бумаги писать можно было только на папирусе или на пергамене — на выделанных телячьих кожах.

Папирус производится только в одном месте на Земле — в Египте. Стебли растущего в Ниле тростника разрезались на продольные полосы, накладывались несколькими слоями на доски, прокатывались вальками. Клейкий сок тростника-папируса пропитывал эти тонкие полоски, образовывалось ровное прочное полотно, разделенное на множество узких полосок. Полотно высыхало, становилось матово-белого или желтоватого цвета. Интенсивно-желтого цвета был только старый, долго лежавший папирус.

В наше время папирус делают для туристов, на сувениры; такой папирус искусственно старят, просушивая не на солнце, а около сильного огня. Или добавляя красители. Сувенирный папирус делают такого же цвета, как старинный, выставленный в музеях. В древности же папирус желтел медленно, намного медленнее бумаги.

Когда полотно высыхало, оставалось его разрезать на удобные куски. Такие куски становились готовыми страницами будущих книг, или же их подклеивали друг к другу, скатывали в плотные рулоны-свитки. Даже в странах Средиземноморья папирус всегда оставался материалом привозным и уже поэтому дорогим, редким. В страны Северной Европы папирус почти не попадал; находки рукописей на папирусе в странах Восточной Европы единичны, это редкое исключение из правила.

Пергамен тем более дорог; дорога уже кожа теленка, дорог и долог процесс ее обработки: приходится выделывать кожу до тех пор, пока она не станет тонкой почти как бумага. И ведь стоит порвать хоть в одном месте — лист пропал; работа должна быть крайне тщательной.

Рукописные книги на пергамене оставались принадлежностью монастырей, государственных архивов и самых богатых людей. Переписывались такие книги в монастырях, богато украшались, заключались в роскошные обложки-переплеты из дерева, с металлическими застежками. Не всякий купец и не всякий дворянин мог иметь свою, частную библиотеку.

Бумагу же изобрели в Китае, во II веке по P. X. Сохранилось имя ее изобретателя — Цай Лунь. Долгое время изготовление бумаги оставалось государственным секретом… Только в начале VI века секрет украли — сначала японцы, потом и другие народы. С VIII века бумага попадает на Передний Восток, к арабам. В X веке производство бумаги из мусульманской Испании проникает в христианскую Италию… Начинается ее распространение в Европе. С XII века известна бумага и на Руси.

Впрочем, до самого появления бумагоделательных машин изготовление бумаги оставалось делом трудным и дорогим, бумага получалась рыхлая и серая. Изготовляли ее из тряпья. Так что выходит: даже в первые века «бумажного» периода истории писчие материалы на Руси были мало доступны, дороги, процесс писания оставался сложным и, что называется, не всем и не каждому.

Все логично — но ученые удивительным образом «просмотрели» такой удобный и дешевый материал для письма, как береста. А ведь и до раскопок в Новгороде вполне можно было сделать кое-какие предположения.

Вообще-то книги на бересте известны давно. Многие рукописи XVII–XIX веков исполнены на бересте. На этом дешевом и доступном материале написаны, например, «ясачные книги» Сибири. В 1715 году, уже в эпоху Петра I, в эту книгу вписывали, сколько дани пушниной, ясака, должны уплатить и реально уплатили разные роды и племена.

В юридических документах XIV–XV веков даже есть такая формула: договор, мол, «на луб положили» — то есть записали. Но записали, как видно из формулы, не как-нибудь и не где-нибудь, а на лубе — на бересте. Значит, писание на бересте, в том числе и самых важных, юридических документов, было массовым, типичным явлением.

Не только на Руси писали на бересте. В Таллине до войны хранилась берестяная рукопись 1570 года с текстом на немецком языке. Известно о берестяных грамотах в Швеции XV–XVIII веков.

В 1930 году немцы-колхозники под Саратовом рыли силосную яму… И нашли берестяную грамоту XIV века — грамоту из Золотой Орды, написанную на татарском языке.

Причина этой популярности бересты проста: она дешева. Специально обработанная береста может быть вполне надежным и притом сравнительно дешевым материалом для письма; если и хуже бумаги, то ненамного.

Известный этнограф С. В. Максимов в середине XIX века наблюдал рукописную книгу на бересте у старообрядцев реки Мезени в Архангельской губернии. Он нашел в книге «только один недостаток — береста разодралась от частого употребления в мозолистых руках поморских чтецов по тем местам, где находились в бересте прожилки». Но ведь и бумага рвется, истирается от употребления, желтеет от времени. А вплоть до XIX века стоимость бересты ниже стоимости бумаги.

Известный писатель и церковный деятель XVI века Иосиф Волоцкий, рассказывая о скромной монашеской жизни основателя Троице-Сергиева монастыря, Сергия Радонежского, писал: «К такой нищете и нестяжанию стремился, что даже книги в нем писались не на пергамене, а на бересте».

Видимо, Иосиф Волоцкий был от истины недалек: в стариннейших русских библиотечных каталогах — в описаниях книг Троице-Сергиева монастыря, составленных в XVII веке, упомянуты и «свертки на деревце чудотворца Сергия». То есть свитки, принадлежавшие основателю Троице-Сергиевой лавры, Сергию Радонежскому.

Находка

Сложность в том, что береста в слоях древнерусских городов не сохраняется. И в слоях шведских городов, и немецких городов Прибалтики — тоже не сохраняется. До нас дошли те рукописные книги на бересте, что сохранились в архивах.

Вот в сырой почве Новгорода береста сохраняется великолепно, и археологи постоянно находят многочисленные поплавки для рыболовных сетей, обрывки лукошек и коробов. Находят и куски еще не обработанной бересты, порой аккуратно обрезанные, приготовленные для работы. Даже жаль мастера, который принес их из леса, аккуратно подготовил для чего-то… и потерял в чудовищной, непролазной грязи средневекового города. Попадаются и мелкие обрезки, обрывки бересты, отходы производства. Их тоже всосала жидкая грязь, навеки сделала частью сырой почвы, на которой стоит Господин Великий Новгород.

Но все эти находки долгое время никто не связывал с письменностью Древней Руси. Ну, еще один материал для поделок.

Наверное, навсегда сохранится память о находке, которую сделала Нина Федоровна Акулова 26 июля 1951 года. Имя этой девушки заслуживает памяти вовсе не потому, что Нина Акулова — большой ученый и совершила невероятные открытия силой своего ума.

В те годы много самых «простых» людей нанимались в археологические экспедиции, чтобы заработать толику денег. В колхозах работали за «палочки», на трудодень давали от трехсот граммов до двух килограммов зерна, паспортов у колхозников не было. В городах — куда могла пойти девушка без образования? На фабрику или в «домработницы» — то есть, попросту говоря, в прислуги. Заработок у нее в этих местах был бы не больше, чем у разнорабочего в экспедиции, а то и меньше.

Судя по фотографиям, была Н. Ф. Акулова девушкой милой, с лицом скорее приятным, но заметно — избытком образования не исковерканным. Но волею судеб именно Нина Федоровна Акулова во время раскопок на древней Холопьей улице на настиле мостовой XIV века нашла смятый свиток бересты. Такие свитки находили и раньше и во всех описях археологических находок фиксировали их как «поплавки». Очень уж напоминали берестяные поплавки эти скомканные кусочки бересты. Только вот на этом «поплавке» Нина Акулова различила «почему-то» явственно заметные буквы…

Будь эти буквы написаны чернилами — воды, содержащиеся в культурном слое Новгорода, давно смыли бы их. Вода, влага сохраняет — но она, случается, и губит. К счастью, буквы на бересте оказались не написаны чернилами, а прочерчены. Эти выдавленные значки сохранялись независимо ни от чего, как часть поверхности бересты.

Нина Акулова передала свою находку начальнице раскопа, Гайде Андреевне Авдусиной. Та позвала Артемия Владимировича Арциховского. В этот момент Арциховский стоял на вымостке XIV века, на съезде с Холопьей улицы во двор усадьбы. По рассказам очевидцев, Артемий Владимирович несколько минут буквально произнести слова не мог, только махал руками и сипел. Наконец, хриплым голосом он прокричал что-то в духе: «Этой находки я ждал двадцать лет!». По другим данным: «Я этой находки ждал всю жизнь!»[54]

Так было совершено, пожалуй, самое революционное открытие во всей археологии Новгорода, а то и всей Древней Руси.

Очень скоро выяснилось — берестяные грамоты находили и раньше, только никто не понимал, что же это такое. Буквы на этих грамотах были менее заметны, — ведь новгородцы вовсе не стремились сохранить для нас важный источник. Когда берестяное письмо переставало быть нужным, они комкали его и непринужденно вышвыривали в грязь. Скомканная береста принимала форму, действительно напоминавшую форму поплавка; так, в качестве поплавков, берестяные грамоты и фиксировались в полевых описях, хранились в коллекциях, даже выставлялись на витринах музеев.

Известно несколько поразительных случаев, когда в музеях делались без преувеличения эпохальные открытия. В музее был открыт… африканский павлин. Ученый Джеймс Чэпин обнаружил бесценные чучела африканских павлинов… на мусорной куче. Ведь «всем известно», что павлины в Африке не водятся! Раз так — этим чучелам нечего делать в коллекциях, привезенных из Конго! [116. С. 147].

Еще более удивительное открытие было сделано… в зоопарке города Хелаабруннер, под Мюнхеном. В 1944 году во время одной из ковровых бомбардировок американской авиации в зоопарке погибло много шимпанзе. Бедные животные умерли не от ран — от страха. Жуткий гром артиллерии, разрывы бомб, грохот рушащихся зданий вызвал у них такой ужас, что несчастные животные погибли. Все эти шимпанзе принадлежали к «карликовой разновидности»… Выяснилось — вовсе ни к какой не разновидности, а к особому виду, который к шимпанзе имеет самое приблизительное отношение. Новый вид человекообразных обезьян назвали бонобо — так называли их африканцы.

Самое интересное — сторожа зоопарка отлично знали, что речь идет о разных видах. Они знали, что бонобо и шимпанзе «говорят на разных языках», не понимают друг друга. Что в криках шимпанзе явственно слышатся звуки «о» и «у», а у бонобо «а» и «е», да и характер, поведение этих животных совершенно различны. Сторожам просто и в голову не приходило рассказать научным работникам о таких очевидных вещах… [116. С. 35].

Берестяные грамоты открыты были «как полагается» — на раскопе. Но ведь и до этого они хранились в музеях и в коллекциях научных учреждений; это научный мир никак не мог понять, каким сокровищем обладает.

Есть сведения, что новгородские грамоты были еще в музее новгородского краеведа и коллекционера В. С. Передольского, в начале XX века. Мальчишки, бывавшие в этом музее, даже затеяли увлекательную игру в берестяную почту — стали писать друг другу на бересте.

Почему эти грамоты уже тогда не обратили на себя внимания?! Может быть, из-за их краткости, отрывочности.

И в слое Новгорода Великого находят порой кусочки бересты с «содержательной» надписью типа «От Филиппа ко…» А к кому — неизвестно, вся остальная часть грамоты оторвана. В наши дни такие обрывки тоже собирают — уже потому, что в любой момент могут отыскаться остальные обрывки грамоты, и текст можно будет прочитать. Но, конечно же, такие ничтожные обрывки вне связи с другими не дают представления о письменности новгородцев. Ведь всегда были известны короткие надписи на самых различных предметах — на керамике, оружии, на стенах каменных сооружений.

А может быть и иначе — краевед отлично понимал, что владеет доказательствами письменности Древней Руси, но представления не имел, насколько это важно для науки… Что, об этом ничего не известно?! А он и не знал…

В общем — научный анекдот не хуже открытия африканского павлина и бонобо.

С 1951 года обрывки берестяных грамот найдены даже в слоях других древнерусских городов (или в коллекциях раскопок, произведенных давным-давно). Четырнадцать грамот найдено в Старой Руссе, десять — в Смоленске, четыре — в Пскове, одна — в Витебске. Чаще всего это не полные тексты, а лишь плохо сохранившиеся обрывки берестяных грамот, остатки былого великолепия; да и масштаб находок в других городах не сравним с обилием находок в Новгороде. Ведь нигде не было таких великолепных условий для сохранности бересты, как здесь.

Здесь же вторую грамоту нашли уже 21 июля, 28 июля — третью.

За три года — с 1951 по 1953-й — найдено 106 писем, документов, записок на память, кусков из бухгалтерских книг и так далее.

К 1978 году число берестяных грамот в Новгороде достигло 571.

К 2003 году известно 915 берестяных грамот.

В двух письмах встречено название «берёсто» — так называли новгородские берестяные грамоты в Новгороде.

Трудно представить себе находку, которая могла бы сильнее перевернуть представления о жизни Древней Руси, чем эта.

О чем писали новгородцы?

Первая берестяная грамота, найденная Ниной Акуловой 26 июля 1951 года, — это пространная запись о налогах, которые должны были уплачивать жители разных сел некому Фоме. Кто этот Фома — мы не знаем до сих пор; высказывались предположения и о том, что он — боярин, и что он — духовное лицо. Очевидно лишь, что Фома владел несколькими селами и получал от их обитателей «позем» и «дар» — два вида налогов-повинностей. Позем уплачивался за право крестьянина жить на его земле. Дар — во время посещений феодалом своих владений.

Вторая берестяная грамота, найденная 27 июля 1951 года, тоже содержала записи о даре; упоминались даже имена крестьян, вносящих налог. Судя по именам, были они по национальности карелы.

Третья берестяная грамота — это уже не обрывок хозяйственного документа, а письмо. Настоящее письмо, написанное неким Грикшей (то есть Григорием) к Есифу (Иосифу). «Поклон от Грикши к Есипу. Прислав Онанья, молви… Яз ему отвечал не рекл ми Есиф варити перевары ни от кого. Он прислал к Федось: вари ты пиво, сидишь на безотьщине, не варишь жито».

Кто этот Онанья? Скорее всего, управляющий владениями феодала — а иначе чего он распоряжается? Во всяком случае, Онанья пытается распоряжаться, приказывает варить пиво Григорию. Тот отказывает: мол, Есиф не велел варить пива. Тогда Онанья требует варить пиво от Федосьи — раз она «сидит на безотьщине», пусть варит. То есть раз пользуется участком земли, который не перешел к ней от отца, то пусть несет и такую повинность в пользу Онаньи. А Григорий все сомневается в праве Она-ньи распоряжаться, приказывать варить пиво.

Уже эта грамота заставляет задуматься: ведь ясно, писал сельский житель (скорее всего, сельский староста) феодалу, живущему в Новгороде. Значит, и сельские жители были грамотны… хотя бы некоторые. Вот вышел Онанья за пределы неких признаваемых всеми границ — и крестьянин пишет владельцу земли, просит приструнить своего представителя. А ведь считалось — крестьяне на Руси были поголовно неграмотны…

До конца сезона 1951 года нашли еще десять грамот, от XII до XV века. Среди них — и хозяйственные документы, распоряжения, жалобы… даже загадка. «Есть град межу небом и землею, а к нему еде посол без пути, везе грамоту неписану». На современном русском языке: «Между небом и землей есть город, а к нему едет посол без пути, везет ненаписанную грамоту».

Такие загадки загадывали еще в начале XX века, смысл текста понятен: город между небом и землей — это ковчег, в котором Ной спасается от потопа, везет в нем всю будущую фауну Земли. Немой посол — это голубь, которого праотец Ной отправил искать, не спали ли воды Всемирного потопа, не выступила ли где-то Земля. Грамота неписаная — это масличная ветвь, которую голубь принес в клюве после своего третьего полета. Увидев ветвь, Ной понял — где-то уже есть земля, свободная от воды. Это оказалась гора Арарат, и именно к ней пристал в конце концов ковчег. Одно из библейских обществ США даже пыталось искать Ковчег Завета на склонах горы Арарат… Правда, вроде бы, не нашли — но кто знает, может, еще и отыщется.

Вообще же грамот оказалось столько, что сразу же сделалось понятным одно место из давно известного источника: из записи беседы новгородского священника XII века Кирика с епископом Нифонтом. Кирик о многом спрашивал Нифонта, и в том числе: «Нет ли в том греха — ходить по грамотам ногами, если кто, изрезав, бросит их, а слова будут известны?»

До находок берёсто сам вопрос казался странным: кто же это будет бегать ногами по грамотам? Ведь пергамен дорог, книги очень ценны… После находок все понятно: ведь берестяные грамоты и бросали, как только они отслужили свой срок. Писать на бересте второй и третий раз было невозможно: тексты на них не писали чернилами, а процарапывали и выдавливали.

Люди топтали берёсто, не зная, какие слова там написаны… А что, если это слова священные? Скажем, «Бог», «ангел», «Богородица»? Получается — ходят люди как бы по обрывкам священных текстов. Вот священника и волновало — не грех ли? В Новгороде этот вопрос приобретал самый непосредственный бытовой смысл.

Новгородцы действительно буквально ходили по фамотам… Если это и грех — то какой полезный для познания прошлого!

Письмо — повседневное явление

Грамоты датируются так же, как любые другие находки. Нашли грамоту в ярусе между 14-м и 15-м ярусами? Значит, она попала в землю между временем вымостки 14-го и 15-го ярусов, одновременно с обломками керамических сосудов, ножами, поделками из дерева, украшениями. Получается, их можно датировать таким же образом, как любой археологический материал. Грамоты вместе с другими остатками материальной культуры, с фрагментами зданий и построек, расчищенных в одном ярусе, образуют единый комплекс и исследуются как часть этого комплекса.

Но что, если грамоты копились, из них составляли библиотеки и архивы, и эти коллекции исписанных обрезков бересты выбрасывались сразу, совсем не в то время, когда была написана большая часть из них? Скажем, копил человек свою переписку всю жизнь, а потом уже его наследники выбросили ее на помойку?

Нет. Это совершенно невозможно.

Во-первых, никогда и никто не находил сразу целой библиотеки берестяных грамот. Не найдена даже ни одна берестяная книга или обрывок такой книги. Грамоты находят всегда по одной, отдельно друг от друга, каждая из них попадала в слой сама по себе.

Во-вторых, есть у бересты такая особенность: если долго ее держать на воздухе, она начинает быстро сохнуть, берестяной свиток скручивается, трескается по прожилкам, а потом начинает разваливаться на части.

Бересту как писчий материал можно сохранять очень долго — но для этого она должна лежать под прессом: берестяным страницам нельзя позволять скручиваться. Если берестяной лист сохраняет плоскую форму (как лист бумаги) — он почти вечен (как все та же бумага). Так сохранились берестяные книги XVIII века, так сохранялись книги Сергия Радонежского в Сергиевом Посаде, — прессами для них служили тяжелые переплеты из дерева, еще и утяжеленные металлическими заставками и оковкой. Вероятно, так же сохранялись и берестяные книги в архиве Новгорода Великого… Но о грустной судьбе архива и документов из архива — ниже.

Так вот, все берестяные грамоты из культурного слоя Новгорода — это смятые, скрученные кусочки бересты, на которых выдавлены тексты из восьми, пятнадцати или самое большее двадцати строк. То есть это как бы листки тогдашней бумаги, на которых писалось что-то временное, не обязательное.

Если бы на бересте написали нечто исключительно важное, подлежащее длительному хранению, то и оформлены эти тексты были бы иначе. Это не фрагменты средневековых книг, которые стоили дорого, переписывались долго и трудно, а хранились как можно дольше.

Небольшие тексты на скрученных кусках бересты с самого начала не предназначались для длительного хранения.

В-третьих, делать выводы помогает анализ самого текста. Ведь в разное время одни и те же буквы славянского алфавита писались по-разному. Ученые хорошо знают, как изменялась конфигурация одних и тех же букв в разное время. Скажем, буква «Н» писалась, как латинское «N», а «Н» — читалась, как современное И. Букву М писали то прямыми вертикальными линиями, как латинское М, то она писалась косыми линиями, как греческая «Мю». Есть заметная разница между написанием одних и тех же букв в XIV веке и в XV, тем более в XII и XV веках.

Сопоставляя, начертания букв на грамотах и в известных письменных источниках, можно сделать многие выводы. Можно датировать сами грамоты. Можно соотнести время написания разных грамот между собой. Можно проверить еще и другие даты, сделанные другими способами.

Находят грамоту в слое яруса № 15… Согласно «грубым деревянным часам» мостовая настелена в первой половине XII века, — вот уже и одна дата. Мостовая состоит из бревен, срубленных в 1223 и 1224 годах, — значит, «тонкие деревянные часы» показывают — все вещи, попавшие в этот ярус, угодили в новгородскую грязь после 1224 года. Вот и вторая дата.

Нашли стеклянные бусы — их форма, цвет, материал, способ изготовления дали еще одну дату. Находка ножей с клеймами мастеров — четвертая дата. Среди этих вещей найдены грамоты… Ни на одной из грамот пока не обнаружено ни одной даты. Но по конфигурации букв, по способам их написания можно датировать — да, это XIII век. Появляется пятая дата, в ряду прочих.

Сразу отмечу то, что принципиально важно для всей археологии Новгорода, — никогда одни даты не противоречат другим. Ну, не бывает такого.

Если же о грамотах, то вот два важнейших наблюдения.

В одном ярусе никогда не встречаются грамоты, написанные в стиле разного времени.

Никогда не бывает так, чтобы стилистика грамот противоречила остальным датам. Если слой XIV века — то и стилистика букв соответствует XIV веку. Если слой XII столетия — то и стилистика букв в грамотах соотносится со стилистикой букв в рукописных книгах XII века. Не бывает, что в слое XIV века попадались грамоты, конфигурация букв на которых соответствует XIII веку, а в слое XII века нет грамот, написанных в XI веке.

Выводы? Очень простые выводы.

Датировкам грамот можно верить.

В каждом слое находят грамоты примерно одного времени. Они не только попали в слой тогда же, что и остальные вещи. Примерно в это время они и были написаны.

То есть грамоты, попавшие в слой между накоплениями грязи между ярусами мостовой, написаны жившими именно в эту эпоху. Пятнадцатый ярус — это между 1224 и 1242 годами… Значит, в это время, между этими датами и написаны берестяные грамоты из этого яруса. Людьми, которые жили в это время.

Письмена писавших на бересте и ходивших порой по собственным грамотам новгородцев заставили по новому осмыслить многие стороны жизни Новгорода… Да и всей Древней Руси.

Массовая грамотность

Во-первых, грамотность на Руси… По крайней мере в Древнем Новгороде грамотность оказалась массовой. Причем вовсе не только знатные и богатые были грамотны.

К 1970-м годам известно 394 грамоты с Неревского раскопа. Из них семь найдено в слоях XI века, 50 — в слоях XII, 99 — XIII, 164 — XIV века. В XV веке в землю попало всего 74 грамоты… Но часть слоев второй половины XV века иссушена после дренажных работ XVIII–XIX веков, и береста в них не сохраняется. Семьдесят четыре грамоты найдены только в слоях первой половины XV столетия. В целом же ясно видно нарастание грамотности людей — писем-то с каждым столетием все больше и больше.

Причем трудно найти группу населения, не владевшую грамотой и не писавшую. Прихожане пишут священникам — и наоборот… Допустим, и раньше было известно, что среди священников много было грамотных — но ведь и прихожане пишут священникам! Ростовщики переписывают своих должников. Одни бояре пишут другим. Ремесленники переписываются с заказчиками.

Регулярно писали друг другу люди самого простого состояния, в том числе братья и сестры, супруги, родители и дети. А что? Обычнейшая семейная переписка. Интересно и полезно было бы рассказать этим людям о теориях ученых XIX века — про почти поголовно неграмотную Древнюю Русь.

Грамота XIV века: «Поклон от Марине к сыну моему к Григорью. Купи ми зендянцу добру. А куны яз дала Давыду Прибыше. И ты, чадо, издей при себе да привези семо».

Зендянец — это хлопчатобумажная среднеазиатская ткань, привозили ее из города Зендяны. Куны — это деньги, и мама Григорья, Марина, посылает ему деньги с оказией. Явно люди они небогатые, если у сына может не оказаться денег на покупку ткани.

Заказчик пишет мастерице: «Озцинку выткала, и ты ко мне пришли, а не угодице с ким прислать, и ты у себе избели». Заказчик узнал, что холсты («озцинка») сотканы, и просит прислать. Если не с кем — пусть их выбелит сам ремесленник.

Или вот запись и расчет заказа какого-то вышивальщика: «мыла на белку бургалского, а на другую белкую…». Белка — опять же, небольшая денежная единица. Бургалское мыло? Это от немецкого слова «бург» — городское мыло, говоря попросту.

Впрочем, примеров можно приводить великое множество, хоть цитируй грамоту за грамотой.

Ах да! Это в городе было грамотных побольше… Деревня же неграмотная, само собой… Но огромное число грамот написаны крестьянами владельцам своих сел в Новгород. Такова, кстати, и самая первая грамота, открытая в 1951 году Ниной Акуловой.

Вообще же — полное впечатление оживленной переписки Новгорода и его сельских владений. Владельцы земель пишут своим управляющим, ключникам. Ключники отписывают господам, а поверх голов ключников крестьяне пишут своим господам… А те отвечают крестьянам!

Вот грамота XV века: «Цолобитье от Кощея и от половников. У кого кони, а те худи, а у иных нет. Как, осподине, жалуешь крестьяны? А рож, осподине, велишь мне молотить, как укажешь».

Авторы письма — ключники и крестьяне, обрабатывающие господскую землю за половину урожая (откуда и название — половники). Они, эти вовсе не богатые крестьяне, жалуются на бедность и отсутствие коней. Никак не верхушка деревни.

Может быть, писали и читали за людей специальные чтецы-грамотеи? А кроме них, Новгород оставался неграмотным? Были и неграмотные — это известно потому, что найдено несколько писем одного и того же человека, написанные разными почерками. Богатый боярин диктовал, писец записывал. Но найдены и по нескольку писем одного человека, написанные одним и тем же почерком.

А главное — найдены длинные стержни-писала, которыми и прочерчивали, выдавливали буквы на бересте. Таких писал на Неревском раскопе найдено ни много ни мало — семьдесят. Трудно представить себе, что такое количество писал потеряно профессиональными писцами, которые читали и писали письма за других. Писало в Древнем Новгороде было таким же бытовым предметом, как нож или как гребень из рога; наверное, многие новгородцы так и ходили везде с писалом, подвешенным к поясу, как с ножом или с гребнем.

Грамоту знали только мужчины? Не совсем… Ведь и Марина писала к сыну Григорью, известно несколько писем от мужей к женам и от жен к мужьям.

Или вот грамотка, втоптанная в грязь мостовой, записка, написанная на рубеже XII и XIII веков: «Я посылала к тебе трижды. Какое зло ты против меня имеешь, что в эту неделю ко мне не приходил?»

Грамотка, от которой становится немного грустно, найдена возле забора усадьбы. Так и видится девушка, которую «накрыли» строгие родители п£и попытке передать письмо, и она как стояла у забора, так и скомкала, выронила его в вечную новгородскую грязищу. Или это письмо швырнул парень, который не пришел в третий раз? Прочитал письмецо, пожал плечами, бросил в грязь… Этого мы, наверное, никогда не узнаем — разве что изобретем машину времени.

Но получается, грамотность среди женщин была, и тоже массовая, тоже вовсе не одни боярышни и не только поповны могли писать. А кроме того, получается, новгородские девушки вели себя не как задавленные, лишенные воли московитки: они сами выбирали себе мужей. И теремов, в которых проходила вся жизнь московиток, у новгородцев тоже не было.

Те, кто писал на бересте

Уже в 1950-е годы заговорили об особой науке — бе-рестологии. Аналогия понятна — исписанными папирусами занимается папирология, значит… Но есть и существенная разница. Папирусы отделены от той среды, в которой жили древние египтяне. Их не находят в тех же археологических комплексах, что и предметы повседневной материальной культуры.

А вот берестяные грамоты в большинстве своем брошены были там же, где и керамика, изделия из металла и дерева, на территории самих жилых усадеб. Человек жил вот в этом самом деревянном срубе, хранил необходимую утварь вот в этом сарае и здесь же выбрасывал разбитый горшок, остатки обгрызенных коровьих костей из супа и… полученное, прочитанное, ставшее ненужным письмо. Все эти предметы в одинаковой степени — отходы жизнедеятельности если и не одного человека — то одной и той же семьи, жителей одной и той же усадьбы.

Снимая напластования ярусов одной и той же усадьбы, изучая в одном комплексе и постройки, и вещи, и грамоты, ученые могут изучить историю этих усадеб и совокупностей усадеб — своего рода элементарных ячеек древнего города. Можно даже узнать, как звали жителей этой усадьбы, какие проблемы стояли перед ними, чем они занимались каждый день, что видели перед собой. Причем изучить историю многих поколений одной семьи на протяжении десятков и даже сотен лет.

Самые большие по размерам усадьбы открыли на перекрещении главной улицы Новгорода — Великой и пересекавших ее под прямым углом Холопьей и Козмодемьян-ской (эти улицы выходили на берега Волхова). По сторонам обоих перекрестков располагалось по четыре усадьбы. Самые крупные из них достигали площади в две тысячи квадратных метров, самая маленькая -1200 квадратных метров. А ведь Древний Новгород был поневоле тесноватым городом!

Границы этих усадеб оказались на удивление неизменны. И в слое XV века, и в слое X века частоколы, разделявшие усадьбы, проходили в одном и том же месте. Сам размер усадеб, их расположение на главных улицах города говорили о многом — их владельцы принадлежали к самой верхушке новгородского общества. В течение пяти веков людям из этой верхушки не было необходимости дробить, продавать по частям или сокращать свои участки.

Владельцы усадеб были невероятно устойчивы социально и экономически, передавая свои владения по наследству в неизменном виде — по крайней мере пятнадцати, а то и двадцати поколениям.

Данные берестяных грамот всякий раз подтверждали — да, это усадьбы очень богатых и знатных людей, владельцев сел и сельскохозяйственных угодий, зависимых людей и торговых предприятий.

Но 6 августа 1953 года удалось узнать имя владельца одной из усадеб… В этот день в слое рубежа XIV и XV веков была найдена грамота с порядковым номером 94… Текст сохранился не полностью, но и прочитанного хватило: «Биють целом хрестьяне господину Юрию Онциферовичу о клюцнике, зандо, господине, не можем ницем ему удобритися. Того, господине, с села… буянить. А себе господине…»

Отрывочно, конечно, но смысл ясен — буянит ключник, крестьяне ищут на него управы у владельца земельного владения. Владельца же зовут Юрием Онциферо-вичем…

Но он же очень хорошо известен из истории, этот Юрий Онциферович! Этот знатнейший боярин впервые упомянут в летописях за 1376 год, — в числе других бояр Новгорода он сопровождал в Москву архиепископа Алексея: архиепископ ездил туда на переговоры с московитскими князьями. В 1380 году он опять едет в Москву с посольством, встречается с Дмитрием Донским.

В 1381 году Великий князь Литовский и Русский Ягайло (будущий король Польши, основатель династии Ягел-лонов) нападает на Полоцк. Полоцкая земля с 1307 года — вассальное княжество Великого княжества Литовского и Русского. Ягайло хочет уничтожить остатки независимости Полоцка. Новгородское вече против — оно настаивает на том, чтобы Полоцкое княжество сохраняло автономию. Посольство Новгорода в Литву не имело большого успеха — в 1385 году Великое княжество Литовское и Русское все же захватило Полоцкую землю. Но ехал с посольством все тот же Юрий Онциферович, уже самостоятельно: видимо, его таланты дипломата получили полное признание.

В 1384 году Новгород посылает Юрия Онциферовича на Лугу, строить новую крепость Ямы. В 1707 году Петр онемечил название города, переименовал крепость в Ямбург. В 1922 году город получил название Кингисеппв честь верного сына революции, эстонского члена РКП (б), казненного в независимой Эстонии за измену своему государству — в 1922 году.

В 1393 году Юрий Онциферович во главе рати новгородских добровольцев участвует в войне с Москвой.

В 1401 году он участник посольства в Москву и Тверь.

В 1409 году новгородцы избирают Юрия Онциферовича главой государства — посадником. На этой должности он пробыл до своей смерти в 1417 году. Одновременно оставался и полководцем, и дипломатом. В 1411 году водил новгородские полки под Выборг, против Литвы, в 1414 году ездил в Литву заключать мир с Великим князем Витовтом.

Юрий Онциферович построил в Новгороде несколько каменных церквей. Сохранилась рукописная богослужебная книга 1400 года, принадлежавшая когда-то церкви Козьмы и Демьяна на Козмодемьянской улице Древнего Новгорода. В книге этой есть надпись, что книга подарена церкви боярами Козмодемьянской улицы, и первым среди них назван Юрий Онциферович.

Теперь, получается, найдена и усадьба этого богатого и знаменитого человека. Это ему жаловались крестьяне на ключника…

Грамота интересна тем, что мы получили еще одно основание для датировок, — ведь время жизни Юрия Онци-феровича очень хорошо известно по историческим источникам.

Но еще важнее то, что грамота как бы соединила два мира, два способа исследования — изучение письменных источников и археологическое изучение Новгорода.

Важно и то, что стало очевидно — самые большие, самые богатые усадьбы принадлежат именно боярам, а не купцам.

Ведь род новгородских бояр Мишиничей — это один из самых знаменитых боярских родов Древнего Новгорода. Он известен с начала XIV века, и представители его занимали высокие должности. Род этот настолько знаменит, что летопись упоминает о каждом из его представителей на протяжение более ста лет. Из поколения в поколение Мишиничи избирались в посадники — то есть стояли во главе Новгородской республики.

Уже прапрадед Юрия Онциферовича, Юрий Мишинич, стал посадником — в конце XIII века. После его гибели под Торжком в 1316 году (от рук москалей) посадником стал его сын Варфоломей. Варфоломей умер в 1340 году, а его сын Лука попросту не успел занять поста посадника — он погиб на Двине всего через два года после смерти отца.

Но сын Луки, Онцифер Лукинич (внук Варфоломея Юрьевича и правнук Юрия Мишинича) стал не просто посадником, а выдающимся деятелем своего государства. Это Онцифер Лукинич провел реформы 1354 года, укрепил республиканский строй в Новгороде.

Сыном этого знаменитого и могущественного человека и был Юрий Онциферович, которому писали крестьяне, просили унять распоясавшегося ключника.

Потомки Юрия Онциферовича уже менее знамениты; похоже, род Мишиничей после него уже не проявлял прежних талантов. Известны дети Юрия Онциферовича: дочь Настасия и сын Михаил, который ездил по дипломатическим поручениям и строил церкви, но посадником не стал.

Упоминаются и потомки Михаила, дети и внуки. Но они не занимают важных должностей и мало интересуют летописца. В последние годы новгородской независимости род окончательно сходит на нет.

После грамоты № 94 нашли еще шесть писем, адресованных Юрию Онциферовичу, и восемь — адресованных его сыну, Михаилу Юрьевичу. Нашли даже письма, написанные сыновьями Михаила и его женой: Андреяном Михайловичем и Никитой Михайловичем, их матерью Настасьей. В летописях эти люди никогда не упоминались — видимо, не играли никакой роли в управлении государством.

Берестяные грамоты вообще очень расширили наши представления о роде Мишиничей. В летописи много раз упоминается некий боярин Максим Онциферович — но кто знает, брат ли он знаменитого Юрия: ведь одно отчество может быть и у совершенно посторонних людей.

На Неревском раскопе найдено несколько грамот, и полученных, и написанных Максимом… Уже основание для того, чтобы связать Юрия и Максима Онциферовичей. А тут еще грамотка, в которой Максим просит Юрия поклониться их общему отцу… Все ясно: бояре Юрий и Максим — действительно родные братья. До находок берестяных грамот это вовсе не было очевидно.

Но самое интересное и важное — раскопки более ранних слоев той же боярской усадьбы…

В науке очень ценится возможность предсказать какие-то открытия — ведь тогда становится очевидным: мы и правда понимаем логику происходящего, а не просто описываем находки или пересказываем летописи современным русским языком.

Раз нашли грамоту, посланную Юрия Онциферовичу, логично предположить — в ниже расположенных слоях раскопают усадьбы его предков, живших ранее Мишиничей. Вот здорово было бы найти такие грамоты!

Так вот — берестяные грамоты, адресованные Мишиничам, были найдены!

Известно письмо, написанное Варфоломеем, одно — Лукой, шесть писем, посланных Онцифером, и два — им собственноручно написанных.

Сбылись самые смелые ожидания ученых, принадлежность усадьбы Минишичам полностью подтвердилась.

Позже, уже в 1990-е годы, на исследованных в последнее время участках Троицкого раскопа, были выявлены усадьбы, принадлежавшие во второй половине XII — начале XIII века посаднику Мирошке, его предкам и сыну.

Здесь тоже летописные данные удачно сочетаются с данными дендрохронологии и с обнаружением в соответствующих слоях берестяными грамотами: с автографами самого Мирошки, многих других деятелей XII века, известных по летописным сообщениям.

Книжное учение

Если грамотность была массовой, чуть ли не поголовной, то как и кто учил грамоте детей?

Дело в том, что школ в Новгороде было много и завели их очень, очень рано. Уже в летописи под 1030 годом сообщается, что Ярослав Мудрый, придя в Новгород, собрал «от старост и от поповых детей 300 учити книгам». Триста детей — это много даже по масштабам тогдашнего многолюдного Новгорода.

В житиях некоторых новгородских святых, написанных еще в средние века, рассказывается, среди прочего — они учились в школе. Сообщается об этом как о чем-то совершенно обычном, вовсе не как об исключительном явлении. И на знаменитом Стоглавом соборе 1551 года сказано, что «…прежде сего училища бывали в Российском царствии на Москве и в Великом Новгороде по иным градам».

Как видно, довольно значительный процент новгородцев ходил в школу. Наверное, нанимали и учителей для обучения грамоте на дому, и ученые церковники брали учеников.

Косвенным подтверждением распространения книжного учения служат надписи — граффити, процарапанные на каменных стенах Софийского собора, церквей Спаса Нередицы, Федора Стратилата, Николы на Липне… Почти всех известных церквей. В алтаре церквей Спаса Нередицы и Николы на Липне (а ведь в алтарной части могли находиться только священники) для памяти на стенах прочерчены дни, в которые нужно было поминать в молитвах разных умерших новгородцев. Но большинство граффити сделано там, где молились рядовые прихожане.

Скучали эти люди во время службы? Не могли отвлечься от навязчивых мыслей? Некоторые надписи вполне даже благочестивы: «Господи, помоги рабу твоему». Но вот есть и надпись — «на Лукин день взяла проскурница пше-ницю» (кстати, писала-то — вернее, процарапывала надпись — женщина… к вопросу о женской грамотности). Нельзя сказать, чтобы надпись так уж в духе Божественной Литургии и свидетельствовала о молитвенном состоянии пишущей.

Но главное для нашей темы — многие граффити сделаны на таком уровне от пола, что сразу видно — процарапывали их дети. Тут и рисунки, и отдельные буквы алфавита, и большие фрагменты азбуки. Видимо, маленькие новгородцы и впрямь слушали службу не очень внимательно. Трудно было малышу вникать во все действия и слова священника, вот он и совмещал необходимое с приятным — прорисовывал на стенах и на колоннах церкви то, чему учился.

До открытия берестяных грамот считалось, что граффити делались гвоздями, ножами или шильями. Но, во-первых, процарапывать граффити острым бронзовым писалом даже удобнее — оно же для этого и предназначено. А во-вторых, ну кто же позволит маленьким детям лет десяти и даже семи разгуливать с ножами и шильями?! И не позволят, и железа у людей того времени было не так много, как у нас; грубо говоря, гвозди не валялись на земле, берине хочу.

Есть тут и еще одно, как мне кажется, очень важное соображение… В XIX–XX веках, особенно при советской власти, очень постарались представить средневековую школу царством почти беспрерывной порки, всяческого истязания и унижения детей. Спору нет — детей в XI–XV веках наказывали гораздо чаще, чем в наши дни, и несравненно более жестоко. Скажем, за рисование и писание букв на стенах церкви ребенка и правда могли выпороть до крови.

Но никакими наказаниями невозможно привить ребенку вкус к учению, удовольствие учиться. А ведь и на стенках церквей дети писали буквы, фрагменты азбуки. Видимо, любили это занятие? Им, получается, нравилось писать буквы? То есть им нравилось учиться? Уже этих наблюдений достаточно, чтобы поставить под сомнение гнусную сущность средневековой школы… По крайней мере, всякой школы и всякого учителя.

Но для этого у нас есть еще более важные обстоятельства…

О берестяных «тетрадках» мальчика Онфима писали много, даже слишком много. Вернее — писали об одном конкретном листе бересты: о берестяной грамоте, почти вся поверхность которой занята эдаким героизированным автопортретом, тем самым, что воспроизводится чуть ли не во всех книгах по истории Древней Руси.

Благодаря этому рисунку неведомый и никак иначе не прославленный в веках Онфим угодил даже в школьные учебники — но интереснее всего вовсе не это. Ведь даже и на этой самой знаменитой грамоте, возле изображения всадника, Онфим продолжил изучение букв, написав на свободном клочке бересты «абвгдежзшк» — то есть тогдашнюю азбуку.

А началось все 13–14 июля 1956 года, когда археологи нашли сразу 17 берестяных свитков. Шестнадцать из них — на площади в 10 квадратных метров. Охапка берестяных листов была брошена на землю между 1224 и 1238 годами.

В одном случае речь даже не листе, строго говоря… Небольшое лукошко прохудилось, и его отдали ребенку для учения. На овальном донышке лукошка, на перекрещивающихся широких полосах бересты, на первой полосе старательно выписана вся азбука, потом склады: ба, ва, га, да… и так до ща. На второй — продолжение складов: би… ви… ги… до си… Дальше просто не хватило места.

Такое «слоговое учение» было типично вплоть до начала XX века — ведь все буквы выучивались по их названиям: «аз», «буки», «веди», «глаголь»… и так далее.

Даже если ребенок уже твердо выучил, что буква «аз» читается как «а», а «буки» как «б», ему очень трудно было понять, как из их сочетания получается слог «ба». Приходилось выучивать буквы, потом составлять из них слоги, вызубривать их, как буквы, а уже выучив слоги, формировать из них слова.

Применялся и метод копирования: ученик переписывал подлинные «взрослые» документы или письма. На другой стороне лукошка написано: «Поклон от Онфима к Даниле». То есть воспроизведена типичная формула из «взрослого» письма.

Рядом с этой грамоткой-лукошком другая, уже обрывок берестяного листа, где выписана азбука и слоги от ба до ща, но почерк другой, не Онфима. Может быть, это «тетрадь» того самого Данилы? Того, кому от Онфима поклон?

Вот две грамоты с рисунками; на одной из них изображен страшный зверь с торчащими ушами и закрученным в спираль хвостом, с высунутым языком.

И подпись: «я звере» — то есть «я — зверь». Поиграл мальчик.

Еще одна грамота. На ней изображены два человечка с руками-граблями. Руки, в общем, довольно условны — на одной три пальца. На другой торчит щетка из восьми.

«На Домире взяти, доложзиве» — Онфим скопировал с подлинного делового документа, но написал после «ж» — «з», вставил в слово лишнюю букву — как в азбуке. Так привык в своей азбуке после «ж» писать «з», что рука сама сделала «нужное» движение.

Вот опять рисунок: два схематичных изображения человеческих фигур. Пальцев опять «неправильное» количество — три и четыре.

Пять берестяных листов, на которых только рисунки. На одном — невероятно длинная лошадь. А на ней сидят сразу два всадника. Может быть, это из опыта Онфима? Ведь папы в те времена часто сажали детей на коня позади себя. В отдалении еще один всадник, поменьше.

Другой рисунок — скачут три всадника с колчанами стрел по бокам, летят стрелы, под ногами всадников валяются поверженные враги.

И на третьем рисунке — всадник.

На четвертом — два человека. Один из них со «страшной» рожей, с вытаращенными глазами, несоразмерно крохотными ручками.

На пятом рисунке — два воина в узнаваемых шлемах, которые хорошо известны для Новгорода XIII века.

Мальчик Онфим много и охотно рисовал… Как и все дети. Удивительно только, что он рисовал на бересте… Дело в том, что береста была все же материалом сравнительно дорогим, для обучения грамоте ее не использовали. Ведь чтобы обучить малыша грамоте, надо было израсходовать огромное количество писчего материала! Мы-то люди богатые, мы готовы давать детям исписать несколько тетрадей, пока они хоть чему-то научатся.

В Средневековье люди были победнее, у них бересты было намного меньше, чем бумаги у нас; использовать для обучения дорогую бересту для Древнего Новгорода — накладно. Ведь и Онфим израсходовал шестнадцать листов и старое лукошко за очень короткий срок — скорее всего, буквально за несколько дней.

Детей учили писать не на бересте, а на специальных дощечках… Такие дощечки напоминают по размерам и форме крышку пенала, их находили в Новгороде несколько раз и в разных слоях. Одна из поверхностей дощечки обычно покрыта резным орнаментом, а другая немного углублена и имеет бортик по краям. По всему донышку этой небольшой, глубиной два-три миллиметра, выемки, сделана насечка из штриховых линий. Такие же штриховые линии в наше время делаются в тетрадях для малышей, которые только учатся писать (в годы молодости автора их называли «тетрадь для чистописания»). Образовывалась поверхность, покрытая воском и расштрихованная так, что малышу было удобно писать еще непривычные буквы.

Такие дощечки для письма (назывались они церы) делались парными, и в каждой из них проделывалось по три отверстия. Дощечки складывались навощенными сторонами внутрь, орнаментом наружу и связывались через эти отверстия. Ребенок носил такие дощечки в школу и домой. В школе его учили писать на воске, — в точности так, как это делалось в Греции, Риме, а потом и в Европе. На воске писали острым концом писала, а лопаточка на его другом конце служила, чтобы затирать написанное и использовать вощаную поверхность церы повторно.

Обучение писать на бересте было другим этапом книжного учения, когда маленький человек уже знал буквы и слоги. Дело в том, что для выдавливания букв на бересте требовался довольно сильный нажим. Воск-то мягкий, усилий не требует. А чертить и выдавливать буквы на бересте приходилось острым концом писала, и было это непростым занятием. Не случайно писали новгородцы буквами, очень похожими на печатные. Это и чтобы проще было прочитать, и потому, что так писать легче.

Всевозможные изыски беглого письма — делать в написании буквы одну линию тонкой, другую более толстой, выписывать красиво, изящно, — все они появились в эпоху массового распространения бумаги. На бересте невозможно писать мелкими взаимосвязанными буквами, которые плавно переходят одна в другую. Берестяное письмо требует четких прямых линий и значительных усилий при написании букв.

Возможно, физические трудности берестяного письма сформировали стиль печатных букв в русском языке: еще в XVI веке писцы писали буквами, которые мы назвали бы печатными. Даже на пергамене и бумаге! Ведь пергамена и бумаги было мало, писчие средства оставались дороги… И к тому же люди и на других носителях продолжали писать так, как они привыкли на бересте. Берестяное письмо сложило стиль, и его перенесли и на бумагу.

В XVI веке, создавая первые печатные тексты, Иван Федоров в Московии и Франциск Скорина в Великом княжестве Литовском и Русском брали за образцы рукописные почерки.

Возможно, физические трудности берестяного письма сформировали даже новгородский литературный стиль. Для этого стиля характерно умение скупыми, но всегда выразительными словами передать существо мысли, главное в событии. Меньше слов — более емкое содержание. Ведь каждое лишнее слово — это лишнее физическое усилие.

Кстати, египетских писцов тоже учили писать как можно более сочно и емко — ведь папируса было мало, он дорог. А уж если речь шла о том, чтобы высечь текст на стенах пещеры или храма — тут каждое слово, каждый иероглиф становились принципиально важными. Писать надо было лаконично и в то же время емко, информативно.

Так что маленький Онфим мог уже владеть начатками грамоты, но на бересте писал еще плохо. Вот грамота, в которой лишь одна фраза: «Господи, помози рабу своему Онфиму».

Одна из первых фраз, с копирования которой начиналось обучение письму.

Таких надписей многовато на стенах церквей… Видимо, дело не в благочестии малышей, а в стремлении воспроизводить эту фразу. А Онфим и на бересте изображает ее. Возможно, малыш и молится. Но ведь и учится одновременно!

Грамота № 204 — упражнение в письме по складам. Прочерчены склады от бе до ще. Здесь же Онфим пытается написать какой-то связный текст «Яко же».

Грамота № 205, -полная азбука от «а» до «я». Здесь ж начало имени Онфим и изображение ладьи.

Грамота № 206 — бессмысленный набор букв. До сих пор спорят, что же хотел написать Онфим. Здесь же — упражнение в чтении по слогам от ба до ра.

Внизу — семь взявшихся за руки человечков с разным числом пальцев на руках.

Грамота № 208 — «Яко с нами Бог, услышите да послу. Яко же моличе твое, на раба твоего Бог». Бессмыслица? Несомненно! Но что это? Откуда переписана бессмыслица? Отрывок диктанта? Ведь учили детей, давая копировать священные тексты.

Или Онфим попросту писал, как запомнил, молитвы, слышанные дома или в церкви? Запомнил плохо, записал, как получилось?

Найдены еще два обрывка, на которых лишь отдельные бессвязные буквы.

Из этих «грамот Онфима» хорошо видно — мальчик постоянно воспроизводил то, чему его научили. Он проявлял не покорность секомого, а очень даже заметную склонность и желание учиться! Это — не для учителя, вообще не для контроля старших. Ведь Онфим и рисует, и пишет на одних и тех же берестяных листах! Играет и учится одновременно; всякий отец оценит, насколько привлекательно такое поведение.

Обрывки азбук находили еще много раз.

На Торговой стороне азбуки находили в раскопе на Буяной и на Михайловской улицах. На Софийской стороне в 1970 году даже нашли полную азбуку XIII века — самую древнюю из найденных до сих пор.

Очень интересна грамота № 46, найденная в 1952 году…

Вроде бы изображена сущая бессмыслица! Судите сами:

Но стоит прочитать буквы по вертикали, — сначала первую букву первой строки потом первую букву второй, вторую букву второй строки, потом вторую букву второй… и получается связная, хотя и оборванная на конце фраза: «Невежя писа, недоума каза, а хто се цита…».

То есть если нужен перевод: «Невежда писал, недоумок сказал, а кто сие читает…» Нетрудно догадаться, что в оборванной части грамоты тоже было сказано что-то «ласковое и нежное» про того, кто «сие читает».

Еще в начале XX века ходила школярская шутка: кто писал — не знаю, а я, дурак, читаю… Похоже, в этой грамоте найден прадедушка куда более позднего гимназического юмора.

Многоязыкие грамоты

Грамоты показали еще одну особенность Новгорода: его этническое и языковое многообразие. Об этом в популярных книгах и в учебниках стыдливо умалчивают… Мол, Новгород — город русский, так что ж смущать умы, показывать Новгород, населенный множеством разных народов? Но ученые превосходно знают, что был Древний Новгород именно таким — многоплеменным, и берестяные грамоты показывают это очень и очень хорошо.

О Новгороде, который варяги считали своим городом, уже велась речь. Исследование же берестяных грамот показало, что в Новгороде письменность использовалась для записи текстов на нескольких языках.

Во-первых, писали на местном диалекте… Или даже языке? Трудно сказать. Этот местный диалект представлял собой «исключительно архаичный северо-восточнославянский язык, во многих отношениях близкий к праславянскому» [117. С. 45]. Если читатель помнит — ильменские словене и есть «сухой остаток сухого остатка» многих переселений народов. Вот местный диалект и хранит память об этих древнейших славянских и праславянских корнях.

Да и вообще — независимо от архаики, это просто местный диалект, чуть ли не особый региональный язык, сильно отличавшийся от остальных восточнославянских языков.

Грамматический строй языка берестяных грамот настолько своеобразен, что «в отечественной лингвистике утвердилось представление о существовании особого древненовгородского языка, по типу относившегося скорее к западнославянской группе» [92. С. 204].

Для этого особого языка было характерно цоканье и «второе полногласие» — то есть проговаривание гласных звуков, редуцированных и исчезнувших в современном русском языке. Слово «корм» новгородцы произносили как «кором», «вече» — как «веце», «отец» — как «отечь», «терпение» как «терпиние». Еще раз подчеркну — речь идет не о каких-то причудливых отличиях новгородского диалекта от «правильного», московского языка. Эта версия древнерусского язык не лучше и не хуже всякой другой, это просто местная версия древнерусского языка… и все.

В лексике новгородского языка бросается в глаза изобилие германизмов и латинизмов, прямых заимствований из средневекового шведского. Вспомним хотя бы «бургалское мыло». А слуг в Новгороде часто называли немецким же словом «кнехт».

Второй язык, на котором писали новгородцы, ученые называют красиво: «княжеский койнэ». Койнэ — это вообще-то слово греческое; так называлась версия греческого языка, сложившаяся для общения между эллинами, жившими в разных, изолированных друг от друга и часто воевавших друг с другом городах-государствах. Эллины понимали друг друга без переводчика…

Примерно так же, как сейчас понимают друг друга русские, сербы и украинцы — понять-то можно, хотя порой и непросто. Скажем, студенты-археологи часто жалуются: украинцы не пишут, какого пола погребенный. Написано: «чоловж». Что человек — понимаем, говорят студенты, а вот непонятно, мужчина погребен, или женщина? В то время как на украинском языке «чоловЫ» — это и есть мужчина.

Можно представить, к каким последствиям может приводить такое непонимание в деловой или в диплома-тиче-ской переписке. Греки, жившие в разных полисах, понимали друг друга не лучше и выработали одинаково понятную всем версию эллинского языка: чтобы говорить и договариваться, чтобы писать единые для всех документы.

Койнэ — это общий язык коллектива, принадлежащего к родственным народам и языкам. Так же точно, как и в Элладе, сложился «княжеский койнэ» на Руси — который был понятен всем жителям Древнерусского государства, независимо от принадлежности к племени. На «княжеском койнэ» писались официальные документы, а многие купцы вели делопроизводство.

В Новгороде встречаются и тексты, написанные на прибалтийско-финских языках буквами славянского алфавита. Писали славянскими буквами, но на своем языке — примерно как пишут в наше время казанские татары и казахи.

Известны записи на бересте, сделанные на латинском языке, — жившие на Готском конце немцы сохраняли связь с западной Церковью.

Уже говорилось, что «соотношение трех древнейших концов — Славенского, Людина (постоянно связанного с Прусской улицей) и Неревского толкуется как след разноэтнической структуры древнего Новгорода, след трех поселений северо-восточных славян, северо-западных славян (вероятно, и балтов) и прибалтийско-финского населения» [117. С. 45].

Берестяные грамоты подтвердили еще раз, что Новгород X–XV веков оставался разноязычным городом, пестрым по этническому составу.

Новгород — крепкий орешек

Мне уже доводилось писать про убогую «теорию» Морозова-Фоменко-Носовского-Бушкова. Если передавать содержание этой «теории» предельно кратко, то авторы претендуют на совершенно новое «прочтение» русской (и не только русской) истории. Все, что мы считаем историей русского народа, Руси и Российской империи, согласно авторам — фальсифицировано. В нашем прошлом не было никакой такой Киевской Руси, не было Господина Великого Новгорода, не было даже Ивана Грозного — в этом «образе» слились четыре разных царя. Тем более не существовало никакого такого монгольского завоевания Руси.

И не могло существовать, потому что до воцарения дома Романовых от Китая до Европы простиралась огромная империя, Русь-Орда. Единое государство, разные части которого говорили на разных языках, а своих императоров-царей-ханов называли разными именами. А единая Церковь империи объединяла не только католиков и православных, но и магометан.

Не буду в очередной раз разоблачать эту вредную и нелепую «теорию», тем более что уже сделал это в другой книге [96]. Отмечу только — Носовский и Фоменко просто патологичны в отношении Новгорода. Ну не любят они Древний Новгород и изо всех сил стараются доказать, что город на Волхове — вовсе никакой и не Новгород.

В ранних творениях Носовского и Фоменко царит очень простое объяснение, почему «настоящий» Новгород — это именно Ярославль: «такова наша гипотеза».

Позже «мы привели аргументы в пользу гипотезы, что исторический Великий Новгород это на самом деле Владимиро-Суздальская Русь, а знаменитое Ярославово дворище это город Ярославль на Волге. А в том городе, который стоит на реке Волхов и сегодня выдается за древний летописный Великий Новгород, не было ничего того, о чем сообщают летописи, говоря о Великом Новгороде».

Фоменко убежден, что подмену произвели (ну конечно же! — А. Б.) Романовы, которые ориентировались на Запад и во имя этой идеи распорядились перенести Новгород с его исконного места на Волге к истоку Волхова, «на место крохотной крепостцы, название которой навсегда выветрилось из народной памяти, будучи вытеснено фальшивым наименованием Новгород».

Или вот еще перлы, достойные запойного слесаря: «В Новгороде вечевая площадь называлась Ярославовым дворищем. Но археологи эту площадь не нашли, хотя долго искали. Между тем само название города Ярославля указывает на то, что Ярославово дворище и Ярославль — понятия нерасторжимые. Тем более что на Волге имеется Нижний Новгород. Значит, на той же Волге должен быть и Верхний Новгород. Где же ему быть, как не в Ярославле? Ведь еще Иван Грозный намеревался сделать Ярославль своей столицей вместо Москвы».

В этом отрывке текста что ни слово, то вранье: и Ярославово дворище превосходнейшим образом нашли, и Иван Грозный никогда не собирался переносить столицу в Ярославль, он хотел перенести столицу в Вологду.

Что же до названия Нижний Новгород… Нижний Новгород именуется Нижним потому, что находится в регионе, который назывался в те времена Низом или Низовской землей. А Новгородом назвали его потому, что по легенде основали его новгородцы на перекрестке водных путей и волоков.

Перенесли, значит, злые Романовы Новгород из Ярославля в неведомую крепостцу… Вот только как они, гады, ухитрились насыпать культурный слой этого великого города?!

Впрочем, передаю слово одному из ведущих ученых-археологов нашего времени, Валентину Лаврентьевичу Янину:

«Ну ладно, согласимся на минуту с доводами Фоменко, заклеймим коварство Романовых и задумаемся: что нужно было сделать, чтобы перенести Новгород в устье Волхова? Для осуществления этой идеологической диверсии нужно было переместить колоссальное количество культурного слоя.

Заметим, что протяженность валов Окольного города в Новгороде достигает 11 километров, а сами валы имеют высоту 6–8 метров. Итак, во-первых, надо было выкопать вокруг некоего пустого пространства с маленькой крепостцой посредине глубокий ров и вынутой из него землей насыпать мощный вал. Правда, и с этим не все в порядке. На шведском плане Новгорода 1611 года (то есть еще до-романовского времени) валы Окольного города уже показаны, а обширная документация XVII века касается лишь возобновления строительства на валах деревянных укреплений, которые затем были уничтожены по приказу Петра Великого, неосмотрительно не согласовавшего свои действия с «национальной идеей» Романовых.

Пойдем дальше. Выкопав ров и насыпав вал, следовало заполнить внутреннее пространство имитирующими древность культурными напластованиями — то есть не глиной и песком из окрестных мест, а несомненными остатками человеческой жизнедеятельности: керамикой, утварью, древними женскими украшениями, стрелами, наконечниками копий, деталями конского убора, берестяными грамотами и т. д. Теперь попробуем подсчитать.

Культурные слои Новгорода имеют мощность до 910 метров, а в среднем -4, располагаясь на площади в 240 га. Чтобы учесть количество кубометров культурного слоя, не нужно быть академиком и математиком — кубометров этих около 10 миллионов! Именно столько, если следовать логике Фоменко, переместили зловредные Романовы. А сколько потребно подвод для перевозки такого количества грунта с Волги на Волхов, пусть считает Отделение математики РАН. Причем работа должна была быть исключительно тонкой: более древние слои нужно было свалить раньше, а новейшие напластования предварительно разместить на резервных площадках…

А еще предстояло подделать остатки многих тысяч деревянных домов, многоярусные мостовые, хитроумные системы благоустройства. Какая сложная задача легла на плечи крепостных мужиков и их начальников! А еще романовским прорабам предстояло разобрать и переместить на новое место более сотни каменных храмов, возведенных к XVII веку в Новгороде-«Ярославле», затем собрать их заново и расписать фресками, не перепутав XI век с XIV. Взявшись за такое, Романовы, несомненно, ввергли Россию в хаос экономического разорения. Не с этого ли нелепого расточительства начались все наши нынешние беды?» [118].

Думаю, бредовость фоменкизма-носовскизма уже стала вполне очевидной. Но откуда эта острая неприязнь к Новгороду? Полагаю, только от одной-единственной, но «зато» очень важной причины: Новгород — слишком уж крепкий орешек для Фоменко. Такой крепкий, что об него сразу же, с первого укуса, обламывает зубы вся его убогая, белыми нитками шитая «теория».

Действительно: «слухи о новгородском деревянном календаре широко известны и не знать о них трудно. Почему мы говорим о слухах? Дело в том, что нам не известно ни одной сколько-нибудь подробной работы по дендрохронологии Новгорода на Волхове».

Если читатель внимательно читал мою книгу, он уже знает — именно в Новгороде и на материале новгород-ских раскопок созданы новые методы датирования, написаны буквально десятки, если не сотни книг — и для узких специалистов, и для широкой общественности. В том числе две фундаментальные монографии Б. А. Колчина и Н. Б. Черных [119; 120]. Впрочем, пишут о дендрохронологии на разных языках, не только на русском [121]. Эти книги и множество других снабжены подробнейшими графиками [120. С. 26].

Стоит заняться Древним Новгородом, стоит хотя бы вообще признать его существование реальным — и все, написанное Фоменко и Носовским, летит, как фанера над Парижем. В числе прочего летит и их утверждение о странном «разрыве» дендрохронологии в начале XI века. Нет никакого разрыва, дендрохронологическая шкала доведена до конца VIII века.

Мои высказывания о «теории» Фоменко в другой книге «Крах империи» я просил рассматривать как перчатку, брошенную в лицо и «теории», и ее авторам. В этой под-главке тоже надо видеть перчатку, летящую в бесстыжие, наглые морды фальсификаторов.

Глава 4

Город мастеров

Структура города

Волхов делит Новгород на две части: на левом, западном берегу лежит Софийская сторона. На этой стороне стоял Кремль-Детинец. На правом, восточном берегу лежит Торговая сторона. На ней находится городской торг и Ярославово дворище. Новгородское вече собиралось на Ярославовом дворище.

Новгород традиционно делился на «концы» — своего рода «микрорайоны» тогдашнего города. В XIII–XV веках Софийская сторона делилась на Людин, или Гончарский, конец, Загородский и Неревский. Торговая сторона делилась на Славенский и Плотницкий.

По мнению большинства исследователей, Плотницкий и Загородский концы появились позднее; первоначальный Новгород делился на три конца. Название Гончарский тоже пристало к Людину концу позже. Исходно Новгород, как уже говорилось, возник из слияния трех разноплеменных поселений-концов.[55] Но концы как важная часть планировки и даже истории города никуда не исчезли и позже стали частью городской судьбы.

Каждый конец имел свое вече, свой храм и управлялся своим вечем, выбиравшим особого кончанского старосту.

Концы делились каждый на две сотни. Самой низшей административной единицей в Новгороде была улица, и улицы тоже управлялись своими вечами, выбиравшими старост. Улиц в Новгороде известно до тридцати.

Дерево и камень

Новгородский Кремль построен в 1044-м, и расширен в 111 б году. В XI веке он был еще деревянным. Наверное, и до этих деревянных сооружений что-то стояло на их месте. Дело в том, что само название «детинец» прямо происходит от кровавой жертвы: под одну из башен крепости при закладке хоронили живьем или с перерезанным горлом младенца.[56]

В XI веке кровавых жертв уж не приносили — хотя бы формально новгородцы были христианами с 988 года. Значит, и до этого года на месте Новгородского кремля что-то да стояло. Известно, что на месте Святой Софии Новгородской стоял деревянный храм и что поставлен он был на месте языческого святилища. Вероятно, они были возведены и использовались одновременно — деревянная крепость язычников, под которой принесли в жертву ребенка, и языческий храм.

В 1302–1400 годах стены Кремля одеты камнем.

Городской посад в XII веке обнесен земляным валом2, в XIV веке вокруг города построены каменные стены. Эти стены открыты про раскопках: у восточных ворот в городском земляном валу найденная каменная крепостная стена XIV века толщиной четыре с половиной метра сохранилась на высоту четыре метра. Стена сложена из правильно ограненных плит розового известняка. Подобная же стена, возведенная в 1335 году, раскопана на Славенском конце.

План Древнего Новгорода

I. Софийская сторона. II. Торговая сторона.

Улицы Софийской стороны: 1.Досланя; 2. Яковлева; 3. Боркова; 4. Холопья; 5. Козьмодемьянская; б. Розважа; 7. Щеркова; 8. Янева; 9. Ростокино; 10. Хревкова; 11. Легоща; 12. Чудинцеева; 13. Великая; 14. Пискупля; 15. Пробойная Людина конца; 16. Прусская; 17. Добрыня; 18. Волосова; 19. Ярышева; 20. Черницына; 21. Рядятина; 22. Воздвиженская; 23. Лукина

Улицы Торговой стороны: 1. Конюхова; 2. Щитная; 3. Молотковская; 4. Маницына; 5. Никитина; 6. Федорова; 7. Плотенская пробойная; 8. Пробойная; 9. Коржева; 10. Славкова; 11. Рогатина; 12. Буяна; 13. Лубяница; 14. Ильина; 15. Славная; 16. Витков переулок; 17. Дубошин переулок; 18. Нутная; 19. Варецкая; 20. Воскресенская; 21. Кироивановская; 22. Кончанская; 23. Барсенская; 24. Загородская; 25. Михайлова

Церкви Софийской стороны А. Собор Софии; Б. Бориса и Глеба; В. Входоиерусалимская; Г. Сорока мучеников; Д. Спаса Преображения; Е. Гавриила; Ж. Константина и Елены на Роскинской улице; 3. Константина и Елены на Яневой улице; И. Иоанна Предтечи; К. Симеона Столпника; Л. Двенадцати апостолов; М. Козьмы и Демьяна на Козмодемьянской улице; Н. Саввы; Щ. Федора Стратилата; П. Козьмы и Демьяна на Холопьей улице; Р. Пантелеймона; С. Мины; Т. Димитрия; У. Введения; Ф. Михаила; X. Якова; ХБ. Рождества Богородицы Десятинного монастыря; Ц. Образа; Ч. Василия Парийского; Ш. Всех святых; ШБ. Власия; Щ. Варвары; Ъ. Георгия; Й. Вознесения; Ь. Николы; Э. Троицы; Ю. Воздвижения; Я. Луки

Церкви Торговой стороны А. Николы на Дворщине; Б. Параскевы Пятницы; В. Ивана на Опоках; Г. Бориса и Глеба на Торгу; Д. Георгия на Торгу; Е. Успения на Торгу; Д. Георгия на Торгу; Ж. Жен-мироносиц; 3. Прокопия; И. Дмитрия; К. Михаила Архангела; Л. Климента; М. Дмитрия Солунского; Н. Федора Стратилата; О. Собора Богородицы; П. Рождества Богородицы на Михалице; Р. Никиты; С. Андрея Стратилата; Т. Ефимьевский монастырь; У. Бориса и Глеба на Плотниках; Ф. Ипатия на Рогатице; X. Луки на Лубянице; Ц. Спаса на Ильине; Ч. Знамения; Ш. Филиппа апостола; Щ. Ильи пророка; Ы. Святых отцов; Э. Петра и Павла; Ю. Монастырь Пасла исповедника и церковь Воскресенья

1. Церкви, сохранившиеся до наших дней. 2. Церкви, обнаруженные при археологических раскопках. 3. Территория Торга. 4. Немецкий двор. 5. Готский конец, б. Окольный город, построенный в конце XIV — первой половине XV веков

Но получается — значительную часть своей истории, до XIV века, Новгород обходился без каменных стен. И вообще, если не считать храмов, каменные сооружения Древнего Новгорода можно пересчитать по пальцам.

Уже упоминался Софийский собор, возведенный в Детинце в 1045–1052 годах. В XII веке построен Николо-Дворищенский собор на Ярославовом дворище (заложен в 1113 году), собор Рождества Богородицы в Антониевом монастыре (заложен в 1119-м), Георгиевский в Юрьевом монастыре (заложен в 1113-м, построен архитектором Петром), церковь Спаса Нередицы (1198).

Монгольское нашествие никак не сказалось на архитектуре Новгорода — в самые мрачные годы середины-конца XIII — начала XIV века продолжается строительство соборов (Николы на Липне, 1292 год).

XIV век — новый взлет новгородского зодчества. Уже с XII века многие церкви строятся на средства отдельных купцов. В XIV веке становится вполне обычным, что храмы ставятся на средства бояр, купцов, коллективов посадских людей. Они меньше соборов XI–XIII веков, камер-нее, но вместе с тем и интимнее. Таковы церкви Федора Стратилата (1360–1361), Спаса на Ильине (1374).

Уже с XI–XII веков складывается особый новгородский стиль в архитектуре. Для него характерны монументальность и строгий лаконизм, гладкие стены с оконными проемами без обрамлений, минимальное число декоративных деталей.

В храмах XIV–XV веков новгородские черты проступают еще более четко, но храмы все же становятся ярче, богаче украшены. Появляется внешний декор из валиков, ажурные кирпичные фризы и розетки. Впрочем, эти новые украшения кажутся значительными только на фоне прежнего лаконизма (чтобы не сказать — аскетичности).

В XV веке возводятся первые каменные здания, которые храмами не являются, но тоже имеют прямое отношение к церкви: архиепископ Евфимий строит в Кремле Владычный двор и в его составе — каменную Грановитую палату (1433) и башню Сторожню (1443).

Удивительное дело — но только в самом конце независимого Новгорода появляются эти светские каменные сооружения! Как будто Высшая Сила не давала Древнему Новгороду разрешения на такое строительство. История Новгорода состоялась как история деревянного города, в котором из камня выполнены только крепостные или храмовые сооружения.

И еще одно… Я совершенно не исключаю, что киевляне сперли у Новгорода идею Софийского собора… Но похоже, кое-какие идеи поперли в Новгороде и москвичи. Ничего не утверждаю, но вот информация для размышления: Грановитая палата в Московском Кремле построена в 1487–1491 годах итальянскими мастерами Марко Руффо и Пьетро Солари. Грановитая палата в Новгороде старше на полвека и возведена местными мастерами. Это наводит, наводит на размышления, будит в душе смутные догадки…

Дома и улицы

Благодаря раскопкам, мы представляем себе, как жили и в чем жили предки. В Новгороде раскопано более 1700 срубов, в том числе более 800 жилых домов XXV веков; ведь на большинстве усадеб стояло по нескольку срубов разного назначения. Только один сруб был жилым домом, остальные исполняли роль подсобных помещений и служб: амбаров, складов, конюшен, овинов и так далее.

Многие жилые дома были двух-и трехэтажными. В таких домах нижние этажи (подклети) не отапливались, лишь в немногих были установлены кирпичные печи. По-видимому, новгородцы старались не жить на первых этажах, спасались от сырости. Окна домов были слюдяные.

Интересный местный обычай: грязь не выбрасывали со двора, жидкую грязь старались заметать на свои дворы: чтобы двор усадьбы оказался выше окружающей местности. Чтобы со двора текло, а не во двор.

Заборы усадеб делались точно такие же, как делаются сегодня в деревнях и малых городках: дощатые заборы, в которых доски нашиваются на жерди. Внутрь усадьбы вели калитки, подвешенные на ременных петлях. Дома запирались на замки, и разнообразие замков доказывает — новгородцы придавали большое значение запорам.

Раз запирали — значит, было от кого. Ничего нет хорошего в воровстве, но опять же — раз запирали — значит, было что запирать. Новгород был городом богатым… И притом большим, все не могли быть знакомы со всеми и уследить за всеми. Наряду с богатыми были и бедные; не все бедняки хотели трудом поправить свое положение; вот и приходилось двери запирать.

Весь Новгород уже с X века замощен деревянными мостовыми. В Европе тогда мостовые известны только в странах Средиземноморья, в областях, входивших в Римскую империю. Опять счастье, которому несчастье помогло: не будь удручавшей новгородцев сырости — и не было бы такой ранней вымостки.

Ремесленники Новгорода

Долгое время считалось, что Новгород Великий был в основном городом торговцев, купцов. Действительно — почвы вокруг Новгорода небогатые, лесной и болотный край никогда не был краем сельскохозяйственного изобилия. Полезными ископаемыми Северо-Запад Руси тоже не богат… Да что «не богат»! Этот край сказочно беден по части полезных ископаемых. Только железо в ржавой почве болот встречается почти повсеместно. Но ведь этого мало для развития промышленности. Нужны цветные металлы, медь и свинец, сурьма и мышьяк, нужны серебро и золото. Логично предположить — в Новгороде не могло быть развитого ремесла. Новгород — город купцов, сумевших использовать его положение на скрещении водных путей.

Историки порой так были убеждены в своих выводах, что даже отождествляли купцов с боярами (тем более бояре в Новгороде не считали зазорным самим участвовать в торговле).

Представление о Новгороде Великом как о великом торговце совершенно справедливо, но раскопки показали, — оно далеко недостаточно.

Даже названия многих улиц происходили от названий ремесел, которыми занимались их жители: Кузнечная, Щитная, Молотково, Ковалёво, Кожевники. Людин конец получил новое название — Гончарский, а Плотницкий конец так и был назван с самого начала (почему-то названия улиц и концов совершенно не смущали историков).

Археологические исследования полностью опрокинули представления о Новгороде как городе в основном торговом. При раскопках чуть ли не каждой усадьбы археологи наталкивались на следы самых различных ремесленных производств. То это отходы производства — шлаки, оставшиеся от плавки металлов, обрезки привозного поделочного камня. То это испорченные в процессе изготовления вещи, производственный брак. То это сами орудия производства: каменные литейные формы для изготовления бронзовых и серебряных изделий, огнеупорные тигли, в которых плавили и смешивали цветные металлы для изготовления разных сортов бронзы. Находят глиняные ложки-льячки, которыми расплавленный металл разливался в формы, находят и специальные инструменты ремесленников.

Во многих местах найдены деревянные детали машин: подпятники, траверсы, блоки, ролики и так далее.

Найдены части кораблей, много весел, — по-видимому, их изготавливали здесь же. Найдено множество образцов деревянной посуды, выточенной на токарном станке, детские игрушки, счетные бирки, шахматные фигурки из кости и дерева. Судя по всему, всё это местного производства.

Железные и стальные орудия труда и оружие всех видов производились в самом Новгороде. Ремесленная специализация зашла так далеко, что возникали мастерские, в которых только лили, но не обрабатывали медь, только делали металлическую посуду, изготовляли медные украшения, ковали оружие или делали хозяйственные ножи.

Такая же специализация была и в других видах производства. Шили кожаные кошельки и сумки одни ремесленники, а тачали сапоги совсем другие. Существовали особые косторезные мастерские, и даже найдена мастерская, в которой делали костяные игрушки-свистульки.

При раскопках в Словенском конце обнаружены стоящие бок о бок мастерские сапожника, маслобоя и игрушечника (XII–XIII века). Ювелирных и бронзолитейных мастерских найдено несколько.

В Новгороде применялись не менее, а пожалуй, и более разнообразные и сложные приемы обработки металла, чем в городах Германии и Скандинавии. По крайней мере, самозатачивающегося ножа у германцев не было, а вот в Новгороде они очень даже были. Вообще находки ножей в культурном слое Новгорода весьма многочисленны, и ножи были разные. Встречается косторезный нож, специально для ремесленников. Особые боевые ножи-кинжалы — для воинов. Их изготовляли в тех же мастерских, в которых ковали и другое оружие. Были особые сапожные ножи — носить с собой за голенищем — и столовый прибор, и орудие труда, и в случае чего — оружие.

Число обычных хозяйственных ножей достигло нескольких сотен. На первый взгляд, ножи X–XI веков ничем не отличаются от более поздних, XII века… Но это — только на самый первый взгляд.

Ножи в XI веке делались совсем по другой методике, чем более поздние. Под микроскопом или под сильной лупой видно, что лезвие ножа состоит из трех полос металла. В центре идет стальная полоса, а с боков к ней приварены железные, более мягкие щечки. Железо истирается быстрее, чем сталь, и чем больше работают таким ножом, тем он острее. Работать таким ножом можно до тех пор, пока он совсем не сотрется. В наше время тоже умеют делать самозатачивающиеся ножи, это называется «техника пакета»; но такие ножи и стоят соответственно.

А в XII веке ножи стали делать иначе: к железному лезвию стали крепить узкий стальной край, который и служил рабочей поверхностью. Стоит такому стальному краю стереться или сломаться — и все, нож вполне можно выбрасывать. Почему же технология развивалась так странно: от хорошего изделия — к худшему? Причин несколько.

Во-первых, на такой нож идет меньше качественного металла — стали.

Во-вторых, делать его можно значительно быстрее.

В-третьих, такой нож, конечно, стоит намного меньше самозатачивающегося.

В общем, нож XII века проще изготовить и он демократичнее по цене. Но за счет качества…

Большинство ученых связывают разные типы ножей с тем, работал ремесленник на рынок или на заказ…

Заказчик находится с мастером в более сложных отношениях, чем покупатель. Он может распорядиться, чтобы вещь была сделана и даже украшена в соответствии с его вкусом; заказчик может предъявить претензии к мастеру, если недоволен его работой. Мастер берет дорого, но заинтересован, чтобы заказчик остался доволен и пусть нескоро, но пришел бы еще раз. Качество выгодно мастеру.

Если же мастер готовит изделие на продажу, не дожидаясь заказов, на рынок, ему выгоднее продать как можно больше и как можно дешевле. Он не связан с покупателем такими долговременными отношениями и обязательствами, как с заказчиком. Мастер готовит продукцию впрок, а потом приходит с ней на торг. Покупатель ищет вещь по более доступной цене, даже если она несколько хуже более качественной, но дорогой. Мастер спешит сделать как можно больше дешевых вещей, он проиграет конкурентам, если будет слишком уж заботиться о качестве. Тем более внешне нож XII и нож XI века совершенно неотличимы… Примерно как внешне почти неотличимы дешевый пиджак из скверной ткани и дорогой — из хорошей, которая прослужит долго.

В то же самое время, на рубеже XII века, изменяется и очень популярная на Руси техника зерни. Узоры на золотых украшениях образовывались из мельчайших золотых шариков, каждый из которых напаивался на крохотное золотое колечко. Получалось красиво, но труд, конечно, адский, очень долгий и кропотливый. Тем более что чем меньше по размерам шарики — тем выше качество зерни.

Так вот, на рубеже XI и XII веков эта техника вытесняется техникой ложной зерни, когда украшение целиком отливалось в форме, на поверхности которой воспроизводился узор, имитирующий зернь. Красиво почти так же, как настоящая зернь, но гораздо легче и дешевле в производстве.

Методом ложной зерни изготавливались и серебряные, и бронзовые украшения, — все та же работа на рынок!

То есть получается — на рубеже XI и XII веков Новгород пережил какой-то важный этап своего развития, его экономика изменилась. Если стали больше производить — то ведь, значит, стали больше и покупать. Стали больше изготавливать — значит, нужно больше сырья. Своего сырья в Новгороде нет… Значит, опять нужно продавать и покупать.

Что же покупал и продавал Господин Великий Новгород?

Глава 5

Город-купец

Купцы и их дороги

Скажем коротко: Господин Великий Новгород вел торговлю по всей Восточной и Северной Европе, на Кавказе и в Средней Азии.

Новгородские купцы составляли артели по специальности (суконники, рыбники, хлебные) или по районам торговли (купцы заморские, купцы низовские, то есть поволжские). Общую казну, товары корпорации, книги, в которые записывались сделки, хранили в церкви святого — покровителя артели.

Артели заморских и низовских купцов основывались на точно тех же основаниях, что и все остальные. Плавать за моря или проникать через Волгу в Каспийское море вовсе не казалось новгородцам каким-то неслыханным подвигом.

При церкви Ивана Предтечи на Опоках существовал даже специальный центр торговли Новгорода, «Ивановское сто». Если есть необходимость управлять торговлей, это уже говорит о ее масштабах.

О масштабах говорит и такая находка: в слое XIV века на Ильиной улице обнаружили громадный слиток свинца весом порядка 150 килограммов. Страшно представить себе, какая поистине чудовищная грязь царила в городе, если в нем «затерялся» незаметно слиток в полтора центнера весом! Не говоря ни о чем другом, такой слиток даже в наши дни представляет собой немалую ценность, а уж в XIV веке это было немалое состояние. Представляю, как искали его, как сожалели о потере…

Но когда этот слиток уже в XX веке очистили от грязи, на нем стали видны клейма с изображением орла и буквы «К», увенчанной короной. Орел — «ожел бялый» — до сих пор служит символом Польской государственности, клеймо же в виде буквы «К», увенчанной короной, принадлежит польскому королю Казимиру Великому.

На помощь пришел спектральный анализ; с его помощью химики умеют определить, откуда происходит металл, где он добыт. Ведь у металла из каждого месторождения на Земле — свой уникальный набор микропримесей, и этот набор никогда не повторяется так же, как рисунок на подушечках пальцев. Оказалось — слиток свинца происходит из окрестностей Кракова. Вес слитка полностью соответствовал нормам, которые были приняты тогда в международной торговле; слитки такого веса и поставляла Польша в другие страны.

Многочисленные находки янтаря сами по себе не так уж интересны — месторождения янтаря «под боком», всего в нескольких сотнях километров.

Но в неизменной новгородской грязи находили следы торговли с местами куда более отдаленными: скорлупки миндаля и грецкого ореха, средиземноморскую губку. Найден и клад среднеазиатских монет X века (в основном из Самарканда).

В слоях XI века встречаются ходившие на Руси западноевропейские денарии того же столетия. Такие находки еще раз подтверждают точность «деревянного календаря» и свидетельствуют о широких международных связях новгородцев.

Большую загадку задали деревянные гребни… Любые деревянные изделия, когда их извлекают из чавкающей сыростью новгородской земли, кажутся совершенно новыми. Но стоит их извлечь и высушить — деревянные предметы начинают терять форму. А потом просто разваливаются на части, а то и в мелкую труху. Ведь эти предметы и сохранились потому, что предельно насыщены водой. Как только они начинают сохнуть, волокна древесины изгибаются, рвутся, перестают держать форму. Поэтому археологи стараются сразу же зарисовать, зафотографировать каждую деревянную вещь, а в исключительных случаях заливают ее формалином или специальными составами для фиксации.

А эти удивительные гребни для расчесывания волос оставались такими, словно они и не впитали никакой влаги! Они были почти целыми, порой отсутствовали всего один или два зубца. Этими гребнями вполне можно было пользоваться и сегодня.

Гребни для волос заставили археологов поискать решений! Чего только не придумывали ученые — от использования тайных, потом утраченных снадобий до неведомых способов обработки древесины. А все оказалось много проще — гребни-то были из самшита.

Вечнозеленый самшит растет не везде… Ближе всего к Новгороду он встречается в Южном Закавказье, на южном побережье Каспийского моря. Чтобы попасть в эти места, необходимо пройти водным путем через несколько волоков до Волги, спуститься по ней до устья, да потом еще проплыть через все Каспийское море… По прямой Новгород отделяет от Южного Азербайджана 2800 километров. Но это — по прямой, птичьим полетом. А ведь купцы не полетят на ковре-самолете, они поплывут по рекам, перетаскивая на волоках груз и ладью на себе.

Путь по рекам — порядка 2800–3000 километров до устья Волги.

Потом вдоль берегов Каспия около 1500 или прямо в открытом море около 1100 километров.

И что характерно — из такой безмерной дали везли вовсе не готовые изделия, а сырье для производства, то есть самшитовые бревна. В Новгороде обнаружено немало отходов производства из самшита: гребней, которые начали делать и по разным причинам не закончили; то ли мастер делал ошибку, то ли обнаруживался изъян в самом материале, и почти готовый гребень приходилось забросить.

Не раз новгородские мастера забрасывали самшит — причина в том, что время от времени кочевники отрезали пути по Волге, перехватывали торговые дороги. В такие времена, конечно, не было подвоза самшита в Новгород. Мастера переходили на кость… А как только становилось можно — тут же возвращались к самшиту.

Ввоз и вывоз

Как бы ни трудились ремесленники, как бы ни старались купцы и мореплаватели — а самыми богатыми людьми Новгорода оставались бояре: владельцы колоссальных земель.

Главным источником богатства Новгорода оставалась власть города над «землей», то есть колоссальными слабо заселенными землями Севера и Северо-Запада.

Собственно сельскохозяйственное производство было не так уж и важно. То есть в культурном слое Новгорода зерно (рожь, пшеница, ячмень, просо) встречается буквально десятками пудов: стало быть, зерна все же было много, его привозили (и рассыпали в грязь) в больших количествах.

Но хлеба Новгород не вывозил — он ввозил хлеб: в основном из «низовских», то есть поволжских городов. Ввозил город еще сырье для ремесла — от металла до самшитовых бревен и янтаря. Что характерно — Новгород ввозил очень мало ремесленных изделий; видимо, все необходимое новгородцы умели делать совсем неплохо.

Вывозил же Новгород как раз продукты ремесла. Это раз.

И еще он вывозил природные богатства новгородской земли: ценную рыбу, мед, пушнину. Это два.

Во второй половине XI века, как раз во время перехода новгородцев к рынку, началась особенно настойчивая экспансия Новгорода на восток и север. Все новые и новые владения в Заонежье и по Северной Двине присоединяются к Новгороду.

Хлеб с Двины и из Заонежья не вывозился — производить в этих местах хлеб было трудно, в лучшем случае хватало самим. Новгородские бояре организовывали промысловую колонизацию для извлечения природных богатств, ценимых и на Востоке, и на Западе.

Из новых присоединенных Новгородом и освоенных его боярами земель вывозились продукты промыслов: мед, воск, пушнина, сиг, осетр, семга. Эти продукты бояре или продавали купцам, или входили к купцам в долю.

Сейчас, после раскопок в Новгороде, мы можем уверенно сказать: бояре владели гораздо большими домами и усадьбами, чем купцы, были значительно богаче купцов. Богатства, которые извлекали они из своих промыслов, во много раз превосходили богатства, полученные купцами от торговли.

Купцы перепродавали полученное от бояр, купленное у ремесленников, и перепродавали с прибылью в других городах Руси, в городах и землях Прибалтики, Германии, Скандинавии, мусульманского Востока.

Купленное у иноземцев и привезенное в Новгород сырье, необходимый в Новгороде хлеб — новый источник доходов.

В общем, получается картина просто удивительная (но ожидаемая): по своему месту в распределении труда Новгород совершенно не похож на Киев или на Владимир. В эти города потоком ввозили как раз готовую продукцию, ремесленные изделия (в том числе из Новгорода), а вывозили из них сырье. Города эти стоят поюжнее Новгорода, вывозили через них еще и хлеб, но это ведь мало что меняет. Замечу еще — позже в Москву тоже будут ввозить готовую продукцию, а вывозить зерно.

Новгород очень похож скорее на Древние Афины — в них тоже ввозили сырье и хлеб, а вывозили готовую продукцию.

В современной ему Европе Новгород больше всего похож на города Фландрии или Голландии — по тому же признаку.

Но больше всего похож Новгород на Париж и на Стокгольм: из этих городов тоже вывозили богатства своих земель (в Афинах, а потом в Антверпене не было особенных богатств), но это не мешало вывозить и продукты ремесленного производства.

Глава 6

Церковь на Северо-Западе

Особая Церковь в Православии

Несомненно, Новгород — это православное государство. Но есть в его православии некий оттенок, отделяющий его от православия Московии. Это то ли «смягченный стиль православия» [92. С. 203], то ли вообще зародыш какой-то особой автокефальной Церкви.

Слово «автокефальный» происходит от двух греческих слов: «автос» — то есть самостоятельный, и «кефалис» — то есть голова. Самоголовая церковь.

Ведь хотя все православные и признают Константинопольского Патриарха главным из патриархов, православная Церковь не едина. Существует шестнадцать автокефальных, то есть самостоятельных, самоуправляющихся православных Церквей, каждая во главе со своим патриархом. Есть особая Грузинская православная Церковь, и есть Сербская, есть Румынская, а есть Кипрская.

Все православные почитают старейшую и авторитетнейшую Константинопольскую православную Церковь, но за ней — только сила авторитета, и не более. У каждой автокефальной Церкви есть свой богослужебный уклад, свои святые, свои праздники, а богослужение ведется на своем национальном языке.

В Новгороде не было особой автокефальной Церкви. Архиепископство Новгородское мыслилось как часть Русской митрополии. Русская митрополия находилась под омофором (то есть под юрисдикцией) Константинополя, а центр Русской митрополии располагался в Киеве. Но традиции Новгорода так отличались от традиций Киева, а потом и Москвы, что, похоже — дело все-таки шло к отделению.

Поражает уже вполне светский характер культуры Новгорода. Церковь в нем не властвовала над душами людей так уж абсолютно. В культурном слое Новгорода найдены многочисленные кожаные маски и кожаные мячи XII–XII веков. В те времена Церковь очень неодобрительно относилась к «бесовским игрищам» — в том числе к развлечениям, танцам, театрам, представлениям, песням, к украшению себя (в том числе к макияжу, к ношению серег и колец). По-видимому, или влияние Церкви в Новгороде было не таким сильным, как в других местах, или же сама Церковь занимала какую-то более спокойную позицию. Действительно, смягченная версия православия.

Еще одна, на редкость симпатичная черта: в Новгороде никогда не было преследований за веру.

Новгородские священники, дышавшие воздухом вольнолюбивого города, часто выступали против канонического византийского православия, — даже оставаясь в рамках церковной догматики. Они ведь тоже были независимы от официальной церковной иерархии, ничто не мешало им думать собственной головой.

Вообще на периферии любого религиозного мира дышится свободнее, вольнее, чем в центре. Интересная деталь: никогда не было охоты на ведьм, инквизиционных трибуналов в Польше и в Скандинавии, — на окраинах католического мира.

Так же точно и Новгород, северная окраина православного мира, не был догматичен и жесток.

Организация Церкви

Епископов в православии выбирает клир — то есть выбирают сами церковники. Собирается поместный собор — то есть собор всех епископов данного архиепископства или митрополии. Обычно кандидатуры уже определены, собор выбирает из нескольких самых достойных кандидатов.

Выбранного рукополагают в епископы — то есть митрополит возлагает ему на голову руки, передавая толику своей святости. Ведь Апостольская Церковь верит — в этом едины и католики, и православные — что Иисус Христос передал часть своей благодати Апостолам, и с тех пор Апостольская Церковь хранит эту благодать.

Все дети Божьи — но у патриархов благодати больше, чем у митрополитов, у митрополитов ее больше, чем у епископов, а у епископов больше, чем у рядовых священников. Когда мирянина делают священником — его рукополагает епископ, передает ему часть своей благодати. Епископа рукополагает митрополит или патриарх. С этой системой можно не соглашаться (скажем, лютеране и все вообще протестанты с ней категорически не согласны) — но по крайней мере она проста и логична.

Вообще-то православие всегда настаивало на том, что Церковь не должна иметь светской власти, а должна жить под ее покровительством (это одно из расхождений между православными и католиками). В Византии император считался главой Церкви, а сама Церковь была чем-то вроде особенного — но все же государственного учреждения. Император назначал и смещал церковных иерархов, созывал церковные соборы, утверждал их решения. Он мог даже толковать православное вероучение.

Конечно, конфликт с патриархом мог дорого обойтись императору, но в целом император мыслился как первое и главное лицо в государстве, а патриарх — как второе и подчиненное. Церковь же, по замыслу, была помощницей и опорой светской власти.

Так же понимали православные и отношения Церкви с властями в других странах. На практике, конечно, бывало по-разному…

Католики настаивали на том, чтобы священники были независимы от светских властей, а папа Римский даже выше королей и императоров, наместник самого Бога на Земле. В католическом мире Церковь могла вмешиваться в дела мирских властей, а священник не подлежал светскому суду и стоило обидеть священника или епископа — за него готова была вступиться вся громада католической Церкви. В католическом мире тоже бывало по-разному, но таков был идеал.

Епископ в католическом мире был чем-то вроде князя — со своим войском, слугами и богатствами, правом собирать особый налог — церковную десятину. Это была власть, параллельная власти герцогов и королей. Вспомним немецкую басню о жадном епископе, который выбросил в озеро хлеб, чтобы он не достался голодным! Епископа в этой басне съели мыши… Но ведь вел-то он себя не как смиренный слуга Господа, а как владетельный князь!.. И скверный князь, между нами…

Первоначально епископа в Новгороде ставили так же, как и любого другого православного иерарха. Но Новгород не был бы самим собой, не придумай он что-то свое. Он и придумал.

С 1156 года епископа в Новгороде стали выбирать… на вече.

Вече называло трех кандидатов: наиболее авторитетных служителей Церкви. Их имена записывались на пергаменте, посадник запечатывал пергамент своей печатью. Запись несли на другой берег Волхова, в Софийский собор, где в это время шла литургия. После окончания службы слепец или ребенок брал одну из записей, и оглашалось имя, на которое пал выбор: считалось, что ребенок или слепой не имеют собственного мнения, не выбирают. Случайность выбора гарантировала, что проявляется не воля людей, а высшая, Божественная, воля.

Уже выбранный на вече епископ ехал в Киев для посвящения и рукоположения.

В 1168 году новгородский епископ стал архиепископом, и его по-прежнему выбирали на вече. В глазах новгородцев он был не каким-то совершенно особым церковным чином — а как бы должностным лицом Господина Великого Новгорода, наряду с посадником и тысяцким.

Архиепископ стоял во главе исполнительной власти Новгорода — Совета господ. Архиепископ ведал внешней политикой города, имел право суда, наблюдал за мерами весов, длины, объема при торговле.

Городская казна хранилась в Святой Софии, и получается, что хранил ее архиепископ. Своего рода казначей города под руководством самого Господа Бога.

Такой выбираемый городом, становившийся должностным лицом архиепископ меньше зависел от церковной иерархии, чем от города. Митрополит далеко, в Киеве… А вольнолюбивый шумный Новгород — вот он.

Для архиепископа построили двор, подобный княжескому, окруженный крепостными стенами и башнями. На церковных землях сидели «софийские» бояре, дети боярские, иной служилый люд. Архиепископ был главой особого «владычного» полка: конного войска, отдельного от остальной новгородской армии. При кафедре Софийского собора состоял большой штат «владычиных» бояр, дворян и множество различных слуг и работников, объединенных в артели — дружины переписчиков книг, строителей, иконописцев. Их называли общим словом «софияне».

Под рукой архиепископа находились и новгородские купцы. Как уже упоминалось, они составляли артели. Каждая артель имела своего святого покровителя, и в храме, построенном во имя этого святого, хранилась казна, наиболее ценные товары, а также книги, в которых велся учет торговых сделок.

Архиепископ надзирал за всем этим обширным хозяйством и фактически был самым крупным феодалом Древнего Новгорода, только без права передачи своих богатств по наследству. Его положение очень напоминало то, которое имел епископ в городах Западной и Центральной Европы, особенно в Германии и в Скандинавии. С одним очень важным отличием: архиепископ в Новгороде меньше зависел от церковной иерархии!

Новгородский архиепископ был независимее, чем другие православные епископы, но он был независимее и чем католические епископы. Он имел такие же права и обязанности, как епископ в католическом мире, но епископ Бремена или Любека все же больше зависел от остальной церковной иерархии. Бывали случаи, что епископов в германских землях смещали или переводили в другое место. Но неизвестно ни одного случая, когда митрополит Киевский сместил или перевел в другое место архиепископа Новгородского.

Архиепископ Новгорода был в большей степени новгородцем, чем церковным иерархом. И был сильнее защищен, чем любой другой епископ любой другой земли в православном или католическом мире: ведь горожане его выбрали! А уже потом совершился Божий суд руками ребенка или слепого.

Боевой клич новгородцев: «Постоим за Новгород и Святую Софию!» отражал соединение идей демократии и православия. И еще он отражал местный, новгородский патриотизм.[57]

Новгородское Возрождение

Раннее христианство очень пессимистически относилось к земной жизни. Жизнь настоящая — это жизнь вечная, в отличие от земной, временной и скудной жизни. Что в ней…

Некоторые церковные иерархи даже выступали против браков и рождения детей — зачем тешить плоть, если все равно близок конец света? Зачем приводить в обреченный мир новых людей, когда вот-вот покажутся на горизонте всадники Апокалипсиса?

Бог и потусторонний мир были важны; человек и мир вокруг него — не был важен совершенно, вообще. Церковь настаивала на том, чтобы искусство славило мир горний, а не то, что окружало человека. Плоть, личная жизнь были важны ровно потому, что их следовало преодолеть, встать выше личного и плотского.

Стоит почитать жития православных святых: из книги в книгу, из биографию в биографию чуть ли не одними словами повторяется одно и то же: как святой или святая отказывались от всего хорошего и радостного, что может иметь человек в этом мире. Не только от любви, от всего, что сейчас у нас называется американским словом «секс». Но и от семьи — в том числе и от любви к родителям, от их любви к нам, своим детям.

В житии Антония Печерского есть такой эпизод: к уже знаменитому святому, основателю Киевской Печерской лавры приехала мать. Много лет они не виделись — еще в юности Антоний сбежал из дому, мать не понимала его стремления к аскетизму.

Так вот — святой Антоний не принял мать: нельзя любить маму или любого другого человека. Можно любить всех одинаково… То есть получается — никого. Нельзя выделять кого-то из великого множества одинаково любимых и нелюбимых. Отвергнутая мама так и жила возле пещеры, в которой умерщвлял плоть ее сын, а составители жития отметили этот назидательный факт: сын так и не смягчился, не разговаривал с матерью и не позволил матери заботиться о себе.

В центре мира средневековой Церкви стоял Бог, а уж никак не человек. Служение Богу — высшая ценность для средневекового человека! Аскетизм, отвержение всего человеческого, даже собственной матери, — путь к Богу.

Служение Богу — но анонимное. Нельзя оставлять о себе память, нельзя заявлять о себе. До сих пор мы не знаем имен многих скульпторов и ваятелей Средневековья. Кто построил знаменитые соборы Кёльна XI–XIII веков? Санкт-Мария-им-Капитоль (1049–1065), Апостель-кирхе (1192–1219), Грос-Санкт-Мартин (1185–1240)? Знаменитые на весь мир прекрасные храмы — но авторы их неизвестны. И не должны были быть известны, по замыслу!

Так же точно неизвестен автор замечательных скульптур из собора в Ноумбурге «Маркграф Эккехард и его жена Ута» (1250–1260). Имена изображенных известны… Имя автора — нет.

И на Руси многие уходили из мира, так и не оставив памяти о совершенном. Кто они, строители храмов Древней Руси, белокаменных чудес, до сих пор чарующих своей соразмерностью и красотой? Как звали человека, построившего Спас на Нерли? Софию Киевскую?

Даже в XVI веке в Московии действовал средневековый закон… Мы до сих пор не знаем, кто возвел храм Василия Блаженного. То ли два человека: Барма и Постник. То ли один — Барма Постник. Личность зодчего не интересовала летописца. Стремление оставить память о себе было грехом гордыни.

Но уже известны мастера, строившие знаменитый Кёльнский собор… Строился он очень долго, с 1248 по 1560 годы. Сначала Герардом и Арнольдом, потом (в XIV вене) Иоганном и Михаэлем, в XV веке — Н. Бюреном, около 1500 года — И. Франкенбергом. Исполинский собор высотой 144 метра достраивался еще в XIX веке… Но не об этом сейчас речь. Важно, что наступил момент — и у архитекторов, скульпторов появились имена.

В ту же эпоху — в конце XII — начале XIV веков, художники начали изображать человеческое тело, совершенствовались в изучении его пропорций и форм (еще в XV веке много неумелых, схематичных изображений — европейцам потребовалось много времени, чтобы изучить человека).

Началась эпоха, которая осмысливала себя как время возвращения к античности, к эпохе Греции и Рима — эпоха Возрождения. Человек оказывался в центре внимания. Мастер, творивший произведения искусства, уподоблялся чуть ли не Господу Богу. А что?! Господь творил мир, и Микеланджело творит свой выдуманный мир. Бог сотворил человека? Но и Альбрехт Дюрер изображает Матерь Божью, и его картинами любуются тысячи людей.

В работе Мастера все чаще видят что-то богоподобное. Человек осмысливается не как червь, простертый во прахе, но как возлюбленный сын Господа.

Считается: Возрождение было только в католических странах. На Руси не было Возрождения, со Средневековьем на Руси покончил только Петр I. Действительно — еще в XVI–XVII веках архитекторы Московии анонимны…

Но из этого правила есть исключение — Новгород!

Даже про Новгородскую Софию есть упоминание: мол, построил ее «мастер Петр». По церковным законам нельзя было упоминать имя мастера… Но с тем же успехом нельзя было и выбирать епископа на вече! По крайней мере, никто в Константинополе и в Риме не советовал и не предписывал епископов выбирать… Новгородцы в очередной раз нарушали церковные традиции.[58]

Или вот — в середине XIV века Людогощинский конец Господина Великого Новгорода заказал мастеру крест, и мастер сделал резной крест удивительной красоты. Крест так и стал называться: Людогощинский крест.

Необычна надпись на кресте, хулящая официальную Церковь. Л еще необычнее то, что заканчивается надпись какой-то нечитаемой бессмыслицей. Историки весьма логично предполагали, что мастер хотел подписаться, оставить имя на своем изделии. А поскольку опасаться мести церковников у него были все основания, то подпись он зашифровал…

Расшифровать абракадабру пытались множество раз; не получалось. Уже в XX веке один археолог пессимистически заметил, что, наверное, мастер хотел, чтобы его имя мог «разобрать разве только один Господь Бог». А спустя всего несколько лет академик Борис Александрович Рыбаков сумел расшифровать надпись!

Оказалось, шифр-то довольно простенький. В те времена цифры писали с помощью букв: у каждой буквы древнерусского алфавита помимо основного значения было еще одно, цифровое. Мастер раскладывал надвое цифровое значение каждой буквы и записывал две получившиеся буквы. Цифровое значение буквы «д» было 4… Мастер разделял ее на два слагаемых, 2 и 2. Цифра 2 на Древней Руси записывалась буквой «в». Мастер и писал — «вв» вместо «д».

Мастера звали Яков Федосов. Жаль, мы ничего не знаем и скорее всего ничего не узнаем о том, как он выглядел, что любил в этой жизни, что был за человек. Развлекаясь, академик Б. А. Рыбаков даже надписывал оттиски своей статьи про расшифровку надписи: «от Господа Бога». Но, наверное, Яков Федосов все же рассчитывал на интеллект и остроумие не только Бога, но и человека; он верил, что его шифрованное имя прочитают.

Вдумаемся: неведомый нам Яков Федосов страстно хочет оставить свой след. Ему невероятно важно, чтобы люди знали: этот крест вырезал именно он! Не Федор Иванов, не Михаил Андреев, а он, он, Яков Федосов! Это желание так сильно, что он идет на поступок, однозначно осуждаемый Церковью, рискует спасением души (а атеистов не было в те дни). Из XIV века словно бы раздается крик: да вот он я! Вот! Это вот я сделал! Я!

Позвольте безнадежному клерикалу верить: Господь захотел явить чудо, и крик достиг ушей потомков. Не ставши, разумеется, Богом, археолог стал орудием Провидения, и мы услышали этот крик Якова Федосова. Жаль, не удастся поговорить с ним (по крайней мере, на Земле).

Нет, но какое сильное желание выделиться, какой отчаянный, упрямый индивидуализм! Какое мощное осознание себя Мастером, Творцом, имеющим право требовать и властно требующим: «Люди! Послушайте меня!»

Средневековая норма однозначна: не возвеличивай себя — хотя бы попыткой оставить о себе память! Не гордись деянием! Твой талант, твои силы — ничто! Не ты поднялся над суетой и будничным стяжанием! Только Господь дал тебе то, чем ты воздвиг собор, совершил необычное!

Вот европейское Возрождение возвеличило фигуру Мастера, возвысило его над людьми, приблизило к Творцу. Это в эпоху Возрождения на место средневековых анонимов встали и Джотто, и Микеланджело, и да Винчи…

И Яков Федосов.

И мастер Петр, благодаря гению которого мы и по сей день любуемся Софией Новгородской.

Новгородская Реформация

Реформация в Европе началась в 8 часов утра 31 октября 1517 года. В этот день и час католический монах Мартин Лютер кинжалом прибил к дверям церкви города Виттенберга лист с 95 тезисами — возражениями против торговли индульгенциями.

Выгодная это была штука, индульгенция! Церковь объявляла себя «сокровищницей добрых дел», распорядительницей святости, которую привнесли в нее святые всех времен. Святые и подвижники молились, создавая некий резервуар святости… А церковные иерархи могли теперь торговать этой святостью по сходной цене. Супружеская неверность? Плати золотой, и свободен! Предумышленное убийство? Гм… Это уже сто золотых! Плати сто золотых — и нет греха, он отмыт святостью и подвижничеством других людей.

С борьбы против индульгенций началась Реформация. Лютер и его сторонники отрицали посредничество Церкви между человеком и Богом. Каждый одинаково может обратиться к Богу, независимо от своего церковного сана! Не нужна иерархия Церкви, не нужны изваяния и иконы, расшитые одежды и цветные витражи. Все это — лишнее!

Не все принимали учение Лютера и остальных деятелей Реформации; на добрых сто лет Европа оказалась ввергнута в религиозную войну протестантов и католиков — фактически в гражданскую войну. Официально концом Реформации считается 1648 год — время окончания Тридцатилетней войны в Германии; в ходе которой католики и протестанты разделили между собой эту огромную страну.

Считается, что православный мир не знал ничего похожего на Реформацию… Но и тут Новгород — исключение! Уже в XIV веке в Новгороде появилась ересь стригольников — сторонников дьякона Никиты и брадобрея (стригольника) Карпа. Одни считают название секты связанной с родом занятий этого Карпа, другие — с особым обрядом пострижения.

Стригольники отрицали церковную и монашескую иерархию, монашество, отвергали поклонение иконам, таинства причащения, крещения, покаяния. Обличая продажность Церкви и невежество священников, стригольники отстаивали право мирян на религиозную проповедь.

Даже казнь Карпа и Никиты в 1375 году не помешала ереси распространяться на многие районы Западной Руси.

Стригольники откровенно вырабатывали систему ценностей, весьма близкую ко многим ценностям европейской Реформации: четкая ориентация на независимую человеческую личность, отрицание церковного официоза.

Явные протестанты…

Не успели подавить ересь стригольников, как в 1471 году начался новый виток новгородских ересей… Иосиф Волоцкий уверял* что виноват в этих безобразиях киевский еврей Схария, который приехал в Новгород по торговым делам. Сообщается, что вербовку Схария вел вместе с пятью своими единоверцами, но кто были эти пятеро — служащие Схарии или другие купцы, неизвестно. Иосиф Волоцкий и пустил название этой ереси: «жидовствую-щие», приписывая им склонность к иудаизму.

Этот гадкий Схария «сумел обольстить… двух священников, Дионисия и Алексия; уверил их, что закон Моисеев есть единственный Божественный, что история Спасителя выдумана, что Христос еще не родился, что не надо поклоняться иконам и проч.» [159. С. 121]. Сей же «поп Алексий назвал себя Авраамом, жену свою Саррою и развратил… многих духовных и мирян».

Главная идея жидовствующих почему-то была очень далека от догматов иудаизма: отрицание обрядности и церковной иерархии, идея свободы воли человека, право человека на богообщение без посредничества Церкви…

Ярко выраженный протестантизм.

Ересь широко распространилась в Новгороде — ведь «Новгородские еретики соблюдали наружную пристойность, казались смиренными постниками, ревностными в исполнении всех обязанностей благочестия» [145. С. 122]. Соответственно еретиков стали считать людьми благочестивыми, если не святыми.

Но тут кончается распространение ереси в независимом новгородском государстве. Не успев захватить Новгород, Иван III приезжает в свое новое приобретение. Он совершенно очарован этими двумя, Дионисием и Алексием-Авраамом, и увозит обоих в Москву, делает их протоиереями находящихся в Кремле Успенского и Архангельского соборов: главнейших соборов страны, где покоился прах великих князей Московских.

«Алексий снискал особенную милость Государя, имел к нему свободный доступ, тайным своим учением прельстил не толко нескольких крупных духовных и государственных чинов, но убедил великого князя возвести в митрополиты — то есть во главу всей русской Церкви — из своих обращенных в ересь архимандрита Зосиму. А кроме того, обратил в ересь и Елену, невестку великого князя, вдову Иоанна Младого и мать возможного наследника престола, «внука благословенного» Дмитрия» [145. С. 123].

«При московском дворе… в моде были астрология и магия, вместе с соблазнами псевдонаучной ревизии всего старого, средневекового мировоззрения», это было «вольнодумство, соблазны просветительства и власть моды» [161. С. 497].

Действительно: «соблазн просветительства»… «Лицо, изуродованное интеллектом».

Ересь «открыл» новый новгородский архиепископ Геннадий. Собрав ворох доказательств, что тут действует секта, владыка Геннадий слал в Москву соответствующие документы, а сам продолжал расследование и обличение ереси. В конце концов в 1490 году был собран церковный Собор, но и тогда положение церковных иерархов оказалось очень непростым: ведь Собор возглавлял не кто-нибудь, а только что поставленный митрополит Зосима, сам жидовствующий.

Выслушав обвинительную речь Геннадия, Собор предлагал казнить еретиков. Действительно, ведь «сии отступники злословят Христа и Богоматерь, плюют на кресты, называют иконы болванами, грызут оные зубами, повергают в места нечистые, не верят ни Царству Небесному, ни воскресению мертвых и, безмолвствуя при усердных Христианах, дерзостно развращают слабых» [145. С. 123]. По тем временам не сносить бы им головы, этим жидов-ствующим.

Но великий князь Иван III почему-то настаивал на менее строгом наказании: на проклятии ереси и на заточении еретиков. Похоже, он сам склонялся к проповеди жидовствующих. Да и много было у них влиятельных сторонников: многие переписчики книг, многие священники, дьяки в приказах, епископы Федор Добрый и Евфимий Вислень, просветитель Федор Курицын.

После Собора 1490 года Зосима еще несколько лет плел сеть, пока не попался окончательно. В 1494 году великий князь велел ему тихо, не привлекая к себе внимания, уйти в монастырь.

Но и после этого ересь не умерла! В 1498 году жидов-ствующие даже чуть не захватили власть в Церкви — когда ставленник этой секты, Дмитрий, внук Ивана III, был венчан на царство. Но потом Иван III передумал, отдал престол все-таки сыну от Софьи Палеолог, Василию, а Дмитрия заточил в тюрьму, где несчастный юноша скоро умер.

Возможно, великий князь Иван III был так лоялен к жи-довствующим, что в Московии тоже не было церковного единства?

Ересь настяжателей… или ересь иосифлян?

В Европе XI–XIV веков священники первыми начали относиться к труду как к делу доблести и чести и тем подавали пример всему обществу.

На Руси в XV столетии появились люди, думавшие почти так же. Нестяжатели получили свое название потому, что выступали против «стяжания» Церковью земель и другого имущества. Мало того, что великие князья щедро одаривали Церковь и землями, и крепостными мужичками, и казной. Люди небедные, готовясь перейти в мир иной, жертвовали Церкви с тем, чтобы святые старцы отмолили их грехи.

Вообще-то православные пообразованее часто гордятся тем, что на Руси не было торговли индульгенциями — бумажками об отпущении грехов. Но чем лучше то, что делала официальная русская православная Церковь? Перед концом земного пути плати нам, человече. Мы помолимся, изольем на тебя накопленную нами благодать, и войдешь ты в Царствие Небесное… нашими молитвами. То есть молитвами толстого игумена спастись, пожалуй, трудновато, да зато у нас в земляной яме святой подвижник сидит. Так ты, грешник, плати давай отцу игумену, а уж отец игумен разъяснит подвижнику, за кого надо молиться и сколько.

Решительно не вижу, чем эта практика отличается от практики продаж индульгенций. Та же самая индульгенция, спасение чужим трудом, за деньги. Только разовая индульгенция.

Нестяжатели полагали, что каждый может спасти душу только личным трудом, персональным усилием и рук, и души. И что нет иных путей спасения. Лидер нестяжателей, Нил Сорский, основавший скит на реке Соре, завел у себя режим неустанного труда. А если к нему приходили за спасением души миряне, Нил накладывал на них послушание — трудиться или принуждал к покаянию. Личностному, самостоятельному покаянию, стоянию перед Богом. Это было дешево, но требовало затрат личного времени, душевных сил и труда.

Принятие идеи «молись и трудись, тогда спасешь душу» означало бы, что рядовой человек не передает кому-то свои проблемы, а решает их сам.

Протестантизм…

Сторонники официальной церкви называли себя иосифлянами по имени своего лидера, Иосифа Волоцкого (1439–1515). В своем монастыре Иосиф охотно принимал материальные дары и освобождал дарителей от бремени грехов молитвой братии. А монахам велел не трудиться и размышлять, а нести груз непонятной, зато и безответственной епитимьи. Общение с Иосифом Волоцким могло вылететь в копеечку, но зато не требовало ни усилий мысли, ни работы души, ни физического труда.

Верховным арбитром в богословских спорах, как заведено на Московии, стал великий князь Иван III. С одной стороны, Иосиф Волоцкий возглашал божественную природу царя, который только «естеством» подобен человеку, «властию же сана яко от Бога». Волоцкий призывал подчиняться великому князю и выполнять его волю, «как если бы Господу работали, а не человеку». Нил же Сорский неуважительно полагал, что у великого князя душа такая же, как и у всех людей, и спасать ее надо, как и всем остальным.

Но и в проповеди Нила Сорского было нечто ну очень полезное… Нил Сорский и другие нестяжатели ничего не имели против отнятия земель и другого имущества у монастырей и передачи их государству.

Это было так привлекательно, что Иван был готов уже поддержать нестяжателей на церковном Соборе 1503 года, — ведь в Германии многие князья тоже стали протестантами и присвоили себе церковные земли.

И тогда иосифляне двинулись на Москву. Не в переносном — в прямом смысле слова. При жесточайшем подчинении низших высшим в системе иосифлян им было не трудно собрать десятки тысяч людей, многие из которых даже не очень понимали, что происходит. Непрерывно анафемствуя и проклиная Ивана III, полчища иосифлян двигались к Москве, на церковный Собор.

Когда Иван III узнал об этом, он страшно разгневался. Зная характер великого князя Ивана, можно было не сомневаться — иосифлянам не сносить головы. Речь шла уже не об отнятии монастырей, о самой жизни тех, кто покусился изрыгнуть хулу на священную особу.

Но сам гнев обратился против пожилого уже князя. С Иваном случился «удар», а говоря современным языком — инсульт. Отнялась правая половина тела: правая рука, правая нога, правый глаз, правое ухо. Естественно, и сам Иван и его современники истолковали «удар» однозначно — как Божью кару. Царская длань, уже занесенная над иосифлянами, опустилась, не ударив.

Нестяжатели, конечно же, никуда не исчезли, но и выше уже не поднялись. Учение нестяжателей обсуада-лось на церковном Соборе 1531 года и было там осуждено — не стало больше у них высочайшего покровителя. С тех пор оно считалось еретическим.

Но вот если мы о ересях… В конце концов, не лично Господь Бог объявил ересью учение нестяжателей. Это сделали люди, и не самые лучшие люди. Сам Господь не явился в столпах пламени и в грохоте и не объявил громовым голосом, что Он Сам почитает за истину. И потому я позволю себе усомниться, что в этом споре еретиками были именно нестяжатели. Очень может быть, ересью было учение русских торговцев индульгенциями; удивительных московских христиан, поклонявшихся собственному царю. Может быть, пора говорить всерьез об «ереси иосифлян»?

Почему?!

Все это доказывет одно — в православном Новгороде шла активнейшая интеллектуальная жизнь. Самая активная во всем мире русского православия. Рождались и обсуждались идеи, шли открытые споры, складывались мнения, возникали согласия и разногласия.

В результате к XIV–XV векам Новгород сделался рассадником ересей для всей Руси и даже, пожалуй, для всего православного мира.

Почему именно здесь?! А потому, что Новгород был независим, никем не завоеван… и притом оставался обществом европейского типа. Здесь отдельный человек был и достаточно развит, чтобы мочь, и достаточно свободен, чтобы «сметь свое суждение иметь».

В XIV, XV, даже в XVI веках множество православных русских людей в Новгороде «почему-то» утрачивают средневековые черты самосознания. Они начинают осмысливать окружающее в категориях, для Средневековья совершенно не характерных; они пытаются утвердить другое мироощущение, другой образ жизни, иную концепцию человеческой жизни.

Если бы это движение оказалось масштабным не только в Новгороде, — на Руси произошел бы переворот, по смыслу и по масштабам похожий на немецкое или по крайней мере на польское Возрождение. Переворот не состоялся — потому что с конца XV века не существует независимого Новгорода.

Судьба «ереси» — православного протестантизма связана уже не с одним Новгородом, но в первую очередь с Московией… А вне Новгорода большинство русских людей оставались средневековыми типами по своему мироощущению. Этих людей, духовно живших в Средневековье, было настолько больше, что ни нестяжатели, ни стригольники, ни жидовствующие даже не устроили гражданской войны, смуты или хотя бы «бунта на коленях». Их просто задавили массой.

Кучка «русских Возрождения» не перешибла плетью обуха.

Наивные люди всерьез считают, что на Руси никогда не было инквизиции. В Новгороде не было — факт.[59] И в Польше тоже не было. Есть что-то в характере славян, не давшее работать у них инквизиционным трибуналам.

Но в Московии не раз с «еретиками» расправлялись зверски.

В 1504 году церковный Собор принял решение о беспощадном искоренении ересей. Еретики политически проиграли, а после Собора 1504 года началась отвратительная средневековая расправа. Еретиков сжигали в баньках и в клетках, заточали в каменные мешки, запарывали кнутами и топили… не хочется перечислять.

Трудно сказать, сколько людей было живьем сожжено, сколько «ввержено» в страшные монастырские тюрьмы. Называют цифры и в две тысячи погибших, и в пять тысяч. Все цифры примерные, конечно же. Кто и когда считал живых и мертвых на Московии? Это вам не Европа, не Новгород.

Глава 7

Дороги, монеты и немцы

Все, что могла дать Европа Новгороду — он стал неравноправным членом Ганзы.

Л. Н. Гумилев

Немцы о Руси

Очень часто Древнюю Русь представляют такой же отделенной от остального мира, как коллапсированную, замкнутую саму на себя Московию. Это не так… Не только Новгород — очень многие земли и города Руси вели оживленную торговлю с Европой… Вернее будет сказать — с остальной Европой.

Через Богемию-Чехию и Польшу, через Галич и Львов шла торговля с Германией. Раффенфельштадское таможенное установление 906 года содержит упоминание о русских купцах.

Ратисборн в XI и XII веках — основная точка торговли с Германией. Здесь была особая корпорация купцов, торговавших с Русью — «рузарии».

Летописец Титмар из Мариенбурга (975–1018) подчеркивал богатство Руси и ее торговые обороты.

Каноник Адам из Бремена в книге «История гамбургской епархии» называл Киев соперником Константинополя и украшением христианского мира.

«Анналы» Ламберта Херсфельда написаны около 1077 года — мною сведений о Руси, и в самых лучших тонах.

В 1229 году подписан торговый договор между Смоленском и немецкими городами: Бременом, Дортмундом, Гронингеном, Сестом, Мюнстером, Любеком и Ригой.

Немецкие купцы часто приезжали в Смоленск, некоторые жили в нем постоянно. У них была своя церковь Святой Девы в Смоленске.

Впрочем, Русь знали не только в Германии — во французской поэзии XI–XII веков часто упоминаются Русь и русские.[60]

Новгородские мореплаватели

Германия начиналась совсем рядом с владениями Новгорода. Ливонский орден граничил с владениями Новгорода на западе. Напомню еще, что Ревель-Таллин, Рига и Дерпт были в то время не латышскими и не эстонскими, а немецкими городами! Историческая Германия граничила с Новгородом. Новгородские купцы активно торговали с немецкими купцами Риги, Ревеля и Дерпта. В Новгороде была корпорация купцов, торговавших со Щецином, новгородцы часто посещали Волин.

Но кроме того — новгородцы были активнейшими мореплавателями. У них был флот в сотни вымпелов, и эти «вымпелы» были ничем не хуже, чем корабли датчан или шведов.

Новгородцы не только ждали к себе купцов-гостей; они сами регулярно плавали по морю в Данию, в Любек и в Шлезвиг. В XII веке они основали колонию на острове Готланд, в главном городе Висбю; там стояла новгородская церковь.

В новгородских летописях упоминается, что в 1131 году на обратном пути из Дании погибло семь торговых судов с командой и фузом.

В 1157 году шведский король Свейн III захватил много русских кораблей и разделил весь товар, имевшийся на них, между своими солдатами.

В 1187 году император Священной Римской империи германской нации Фридрих II даровал равные права на торговлю в Любеке голландцам и русским.

Сукно из бельгийского города Ипра высоко ценилось в Новгороде, и привозили его сами новгородцы.

Сигтунские ворота

Впрочем, новгородцы отнюдь не брезговали и морским разбоем, — порукой чему хотя бы сделанные в Бремене ворота храма Софии Новгородской. История, прямо скажем, разбойничья, вполне в духе эпохи викингов. Потому что вообще-то сначала ворота сперли у Бремена жители шведского города Сигтуна. Новгородцы в свою очередь планировали разграбить шведский город Сигтуну, — как раз для того, чтобы в свою очередь тоже спереть эти ворота.

Но оказалось, что ворота уже похищены эстами и эсты уже возвращаются с ними домой…

Новгородцам, естественно, «пришлось» отнимать ворота именно у эстов, и вот они, эти немецкие ворота, красуются в храме Софии, вызывая удивление, даже раздражение своей совершеннейшей чужеродностью всей остальной архитектуре этого чудесного белокаменного храма.

Ушкуйники

Если уж мы о разбоях… Новгородские ушкуйники появились в 1320-х годах и оставили о своих торгово-раз-бойничьих экспедициях примерно такую же память, как и варяги и норманны. Иногда отряды снаряжались боярами, и тогда военачальники должны были вернуть им занятые деньги.

Ушкуйники это от слова «ушкуй» — речное парусно-весельное судно; двигались они по рекам, проникая в бассейн Волги и Камы. В 1360 году ушкуйники захватили город Жукотин на Каме. В 1366-м — Нижний Новгород, перебив там татарских и армянских (и, что греха таить, — и часть русских) купцов. В 1371 году напали на Кострому и Ярославль. В 1375 году разбили войско костромичей, захватили Кострому, Нижний Новгород и доплыли до Астрахани, где наконец были разбиты татарами.

В середине XIV века ушкуйники открыли и тоже, естественно, ограбили Великую Биармию — на территории современной Перми.

Походы ушкуйников прекратились в начале XV века — после усиления Москвы.

Кое-что о народном фольклоре

По фольклору можно уверенно судить, о чем и как думает народ, что он считает важным в жизни и кто вызывает у народа приязнь и восхищение. Скажем, есть у англичан сказка, в которой некая девушка приходит в избушку к трем медведям… Как и русская Машенька, англичанка все сьела и переломала, но кончается сказка иначе: медведи вызывают полисмена… Право же, этот сюжетный ход заставляет задуматься.

Если же сравнить новгородские былины с киевскими, оснований для задумчивости существенно прибавляется.

Ведь главным героем былин, родившихся в Киеве, становится так называемый богатырь… То есть здоровенная дубина, главные достоинства которого — мышечная масса да готовность хвататься за меч по любому подходящему поводу.

По страницам летописей разгуливают Ильюша Муромец или Алеша Попович — здоровенные дебиловатые типы, которые то пьянствуют в компании Владимира Красное Солнышко, то кого-нибудь «мочат» — то Соловья-разбойника, то Жидовина, то еще какое-нибудь «чудище поганое».

Есть, конечно, и в новгородском эпосе свой разбойничек — Васька Буслаев. Но в отличие от глубоко идейного Муромца Буслаев — откровенный деклассированный элемент, и его разбои совершенно лишены смысла защиты Отечества. Васька не верит «ни в сон, ни в чох», а разве что в свою банду-дружину, состоящую из таких же пропащих. Васька бьет и калечит кого попало, включая и «мужиков новгородских», причем откровенно из любви к искусству, наслаждаясь собственной силушкой, упивась безнаказанностью.

Видимо, Буслаев имеет некий прототип — в новгородских летописях упоминаются события 1267, 1299 годов, когда во время пожара «коромольники» и «злии человецы» «грабиша торг», или даже «горшее зло сотвориша:…над товаром сторожа убиша».

Жаль сторожа, но летопись, по крайней мере, дает нелицеприятную оценку такого рода действиям. В киевских же летописях главное, чтобы «мочили» не своих.

Но вот другой, куда более интересный герой новгородского фольклора — предприниматель и специалист. Тот, кто силой таланта и силой духа добивается богатства.

В XIX веке, сочиняя оперу «Садко», Н. А. Римский-Корсаков делает своего героя тоже богатырем… Видимо, считая «богатырскую силушку» чем-то совершенно неотъемлемым от культурного героя Древней Руси. И напрасно…

В новгородской былине Садко вовсе не отличается особым телесным могуществом. Он отличается силой и гибкостью мысли, умением хорошо играть на гуслях, личным обаянием, обширными знаниями. Садко отличается от Ильи Муромца так же, как интеллигентный, умный Одиссей Лаэртид от тупого здоровяка Геракла.

Известны два близких, но все же различных сюжета былины о Садко.

Садко — нищий гусляр, который спорит с купцами и призывает на помощь морского царя. С морским царем Садко ведет умные беседы, играет ему на гуслях и с его помощью выигрывает у купцов их лавки и делается богатым.

Садко спорит с купцами о том, кто богаче; этот спор оканчивается поражением Садко. Садко уходит в странствия, путешествует по разным странам — и эти страны описываются с большим знанием дела. В конце концов Садко спускается в подводное царство, к морскому царю. Он чарует морского царя своим пением, царь отпускает Садко, и он возвращается в Новгород.

Возможно, Садко — это исторический персонаж. В новгородских летописях упоминается некий Сътко Сытинец, который в 1167 году построил в Новгороде церковь Бориса и Глеба.

Но имел фольклорный Садко исторический прототип или нет — все равно в былине речь идет о совершенно иных людях и событиях.

И Садко — совсем не «охранитель земли Русской», не «радетель за други своя», а вполне даже эгоистический тип, устраивающий в первую очередь свою личную судьбу. В том числе отнимая лавки у купцов.

Садко действует в мире совершенно городском, коммерческом, торговом, предпринимательском.

Для Садко море — такое же естественное место действия, как для Ильи Муромца — сосновый лес или ковыльная степь.

Море, плавание по морю так же естественны для него, как для Ивана-дурака более поздних московитских сказок — пешее путешествие.

Одно из самых сильных мест любого фольклора — посещение царства мертвых и возвращение оттуда. У греков и итальянцев «тот свет» — огромная пещера, у континентальных московитов — некое место, в которое можно прийти посуху, а Кощей Бессмертный, царь этого недоброго места — вполне сухопутное существо.

У новгородцев же царство мертвых — дно моря, где утонувшим обеспечено тесное общение с морским царем и прочими морскими чудами. Царь царства мертвых для них — это морское создание, эдакий Посейдон Балтики.

Впрочем, в потустороннее царство новгородцы попадали и при жизни. В Средневековье ад и рай мыслились в пределах географического пространства: их тоже можно было посетить. Проникновение в ад или в рай — это путешествие, перемещение в пространстве. Данте Али-гьери совершил в ад, чистилище и рай необычное, но путешествие. Напомню только, что в ад Данте полез вслед за Вергилием — в пещеру.

А вот новгородский архиепископ Василий Калика в своем послании к тверскому епископу Феодору Доброму приводит примеры, когда новгородские мореплаватели попадали в ад или, скитаясь по морям, вдруг приплывали к острову, который оказывался раем.

Видимо, в эти истории верил и сам владыка — иначе с чего бы это стал делиться со своим тверским коллегой. Можно представить, сколько таких историй ходило по Древнему Новгороду, сколько их рассказывали на рынках, торжищах и в тени храмов, в кабаках и при дружеских беседах в усадьбах.

Море было очень актуально для новгородца, привычный и интересный ландшафт.

Ганза

Новгородская республика XI–XV веков очень похожа на города-республики Италии: Венецию, Геную, Флоренцию. И конечно же, на города-республики Ганзейского союза: Любек, Гамбург, Штральзунд.

И вообще Новгород входил в Ганзу — союз торговых городов Европы.

Ганза — преемница союзов немецких купцов, сложившихся на острове Готланд, в городе Висбю.

Во второй половине XIII века — это сравнительно скромный союз Любека, Гамбурга и Штральзунда. Окончательно оформилась Ганза в 1370 году, после войны союза с Данией. По Штральзундскому миру Ганза подтверждала все свои привилегии, свободу торговли в Дании, передачу Ганзе четырех городов на берегах пролива Зунд и даже обязательство Дании не избирать короля без согласия Ганзы.

В конце XIV века Ганзейский союз (от средненемецкого Hanse — союз, товарищество) включал больше сотни городов, в том числе Дерпт, Ригу, Ревель и владел монополией на торговлю в масштабах Европы. Столицей Ганзы был город Любек: основной перевалочный пункт на сухопутном и речном пути из бассейна Балтики в Северное море. В нем собирались съезды Ганзы. Любек решал споры между членами Ганзы, решал, будет ли Ганза воевать и какие города выступят с войском.

Основой торговли и финансовых операций Ганзы были конторы в Брюгге (Фландрия), Лондоне, Бергене (Норвегия), Венеции, Новгороде. Новгород лежал в начале торговых путей, связывающих Балтику с Черным и Каспийским морями, Восточную Европу с Западной. Новгород стал очень важным, непременным членом Ганзы, одним из основных ганзейских городов. Именно Ганза определяла движение товаров и сырья по всей Европе, посредничая между всеми центрами ремесла и торговли.

Италия поставляла шелк, ткани, Фландрия, Англия и Северная Германия — сукна, Южная Германия, Англия и Скандинавия — металлы, Северная Германия и запад Франции — соль, Швеция — медь, Норвегия — рыбу. Из стран Восточной Европы везли в основном воск, мед и пушнину.

Центральное место в Ганзе занимали немецкие города, главными были немецкие купцы — посредники и монополисты. Это, с одной стороны, устраивало всех — ведь немцы способствовали развитию промышленности, специализации отдельных земель. Но, с другой стороны, всевластие Ганзы затрудняло развитие местного купечества, в том числе фламандского и английского.

Ганза и отошла на второй план и начала тихо хиреть в XVI веке, когда во многих странах Европы поднялось свое купечество (формально Ганзейский союз прожил до 1669 года). К середине XVI века Ганза уступила место французским, английским и голландским купцам. В 1598 году ганзейцы лишены всех привилегий в Англии. Впрочем, это произошло уже после гибели Древнего Новгорода.

Уже в XII веке в Новгороде появился Готский двор — основали его купцы с острова Висбю, предшественники Ганзы. С конца XII века в Новгороде находился Немецкий двор и посольство Ганзы. Этот двор имеет гораздо большее значение, чем смоленский, псковский, тверской, половецкий — то есть дворы и представительства других приезжих купцов.

Политика Ганзы во всех странах была проста: монополия немцев на торговлю с Новгородом (не членам Ганзы запрещалось учить русский язык и давать русским ссуды) и поддержание высоких цен на свои товары.

В ответ русские купцы создавали свои артели для установления цен. Немцы пытались вытеснить новогородцев с Балтики, ликвидировать их морскую торговлю. Но то же самое они пытались сделать и во Фландрии, и в Англии (английских купцов Ганза давила несравненно жестче, чем русских). Морскую же торговлю Новгорода уничтожили вовсе не немцы, а московитский великий князь Иван III.

Новгород был не неравноправным, а своеобразным, самобытным членом Ганзы… как и почти каждый из ганзейских городов. Так же, как Лондон например.

А русских купцов немцы считали очень честными и надежными. Действовал закон, что даже проторговавшийся русский купец не мог быть арестован ни в этом, ни в других городах Ганзы. Финансово несостоятельного купца отправляли в Новгород, чтобы он мог отдать долги.

По отношению к купцам английским или шведским таких правил немцы не заводили. Привилегия русским, однако.

Глава 8

Господин Великий Новгород

…Должно же быть на свете

хотя бы одно очень странное место?!

Льюис Иэролл

Кое-что о печатях

Время сохранило очень мало подлинных документов Древнего Новгорода. От X и XI веков нет ни одного — только более поздние копии. От XII века дошло два документа и шесть копий. С каждым веком документов все болше и больше, но все это — малая толика того, что было.

О бедности по части документов позаботилось время, позаботились многочисленные пожары: документы, хранившиеся в частных домах, поедали мыши, они сгорали в пожарах.

Но в самой большой степени о нашей бедности позаботились власти Московии, завоевавшей Новгород Великий.

Особенно заботливым человеком по этой части был самый русский, самый православный царь Московии Иван IV, которого современники называли «Грозным». Этот царь просто маниакально ненавидел самую идею самой что ни на есть убогой и ограниченной демократии. Новгород он тоже, естественно, лютой ненавистью ненавидел и очень не любил всех документов, связанных с его историей.

До XVI века на Ярославовом городище, в княжеской резиденции, хранился огромный архив Новгорода Великого. Независимого Новгорода уже нет, но архив имел шансы сохраниться. Естественно, Иван Грозный не мог допустить таких ужасов. В 1570 году он захватил Новгород и, среди множества других преступлений, велел уничтожить архив. Документы выбросили прямо в снег, где они очень быстро и сгнили. Остались только свинцовые печати, которые в те времена не накладывались на подпись, а прикреплялись к документам.[61]

В конце XVIII века в этом месте прокопали канал, а земля, вынутая при копке, образовала насыпи по обоим его берегам. Множество свинцовых печатей хранит эта земля! Каждый год великое множество печатей можно собрать после разлива Волхова и даже после сильных дождей. Конечно, и это малая толика былого изобилия, — большая часть печатей давным-давно смыта в реку и потеряна навсегда. Но и то, что собрано, дает пищу для размышлений и выводов. Документов X–XI веков уцелело всего восемь? А печатей того же времени — больше двухсот! Значит, к 1570 году в архиве хранилось по меньшей мере столько же документов того времени. Скажем еще раз горячее спасибо православному русскому царю с истинно народным именем и попробуем понять — о чем же говорят нам эти печати, собранные после разливов.

Казалось бы — ну о чем может рассказать свинцовая печать без документа? Но ведь сама по себе печать свидетельствует о власти. Чья печать — тот и имел право прикладывать ее к документу. В XII–XIII веке большая часть новгородских печатей принадлежит князю. Значит, именно князь ставил ее на документы, получал деньги за привешенную к документу печать.

С конца XIII века рядом с княжескими печатями появляются печати посадников, наместников архиепископа, тысяцких, купеческих старост. Значит, именно в это время значительная часть полномочий власти перешла от князя к выборным, так сказать, демократическим органам власти.

Вплоть до XV века самые важные документы по-прежнему снабжаются княжескими печатями, но с XV столетия княжеская печать почти не встречается. На смену княжеской печати приходят многочисленные печати «Великого Новгорода», которыми распоряжались тысяцкие и посадники.

В XV веке князья требуют: «А печати быть князей великих, а печати Великого Новгорода не быть». Это отражает торг Новгорода Великого с князьями, переход власти от князей к городу.

Грамоты Ярослава

Еще в 1017 году Ярослав Мудрый даровал Новгороду особые грамоты за помощь новгородцев в завоевании Киева. За свою помощь новгородцы попросили вольности — и получили ее.

Москали так ненавидели эти грамоты, данные Ярославом, что в XV веке, завоевав Новгород, не только уничтожили сами грамоты, но и вымарали из летописей всякое упоминание о них.

Из своих летописей, конечно. До летописей в Великом княжестве Литовском, в Польше и в Скандинавии руки у них были коротки.

После смерти конунга Ярицлейва (Ярослава Мудрого, если угодно) в 1054 году его колоссальная держава была разделена между пятью сыновьями. Установилась сложная система наследования, о которой — в следующей части.

Во всех областях Руси политический строй был «сочетанием двух начал: монархического в лице князя, и демократического в лице веча» [124. С. 7]. В Новгороде, как и во всех остальных землях Руси, князь получал власть по наследству или по завещанию. Разница в том, что в Новгороде каждый новый князь после избрания клялся на грамотах Ярослава не нарушать вольностей Новгорода и только тогда мог приступить к исполнению своих обязанностей. Вечевой строй Новгорода был защищен законами и обычаями. А в Средневековье обычай был даже сильнее закона.

Кроме того, новгородцы после Ярослава сразу научились ловить рыбку в мутной воде политической неустойчивости. Киевские князья сколько угодно могли считать Новгород своей вотчиной и считать себя вправе посылать туда князьями своих сыновей… Но раздоры и междоусобицы внутри княжеского рода Рюриковичей позволяют новгородцам искать себе князя, который им «люб».

В 1095 году они приглашают на княжение Мстислава, сына знаменитого Владимира Мономаха. Через несколько лет великий князь Киевский Святополк II договаривается с Мономахом: пусть Мстислав перейдет в другое княжество, а в Новгороде сядет сын Святополка!

Князья договариваются между собой, но у новгородцев свое мнение. В 1102 году они посылают посольство в Киев; едет и законный новгородский князь Мстислав. «Вот, князь, мы присланы к тебе, и вот что нам велено сказать: не хотим Святополка ни сына его; если у сына твоего две головы, то пошли его в Новгород».

Святополк спорил с ними до хрипоты, но не переспорил, а силу применить не захотел или не решился. Послы остались при своем и ушли в Новгород вместе с «любым» им князем Мстиславом.

Вот оставлять ли на престоле сына Мстислава, Всеволода, новгородцы сомневались. Вмешался дедушка Всеволода, по заслугам знаменитый и могущественный Владимир Мономах: в 1117–1118 годах он «посадил на новгородский стол» внучка Всеволода, а новгородских бояр привел к присяге силой оружия. Некоторых он даже арестовывал и держал в сыром темном погребе, чтобы одумались и прониклись.

Как видно, жалованные грамоты Ярослава все же можно было нарушить… Хотя бы! Мономах ведь не был новгородским князем, не приносил клятвы на грамотах… формально закон нарушен не был: Мономах действовал, как завоеватель.[62]

Переворот в пользу веча

С одной стороны, выгодное дельце — быть внучком знаменитого дедушки: если что, дедушка решит твои проблемы.

С другой стороны, ненадежно — решение зависит опять же не от тебя, а от дедушки.

Вот умер Владимир Мономах (1132 год) — и новгородцы сразу припомнили «нелюбому» князю Всеволоду и кто в доме хозяин, и свое унижение 1118 года. В 1136 году новгородцы восстали, арестовали Всеволода и «всадиша в епископль двор с женою и с детьми и с тещею и стережаху день и нощ с оружием, 30 мужь на день».

Два месяца томили Всеволода под арестом — отлились ему слезы новгородцев 28-летней давности. Всеволод отрекся от княжения, и его выпустили со всей семьей. Опального князя подобрал Псков, но новгородским князем он перестал быть навсегда.

Фактически в 1136 году произошла революция, окончательно установившая вечевой строй в Новгороде. В те времена жили недолго, но новгородский боярин, в молодости участвовавший в посольстве 1102 года, стариком вполне мог увидеть конец этой почти бескровной революции: от отказа принять сына Святополка II до свержения внука Владимира Мономаха.

С 1136 года Новгородом правило вече, а князь с новгородским вече заключал договор (как называли его на Руси — ряд). К сожалению, грамоты Ярослава, его «устав» полностью не сохранился. Но сохранились несколько «рядов» Новгорода с князем.

Князь был необходим как глава войска, но роль князя в государстве была служебная, и условия службы князя Новгороду оговаривались жестко и строго: столько-то покосов для лошадей княжеской дружины, такое-то количество хлеба и мяса для прокорма. Столько-то платить оружейникам за починку кольчуги или за новый меч.

Так же жестко оговаривалось, что князь не должен вторгаться в дела управления: не должен ставить своих людей в администрации, не раздавать земель (ведь они не княжеские, они новгородские), не судить подданных Новгорода, «а самосуда не замышляти».

Договор требовал, чтобы князь не препятствовал торговле Новгорода с другими государствами, не нарушал границ и не создавал проблем с соседями… Даже чтобы князь сам не объявлял войны, не начинал походов и не заключал мира.

«А коли будет Новугороду размирье с немцы, или с Литвою, или иной землею, пособляти ти, княже, по Новегороде без хитрости: а без новгородского ти слова, княже, войны не замышляти».

В 1266 году князь Ярослав хотел идти войной на Псков, «новгородцы же возбраниша ему», и князь «отослал полки назад».

Новгородцы даже принимали меры, чтобы князь и его дружина не сделались слишком уж влиятельной силой новгородского общества. Князь должен был жить за чертой города, в Городище. Он не должен был принимать к себе новгородцев в дружинники или в зависимые люди, приобретать любую собственность: «…а тебе, княже, ни твоей княгине, ни твоим боярам, ни твоим дворянам сел не держати, ни купити ни даром принимати по всей волости Новгородской».

К князю обращались «государь», а не «господин». Господин Великий Новгород не имел в его лице конкурента.

Если князь нарушал вольности, нарушал «ряд», переставал нравиться новгородцам, они поступали очень просто: открывали городские ворота и сообщали, что «перед князем путь чист».

В 1212 году новгородцы «показаша путь» князю Всеволоду, заявив: «не хочем тебе, пойди, камо хочеши».

В 1230 году так же поступили с князем Ростиславом: «…ты пойди прочь, а мы себе князя промыслим».

И в 1270 году князь Ярослав Ярославич «пошел из города поневоли». А попробовал бы он не пойти, когда было сказано: «Княже! Поеде проче, не хотим тебе, али идем весь Новгрод прогонит тебе».

Бывало и обратное — князь хочет уйти, его удерживают.

В 1269 году князь Ярослав остановил Тевтонский орден под Раковором-Раквере и собирался уехать из Новгорода: дело сделано. Новгородцы же клянялись ему со словами: «Княже! От нас не езди; бо еще не добре… умирилися с немцами».

Князя Александра Невского между 1240 и 1242 годами новгородцы выгнали, как человека «захватчивого» и «высокомерного». Потом позвали обратно, а он долго ломался, не хотел возвращаться.

Бывало, что князь отказывался от предложения новгродцев занять их престол или сам уходил с престола — как князь Святослав Ростиславич в 1169 году узнал, что собирается вече против него, и сказал: «…не хощу у вас княжити».

Но куда чаще Новгород отказывал князю.

Всего же с 1095 по 1304 год князей сменили 58 раз. Многие князья сидели по два раза на новгородском столе, а рекорд побил Александр Невский: перед ним ворота открывали трижды. Всего же княжило в Новгороде за эти годы сорок человек.

Последние полтора века

С 1304 года Новгород признает верховенство московских князей. Князья эти никогда не жили в Новгороде, но присылали своих наместников. Эти наместники тоже жили на Городище, вне Новгорода. Они тоже клялись на Уставе Ярослава и целовали крест на том, чтобы «держати Новгород по старине, по пошлине, без обиды» и соблюдать все установленные древние обычаи.

Если Новгород ссорился с великим князем Владимирским, то наместник князя съезжал с Городища. Фактически в последние полтора года новгородской вольности в Новгороде не было ни князя, ни княжеской дружины.

Но если даже князя в Новгороде и не было, город вовсе не проваливался сквозь землю! Вече выбирало посадника, и он вел управление и суд; выбирало тысяцкого, который возглавлял ополчение в случае войны, выполнял полицейские функции в дни мира. В принципе Новгород вполне мог существовать и без князей.

Основой гражданственности новгородцев с XI века[63] становится преданность не феодалу, не отвлеченной идее, а городской общине — Господину Великому Новгороду. Общество в Новгороде Великом было важнее государства, и в летописях общественные события, вплоть до изменения цен на соль или на пеньку, отмечались вместе с решениями князей, с войнами и договорами между государствами.

Кое-что о демократии

Итак, демократия? Да… Но надо уточнить, что понимается под «демократией». Слишком часто дело представлют так, что все мужское население Новгорода сходилось на вечевую площадь. Мол, в одном месте собирались 10 тысяч человек и решали все вопросы демократически. Малограмотный Фоменко ехидничает по этому поводу: мол, нигде не найден «замощенный и утоптанный участок», на котором могли бы собираться такие толпы народу.

Но тут давайте уточним два важнейших фактора.

Первый — это численность населения в Новгороде. Определяют ее по-разному — от 10 до 20 тысяч человек. Это — всего населения, включая мальчика Онфима, женщин, дряхлых старцев, алкоголиков и рабов. Численность дееспособных мужчин обычно определяют в 15–20 % всего населения. Получается — от полутора до четырех тысяч человек.

Для сравнения: число граждан Афинской Архе составляло в разные периоды от 10 до 40 тысяч. Это — не всего населения; в Афинах жило до миллиона человек. В большинстве республик-полисов Древней Греции население было поменьше — от пяти до восьми тысяч взрослых мужчин-граждан. То есть полисы Древней Греции были многолюднее Древнего Новгорода: все же Греция — это юг, там тепло.

Второй фактор — это эффективность самой демократии.

Афинские граждане выбирали своих должностных лиц здесь же, на площади; в точности как новгородцы — посадника и тысяцкого. Такая система хороша, когда все по-соседски знают друг друга и тех, кого выбирают. Но оказалось -10 и тем более 20 тысяч граждан — это слишком много для непосредственной демократии; не все собравшиеся на площади так уж хорошо знакомы. На афинской площади для народных собраний появились люди, название которых сохранилось до наших дней без изменения, — «демагоги». Слово это происходит от «демос» — народ и «гогос» — говорить, заговаривать. Заговаривающие народ.

Если люди плохо знают друг друга и избираемых — их не очень сложно «заговорить». Демагоги могли представить ангела чертом и черта ангелом, убедить выбрать на должность совершенно непригодных к исполнению обязанностей людей. Или провалить на выборах самого подходящего кандидата. И демократия «буксовала».

В Риме число граждан быстро достигло десятков… сотен тысяч… и ни о какой реальной демократии в масштабах всего Рима уже не могло быть и речи. В муниципалитетах, где тысячи людей выбирали городское начальство, — все в порядке. А вот громадным государством начали править все же представители могущественных родов… А потом потребовались диктаторы, их сменили императоры…

Политический строй европейских торговых и ремесленных городов типа Венеции, Флоренции или Генуи чаще всего называют демократией… Но это была совсем другая демократия, чем в Афинах. Правящая верхушка города была довольно малочисленной, буквально сотни взрослых мужчин. В руках этой верхушки сосредоточивались основные богатства города, и именно эта верхушка собиралась в ратуше или на ратушной площади, принимала основные решения по управлению городом, выбирала начальство. Так управлялись большие и богатые города, с которыми связаны успехи Возрождения в Италии, во Франции.

Управление городом в Германии, в Польше, в Великом княжестве Литовском и Русском регулировало Магдебургское право. Но эти города обычно были меньше итальянских… А кроме того, и Магдебургское право предусматривало: выбирают и могут быть выбраны или владельцы домов, или люди, вносящие крупный денежный залог. Хочешь демократии? Плати!

Примерно такой же была и структура Новгорода. Летопись размещает вече у Никольского собора, где на вечевой площади умещалось не более 400–500 человек, — очевидно, преимущественно крупных землевладельцев. Немецкий источник 1335 года свидетельствует даже, что новгородское вече называлось «тремястами золотыми поясами».

Новгородское вече было вовсе не десятитысячной буйной толпой, а узкосословным органом, демократией для избранных.

Впрочем, таково было только главное городское вече. А ведь были и кончанские веча — на каждом конце свое. «Концы», «сотни» и «улицы» выбирали своих представителей для участия в более важных вечах. На кончанском вече в каждом конце присутствовали представители от «сотенных», на главном городском вече у Никольского собора — от кончанских.

Получается — Древний Новгород был даже более демократическим государством, нежели Флоренция и Генуя! В итальянских республиках участие «низших» в управлении вообще не предусматривалось…

Более того… Новгородцы сделали шаг в развитии демократии вообще. Многие века препятствием для ее развития было именно изобилие людей. Где, на какой площади могут сойтись сотни тысяч и миллионы людей? Ни на какой. Значит, непосредственная демократия развиваться уже не может. До изобретения института представителей демократия и не развивалась. Вот когда во Франции XIV века появилась идея представительской демократии — тут начал рождаться парламентаризм, совсем новые формы управления государством.

Представительство низших веч на собрании высших — это, конечно, еще не представительская демократия. Но уже шаг именно в эту сторону… И еще это признак того, что новгородцы думали тан же, как и все остальные европейцы. В ту же сторону.[64]

Изъяны демократии

Даже серьезные историки писали порой невероятные вещи о новгородском вече: пока верили в эту многолюдную буйную толпу в 10 тысяч человек. В. О. Ключевский полагал, что «на вече по самому своему составу не могло быть ни правильного обсуждения вопроса, ни правильного голосования. Решение составлялось на глаз, лучше сказать на слух, скорее по силе криков, чем по большинству голосов».

В источниках часто упоминается, что на вече возникал крик, ссоры, даже драки. Историки делали вывод, что «осилившая сторона и признавалась большинством». Но свойственно ли это только вечу, а если вечу — то одному ли новгородскому? Есть много упоминаний и о том, как ссорились, обзывались, ругались, даже дрались бояре в боярской думе — уже в XVII веке. Есть описания побоищ между сторонниками разных партий в итальянских городах XII–XV веков.

Наверное, уж таковы были нравы эпохи: люди искренне считали, что сила, крик, мордобой — вполне внятные и, уж конечно, вполне приличные аргументы в споре о налогах, условиях заключения мира и даже о сущности Бога.

Такие нравы, преподнесение своего мнения с позиции силы характерны не только для демократии. Царь Московии Алексей Михайлович как-то вышиб из думы не кого-нибудь, а своего тестя, Милославского. Царский тесть сказал что-то, по мнению царя, неправильное — и пострадал: царь побил кулаками престарелого боярина и буквально пинками выбросил его из палаты, где шло заседание думы.

Вероятно, нечто подобное происходило порой и на новгородском вече: только его участники вряд ли давали себя покорно побить. Ведь демократия — это самостоятельное решение проблем без авторитета Бога, царя или начальства. Человек в демократии действует сам по себе… Сопротивлялись? Отвечали? Вот и драка…

Порой на мосту через Волхов сталкивались люди, пришедшие на разные веча: кончанские. Очень часто такие стычки использовались историками для протаскивания «классовой» сущности веча: якобы на Софийской и Торговой стороне собирались веча «богатых» и «бедных».

Про имущественное положение драчунов источники ничего не пишут, это выдумка историков, попытка натянуть факты на уже существующую схему. И речь вовсе не о разделении одного общего веча на враждующие партии: такие партии никогда не оказались бы на разных сторонах Волхова.

Но порой кончанские веча и впрямь устривали между собой побоища на грани гражданской войны. В 1418 году на Торговой и Софийской стороне стояли вооруженные, началась перестрелка из луков, а люди в латах начали сталкиваться на мосту.

В общем, пошли друг на друга, «аки на рать», словно на внешнего врага. Появились уже первые убитые и раненые, когда владыка Симеон услышал о «рати промеже своими детьми», «испусти слезы из очие» и велел духовенству облечься в ризы и идти крестным ходом на мост через Волхов с образами Богородицы. Он встал на мосту и начал крестом и образами благословлять обе стороны. Только тогда посадник и народ опомнились, поклонились кресту и владыке и разошлись. После этого «бысть тишина в городе».

Правительство. Повседневное управление

Вече было высшим государственным органом Господина Великого Новгорода. Оно приглашало, контролировало и выгоняло князя. Оно назначало, сменяло и судило посадника и тысяцкого. Оно решало вопросы войны и мира.

Вече строило церкви и отдавало государственные земли навсегда или «в кормление» частным лицам, князьям и церкви. Вече выбирало архиепископа. Вече судило любого новгородского гражданина за все преступления, за которые осужденный мог быть казнен, лишиться имущества или быть изгнан из города.

У веча была своя вечевая изба (то есть канцелярия) с «вечным дьяком», который записывал решения и скреплял их печатями Господина Великого Новгорода.

Но созывалось вече без регулярности. И посадник, и вообще любой человек могли зазвонить в вечевой колокол: была бы необходимость.

Между созывами веча правил Совет господ: правительство Господина Великого Новгорода. В Совет входили тысяцкий, посадник, «старые» — то есть прежние посадник и тысяцкий, кончанские и сотские старосты.

Тысяцкий «управлял разные торговые дела» и вершил «торговый суд» вместе с коллегией из трех старост от «житьих людей» и двух старост от купцов.

Для исполнения решений судов и приказов администрации было до сотни приставов, подвойских, позовников, изветников, бирючей… Младшей администрации и исполнителей.

Главный вопрос внешней политики. Война и мир

Важнейшим вопросом для Новгорода было налаживание международных отношений, отстаивание своих интересов, том числе и путем ведения войны.

Война с соседями — быт Новгорода (как и любого государства того времени). С 1142 по 1446 год, то есть за 304 года, Новгород воевал 26 раз со Швецией, 5 — с Норвегией, 14 — с Литвой, 11 — с Ливонским орденом. С Москвой он воевал 24 раза.

При всей важности князя и его дружины, Новгород вполне мог воевать и сам, без князей. Победы Александра Невского в 1240–1242 годах часто трактуют как победу отборной княжеской дружины. Мол, князь защитил и спас Новгород… Не может быть более серьезной ошибки!

Дружина Александра (две-три тысячи конных) была лишь небольшой частью новгородской армии (15–17 тысяч человек). Даже конницы у Новгорода было две-три тысячи — помимо Александра. Главную же ударную силу новгородского войска составляло ополчение — пехотинцы, вооруженные длинными копьями и топорами. Отмечу, что топор в то время был оружием грозным, чуть ли не страшнее меча.

И еще напомню читателю, что как раз в эту эпоху, в конце Средневековья, на арену истории выходила городская пехота…

Во Франции 1358 года восстание Жакерия стала войной феодального войска с неорганизованной, дикой толпой деревенщины. Замордованные до потери инстинкта самосохранения, мужики дрались отчаянно, отважно… и очень жестоко. Не щадя себя, бросались они под копыта рыцарских коней и на копья, сжигали и разрушали замки и дома знати, а схваченных врагов-дворян, включая новорожденных детей и дряхлых старцев, они буквально разрывали на куски.

Но воевать с рыцарской конницей они не могли, и за считанные недели отряды повстанцев оказались разделены движением войск, разбиты поодиночке, рассеяны, истреблены. Число жертв насчитывало до 20 тысяч — при тогдашнем-то малолюдстве!

Но задолго до Жакерии, в 1300 году король Франции захватил богатую Фландрию, множество городов которой могли дать приличный доход. Вот только горожане думали иначе, и в 1302 году восстали, перерезав и разогнав королевских наместников.

Король двинул армию. 11 июля 1302 года под Куртре королевское войско во главе с родственником короля, графом д'Артуа, встретилось с народным ополчением Фландрии под командованием башмачника В. Жилье. Граф д*Артуа вел 10 или 12 тысяч всадников; 7500 из них были «опоясанные» рыцари, имевшие право на всевозможные знаки отличия. Городское ополчение составляло не меньше 13 — не больше 20 тысяч человек — точнее сказать невозможно.

Земля дрожала и гудела, когда, тронувшись шагом и все ускоряя движение, 10 тысяч закованных в сталь всадников пошли в полный опор. Тогда считалось — нет в мире силы, способной выдержать удар рыцарского войска. Оказалось — такая сила есть. Рыцари были остановлены, потом отброшены. Опять дрожала земля — но уже под копытами бегущих. Четыре тысячи рыцарских трупов нашли победители на поле своей славы, 700 пар золотых шпор собрали они, и потому битва при Куртре вошла еще в историю как «битва шпор».

Рыцарство Франции стонало, что никогда не сможет оправиться от столь страшного поражения, а гадкие горожане, не умеющие должным образом почитать феодалов и феодальную систему, прибили рыцарские шпоры к городским воротам Куртре. И всякий входящий в ворота волей-неволей вспоминал о победе городов над рыцарским войском.

Время стерло горечь поражения. Но даже в XVII и в XVIII веках вежливые люди не говорили с французскими дворянами о битве при Куртре, о воротах с набитыми на них шпорами, — это была та самая веревка, о которой не полагается упоминать в некоторых домах.

Главный вывод: в XIV веке на арену истории вышла новая грозная сила: горожане.

Война 1240–1242 годов — за 60 лет до событий в далекой Фландрии. Но и Тевтонский орден поневоле использовал пехоту для взятия городов: всадникам лезть по лестницам и стрелять из арбалетов бывает как-то несподручно. И со стороны Новгорода и по той же причине пешие воины лезли на стены Раковора и взятого тевтонцами Пскова.

Но ведь и в Ледовом побоище 5 апреля 1242 года решающую роль сыграли пешие полки. Классическое описание событий — войско Тевтонского ордена прошло через лед в самом узком месте, в проливе между Псковским и Чудским озером. Александр Невский предвидел, где пройдет противник, и расставил новгородское войско так: впереди, на льду, лучники, за ними — тяжеловооруженное пешее войско, а с боков — отборные отряды. Свою же дружину он поставил в резерв.

Тевтонцы шли через озеро, «построились клином («свиньей») и ударили по русскому центру, к-рый им удалось прорвать. Однако с флангов по «свинье» ударили отборные дружины Александра, а с тыла — резерв» [127. С. 345].

Все как будто правильно, все так… Только вот центр был не русский, а новгородский — так точнее. И прорывали его не немцы, а тевтонцы — опять же для точности.

А главное: центр удалось прорвать — но так и было задумано, чтобы окружить тевтонское войско. И ведь этот самый «центр» не выпустил тевтонцев на коренной берег со льда Чудского озера! Так тоже было задумано — не выпускать! И не выпустили.

Кроме того, кто это «ударил с флангов»? «Отборные дружины Александра»? Нет, отборные дружины Новгорода и Ладоги! Городское ополчение, тяжелая броненосная пехота остановила удар тевтонской конницы, не выпустила ее с опасного весеннего льда; такая же броненосная пехота нанесла удар с флангов и не дала врагу развернуть рыцарскую грозную «свинью», превратить ее в глубокую, в несколько шеренг, фалангу. Броненосная пехота горожан погнала рыцарей прочь от коренного надежного берега.

Свою же дружину Александр Невский придерживал до конца, — видимо, берёг, расходуя жизни меньше нужных ему новгородцев, псковичей и ладожан. Противник отступает, бежит, дело сделано — и героический князь очень по-рыцарски наносит удар дружиной в тыл уже поверженному, но не добитому врагу. Добивает — гонит, истребляет, топит в озере. Пешим ведь не просто догнать конного, тут дружина особенно успешна.

Поздравим князя со светлым подвигом, но все же отметим — битву на Чудском озере 5 апреля 1242 года, как и битву 11 июля 1302 года под Куртре, выиграли горожане у рыцарей.

Выводы: Новгород входил в число тех передовых обществ Европы, которые могли противопоставить феодальной коннице силу пеших горожан.

Еще вывод: Новгород вполне мог вести войны и сам.

Князь, конечно, важен как организатор и как знамя. Порой само имя вождя уже половина победы. Но все же…

Главный вопрос внутренней политики

Главным повседневным вопросом для новгородцев было удержание власти над своей территорией. Власть над землями и промыслами делала Новгород богатым и сильным, и вел он себя так же, как и всякий феодальный владыка: одной рукой помогал и укреплял, другой — не давал стать слишком самостоятельным.

При этом ни Орешек, ни Копорье, ни Юрьев-Дерпт новгородцы не считали городами. Это были крепости, поставленные исключительно для обороны границ Господина Великого Новгорода.

Олонец, Вологда и Каргополь тоже были для них всего лишь опорными пунктами в малоосвоенных землях, — что-то вроде фортов на Диком Западе.

Только Ладогу, Руссу и Псков признавали новгородцы полноценными городами. Ни с кем не делили они власти над этими городами и землями, прекрасно понимая — отними у города эти земли, и он погибнет, лишится питающих его животворных соков.

Веча в этих городах были слабые, и в политике всего государства участия не принимали. Во главе администрации Руссы и Ладоги новгородцы ставили своих посадников, а те бдительно следили, чтобы города не стали самостоятельными, не отпали от Новгорода.

В 1397 году Двинская земля решила отделиться от Новгорода и уйти под Москву… И тут же, в 1398 году, новгородцы силой оружия заставили ее остаться в составе Господина Великого Новгорода.

«Или паки изнайдем свою отчину к святой Софеи и к Великому Новугороду, паки ли головы положим за святую Софею и за своего господина за Великий Новгород» — так решили новгородцы на вече. И «изнашли» Двинскую землю обратно…

Только два раза от Господина Великого Новгорода отпадала часть его территории. Это Вятская земля, которая получила название от племенного союза финского племени вотяков. Но жили там и пермяки, с востока расселялись черемисы. С начала XIV века Вятская земля заселяется русскими людьми из Новгорода, присоединяется к нему. Фактически она отпадает от Новгорода уже в конце XIV века и живет независимо до августа 1489 года. В этом недобром месяце уже не Новгород — великое княжество Московское окончательно покорило Вятскую землю.

Вторая потеря Новгорода — это Псков. Этот город отпал от Господина Великого Новгорода и начал жить самостоятельно…

Впрочем, значение Пскова так велико, что разговор о нем пойдет отдельный.

ЧАСТЬ IV

ГОСПОДИН ВЕЛИКИЙ ПСКОВ

Вишневую косточку в землю

Зарыли мы прошлой весною.

Теперь там гараж и терраса.

Мергиона Пейджер

Глава 1

Неизвестный Псков

На крыше построил скворечник

И хлебные крошки носил им.

Скворцы обожрались и сдохли.

Мергиона Пейджер

Обычный город

Новгород — всё же особый, исключительный город: и по своему положению, и по своему месту в истории. Необычно его расположение среди болот, обреченность на ввоз продовольствия. Необычны его промысловые владения на Северной Двине и в Заонежье, его богатство.

Новгород — единственный русский город — феодальная республика.

Новгород — единственный русский (и вообще славянский) член Ганзы.

Новгород — особый город русской истории.

Новгород — прямой преемник первой столицы Руси, Ладоги.

Уникален даже культурный слой Древнего Новгорода.

В сравнении с Новгородом Псков очень обычен. Псковская земля — обычная территория русского княжества Средневековья. Почти всё как у всех.

Псковская земля на карте выглядит почти как щит, заслонявший с запада Новгородчину: 300 верст с севера на юг, довольно узкая, тянется она по обоим берегам реки Великой, по восточному берегу Псковского и Чудского озер, а потом речки Наровы. На востоке и западе Псковская земля граничила с владениями Новгорода, на юге — Литвы, на западе — Ливонского ордена.

На эту территорию легко мог вторгаться (и неоднократно вторгался) неприятель.

У Пскова не было огромных малонаселенных владений, через Псков не шел поток пушнины, воска и моржовых клыков.

Но юг Псковщины плодороден, Псков не ввозил к себе хлеба. Север и центр — тоже достаточно плодородны. Правда — здесь тяжелые суглинки.

Спрятанный среди болот и топей, Новгород не испытал обычных бедствий средневекового города: с 864 по 1478 год ни разу враг не топтал его улиц и площадей. 614 лет неведомая судьба хранила Господин Великий Новгород.

В отличие от него, Псков расположен так же, как большинство русских городов — на крупной реке Великой, при впадении в него малой, Псковы. Великая течет в Псковское озеро, то соединяется с Чудским озером, а из Чудского озера вытекает река Нарва, впадает в Балтийское море. Город на торговом пути… Но это путь тупиковый[65] — истоки Великой далеки от любых других водных путей, тут нет удобных, коротких волоков.

Зато место «крепкое», удобное для строительства укреплений: Пскова подмывает высокие, до 30 метров, холмы,[66] сложенные плотными глинами. Почти идеальное место для обороны.

Псков возник как крепость, и судьба его — судьба крепости. В XIII, XIV, XV веках он выдержал 26 осад, и трижды Псков брал неприятель.

Заурядное княжество? И да, и нет… Потому что обычный, заурядный Псков развивался по той же модели, что необыкновенный Новгород. Он меньше известен, знаменитый Новгород как бы заслонил его в исследованиях историков, в учебниках и в сознании современного россиянина.

Но Псков — такое же порождение русского Северо-Запада, город в такой же степени интересный и яркий. Он кое в чем даже интереснее — потому что особенности его развития, силу вечевого строя, демократию, самоуправление невозможно списать на особенности географического положения и на торговлю.

Особый пригород Новгорода

До середины XIV века Псков формально был пригородом Новгорода. Только в конце XIII или в начале XIV века Новгород подписал Болотовский договор, и перестал посылать в Псков своих посадников.[67]

С тех пор только в церковном отношении Псков как-то зависел от Новгорода: в Новгороде сидел архиепископ Новгородский и Псковский.[68]

Но и до этого Псков был особым пригородом, имел особые автономные права в Господине Великом Новгороде. Например, Псков имел право строить собственные пригороды. Самый известный из них — это Изборск, но вообще-то пригородов у Пскова к XIV веку было двенадцать.[69]

Псков имел собственного князя, собственную армию и постоянно вел собственные войны. После битвы под Ра-ковором в 1268 году Псков особенно усилился, потому что в битве особую роль сыграла дружина его князя Довмонта. А вел объединенные войска Новгорода и Пскова псковский князь Довмонт.[70]

Псков был особым городом русской истории уже ко времени распадения Древней Киево-Новгородской Руси. Он — тоже изначальный город русской истории. Сам Псков упоминается в летописях сравнительно поздно, в 903 году — первое упоминание о нем. Но по летописной легенде о призвании варягов Трувор «седе во Изъборску, а то ныне пригородок пъсковскии, а тогда был в кривичех болшии город». А ведь Изборск — пригород Пскова, один из городов Псковской земли.

С Псковской землей связана и легендарная княгиня Ольга: жена Игоря, мама Святослава, бабушка Владимира, прабабушка конунга Ярицлейва. В общем, матриарх-основатель династии Рюриковичей. У поляков есть хорошее слово: «предкиня».[71]

Ольга, предкиня Рюриковичей, по легенде была дочерью перевозчика на реке. Олег присмотрел ее в жены князю и, когда Ольга вошла в должные годы, сосватал ее и увез к Игорю.[72]

Естественно, это летописное сообщение возвышало Псковскую землю и ее столицу Псков, делало ее более значимой, причастной к основанию всей Древней Руси: и Трувор тут сидел, и Ольга отсюда родом.

Потому Псков и сделался особым пригородом Новгорода с момента возникновения Новгородского государства.

Странности Псковской земли

Странность уже в том, что на небольшом расстоянии друг от друга, порядка 30 километров, стоят два средневековых древнерусских города, существовавших одновременно: Псков и Изборск. Про «перенесение» городов уже говорилось, но эти-то два стояли одновременно и были почти равными по значению! Тогда как ни Новгород, ни Чернигов, ни Туров, ни Ярославль не имели и не терпели на своей территории конкурентов.

Русское княжество напоминало полис Древней Греции — город, а вокруг него подчиненные ему бесправные земли. Псковская земля — исключение. Историки и археологи очень любят выводить происхождение древнерусских городов из племенных центров. Но здесь их целых два! В результате читаем — то «Псков — племеннной город, центр племени псковских кривичей» [125. С. 388–389]; то «Изборск — племенной город, центр племени псковских кривичей» [126. С. 41].

Что бы все это значило? И кто на ком стоял, в конце концов!

План древнего Пскова

Вторая странность — Изборск. Стоит он не на крупной реке, а у истоков маленькой, несудоходной речушки, впадающей в Псковское озеро. Как-то трудно предположить, что варяги-русы осели в стороне от водных путей; это для них совершенно не характерно. И еще: если Ольга оттуда — то как она могла быть дочерью перевозчика?

Д. А. Мачинский первым предположил, что «Изборск изначальный» стоял в бассейне Великой и скорее всего на ее берегу. Раз «место происхождения Ольги связано с Великой», то и «первичный Изборск находился у впадения в Великую Иссы, Сороти или Синей[73]» [127. С. 21].

Но позвольте! Изборск — пригород Пскова в XI–XVI веках, и уж он-то вполне определенно находился там же, где и теперь. Получается, было два Изборска? Современный Изборск и еще какой-то другой, древний город, который тоже назывался Изборск? В общем, загадка на загадке.

Еще одна странность кроется в самом названии Изборск. За этим словом очень четко угадывается скандинавское Issaborg (Исаборг), немецкое Issaburg (Исабург). Исбург или Исборг. Город на Иссе. Откуда название?

В общем, странность на странности, загадка на загадке.

Археология

Уже писалось о попытках показать рост древнерусских городов как процесс бесконфликтный, чуть ли не приятный для местного финноугорского населения. Эту назидательную версию очень любят отстаивать представители московской археологической школы. Несомненно также, что версия эта очень патриотическая… Если бы она еще и подтверждалась фактами — да ей бы просто цены не было!

Раскопки в Пскове насчитывают не одно десятилетие. Первые серьезные научные исследования здесь были проведены в 1930-е годы. Ленинградские исследователи К. К. Романов (профессор архитектуры, представитель старой петербургской школы археологии) и Н. Н. Чернягин (блестящий молодой исследователь, раскопщик от Бога) вскрыли в 1930 и 1936 годах небольшие раскопы в Кремле. Оба исследователя были крайне осторожны в своих выводах, но оба отметили, что стратиграфия культурного слоя здесь очень сложная, слой состоит из многочисленных разновременных прослоек, накапливавшихся на протяжение по крайней мере двух тысячелетий — от эпохи раннего железного века и вплоть до Нового времени.

В первые послевоенные годы — с 1945 по 1949 год — в Псковском кремле работала московская экспедиция под руководством С. А. Таракановой. Исследовательница выявила несколько основных слоев, отметила, что между слоями нет стерильных прослоек и, следовательно, поселение существовало непрерывно от эпохи раннего железного века и вплоть до Средневековья.

Правда, раскопки Тараканова вела не по слоям и прослойкам, как это делали ленинградцы, а по условным пластам. Поэтому находки из разновременных прослоек оказались перепутаны уже в полевых условиях. Однако это не помешало исследовательнице сформулировать на материалах своих раскопок стройную и внешне непротиворечивую концепцию постепенного перерастания славянского племенного центра в средневековый город. Именно эта концепция была подхвачена историками и на многие годы стала хрестоматийной.[74]

Псковская экспедиция Эрмитажа работает с 1954 года. В 1954–1962 годах начальник экспедиции Гроздилов Григорий Павлович (многолетний участник экспедиции в Старой Ладоге, заместитель Равдоникаса), с 1963 по 1992 год — Белецкий Василий Дмитриевич. Вначале — раскопы за пределами Кремля. Интереснейшие результаты.

В 1956 году начаты раскопки Довмонтова города, они продолжались до 1990 года.

В 1960, 1961, 1972–1974, 1977–1978, 1983–1985, 1991–1992 годах — раскопки в Кремле, в том числе — на площадке городища. В Довмонтовом городе за годы раскопок вскрыто около одного гектара площади культурного слоя.

В Кремле Тараканова раскопала почти две тысячи квадратных метров слоя, но эти материалы крайне плохо стратифицированы (раскопки пластами!!!), а материалы самого интересного раскопа (1949 год) были впоследствии полностью депаспартизованы в фондах музея.

Раскопы Эрмитажа в Кремле затронули меньшую площадь (всего что-то порядка 600–700 кв. м плюс раскопы на вечевой площади в южной части Кремля, без учета раскопов, в которых исследовалась крепостная стена, — что-то порядка 150 кв. м). Но раскопки велись не пластами, а слоями, и это позволило полностью пересмотреть Тараканову.

Различия между экспедициями вытекают из различий двух школ археологии — московской и петербургской. И конечно же, из различий двух городов — Новгорода и Пскова.

Экспедиция Эрмитажа изначально была музейно-ар-хеологической. Более комплексной, более интеллигентной. Пожалуй, более воспитывающей.

Впрочем, может быть, это обаяние не города, а конкретной человеческой личности — Дмитрия Васильевича Белецкого. Этого человека хорошо вспоминали буквально все, кто побывал хоть раз в Псковской экспедиции.

Раскопки в 30-е годы и в 1946–1949 годах начались на Псковском городище — на территории современного Кремля. Гроздилов же, напротив, начал копать в Среднем городе и только потом перебрался в Довмонтов город и в Кремль.[75]

Этот высокий мыс при впадении Псковы в Великую — и есть древнейшая часть Пскова. Отсюда начался разрастаться древнейший город. Постепенно людям становилось тесно на высоком мысу, застройка словно бы сползала вниз и затопляла низины вдоль Псковы и Великой, двигалась уже в отдалении от возвышенности.

Увы! В Пскове не возникло ничего даже отдаленно похожего на роскошный культурный слой Новгорода. Но и раскапывая сухие, плотные слои, не сохранявшие бересты и деревянных предметов, удалось совершить просто удивительные открытия.[76]

Ученые могут иметь самое разное представление о том, что же наиболее интересно в этих раскопках. Автор этих строк полагает (субъективно, разумеется), что самое важное — мы теперь знаем, как рос этот город.

К нашему времени в Пскове вскрыто в общей сложности 13 слоев. Далеко не все эти слои прослежены во всех раскопах. Нижние слои — это поселения культур I тысячелетия по P. X. Поселение каждой из них занимало очень небольшую часть Псковской горы: одновременно всего несколько десятков, самое большее — до сотни человек селились в этом удобном месте.

Вот что важно — многие поселения, возникшие на месте будущего Пскова, были уничтожены внешним врагом. Например, «поселение культуры сетчатой керамики на Псковском городище гибнет во второй половине IV — первой половине V вв.» [38. С. 56].

Каждое небольшое поселение уничтожалось кем-то, кто тоже хотел здесь поселиться. На протяжении I тысячелетия по P. X. на Псковской горе (и уж наверное, не на ней одной) несколько раз меняется население… Предыстория края и самого Пскова вырисовывается вовсе не как благостная бесконфликтность, а как история напряженная, драматичная, жесткая. Расселялись племена, шли передвижения огромных масс людей, и новые пришельцы истребляли старых с наивной жестокостью людей родоплеменного общества.

В VIII–IX веках на месте будущего Псковского кремля находилось поселение культуры, как пишут археологи, «типа Камно-Рыуге». Это культура финноугорского населения, ближе всего к культуре предков современных эстонцев. Во второй половине IX века это поселение гибнет в пожаре. Спил с обгоревшего в этом пожаре бревна определен по методу дендрохронологии -860 год.[77] Прямо скажем — очень много о чем говорящая дата.

Во второй половине IX века на месте Псковского кремля опять шумит поселение. Но это уже совсем другой поселок: характер его застройки резко меняется. Другой тип жилищ — основательные избы из крупных бревен, а вещи показывают: жили здесь скандинавы либо славяне. Или и те, и другие. Для этого городища получены даты по дендрохронолигии: 938 и 944 годы.[78]

Часть слоя образует два строительных яруса. Подальше от Горы, от точки возникновения первоначального города, прослеживается только один строительный ярус, более поздний. Этот слой лежит непосредственно на материке, раньше тут никто никогда не селился. Теперь город разросся, люди стали жить уже и здесь…

Посад словно вытягивает щупальца, разрастаясь вдоль Великой и вдоль Псковы. А между двумя языками посада в конце IX — начале XI веков функционировал курганный некрополь. Здесь же было языческое капище.

Курганы копали в 1974–1991 годах, вскрыли более 70 погребений. О большей части из них трудно сказать, погребены в них варяги или славяне. Меньшая часть погребений (восемь или девять) может быть однозначно определена как скандинавские: в них найдены «молоточки Тора», ритуальный железный топорик, типичные для скандинавов заколки-фибулы, ножи, наконечники стрел, наборы амулетов.

В.В. Седов делает из этого вывод, что «пребывание скандинавов в Пскове представляется малозаметным эпизодом» [127. С. 147].

Но ведь «именно «варяжская» серия признаков оказывается среди прочих характеристик псковского некрополя единственной выразительной» [38. С. 68]. Ведь об остальных погребениях невозможно сказать однозначно — славянские они или скандинавские. Если даже и не скандинавские — получается, самые яркие элементы культуры связаны именно с варягами!

В первой половине — середине XI века курганы снивелированы, языческое капище уничтожено, и по языческому обряду в Пскове больше никогда не хоронят. Одно из бревен, вколоченных в насыпь уничтоженного кургана, имеет дату по дендрохронологии: 1044 год. Бревно вколотили при застройке территории кладбища. Значит, кладбище уничтожили раньше.

С XI–XII веков прослеживается существование города, который уже хорошо известен и по данным археологии, и по письменным источникам. С XII века начинается строительство Детинца и храма Святой Троицы, положивших начало историческому Пскову, городу летописей, пригороду Новгорода, а затем столице независимого государства.

Правда, и тут археология несколько «поправляет» представления о чисто русском характере города… К этому времени относятся несколько неукрепленных поселений вокруг тогдашнего Пскова — крепости на горе. В том числе такие поселения прослежены на противоположном берегу Великой напротив крепости. Раскопан могильник, относящийся к одному такому поселению. В могильнике обнаружены погребения балтов, финно-угров, славян: население и в эту эпоху было пестрым, разнообразным.[79]

Что же касается истории города… Археология свидетельствует: уже в исторические времена город возникал трижды. Дважды он погибал в огне нашествия. Сначала погиб Псков финноугров: скорее всего, он уничтожен в ту самую эпоху, когда варяги княжества Рюрика захватили Приильменье и Повеличье. Тогда-то появились в этих краях и родственники будущей княгини Эльги-Ольги, а ее отец смог сделаться перевозчиком на большой реке.

Этот варяжский Псков тоже погиб спустя полтора столетия. Об этом неопровержимо свидетельствуют «следы пожара, в котором погибли постройки первой половины XI века» [38. С. 61].

Судислав и Ярослав

Ну ладно, с варягами все ясно — захватили финнское поселение, учинили резню, стали сами жить-поживать. Ничего другого от них как-то особо и не ждешь. Но что же произошло с варяжским Псковом в середине XI века?

В летописях есть глухое упоминание: мол, из сыновей Владимира Красное Солнышко сидел в Пскове князь Судислав. Вообще жизнь на Древней Руси XI века особой скукой не отличалась: шла отчаянная борьба за власть между полчищами сыновей Владимира. Воевать было тем легче, что происходили сыновья от разных жен князя, воспитывались в разных городах и первое «мама» произносили на разных языках: ведь жены Владимира, ко всему прочему, были разноплеменны.

К эпохе борьбы между Владимировичами относится и убийство Бориса и Глеба… По официальной версии — Святополком Окаянным, но некоторые исследователи давно предположили, что убил братьев как раз Ярослав. Эта версия о Ярославе — жестоком собирателе земель и братоубийце, интересно представлена в книге Фаины Гинзбург [128].

Война и взаимное истребление Владимировичей завершилось фактическим разделением Руси между Ярославом и Мстиславом Тмутараканским. В 1026 году, после примирения Ярослава и Мстислава, из множества сыновей Владимира в живых осталось всего трое. Ярослав владел основной частью Руси и ее столицами, Киевом и Новгородом. Мстислав держал крайний юг Руси, Причерноморье.[80]

Третий оставшийся пока в живых Владимирович, Судислав, сел на псковский престол между 1010 и 1015 годами. Точной даты его вокняжения летопись не называет — Судислав был из «молодших» Владимировичей, в междоусобицах не участвовал и летописца мало интересовал. О времени его вокняжения мы судим по документам Спа-со-Мирожского монастыря, основанного в 1015 году. Монастырь создан был как оплот христианства и для поддержки Судислава в языческой Псковщине; его первыми вкладчиками (а может быть и основателями?) были семеро из двенадцати сыновей Владимира.

В 1036 году скончался Мстислав Тмутараканский. И «в се же лето всади Ярослав Судислава в порубъ, брата своего, Плескове, оклеветан к нему» [30. С. 34].

Очень глухое, неопределенное упоминание. В чем состояла клевета? Что говорил по этому поводу сам Ярослав? Как это вообще понимать: «всадил в поруб»? Судислав же — князь Пскова! У него же есть своя дружина, он может поднять ополчение своей земли… Мстислава Ярослав, может быть, тоже хотел бы удавить или посадить в каталажку, да поди удави и посади…

Еще целая обойма вопросов, на которые нет вообще никаких ответов. Никаких. Это вопрос о том, что же делал Судислав во время своего княжения?

Вопросы возникают потому, что Судислав сидел на престоле крайне тихо. Это «один из самых незаметных князей» Древней Руси [68. С. 415]. О нем очень мало известно. Всего два упоминания между 1015 и 1036 годами — о вокняжении «малолетнего» Судислава в Пскове и о свержении его Ярославом. И все. Чем занимался князь два десятилетия — Бог весть.

Этого-то «тихого князя» Судислава его брат по отцу, великий князь Ярослав-Ярицлейв сверг с престола и «посадил в поруб» — то есть в тюрьму. За что?

После 1036 года Судислав опять исчезает из летописей. О нем известно только, что он просидел почти четверть века в тюрьме и был освобожден племянниками только для того, чтобы принять монашеский постриг. Очень загадочный князь, очень мало известное, мало понятное княжение.

Наверняка современникам было известно многое, о чем они говорили, но в летописях не писали. Может быть, как раз потому, что Судислав-то сидел в порубе, а его более удачливый брат был на свободе и притом во главе государства?

Невольно возникает подозрение — может, именно личные качества Судислава, его малозаметность, кротость и сыграли роковую роль? Остальные-то братья воевали, принимали активное участие в междоусобице, их голыми руками не взять!

Впрочем, летописный рассказ никакого мотива для ареста вообще не выдвигает, не объясняет совершенно ничего. Можно приписать Ярославу вообще любые мотивы — от каких-то важнейших государственных причин до личного раздражения… что угодно. Скажем, Судислав слишком громко чавкал за столом, Ярослава это раздражало — вот он и отомстил Судиславу за испорченный аппетит. Бред? Но ведь данных никаких.

И все же при любых личных качествах князя все равно получается странно: старший брат вот взял и посадил младшего брата, князя Пскова в тюрьму! А дружина где? А псковичи? Или они не любили князя и потому так легко отдали его на расправу князю Ярицлейву?

Только вот история о «заключении в поруб» Судислава совпадает по времени с уничтожением полуваряжского Пскова. Судислава свергают в 1036 году. Бревно, прорезавшее уничтоженный языческий могильник, срублено всего через восемь лет, в 1044 году. За несколько лет до этого 1044 года Псков брали штурмом, резали его жителей, население сменилось почти полностью. Псков горел, языческое капище и кладбище при нем были полностью уничтожены; потом поверх «слоя набега, слоя пожара», начала формироваться совершенно новая застройка.

Примерно в эти же годы то же самое происходит еще с одним городом Прибалтики — с городом, который теперь имеет три имени: эстонское Тарту, немецкое Дерпт, русское Юрьев. Иногда приходится слышать, что Тарту хотя и был «в 10–11 вв. известен как поселение древних эстов — Тарпату», но «впервые упоминается в летописях под 1030 как город Юрьев, построенный Ярославом Мудрым (по христианскому имени Ярослава — Юрий)» [129. С. 630]. Все так — и в летописях упоминается, и Юрьевом его действительно назвали. Но как чаще всего и бывает, уважаемый и авторитетный источник чуть-чуть, совсем чуть-чуть не договаривает.

Дело в том, что при виде войска Ярослава эсты странным образом не кинулись ассимилироваться, издавая ликующие вопли. Раскопки Тартуского городища зафиксировали грандиозный пожар начала XI века. В огне этого пожара погибло крупное поселение культуры Рыуге, — то есть археологической культуры эстов.

На месте этого поселения вырастает древнерусское поселение с очень характерными для Древней Руси постройками, инвентарем и керамикой, атрибутами христианского культа. Интересны находки предметов южнорусского происхождения — ведь армия Ярицлейва включала воинов родом с Киевщины, с юга его государства. В очередной раз сообщения летописи подтверждаются данными археологии — и наоборот [130. С. 265–271].

Летописное сообщение об этих неоднозначных событиях такое же краткое, как об аресте Судислава: «Иде Ярослав на чюдь, и победи я, и постави градъ Юрьевъ». Эпически конкретно и коротко. Идеологическим основанием для похода на «чюдь» была «необходимость» крестить язычников, нести им Слово Божие. Ведь ясное дело, стоит шарахнуть язычника по башке мечом — он тут же сделается ревностным христианином. А расширение своего государства, стяжание новых богатств — это уже как бы естественные последствия; так сказать, законная награда за тяжкий труд крестителя и проповедника.

Судислав не мог не быть крещен… Но Псковщина тогда была языческой. Спасо-Мирожский монастырь и создавался как оплот новой веры, как идеологическая поддержка христианской династии Рюриковичей.

Вот и получается — Псков и Псковская земля разделили судьбу «чуди белоглазой», их стольного города Тарпату. Сперва, в 1030 году, смели с лица земли Тарпату и поставили на его месте Юрьев. В 1036-м то же самое сделали с Псковом.

Опять варяги…

Наивно было бы видеть в Ярославе искреннего миссионера, стремящегося расширить пределы христианского мира. Шла обычная цепь феодальных войн, завоевание всего, что недостаточно хорошо защищается.

А поход на языческий Псков имел и еще один смысл: поход против последнего оставшегося в живых брата Ярослава, «который мог претендовать на часть власти в государстве» [36. С. 86]. Война с язычниками — великолепный предлог!

Судя по данным археологии, крестить город пришлось «огнем и мечом», а сначала было бы неплохо его взять… Был ли Судислав кроток и мягок, или просто исключительно хитер и затаился на десятилетия, но город Псков с Ярославом воевал. Победить он, скорее всего, и не мог — слишком неравны были силы.

Ярослав добился своего: взял, разграбил и уничтожил город при слиянии Псковы и Великой. Захватил и упрятал в тюрьму родную кровинушку — злейшего конкурента Судислава. Ну, и крестил Псковскую землю, под страхом смерти велел носить кресты и не поклоняться прежним языческим богам.[81]

В свете пожара, сожравшего город в 1036 году, история Пскова и Псковской земли вырисовывается еще более сложной, чем казалось раньше. И роль варяжского элемента. Выходит, псковские варяги оказались слишком непокорными, самостоятельными. Хранители традиций древней вольницы времен Рюрика, они не сумели вписаться в новые реалии. В эпоху, когда потомки всех — и завоевателей, и покоренных должны были покориться единому верховному князю.

Рискованная аналогия — но точно так же и балтийские матросы не смогли вписаться в систему подчинения всех Центральному Комитету ВКП (б) и были уничтожены почти поголовно.

Язычники, не желавшие принять новую веру, они пали жертвой своей приверженности к старине: как в плане религии, так и в плане самостоятельности. Полтора века жили они, как привыкли, по законам времен Рюрика. А потом Ярослав-Ярицлейв наступил на них железной пятой — и уничтожил.

Интересно, а были ли у княгини Эльги-Ольги братья и сестры? Если были — не очень далекие родственники Ярослава-Ярицлейва вполне могли стоять на стенах города, отражая армию князя Киевского и Новгородского. Ведь Ольга приходится прабабкой Ярославу — четвероюродные дядья и пятиюродные братья Ярослава могли принимать участие в войне, на стороне Пскова.

Уже в 1980 году, во время 1-го заседания семинара «Археология и история Пскова и Псковской земли», прозвучал доклад Сергея Васильевича Белецкого о материалах многолетних раскопок Псковского городища. Сергей Васильевич пересмотрел версию племенного происхождения Пскова. Он решительно выявил «варяжский период» в истории города, — с конца IX по середину XI века.

Впервые была сформулирована идея о сопоставлении обширного пожара первой половины XI века со сведениями летописи об аресте Ярославом брата Судислава, сидевшего в Пскове. Эта легенда была интерпретирована как память о крестовом походе Ярослава на языческий варяжский Псков Судислава.

Конечно же, далеко не все признали эти выводы. На том же семинаре звучали и совершенно иные доклады: например, доклад Лабутиной, основные выводы которого сводились к отсутствию в Пскове варягов. Мол, погребения отражают лишь торговые связи (умирали же иногда купцы на чужбине!), а не проживание варягов в городе. Автор доклада считала баснословными все сведения о княжении Судислава в Пскове. Мало ли что говорит летопись, нам виднее.

На следующий день после доклада Белецкого псковский поэт Анатолий Александров подарил ему стихотворение такого содержания:

Напрасно они пустошили кошли,

Не купится старая слава.

С великим позором от Пскова ушли

Обратно послы Ярослава.

Горящему штевню на воду упасть

Закрыта на море дорога,

И лучше со славой язычником пасть,

Сражаясь за старого Бога.

Под стенами города воинский клич,

Но в плене не видя резона,

Держал оборону отважный пскович —

Последний варяг гарнизона.

(Анатолий Александров, Псков, 1980 г.)

Таким образом, стихотворение Александрова стало как бы своеобразным выступлением в прениях (правда так и не прозвучавшим).

Действительно ли послы Ярослава уговаривали псковичей принять новую веру по-хорошему? Это совершенно неизвестно, но имеет же право поэт на художественный вымысел? А в остальном — примерно так и было.

Кому-то режет слух это «отважный пскович»? А почему, собственно? Да, конечно, пскович! Пскович, до последнего защищавший землю, ставшую Родиной для нескольких поколений его предков.

Варяги, вообще германцы — крестители «огнем и мечом» славян и прибалтийских народов. Тут все наоборот. Варяги — защитники родной земли и язычники, отбиваются от славянской в основном армии «крестителя» Ярослава…

Как все меняется в истории! Как опасно давать однозначные оценки народам, событиям, эпохам.

О раскопках Изборска

В VIII–IX веке на месте будущего Изборска располагался большой протогородской центр: Труворово городище. Позднее этот ОТРП стал детинцем древнерусского Изборска.

В VIII–IX веках 60 % керамики было славянской, 3040 % — финской, «характерной для памятников типа Камно-Рыуге» [38. С. 26]. Из числа печей и очагов тоже примерно треть характерны для финского мира, две трети — для славянского. В общем, смешанное славяно-финское население.

Во второй половине IX века это городище гибнет. В нижнем слое зафиксированы следы пожаров вместе с находками предметов вооружения северо-европей-ского типа. В ту самую эпоху, на которую приходится «призвание варягов» по летописи, «жизнь на Труворовом городище прекратилась… Активную роль в этом сыграли… профессиональные воины, пользовавшиеся предметами вооружения скандинавских типов» [38. С. 32–33].

Если с Рюриком и шли славяне, они вовсе не считали славян с Труворова городища дорогими сородичами и резали их так же лихо, как финнов.

В середине XI века опять происходит с Изборском какая-то пертурбация! Опять гибнет прежнее поселение, а с середины — конца XI века Изборск — уже известный из летописей славянский город, не имеющий прямого отношения к прежнему. И называется — Изборск, что вообще ни в какие ворота не лезет: ведь ни на какой реке Иссе или Исе этот город отродясь не стоял.

Город с двумя именами

В 1980 году, вводя в науку представление о варяжском периоде в истории Пскова, Сергей Белецкий не сделал еще одного предположения. Родилось оно в начале 1990-х: а что, если первоначально Изборском-Issa-Ьигд'ом назывался варяжский Псков? Ведь этот варяжский или полуваряжский Псков IX–XI веков просто идеально соответствует месту, куда могли «сесть» племенные варяжские вожди типа Трувора; месту, откуда могла происходить княгиня Ольга. Самый что ни на есть Иссаборг, город на большой реке.

Ведь «исса», isa, issa — это и есть финский корень, означающий «большая река». В этом смысле русское название «Великая» — просто буквальный перевод древнего финского названия.

Isaburg, Isaborg — «город на Исе». Так называли варяги свой город, поставленный при слиянии Псковы и Великой.[82]

Псков — это тоже старое финское название племенного центра. Славянская версия этого названия «Плесков». Немецкая версия — «Плескау». Оба имени, Псков и Иса-бург, могли употребляться одновременно.

Два города

Стоит принять эту версию, и становятся понятны многие странности Псковской земли и ранней псковской истории, связанные как с Псковом, так и с Изборском.

Стоит предположить, что ославяненные варяги-язычники, выбитые из Пскова Ярославом, отступили в известный им город на Городищенском озере.[83]

Они разнесли этот город вдребезги, построили на его месте собственный и назвали его по имени покинутого — Исуборг. В славянском произношении — Изборск.

Так и возникла эта странность Псковщины: одновременное существование двух крупных городов совсем рядом друг от друга.

Глава 2

Приключения князя Довмонта

След набега, след пожара,

Ты таишь предсмертный крик,

Ужас вражьего удара

И безумие владык.

В. Берестов

Город и князь

Вероятно, со второй половины 1030-х годов существует Псков-Плесков-Плескау, который уже никогда не был уничтожен неприятелем. А уже в начале XII века, через несколько десятилетий после своего основания, этот особый пригород Новгорода Великого проявляет самостоятельность, строптивость.

В 1137 году новгородцы выгоняют князя Всеволода Мстиславича… А Псков тут же приглашает его к себе на княжение! В Пскове есть и присланный из Новгорода посадник — ведь Псков хотя бы формально подчиняется Новгороду. Но и выбранный горожанами князь в Пскове тоже имеет место быть.

Тогда, в 1137 году, Новгород выступил против Пскова — хотел удалить Всеволода из своего мятежного пригорода. Войско Новгорода дошло до Дубровны и остановилось — когда стало известно о внезапной смерти Всеволода.[84]

С тех пор псковичи несколько раз приглашали к себе князей по собственной воле, и на то были серьезнейшие причины: ведь Псков не защищен болотами, как Новгород. Его судьба — судьба обычного европейского города Средневековья, города-крепости. Князь с его дружиной Пскову был совершенно необходим.

Новгород же очень возмущался желанием Пскова вести собственную политику и часто порывался его приструнить вооруженной рукой. Например, в 1228 году новгородский князь Ярослав Всеволодович с посадником Иванкой и тысяцким Вячеславом в очередной раз собирались «наказать» Псков. Они даже заготовили «оковы, хотя ковати вяцшее мужи».

Впрочем, часть бояр Господина Пскова считали, что им нужен вовсе не князь из династии Рюриковичей, а Великий магистр Тевтонского ордена. Самое простое — обругать этих бояр, обозвать их «предателями» или «отступниками», но в конце концов, велика ли разница?

Тевтонский орден точно так же мог бы защищать Псков и Псковскую землю, как и дружина князя-Рюриковича. А кроме того, орден защитил бы Псков еще и от Новгорода… Отделаться от докучливого «старшего брата» псковичам очень хотелось, и это желание явно прослеживается в поступке псковских бояр: в 1240 году они без боя сдали Псков войскам тевтонцев.[85]

Читатели старшего поколения воспитаны на фильме «Александр Невский» и прочих фальшивках того же плана. В этих фильмах и в книжках захват тевтонцами Пскова сопровождается сжиганием живых детишек, массовым истреблением всех попавшихся под руку, разделом захваченных земель между «немцами»[86] — жуткими садистами с перекошенными зворообразными мордами.

Несомненно, «Александр Невский» — это очень, очень патриотический, в высшей степени «правильный» фильм… Его создатели сделали все необходимое, чтобы звуки немецкого языка вызывали отвращение и панику, а слово «немец» стало бы ругательством. Если фильм не на всех оказывает нужное воздействие — не их вина.

Только вот было все не так: никакими кошмарами и ужасами захват Пскова не сопровождался, часть горожан была скорее «за». Большинство было «против», Тевтонский орден нес чужую католическую веру, уйти под орден значило уйти под иноземцев, ведущих документы на немецком и на латинском языках.

Поэтому уже весной 1241 года Александр Невский легко отбил Псков — не без помощи самих же псковичей… той их части, которые хотели остаться под Новгородом и которых называли «предателями» уже тевтонцы. Псковские полки были в составе «русской» — то есть новгородской армии, разгромившей Тевтонский орден 5 апреля 1242 года.

Не особо трудно хвалить или осуждать людей XIII века, когда уже знаешь, чем все кончилось. Они же тогда думали и выбирали… Примерно как и мы делаем это сейчас.

Кунигас Даумантас

Но до конца осознал свою самостоятельность Псков только при князе Тимофее… То есть официально этого князя крестили Тимофеем, и в большинстве документов он «проходил» под этим именем. Но православным князь был очень и очень нерадивым: постов не соблюдал, женщин любил до глубокой старости, а в питии вина был сдержан, не допивался до морока, но и садиться за обед без вина тоже не любил.

По этой ли причине или по другой, но во многих других документах князя Тимофея называли его языческим, литовским именем — Довмонт, и вошел в историю он именно под этим, не совсем православным именем.

Впрочем, и в «Повести временных лет» писали о князе Ярославе, основавшем город Юрьев, — то есть называли князя Юрия его языческим именем Ярослав. Время основания Юрьева-Дерпта и Ярославля разделяет всего 20 лет… То есть в одну и ту же эпоху, при жизни одного и того же князя один город назвали его крестильным именем, а другой — языческим.

Что же до князя Довмонта, то изначально звали его все-таки Даумантасом. И не князем он был, а кунигасом — так называли князей у литовцев.

Кунигас Нальшенайской земли, Даумантас был примерно ровесником своего будущего тестя, Дмитрия Переяславского, то есть родился около 1240 года или несколько раньше. Оказался он на Руси при обстоятельствах поистине невероятных.

Скорее всего, так бы он и прожил всю жизнь в глуши литовских лесов, поклонялся бы дубам и горам, поил бы молоком священных ужей, охотился бы на зубров, кабанов, кровных врагов и тевтонских рыцарей, если бы не обстоятельства…

Дело в том, что кунигас Даумантас и верховный кунигас всей литовской земли, Миндаугас (Миндовгас), были женаты на родных сестрах. По законам родового общества Миндаугас имел право взять себе младшую сестру жены, если жена умрет. По одной трактовке древнего обычая, он только лишь «имел право», не более. По другой трактовке, он должен был жениться на младшей сестре — независимо от собственного и ее желаний. Должен — и все.

Младшая сестра покойной жены Миндаугаса вовсе не свободна, она замужем за Даумантасом. Ну и что?! Пусть отдает жену, как и полагается по обычаю!

Почему Даумантас жены не отдал — история умалчивает. То ли любил жену, то ли особенно не любил верховного кунигаса Миндаугаса, не хотел доставлять ему удовольствия. То ли был особенно независим, нелоялен к верховной власти. То ли не хотел выполнять древний обычай, считал его пережитком и глупостью… Бог весть.

Во всяком случае, вот факты: Даумантас не отдал своей жены Миндаугасу. И тогда Миндаугас напал на дом Даумантаса, когда тот был в походе, и взял женщину силой. Как относилась к этому княгиня, мы не знаем. Еще мы не знаем, были у них дети или нет: регулярное летописание в литовских лесах еще не началось, обо всех деятелях литовской истории той поры знаем мы до обидного мало.

Вот что еще известно совершенно точно: Даумантас начал мстить Миндаугасу. В 1263 году он с верной дружиной подстерег Миндаугаса в лесах и собственноручно его убил. Еще он убил двух его старших сыновей, и все могло бы кончиться хорошо, сумей он прикончить еще и младшего, третьего… Ведь племенная мораль всех времен и всех племен требовала очень ясно — ни в коем случае не оставлять на земле мстителя!

Но до третьего сына Миндаугаса Даумантас так и не добрался: может быть, просто не успел. Сын же, естественно, мстил за отца и за братьев. Мстил настолько успешно, что в 1265 году, спасаясь от армии сына Миндаугаса, Даумантас бежал в Псков.

Псков нуждался в князе, способном защитить город (в том числе и от новгородцев). Беглый князь? Хорошо! У него не будет корней в других странах и землях. Он не сможет вернуться, даже если захочет.

Князь из Литвы? Тоже неплохо; литовцы могучие воины, и к тому же князь-литвин наверняка не связан с русскими княжествами. Тевтонцев же литвины ненавидят намного сильнее, чем русские.

В 1266 году псковичи выбрали Даумантаса псковским князем. Даумантас стал Довмонтом. Князя крестили Тимофеем, женили на Марии Дмитриевне, дочери владимирского князя Дмитрия Александровича и внучке Александра Невского. Тимофеем он себя никогда не называл, жене не был верен… Но «зато» все сделалось прилично.

Великий князь Владимирский и Новгородский Ярослав Ярославич пришел в Новгород с большой армией, хотел воевать с Псковом, выгнать Довмонта… Новгородцы не захотели войны и не пошли с князем, поэтому кровопролитие не состоялось.

Судя по другим землям, наивные люди скажут, что Довмонт 33 года сидел на престоле и правил Псковом… Это не так! Тридцать три года Довмонт служил Господину Пскову как князь. Так будет намного точнее.

Эти 33 года — начало высшего взлета Господина Пскова, начало его реальной независимости.

Довмонт же прославился как великий воин, тут не о чем и говорить. В 1266–1268 и в 1298 годах он вел объединенные войска Новгорода и Пскова против своих сородичей-литовцев и неизменно выигрывал сражения.

В 1269, 1272, 1299 годах тевтонские рыцари подступали к Пскову и осаждали город. Но Довмонт всякий раз отбивал штурмы и, случалось, даже гнался потом за отступавшим неприятелем.

И Великое княжество Литовское и Русское, и Тевтонский орден были могучими государствами. В сравнении с ними Псковская земля казалась маленькой слабой страной, просто обреченной на поражение. Но каждый раз как-то так оказывалось, что конная дружина Довмонта ничем не хуже, если не лучше конницы Великих князей Литовских и Русских, а пешее ополчение Пскова стоит броненосных кнехтов ордена Святой Марии Тевтонской с их латами, длинными копьями и арбалетами.

Довмонт-Тимофей сделался исключительно популярным князем и сам по себе — своего рода символом Пскова, его независимости и силы. При Довмонте Псков научил себя уважать — не как пригород Новгорода, а сам по себе. Как независимое государство.

При Довмонте Псков стал весьма энергично воевать и с Господином Великим Новгородом. Скажем, из двух владимирских князей, Андрея и Дмитрия Александровичей, Новгород признал Андрея. Тогда Довмонт стал поддерживать своего тестя, Дмитрия Александровича; в 1281 году он захватил Ладогу, а в Копорье отбил казну князя Дмитрия. За войной братьев, одному из которых помогает зять, прекрасно видно соперничество Новгорода и Пскова. Причем это Псков нападает!

Довмонт — символ независимого Господина Пскова. Прапор Довмонта украшает стену Псковского кремля. Прапор — знамя по-древнеславянски, но знамя крепится к древку вертикально. А прапор — это полотнище, которое крепилось к древку горизонтально и свисало вдоль древка. На прапоре Довмонта изображен барс, держащий в лапе копье.

Сохранилось и такое понятие, как «Довмонтов город»: то есть та часть Псковского кремля, которая построена при Довмонте. «Домантов стан», — княжеское подворье, окружен каменной стеной, как небольшой городок.

Одним словом, годы правления Довмонта — это важная эпоха в истории города Пскова и Псковского государства.

Вставка научного редактора

Ты сильно упрощаешь историю междоусобицы Довмонта и Миндовга. В заговоре против Миндовга участвовали несколько человек, в том числе — племянник Миндовга Тройнята. Ситуация с нападением на Миндовга сводится приблизительно к следующему: войска Литвы идут походом на Брянск, Довмонт со своей дружиной покидает войско (по некоторым сведениям — сославшись на «вещий» сон) и, соединившись с Тройнятой, нападает на Миндовга. После убийства Миндовга и двух его сыновей Тройнята занимает великий Литовский стол. Войшелк, крещеный монашествующий сын Миндовга, выходит из монастыря и начинает мстить за отца — убивает Тройняту и гоняет Довмонта в хвост и в гриву. Довмонт бежит с остатками своей дружины в Псков. Именно «бежит»: в летописи отмечено «прибеже в Псков и крестись» (цитирую по памяти). В Пскове в это время княжил Святослав Ярославич, сын Ярослава Ярославича Тверского (младшего брата Александра Невского), занимавшего в это время великий Владимирский стол. Новгородцы, у которых были вполне приличные отношения с Миндовгом, собираются идти походом на Псков, чтобы выгнать оттуда убийцу Миндовга. Ярослав Ярославич утихомиривает новгородцев.

На следующий год после появления в Пскове и крещения Довмонт смещает Святослава Ярославича и занимает Псковский стол. Ярослав собирается идти войной на Псков, чтобы восстановить в правах сына, но новгородцы отказывают ему в помощи («Если ты князь о двух головах, то иди», цитирую по памяти.).

После вокняжения в Пскове Довмонт с псковичами ходил походами на Литву. Вначале он выжег собственные налыианские земли, которые Войшелк передал злейшему врагу Довмонта, Герденю, захватил большой полон. Гердень с войском в несколько сот человек преследовал Довмонта, отпустившего большую часть своего войска с полоном в Псков. В битве на Двине Довмонт наголову разбил войска Литвы. Гердень погиб.

Затем, в том же году, Довмонт ходил походом на Полоцк (в это время уже контролировавшийся Литвой). Результаты похода неизвестны, но вскоре состоялся еще один поход на Полоцк, на этот раз — вместе с новгородцами. Этот поход был удачным. С Новгородом Довмонт расплатился участием в Раковорской битве 1268 года (см. выше). Именно тогда он, кстати говоря, и познакомился с Дмитрием Переяславским, своим будущим тестем.

Но — именно будущим, хотя в «Повести о Довмонте» сам Довмонт уже назван зятем Дмитрия. Дело в том, что в 1268 году у Дмитрия Переяславского еще не могло быть дочери брачного возраста, поскольку сам Дмитрий родился в начале 1240-х годов, то есть ему к моменту Раковорской битвы было едва ли больше 25–26 лет. Довмонт был, вероятно, несколько старше — на два-три года, не больше. Кроме того, в это время Дмитрий и Довмонт, что называется, в разных весовых категориях: один — первый претендент на великое Владимирское княжение, престолонаследник, а другой — литовский изгой, нашедший приют в Пскове. Поэтому о женитьбе Довмонта на дочери Дмитрия в это время речи еще нет, да и быть не может. Породнение Довмонта и Дмитрия — дело будущего.

Да, так вот: Довмонт захватил в 1267 году Полоцк и перенес туда свою резиденцию, а в Пскове оставил своих посадников. О посадниках Довмонта в Пскове летописных сведений нет, зато найдены их печати (маленькие, типа пломб, но часть пломб, безусловно, использовалась в актовой сфрагистике).

Вообще в большинстве русских летописей (в том числе — в летописной «Повести о Довмонте») нет сведений о полоцких делах Довмонта. Напротив — все однозначно и прямолинейно: сидел в Пскове 33 года, женился на внучне Александра Невского, не потерпел ни одного поражения, умер 20 мая 1299 года. Но на деле не все так просто.

Из белорусско-литовских летописей, прежде всего — из «Хроники литовской и жмойтской», мы узнаем, что Довмонт сидел в Полоцке и «не войной, але фортелем яким» добивался великого Литовского княжения. В эти же годы, как сообщают новгородские летописи, он сохранял отношения с Дмитрием Переяславским, а в междоусобице Дмитрия и его брата, Андрея Городецкого, открыто поддерживал Дмитрия.

Это особенно ярко проявилось в событиях 1281 года. Тогда Андрей Городецкий с татарским войском выгнал Дмитрия, и тот был вынужден вместе с семьей искать укрытия в крепости Копорье, которую несколькими годами раньше ему передали новгородцы. Новгородцы взяли в заложники семью Дмитрия (среди прочих — также двух дочерей) и потребовали от князя, чтобы он отказался от прав на Копорье.

Дмитрий обратился за помощью к Довмонту. Тот напал на Копорье (в котором находился отряд ладожан, то есть — гарнизон новгородского подчинения), занял крепость, выгнав оттуда ладожан, и освободил «княж двор Дмитриев». Думаю, именно тогда состоялось знакомство (а возможно, и началась любовь) Довмонта с его будущей женой, Марией Дмитриевной, которая была раза в два его моложе, но которую он освободил из новгородского плена.

Возвращаясь к литовским делам Довмонта, отмечу, что он на короткое время добился великого Литовского стола. Во всяком случае, в 1285 году он вел литовское войско на помощь тестю, Дмитрию Переяславскому (в его очередной междоусобице с братом Андреем Городецким) в качестве великого литовского князя. И именно в этом качестве был наголову разбит под Олешней сводным войском москвичей, тверичей, ржевичей, зубчан и т. п. — сторонников Андрея Городецкого. Московский летописный свод, подробно рассказывающий о битве под Олешней (во владениях тверского епископа, которым в это время был… сын Герденя, убитого Довмонтом в сражении 1267 года на Двине), сообщает, что Довмонт в этой битве был убит. Но мы-то знаем, что он не был тогда убит.

Похоже, что Довмонт на самом деле был захвачен в плен и некоторое время просидел в заточении в Твери (сугубая гипотеза), откуда его вызволил тесть, ходивший с новгородцами на Тверь походом (а поход на Тверь — это уже летописный факт). Но за время пребывания в заточении Довмонт потерял все свои приобретения в Литве.

«Хроника литовская и жмойтская» сообщает, что во второй половине 1280-х годов (в «Хронике» нарушена абсолютная хронология, так что точно год не устанавливается; но относительная хронология соблюдена строго, поэтому приблизительно даты определить можно) Довмонт осаждает Полоцк и терпит сокрушительное поражение. В этой битве он, согласно рассказу «Хроники», погибает. Но мы-то знаем, что он не был тогда убит.

Думаю, что только после поражения под Полоцком и потери великого Литовского стола Довмонт окончательно вернулся в Псков. Это был самый конец 1280-х годов. И вот с этого времени Довмонт постоянно находится в Пскове. Он отстраивает город, сооружает новые крепостные стены, обустраивает княжий двор, возводит каменные храмы (стены, княжий двор и каменные храмы конца XIII века открыты при раскопках в Довмонтовом городе), то есть занимается сугубо псковскими внутренними делами. Именно в эти годы состоялись победоносные битвы Довмонта с немцами под Псковом. А умер он в эпидемию, 20 мая 1299 года. Мог бы и еще пожить — не такой уж и старый был. Что-то около 60, максимум -65 лет. Правда, для XIII века тоже много. Но — отнюдь не «ветхий».

Показательно, что в Псковских летописях и в «Повести о Довмонте» совершенно отсутствуют сведения о событиях между Раковорской битвой и 1290-ми годами. То есть — сведения о литовских «играх» Довмонта, его пребывании на великом Литовском столе, поражении под Олешней, поражении под Полоцком… Эти события не слишком соответствуют образу местночтимого святого. А местное почитание Довмонта началось не позднее третьей четверти XIV века.

Ну, как тебе Довмонт — авантюрист и кондотьер, псковский «капитан Блад» XIII века. А?

После Довмонта

И после Довмонта псковичи сами выбирали себе князей. В 1320–1330-е годы они позвали на княжение тверского князя Александра Михайловича. Александр Тверской даже получил в Орде ярлык на великое княжение Владимирское — то есть получается, татары признали его верховным русским князем. Но в 1327 году в Твери вспыхнуло восстание против татар, и конечно же, московские князья активно помогали его подавить.[87]

Уже в 1307 году псковское вече объявило свой город «Господином Великим Псковом» — прямая аналогия с Господином Великим Новгородом. Разумеется, Новгород не мог стерпеть такого своеволия! Но что характерно, ничего сделать не смог. В 1342 году Новгород официально признал независимость «младшего брата», перестал присылать в Псков своих посадников. И вообще отношения между Псковом и Новгородом испортились: потому что после Довмонта, а особенно после 1347 года между Новгородом и Псковом вскрылись серьезнейшие противоречия.

Псков защищал Новгородские земли с запада. Почти беспрерывные набеги тевтонцев он принимал на себя, не пропускал их к Новгороду. В боях с тевтонцами Псков становился все сильнее, все самостоятельнее. Но чем больше он усиливался, тем меньше он нравился Господину Великому Новгороду. Не раз псковское вече обращалось к Новгороду за помощью, но «старший брат» «не помогаша псковичи ни словом ни делом».[88]

В середине XIII века — очень даже «помогаша», и в конце XIII века Довмонт вел против ордена общие силы Новгорода и Пскова. Но тогда Псков был пригородом Новгорода… Самостоятельному пригороду, выбирающему собственных князей, тем более независимому государству, Новгород помогать не хотел. Зачем? Удар ордена все равно придется именно на Псков, псковичи вынуждены будут воевать, никуда не денутся. А раз не денутся, то и Новгород заслонят.

А если Новгород вмешается — это может помешать торговле с Дерптом или с Ригой, раз уж эти ганзейские города лежат в землях ордена. Пусть псковичи сами решают свои проблемы.

Победят — хорошо, врага не пустили. Потерпят поражение — тоже неплохо, ослабнут.

Вторая половина XIV века — сплошные войны Новгорода и Пскова. В 1391 году «поидоша новгородцы ко Пскову ратью». В 1393 году конфликт уладил московский митрополит Киприан. Но уже в 1394 году опять новгородцы «ходиша ко Пскову ратью и стояша там неделю… И убита ту князя Ивана Копорейского… а иных паде с обе стороны Бог весть».

«Розмирье» длилось четыре года, но к 1398 году при немирных отношениях с Новгородом добавилась еще война с Литвой и орденом. Новгород воевал с Псковом одновременно с иноверными, иноязычными государствами. Как ни суди позицию Новгорода в отношении Пскова, — а особым общерусским патриотизмом от нее нисколько не пахло.

Город и его храмы

Церковная архитектура и живопись Древнего Пскова считается одной из основных, чуть ли не наиболее самобытной и яркой во всей Древней Руси.

Сооружения XII–XIII веков близки к новгородской школе — монументальные постройки собора Ивановского (XII–XIII века), Мирожского (XI век), Снетогорского (1310 год) монастырей.

К XIV веку сложилась особая школа: Псков отделялся от Новгорода не только политически, но и духовно. А изобилие местного камня-известняка делало эту задачу сравнительно легкой.

Церкви этого времени невелики, соразмерны человеку. Исключение — громадный, монументальный Троицкий собор. Но и это очень в духе Древнего Пскова: сочетание колоссального Троицкого собора, символизирующего государственность, и небольших, камерных церковок, которые ставились отдельными горожанами или общинами горожан, в том числе концами.

Приходские церковки Василия с Горки (1413), Косьмы и Дамиана с Примостья (1463), Георгия со Взвоза (1494), Успения с Паромения (1444) типичны для Пскова XV века. Собственно, не так уж многое придумали псковские мастера: ну перекрещивающиеся ступенчатые своды; ну узорные выпуклые «дорожки»; ну легкий наклон стен сооружения. Не так уж велики отличия от архитектурных традиций других древнерусских городов.

Ну строилась возле церкви звонница в два-три-пять пролетов… Такая звонница бывает необыкновенно красива в лучах заката, но нечто подобное можно увидеть и во Владимире, и в Калуге, и в Твери.

И все же есть в этой псковской архитектуре нечто, с трудом поддающееся анализу и в то же время позволяющее отличить псковские церкви от всех остальных. Какая-то почти аскетическая ясность и лаконичность форм, какое-то совершенно особенное сочетание суровости и лиричной интимности.

Специалисты так же легко определяют псковский стиль иконописи, монументальной фресковой живописи. Росписи Мирожского собора, Снетогорского монастыря (1313), церкви в Мелётове (1465) сразу обращают на себя внимание: взволнованность образов, патетика, насыщенный плотный колорит, динамика композиции.

Так же самобытна и иконопись. Достаточно посмотреть на такую удивительную икону XIII–XIV веков, как «Илья» из села Выбуты. По уровню живописных решений, трактовке личности Ильи, выразительности других фигур композиции — это уже почти живопись.

Как церкви строились концами, приходами, отдельными купцами, так и иконы часто заказывались посадскими людьми и отражали вкусы горожан. Во многих иконах прослеживаются откровенно фольклорные черты. В результате иконы напоминают уже не канонические образы, а живописные картины: ведь пишут же картины на религиозные темы.

Некоторые сюжеты икон вызвали бы протест официальной церкви.

Например, икона, изображавшая Бога Отца, который писался в виде старого крестьянина, лежащего на печи. С точки зрения канона, облик Бога Отца неизвестен, изображать его как человека — глубоко ошибочно, даже кощунственно. Но добрый живописец выписал отдыхающего старика поистине любовно, с явно сыновними чувствами; он не забыл даже поставить Богу возле печки обрезанные валенки — чтобы Господу удобнее было обуться и сходить на двор.

Русское Возрождение проходило не только в Новгороде, но и в Пскове.

Мы знаем, кто строил Софию Новгородскую… Но мы знаем и мастера, который построил Троицкий собор в Псковском кремле (1365–1367) — это был зодчий Кирилл.

Известно и еще одно имя: Постник Яковлев — этот псковский ваятель участвовал в возведении собора Василия Блаженного в Москве. Согласно легенде, Иван IV ослепил мастеров, строивших Василия Блаженного — чтобы ни у кого и нигде не было бы ничего подобного или — еще страшнее — лучше.

И русская предреформация шла в Псковской земле — не меньше, чем Новгородчина, была она оплотом сект стригольников и жидовствующих

Город и его стены

Но вот что было только в Пскове, и чего не было в Новгороде — так это грандиозные крепостные сооружения. Сложенные из местного плитняка крепостные стены Пскова имеют протяженность более десяти километров.

Новые линии стен строили все время, буквально всю историю Псковского государства. Растет город — и тут же появляются новые пояса каменных стен. В общей сложности этих поясов насчитывается пять.

Первая линия («Перси Пскова», то есть Грудь Пскова) сложилась еще в XI веке, а потом несколько раз эти стены подновляли, одевали камнем: в конце XII, в конце XIII, в середине XIV века.[89]

В 1393–1394 годах, во время перемирия с Новгородом, псковичи в очередной раз перестроили «Перси», чтобы построить «на Персех» колокольню для вечевых колоколов. Демонстрация предназначалась никак не для Ливонского ордена и не для Великого княжества Литовского и Русского (колокольня стояла внутри города), а именно для Новгорода.

В конце XIII века возник Довмонтов город, и уже после смерти князя, к 1309 году, до конца оградили «застенье» — пространство около 20 гектаров внутри второго кольца крепостных стен.

В 1365 году возведена новая деревянная, затем (13 741 375) перестроенная в камне крепостная стена, включившая в черту города еще около 20 гектаров. То, что внутри, получило название Средний город.

Окольный город к югу от кремля (1465), Запсковье (на другом берегу Псковы) — окружено стенами к 1465 году.

Уличная система Пскова начала складываться еще в середине XII века.

Стены Пскова, его расходящиеся от кремля улицы — Новгородская, Кузнецкая и Великая — образовали основу композиции Древнего Пскова, его радиально-кольцевую планировку. Не скованный болотами и топями, город мог свободно расти во все стороны. «Посадские» укрепления, конечно, служили и защитой и от немцев, и от литвы, и от шведов. Католики действительно «многажды» осаждали город. Но удивительное дело: псковичи не так боялись чужих, как своих, русских, потому что свои — опаснее. И были полностью правы, о чем свидетельствует известие 1510 года о «взятии» Пскова великим московским князем Василием III: «…и бысть пленен не иноверными, но своими, единоверными, людьми» [131. С. 79].

Глава 3

Самый русский из городов Европы

Сашем ви шуточничаете на мой счет, Фасилий Фасильевич? Ви знайт, я фсекта биль русский шеловекк и фам нушник…

Анекдот XIX века

Кое-что об экономике

Люди склонны завидовать богатству… Сколько ни говори, что от богатства порой сплошные неприятности, — не верят! Но вот пример Пскова — Псковская земля намного беднее Новгородчины; Псков не был ни членом Ганзы, ни богатейшим городом, ни поставщиком воска, пушнины и рыбы на пол-Европы. Но экономика Пскова развивалась куда гармоничнее, естественнее, чем новгородская.[90]

Псков не вывозил, но и не ввозил хлеба: он обладал «продовольственной независимостью» — а Новгород ею не обладал.

Купить сырье и продукты ремесла было бы не на что — и приходилось самим развивать ремесла, чтобы снабжать город всем необходимым. Города Псковской земли остро нуждались не только в каменных церквах, но и в высоких прочных крепостных стенах. Приходилось держать многочисленные артели каменотесов и строителей.

Шумели многолюдные города, окруженные поясом огородов и садов, рыба из озер и рек тоже продавалась в городах.

Все это было не такое масштабное, как в Новгороде, без того международного размаха, маленькое, аккуратное… в основном для внутреннего употребления. Но зато и более надежное; эдакая плотно сбитая комбинация многих отраслей сельского хозяйства, отхожих промыслов, ремесленных специализаций, торговли.

Общество

Все псковичи разделялись, прежде всего, на «мужей псковичей» и «посажан». Мужи-псковичи обладали правом голоса на вече, а посажане — нет. Со строительством нового кольца стен, включавшего в городскую черту часть посада, жившие здесь посажане автоматически становились мужами-псковичами.

Во главе общества Пскова тоже стояли крупные владельцы земель — бояре. Но в Пскове размеры их богатств никогда не достигали новгородских сказочных масштабов. В Пскове не было крупных феодальных землевладельцев, владения светских и церковных феодалов были и меньше, и раздробленнее, чем в Новгороде.

Поэтому бояре не могли так открыто противопоставить себя остальному обществу, возглавить враждующие кланы.

В Пскове общество разделялось на те же общественные группы, что и в Новгороде, с теми же названиями.

Ниже бояр стояли «житьи люди» — землевладельцы поменьше, и купцы.

«Черные» или «меньшие» люди в городах делились на ремесленников-мастеров и «наймитов», не имевших собственности.

Среди крестьян Псковской земли было много «земцев» или «своеземцев» — владельцев собственной земли. На государственных землях сидели смерды — они платили дань Господину Пскову. На землях частных владельцев сидели «изорники» — слово происходило от «орать», то есть пахать. Пахари-изорники отдавали часть урожая владельцу земли. Богатства бояр и создавались этими изорниками.

Только не надо считать этих крестьян лично несвободными или согнутыми в зависимости. Даже если боярин давал изорнику ссуду-купу, это не делало закупа лично зависимым. Закуп мог уйти к другому боярину, мог отдать купу, мог даже переселиться в город и сделаться ремесленником.

В Пскове не было суда боярина над крестьянами. Псковская Судная грамота регулировала отношения феодалов, посадских людей, изорников, смердов. Если у боярина возникали споры с изорником-закупом, он обращался в суд и должен был представить в доказательство своих притязаний письменный документ или несколько свидетелей. Права изорника и боярина в суде были равными.

Для сравнения: в большинстве земель Германии и в Польше крестьяне были намного более зависимы. В Великом княжестве Литовском и Русском существовало крепостное право. Крестьяне Господина Пскова больше напоминают свободных бондов Скандинавии, лично свободных средних крестьян Англии — йоменри.

…Тот самый север, на котором, по мнению викингов, «труднее гнутся спины».

Полурабы-холопы во Пскове были… Но немного. Холопы никогда не играли заметной роли в хозяйстве.

В общем, сравнительная бедность Пскова оборачивалась некоторыми приятными сторонами: имущественное расслоение общества было незначительным. Меньше очень богатых — но меньше и холопов, потерявших человеческий облик.

Господин Великий Псков

Как и Новгород, Псков был «господином» и «Великим». Господином Великим Псковом правило вече…

Как и Новгород, Псков разделялся на концы — на шесть концов. В каждом из них было свое кончанское вече.

Общегородское вече держало в руках всю высшую административную, законодательную, судебную, даже военную власть. Вече выбирало посадников и сотских, приглашало князя, объявляло войну и заключало мир, даже проводило мобилизацию и принимало решение вести военные операции.

В 1480 году, узнав о нападении Ливонского ордена, «посадники псковские вече созвонили нощию дважды», и «тою же нощью посадники и псковичи мужи» поехали навстречу неприятелю.

Вече назначало посадников в псковские пригороды. Тут надо сказать, что Псковская земля была меньше, компактнее Новгородской, опасность внешнего завоевания всегда сохранялась, и пригороды вели себя лояльно по отношению к Господину Пскову; куда лояльнее, чем пригороды Новгорода — к Новгородской республике. Не известно ни одного случая, чтобы пригород пытался освободиться, чтобы Псков посылал в пригороды войска.

Вече собиралось на площади возле Троицкого собора, в кремле. Троицкий собор в Пскове играл ту же роль, что Святая София в Новгороде. Но только в Новгороде вече, княжеское подворье и собор находились в разных местах. Источники власти как бы разделялись в пространстве. А в Пскове резиденция князя, место сбора веча и собор — в одном месте. Опять же — все более маленькое, уютнее, патриархальнее.

В перерывах между сборами веча правил Совет бояр — господа. Собирался этот Совет «на сенях» Троицкого собора: уже из этого видно, как мало людей туда входило. «Старые», то есть бывшие посадники входили в состав господы, — как и в Новгороде.

Тут же, в Троицком соборе, хранились архив и канцелярия веча, важные государственные и частные документы.

Реально власть, высшие выборные должности были в руках нескольких знатных семейств… Но разве в Новгороде все было иначе?

Князя приглашало вече… Князь начинал службу городу с того, что клялся и целовал крест на всех старинных грамотах, обещал соблюдать традиции Пскова.

Разница в том, что в Новгороде князя чуть ли не демонстративно отстраняли от власти, от дел города. В Пскове князь во время войны был начальником всей рати — и своей дружины, и псковского ополчения. В мирное время он правил и судил вместе с посадником.

В XV веке традиция нарушилась, князь не правил вместе с посадником — но тогда псковичи стали выбирать сразу двух посадников. Видимо, они очень не хотели сосредоточивать власть в одних руках. Так поступали и римляне, выбирая сразу двух консулов, — чтобы не оказалось слишком много власти в руках пусть самого замечательного человека.

Господство закона

Сборник законов Псковского государства, Псковская Судная грамота начала составляться еще в XIII веке.

Последняя переработка ее текстов производилась между 1462 и 1471 годами. В этот сборник вошли статьи основного кодекса Древней Руси — «Русской правды», нормы местного права, княжеские грамоты Александра Михайловича Тверского (1327–1337) и Константина Дмитриевича, княжившего в Пскове в 1407, а потом в 1414 году.

Псковская Судная грамота состоит из 120 статей, и половина из них посвящена гражданскому праву. Грамота различает весьма тонкие юридические понятия! Недвижимое имущество (отчина) четко отделяется от движимого (живот); указываются законные способы приобретения собственности обоих видов. Различается наследование по завещанию и по закону.

Псковские законы очень подробно регулировали область права, которую современные юристы называют «обязательственной»: отношения людей в области продажи, покупки, мены, залога, дарения, займа, ссуды, найма на работу или пользования имуществом. Словом, все случаи, когда люди несут друг перед другом какие-то обязательства.

По псковским законам, женщины могли владеть имуществом, наследовали после отца и мужа.

Рискуя обидеть мусульман, все же замечу: даже в наше время существуют гораздо более примитивные кодексы, далеко не так подробно освещающие обязательственое право: шариат например. Не говоря о такой «мелочи», что по шариату никакой собственности женщинам не полагается.

Уголовное право Пскова вовсе не так уж свирепо. За большую часть вин можно и откупиться, заплатив денежный штраф (продажу). Смертная казнь полагалась всего за несколько самых тяжких преступлений: за «перевет», то есть государственную измену, кражу из Псковского кремля, за поджог и за кражу, совершенную в третий раз.

По московскому Судебнику 1497 года смертная казнь предусматривалась 60 статьями. В английских законах XV века — более чем восемью статьями. В сравнении с этими кодексами Псковская Судная грамота — это прямо песнь торжествующего гуманизма.

По уголовным делам доказательством было предъявление письменных документов, взятие с поличным, представление свидетелей, собственное признание, судебный поединок, извещение в публичном месте — «заклич». «Заклич» считался доказательством потому, что человек в те времена очень уж зависел от соседей и сограждан. Не уверенный в совершенном преступлении не стал бы и публично сообщать о нем — оклеветав кого-то, человек оказывался в слишком неприятном положении.

Судебный поединок и «заклич» трудно считать совершенными формами доказательств. Но судебных поединков со временем становилось все меньше; люди все менее полагались на божественное Провидение, а как-то больше на самих себя и на доказательную базу.

А вот испытания огнем и водой в Пскове не было! Еще по «Русской правде» существовала такая судебная норма: обвиняемый брал в руки раскаленное в костре железо. По характеру ожогов судьи потом проверяли: виновен ли? Считалось, что у невинного ожоги не такие глубокие, не до кости. Возможно, глубокая убежденность невинного в своей правоте как-то ему и помогала, но сколько людей (виновных и безвинных) лишилось рук — это было бы интересно узнать, да вряд ли когда-нибудь узнаем.

Испытание водой проводилось так: связанного человека бросают в реку. Виновный, естественно, не тонет. Невинный тонет, и задача состоит в том, чтобы и убедиться в его невиновности, и успеть выловить: а то признают невиновным уже покойника.

Этих средневековых норм судебного следствия, повторяю, в Пскове не было!

Судебную власть имело вече, господа, назначенные вече судьи, наместники князя и посадники пригородов, псковский наместник новгородского архиепископа и, что самое интересное, — «братчина», то есть гражданское сообщество соседей. Точно так же, как англосаксы выбирают судью и шерифа, выбирают присяжных и умеют судить сами себя, псковичи умели судиться без помощи администрации, своим гражданским сообществом.

В общем, Псковская Судная грамота для той эпохи и продуманна, и сложна, и довольно гуманна. Псковичи жили по более совершенным и добрым законам, чем жители большинства государств тогдашней Европы.

Русская Европа

Псков интересен тем, что показывает — русские земли могли развиваться так же, как Новгород: с вечевым строем, со служебной функцией князей, с развитием самоуправления, с личной свободой абсолютного большинства людей.

Государство того же типа, что республики Северной Италии или вольные ганзейские города. Общество того же типа, что в Голландии или в Скандинавии.

Это общество имеет свою этнографическую специфику: русский язык, обычаи славян, православная вера. Но тип-то общества — тот же самый!

Новгород существует словно бы для того, чтобы показать — русские вполне могут быть европейцами независимо от своей этнографии, от особенностей своей истории. Это как живой укор любителям поговорки про «поскреби русского — найдешь татарина». Откуда у них такая уверенность, что татарин — непременно дикое существо и очень хочет жить в бесправном деспотическом обществе, — это особый вопрос.

Ну так вот, Псков — это в еще большей степени пример совершенно европейского типа развития одной из русских земель. Крепкая, самодостаточная экономика, обеспечивающая в основном собственные нужды; но на основе этой экономики — общество с приоритетом законов, уважением к собственности и к личности человека.

Ничего общего с чисто феодальными обществами русского Юга и Юго-Запада — с Киевщиной, с Волынью (там свободными и полными собственного достоинства были в основном члены феодального класса). Тем более ничего общего с деспотическим строем Московии, — похожей больше на Золотую Орду, нежели на Скандинавию.

Интересно, что в Псков нередко переезжали немцы из Прибалтики. В Новгороде жили в основном купцы и приказчики из Ганзы… А вот в Псков немцы охотно перебирались, говоря современным языком, на постоянное место жительства.

Обитатели городов, немцы привыкли жить самоуправляющимися общинами и вряд ли сочли бы нормальным унижение своей личности или вольное распоряжение своей собственностью со стороны князя или государства. В Пскове не было Магдебургского права, которое регулировало жизнь свободного европейского города.[91] Но ведь и Псковская Судная грамота гарантировала равенство людей перед судом и законом, охраняла права собственников и не позволяла знатным и богатым обижать людей почем зря.

Уже в конце XIV, в XV веке немцев и выходцев из немецких торговых городов в Пскове — до четверти населения. Остается предположить, что немцы чувствовали себя здесь вполне комфортно, перебираясь из одной страны Европы в другую, — но не покидая пределов своей цивилизации.

ЧАСТЬ V

Москва и Северо-Запад

Долгожданный суд потомков

Слишком поздно настает.

Перед нами средь обломков

Жизни прерванной полет.

В. Берестов

Глава 1

Что такое «раздробленность?»

Оно, пожалуй, с этим

Порядок бы и был,

Да из любви он к детям

Всю землю разделил.

Плоха была услуга,

И дети, видя то,

Давай тузить друг друга,

Кто как и кто во что.

Граф А. К. Толстой

Бедная раздробленная Русь

Все началось с того, что Ярослав Мудрый перед смертью разделил свою землю. Полоцкое княжество отошло потомкам его старшего сына Изяслава. Осиротелому племяннику Ростиславу выделили Ростовский удел. Пятеро же сыновей получили: Киев и Новгород — Изяслав (старший сын); Черниговщину и Муромо-Рязанскую землю — Святослав; Переяславль и Суздальскую землю — Всеволод, третий сын. Четвертый сын Ярослава — Вячеслав получил Смоленск, а младший Игорь — Владимир-Волынский. Уделы сыновей, внука и племянников откровенно не равнозначны.

Права на княжения, разные по значимости и по богатству, определяла «Лествица» — список князей по старшинству. Теория состояла в том, что все князья составляют единый род Рюриковичей. Старший в роду должен «сидеть» в Киеве, «матери городов русских». Этого старшего в роду все остальные должны были почитать «в отца место» и даже почтительно называть «отец». Всеми остальными городами и областями правили остальные князья… По старшинству.

Киевский «старший стол» занимал старший из братьев, и потом он переходил по старшинству — братьям, а не детям старшего. Так же точно перемещались князья по другим «столам». Умер князь? Его место переходит не к сыну, а к следующему по старшинству брату. Так постепенно и «восходит» каждый Рюрикович к Киевскому престолу: из менее богатой и почетной области в другую, побогаче и познаменитее.

Теория хороша, но такой «очередный» порядок знал очень уж много исключений. Если князь умирал, не побывав на киевском княжении, его потомки навсегда теряли право двигаться верх по «лествице».

Кроме того, княжеский род разрастался. Владения каждого князя дробились, мельчали. На престолах оказывались все более дальние родственники, отношения между ними становились все более запутанными.

Дядя всегда ближе на поколение к основателю рода… Но ведь он далеко не всегда старше по возрасту! Даже дети одного отца могут различаться по возрасту на 20 и на 30 лет, принадлежать к разным поколениям. Старший брат Юрия Долгорукого, Вячеслав, как-то сказал Юрию: «Я уже был бородат, когда ты родился». Устанавливать старшинство делалось все сложнее и сложнее.

К тому же князья вынуждены были править, учитывая интересы не одной «лествицы», а земель и городов, в которых сидели. А земли, случалось, и воевали между собой… Не говоря уже о Новгороде и Пскове, которые сами призывали себе князей и плевать хотели на «лествицу».

В общем, сразу же после смерти Ярослава возник грандиозный бардак. Только первые перемещения совершились по воле Ярослава: в 1057 году (через три года после смерти отца) умер Вячеслав. На его место в Смоленск пришел Игорь, а на место Игоря во Владимире-Волынском сел Ростислав.

Древняя Русь X — первая половина XI вв

Древняя Русь X — вторая половина XI вв.

Но через три года умер уже и Игорь, но Ростислав нового престола не получил! Не сын, а племянник, да к тому же с плохим характером, очень воинственный. Ростислав обиделся, бежал в Тмутаракань и стал оттуда готовиться «навести справедливость». Не успел — греки отравили Ростислава, опасаясь его невероятной воинственности и неуживчивости: Ростислав угрожал и их владениям.

Но ведь Ярославичи нарушили лествицу, попрали справедливость и «очередный порядок»! Полоцкий князь Всеслав, внук старшего сына Ярослава, пошел войной на Киев, чтобы восстановить справедливость. Всеслава разбили, справедливость осталась попранной, а самого Всеслава кинули в тюрьму в Киеве.

В 1068 году на Русть напали половцы. Киевляне собрали вече, потребовали от князей дать им коней и оружие. Изяслав то ли не считал нужным вооружить киевлян, думая, что и сам разобьет половцев, без них. То ли и правда, как полагали советские историки, боялся вооружать народ? Во всяком случае, киевляне восстали, выгнали князей-Ярославичей, а Всеслава выпустили из тюрьмы и сделали своим князем. Что характерно — Всеслав половцев отбил.

Но Изяслав тоже был большой любитель восстанавливать справедливость и восстановил ее с помощью польского короля Болеслава II и его войска. В 1069 году он захватил Киев, а гадкого Всеслава выгнал не только из Киева, но и из Полоцка — пусть знает, как обижать Ярославичей.

Всеслав уже не смог отбить Киев, но Полоцк он отбил, сел на «отеческом столе», а Изяслав волей-неволей был вынужден начать с ним переговоры.

Но тогда против Изяслава выступили два других сына Ярослава: Святослав и Всеволод. Они заставили Изяслава уйти из Киева, и в Киеве сел Святослав.

Святослав умер в 1076 году, и опять возникла междоусобица. Всеволод войны не хотел и без боя уступил Киев вернувшемуся Изяславу. Сам Всеволод остался в Чернигове.

Получалось: дети Святослава, Игоря и Вячеслава стали изгоями! Раз их отцы не побывали на Киевском престоле, они сами не имели право его занимать. А это ведь тоже несправедливо…

Не виноваты же дети, что их папы такие недолговечные!

Эти изгои бежали в Тмутаракань, по примеру троюродного брата Ростислава. То ли греки их не опасались, то ли всех не перетравишь, но ничего худого ни с одним Из них не приключилось.

В 1078 году Олег Святославич пошел войной на Изяслава, требуя себе престола и справедливости. С собой он пригласил половцев — наверное, тоже алчущих справедливости и «очередного» порядка княжений. Родной дядя Олега, Изяслав, погиб в битве, но Олег потерпел поражение. И опять бежал в Тмутаракань.

Великим князем Киевским стал последний еще не убитый сын Ярослава — Всеволод. Он сидел на престоле долго, до своей естественной смерти в 1093 году.

После смерти Всеволода опять возникла междоусобица: кому сидеть в Киеве? Сын Всеволода, Владимир Мономах, не стал вести войну, уступил княжение сыну Изяслава, Святополку.

В этом же 1093 году на Русь в очередной раз напали половцы. Напали вполне безыдейно, по степному обычаю пограбить.

Но в 1094 году половцев привел на Русь все тот же Олег Святославич! Он осадил Владимира Мономаха в Чернигове и потребовал себе этот город — ведь раньше в нем сидел его отец!

То ли Владимир Мономах признавал логику лествицы, то ли очень уж не хотелось ему войны с близким родственником, но он уступил Олегу Чернигов, а сам перешел в Переяславль.

Но это — все только войны за киевский, за верховный престол. Одновременно на Волыни шла война между сыновьями Ростислава и Давыдом Игоревичем. В конце концов Давыд захватил и удержал Владимир-Волынский, а в остальных городах Червонной Руси засели Ро-стилавичи и точили оружие, выжидали удобного момента.

На северо-западе Всеслав Полоцкий тоже теснил Ярославичей.

В общем — сплошной мрак, междоусобица на междоусобице, по всей Руси полыхало.

Формула Любечского съезда

Тут-то мудрый Владимир Мономах и предложил всем князьям собраться на съезд, договориться по-хорошему. Стрелку забили в 1097 году, местом для княжеского толковища выбрали город Любеч.

Приехали: Святополк Изяславич, Владимир Всеволодович, Давыд и Олег Святославичи, Давыд Игоревич и Василько Ростиславич.

Князья долго сокрушались и рвали на себе рубашки, что вот, воюют они между собой, а земля от этого оскудевает, и раздорами князей пользуются для своих набегов половцы.

После чего князьями было договорено: «Есть всего один способ блюсти землю Русскую. Кождо да держитъ Отчину свою» [9. С. 467]. Формулу эту, по многим данным, предложил боярин Ратибор, но все князья с нею легко согласились.

Тут надо сразу отметить — эту формулу упоминают далеко не во всех учебных пособиях и популярных книгах по истории. В учебнике 1980 года ее вообще нет. Отмечается только, что князья «пытались прекратить усобицы», но «прекратить феодальные усобицы не удалось» [132. С. 43].

А даже если она и упоминается, то не полностью. Первая половина фразы удивительным образом исчезает из всех книг, доступных массовому читателю [2. С. 62; 133. С. 131].

Видимо, авторам популярных книг слишком важно показать, какие князья были плохие, сварливые и как воевали друг с другом. А показать, что князья тоже хотели мира и согласия, не хотят.

Теоретически князья обо всем договорились — согласились прекратить междоусобицы, но порешили, что каждый должен оставаться в своем уделе…

Но, как всегда, теория отступила перед практикой: в 1113 году умер киевский князь Святополк Изяславич. Киевляне его не любили, как человека несправедливого, корыстного и жадного. Князь опирался на ростовщиков, угнетал киевлян, приблизил к себе еврейских торговцев.

Восстать? Указать князю, что «путь перед ним из Киева чист»? Нет, Киев — это вам никак не Новгород. Киевляне восстали… уже после смерти Святополка. Восстали своеобразно: разграбили двор тысяцкого Путяты, за излишнюю близость к Святополку, и устроили еврейский погром.

По одной версии, киевляне ударили в вечевые колокола и, пока одни грабили еврейские дома, занялись делом несколько более полезным: позвали на княжение популярного Владимира Мономаха.

По другой версии, Владимира позвали «лучшие мужи» из киевлян, в обход веча.

По третьей версии, Владимир Мономах пришел сам.

По четвертой, его позвали избиваемые евреи, просили защитить и прекратить безобразие.

Что здесь правда — до конца трудно разобраться, но вот что факт — Владимир Мономах в Киев вошел. Он подавил бунт, прекратил погром и стал великим князем Киевским — в обход старшинства.

Так решения Любечского съезда оказались нарушены всего через 16 лет после его созыва. И нарушил их не кто иной, как инициатор съезда.

Мономах оказался прекрасным князем. Железной рукой он навел порядок среди князей. На Новгородскую землю его власть фактически не распространялась, но все остальные земли он сумел объединить. Авторитет Владимира Мономаха был громаден, его слушались почти все. А редких ослушников Мономах карал быстро и жестоко. Объединив Русь, Мономах нанес несколько поражений половцам, набеги на Русь прекратились. После этого авторитет Владимира Мономаха взлетел на еще большую высоту.

После Владимира Мономаха великим князем стал его сын, Мстислав Великий. Кое-кто из князей решил, что раз Мономах умер, можно и побезобразничать. Напрасно! Железной рукою (весь в отца!) Мстислав изгнал из Полоцка Всеславичей. При нем ослабели и черниговские Святославичи: Mуромо-Рязанская земля выделилась из Черниговской, стала отдельным самостоятельным княжеством.

Русь прожила как единое государство до смерти Мстислава в 1132 году…

После его смерти распри начались уже между потомками самого Мономаха. Ольговичи тут же воспользовались этим, и сразу после смерти Мстислава Владимировича в 1132 году «Древнерусское государство окончательно расчленилось» [132. С. 131].

Поэтому время наступления феодальной раздробленности на Руси разные ученые назыают разное: то со смер~ ти конунга Ярицлейва (Ярослава Мудрого) в 1054-м, то с Любечского съезда 1097 года, то с 1132 года.

Почему раздробилась Русь?

Уже в XIX веке историки совершенно справедливо говорили, что причина раздробленности — вовсе не вражда и не властолюбие князей. Просто каждая земля стала сильнее и меньше нуждалась в остальных.

«Как ни парадоксально, политическая слабость Руси в этот период явилась частично результатом ее экономического и культурного развития», — писал уже Г. В. Вернадский [35. С. 238].

Полнее всего эта идея выражена все в том же школьном учебнике, выдержавшем чуть ли не 20 переизданий в 1960–1980-е годы: «Основными причинами образования самостоятельных феодальных княжеств Древней Руси являлись: натуральный характер хозяйства и слабость экономических связей между различными частями страны; дальнейшее развитие крупного феодального землевладения; обострение классовой борьбы… создание аппарата принуждения в каждом крупном феодальном владении; рост и укрепление городов, превратившихся в политические и культурные центры больших феодальных владений. Шел закономерный процесс экономического усиления, а вместе с этим и политического обособления отдельных княжеств и земель Киевской Руси» [132. С. 51].

Если убрать откровенную идеологию насчет классовой борьбы — картина получается очень последовательная и четкая. Феодальная раздробленность выступает как «историческая необходимость», к которой распри князей имеют косвенное отношение. Все логично… Да только вот беда: эта логика не имеет прямого отношения к действительности. Потому что «феодальная раздробленность» Руси и вообще любого государства мира — не более чем исторический миф. Миф, придуманный историками.

Во-первых, она не феодальная.

Во-вторых, она не раздробленность.

А в-третьих, ее никогда не было.

Почему она не феодальная

Феодальной раздробленности никогда не было потоку, что никогда не было самой феодальной формации. Феодальную эпоху в истории придумал Карл Маркс в середине XIX века. У него все получается логично: после рабовладельческого строя начинается феодальный и продолжается аж до капиталистического.

«В Зап. Европе Ф. С. просуществовал со времени падения Зап. Римской империи (5 в.) и вплоть до буржуазных революций в Англии (17 в.) и во Франции (18 в.); в России — примерно с 9 в. до крестьянской реформы 1861… в Средней Азии — с 7–8 вв. вплоть до победы пролетарской революции в России (1917); в Китае Ф. сложился в эпоху династии Хань (206 до н. э. -220 н. э.) и просуществовал св. 2 тысяч лет, вплоть до 20 в. С теми или иными особенностями Ф. С. существовал почти во всех странах» [134. С. 609].

Мою книгу прочитают десятки тысяч людей, которых учили примерно вот этому вот… написанному выше. Наверное, это очень непросто и неприятно понять: что учили тебя чепухе. Но давайте попробуем разобраться.

Название феодальному строю дали по феодальной системе землевладения; долгое время никому и в голову не приходило, что это вообще-то какая-то особая эпоха в истории.

Феодальную систему ввел майордом — то есть всесильный, сильнее королей, управитель Франкского королевства Карл Мартелл: необходимо было создать боеспособную армию против арабов.

Карл Мартелл стал раздавать государственные земли с условием, что всякий получивший землю должен был выставлять определенное число воинов и служить определенное время.

Больше земли — больше и армия.

Крупные владельцы земель тоже стали раздавать свои земли с условием нести за них службу.

Система оказалась удачной: в октябре 732 года под городом Пуатье Карл Мартелл окружил и уничтожил войско мусульман, вторгшихся из Испании, остановив мусульманские завоевания в Европе. Большинство ученых полагают, что в этом сказалось преимущество нового вида вооруженных сил: рыцарской конницы.

Есть, правда, и другие мнения: с точки зрения некоторых историков, кроме организации войска большое значение имел его дух. Останавливая атаку мусульман, «франки «стояли как неподвижная скала», «как ледяной пояс». К тому же «уверенность придавало им сознание своего превосходства перед Арабами в силах физических» [135. С. 59]. В общем, есть у европейцев такое народное поверье: будто они физически сильнее мусульман… Случается и с умными людьми.

С этого времени рыцарская конница становится очень важным, хотя и не единственным видом вооруженных сил в Европе, она перестала играть решающую роль только веке в XIV–XV.

Но самое главное — феодальный уклад вовсе не был чем-то ведущим, исключительным, определяющим жизнь Европы между VIII и XV веками. Во многих странах Европы вообще не было феодальной системы. Ее не было в Норвегии, в Ирландии, на большей части Италии, в значительной части Германии, совершенно не было в Швейцарии.

Даже там, где она была, кроме феодальной конницы существовали ополчения горожан, и уже в XIV веке они были ничем ее не хуже. В странах Северной Европы, где господствовал северный тип экономики, и крестьянские ополчения сохраняли свою силу.

Во время Столетней войны 1337–1453 годов английские лучники превосходно справлялись с французскими рыцарями: лук из английского тиса с такой силой выпускал стрелу, оперенную гусиными перьями, что она пробивала любые латы, а с близкого расстояния дырявила рыцаря навылет.

История любит пошутить: у Пуатье произошли и первое, и одно из последних сражений, в которых участвовала рыцарская конница. 19 сентября 1356 года под Пуатье войска английского Черного принца наголову разбили французское войско и взяли в плен короля Иоанна II Доброго. «Исход сражения был обусловлен превосходством англ. лучников над тяжеловооруженными франц. рыцарями» [136. С. 214].

А уж стоило появиться огнестрельному оружию, и рыцарская конница окончательно становится неэффективной.

В общем, феодальная система сыграла очень незначительную роль в жизни и в истории той эпохи, которую Карл Маркс с буйной фантазией всю целиком наименовал «феодальной».

Ни в средние века, ни в XVII–XVIII веках никто в Европе не считал, что после падения Западной Римской империи в 476 году на Западе установился какой-то особый строй: феодализм. Даже в XX веке про «феодальную формацию» говорили в основном господа марксисты.

А вот Артур Конан-Дойль, описывая реалии Столетней войны, грустно констатирует:«…и вся феодальная система, пошатываясь, брела к гибели» [137. С. 139]. При том, что сэра Артура можно обвинить во многих грехах, но только не в незнании истории.

На Руси

Рассказывая про «феодализм» во всем мире, марксистам приходилось туго: все время они вынуждены были придумывать. Если очень хочется, увидеть можно все что угодно и где угодно. Академик H.H. Конрад в Китае, Индии и в Африке находил не только феодализм, но даже варварские нашествия, губившие ихнюю китайскую античность [138. С. 89].

Академик Лурье нашел феодализм даже в Древнем Вавилоне. Академику не позавидуешь: ведь пользоваться дикой терминологией марксистов он был вынужден… Приятнее всего было бы найти в Вавилоне «рабовладельческий строй»… Но слишком очевидно, что не было никакого рабовладельческого строя в Вавилоне. Пришлось «откопать» там феодализм…

По мнению господ марксистов, феодализм был везде, во всем мире. Но всякий раз, «находя» феодальный строй в разных странах, приходилось оговаривать, в чем его особенности и почему он такой странный. Существовал даже термин «кочевой феодализм» — потому что находить феодализм полагалось даже у монголов, арабов и казахов.

Везде феодализм упорно «оказывался» какой-то не такой… С местными особенностями… Феодализм — но «почему-то» без феодальной системы.

На Руси тоже с феодализмом дело обстоит неважно: какой-то он на Руси весь «неправильный»… Да и вообще в разных областях Руси совсем разный.

И потому если раздробленность даже была — то это не феодальная раздробленность. Так же точно, как Древняя Русь, Господин Великий Новгород и более поздняя Московия — не феодальные государства.

Впрочем, и раздробленности не было — даже не феодальной.

Почему она не раздробленность

Термин «раздробленность» тоже неверен, — даже если применять его к Западной Европе. Можно подумать, раньше было что-то единое, а оно потом взяло и «раздробилось». Но ведь после падения Западной Римской империи появляется не другая единая империя, а множество варварских королевств.

В VII–IX веках на их месте возникает несколько более крупных, но непрочных государств. Карл Великий собрал воедино часть бывшей Римской империи и даже короновался императором. Иногда говорят: соединил Францию, Италию, часть Германии.

Это глубоко неверно! Не было в IX веке даже подобия этих современных стран! Сами названия Австразии или Нейстрии прозвучат дико для современного читателя: а ведь на эти области делилась Северная Галлия, страна франков. К югу же от Луары простирались области, на которых формировались совершенно другие народы, с другими обычаями, нравами, правительствами и языками.

Италия? Множество карликовых государств и вольных городов, враждующих друг с другом. Везде разные то ли языки, то ли по крайней мере диалекты.

Германия? Баварцы вовсе не считают себя сородичами жителей устья Рейна. Племя саксов воюет и с Карлом, и с баварами, и с фризами. Везде разные языки, разные нравы и понятия.

Все это земли, которые только через сотни лет станут Францией, Германией и Италией, и все они связаны между собой крайне слабо, все зависит буквально от любой случайности. Пришел могучий король Карл Великий, сильный организаторскими способностями, умом и авторитетом, объединил эти чужие друг для друга земли… А после его смерти все и развалилось.

В XII–XIII веках появляется множество разных государств, вложенных друг в друга, как матрешка. Где-где, а во Франции феодальная система была!

Но в те же столетия очень хорошо видно — на месте враждующих племен и чужих друг другу областей возникают народы. Еще в XVI и XVII веках провансальцы, бургундцы и лангедокцы вовсе не считали себя французами… Но это были именно родственные друг другу народы, общности единого языка и культуры.

Раздробленность? Очень сомнительно.

И на Руси то же самое. По официальной версии, Древняя Русь распалась на разные государства… А раньше она была единая.

Но ведь внимательный читатель давно знает: Древняя Русь вовсе не была единым государством-монолитом. Как раз до XII–XIII веков — до «раздробленности» — существовало племенное деление.

Подданные Киева и Новгорода говорили на разных, и не только на славянских, языках. Разные области Руси не были связаны между собой ни хозяйством, ни языком, ни культурой, ни осознанием своего единства. Даже слово «Русь» еще в X веке применялось только к части территории, а тиверцы и вятичи вовсе не называли и не считали себя русью.

В XII–XIII веках на место племен приходит хотя бы единое самоназвание. Теперь Русь — единый народ, осознающий себя все более и более целостным. «Слово о полку Игореве» — это просто гимн национальному объединению — в X веке просто немыслимый психологически.

Междоусобия князей производят тяжелое впечатление. Но можно подумать, их никогда не было раньше! В эпоху «раздробленности» князья не начали, а продолжили воевать друг с другом. А сколько воевали в Древней Руси!

Междоусобий не было только тогда, когда еще не стало кому их устраивать. Игорь не отнимал силой власть у Олега, и Ольга вполне мирно растила Святослава после гибели мужа. И Святослав, единственный сын Игоря, он при самом пылком желании не мог бы устроить междоусобицу с самим собой.

Но вот Владимир уже отбивал княжение в Киеве у своего брата Ярополка.

В следующем поколении сыновей Владимира, Владимировичей, было двенадцать. И никаких сложившихся традиций наследования престола! В католическом мире хотя бы очевидно было, что именно старший сын наследует престол. И там старших сыновей, законных наследников, свергали, изгоняли и оттесняли — но хотя бы подобие законности имело место быть. В православном мире не было даже подобия.

Ярослав пришел к власти после междоусобной войны и с собственным отцом, и со всеми братьями. Последним из братьев, по одному перерезанных Ярославом, был Судислав; последний брат, добитый им в Пскове в 1036 году.

Можно установить твердую закономерность, даже своего рода строгий закон: «как только число князей превышает 1 (одного) человека, на Руси начинается междоусобица».

Разница между резней X и XII века очень проста: в X веке режут друг друга князья над конгломератом диких, враждующих между собой племен. В XII веке — князья огромной, рыхлой, везде разной, но единой страны.

Раздробленность?! Нет, объединение!

Да! И еще разница — в XII веке княжеские распри осуждаются. Сами князья в Любече в 1097 году рвут на себе рубахи. Каждый съезд князей, — крик людей, которые честно пытаются объединиться хотя бы против внешнего врага.

В XII веке «Слово…» осуждает князей за вражду, а половцев — за жестокость. Мол, уводят в плен, а то и убивают детишек.

Но ведь в XII веке нравы если и изменились по сравнению с X веком — то в лучшую сторону, к исправлению.

Владимир и Ярослав воевали с братьями точно так же, как Ольговичи с Ярославичами. Даже хуже — в XII–XIII веке хотя бы старались братьев не убивать. Это князья «единой» Древней Руси резали братьев до единого человека. Не только теснили и свергали — но убивали.

В X веке не нашлось поэта, который осудил бы поступки Ярослава и Владимира.

В X веке поляне резали древлян тысячами — и никто, никакой скальд, боян, сказитель — никто не сказал слова осуждения и отвращения. Летописец же пишет об истреблении древлян с явным удовлетворением; ему приятна гибель племени, жившего «звериным обычаем», — например, не носивших сапог, хотя кожи в их земле много.

В XII веке убийство ребенка воспринимается уже совсем иначе.

Почему ее никогда не было

К XII веку на Руси устанавливается представление о единстве Руси: единство языка, народного самосознания, православной веры.

Русь видится как область похожих вечевых обычаев, область правления рода Рюриковичей. Веча играют разную роль в городах Руси, Рюриковичи враждуют между собой… Но в Германии правят Габсбурги, а в Англии — Плантагенеты. Магистраты заседают в ратушах городов, управляемых по Магдебургскому праву. У нас — как-то вот веча и Рюриковичи.

Русских из других земель называли «иногородними» или «иноземными», тогда как нерусских иностранцев — «чужеземцами».

Новгородец жил в государстве с иным политическим строем, нежели житель Суздальского княжества. Но суздалец в Новгороде был «иногородним», а немец из Любека — «чужеземцем». Очень четкое различие!

В XII–XIII веках на Руси было даже единство денежной системы! И гарантировали ее именно князья.

Абу Хамид ал-Гарнати писал о том, как действуют на местах представители князя. Напомню, что в эту эпоху беличьи шкурки были платежным средством, своего рода мягкими монетами. Так вот, в местах торга Гарнати наблюдал такие сцены: купцы сдают приказчикам князя беличьи шкурки с дефектом; ведь если оторвалась лапка или хвост, вытерся мех — беличьей шкурке уже другая цена, она не годится для расчетов.

Приказчики собирают порченые шкурки в мешки, завязывают их, ставят княжую печать. А вместо 18 порченых шкурок выдают купцам 17 новых и целых.

Позволю себе небольшой тест на знание экономики: о чем напоминает это соотношение: 18 и 17 шкурок? Да-да, Вы совершенно правы, мой просвещенный читатель — это очень напоминает сдачу в банк испорченных банкнот. Банк выдает целые вместо испорченных, удерживая традиционные б % за ведение этой полезной операции.[92]

Белки и куницы на всей Руси были платежным средством, меховыми монетами. И получается — на Руси существовала единая экономическая система с общей валютой. Говоря современным языком: единое экономическое пространство с единой протобанковской системой. И поддерживали эту систему не кто иные, как князья из рода Рюриковичей. Кстати, кредитные деньги (а шкурки — лысые, вытертые, но платежеспособность сохраняющие) на Руси появились задолго до появления кредитных денег в Европе. Разве что в Китае кредитки стали применяться раньше.

Кроме того, «даже с точки зрения психологической, в период разъединения Руси оставалось нечто вроде федерации, очень непрочной федерации конечно, но… это не было просто механическое скопление совершенно независимых государств» [35. С. 236].

Уточню лишь одно: не такая уж и непрочная она была, эта федерация. Как только появлялся внешний враг, государства федерации мгновенно находили общий язык. Половецким набегам княжества Руси противостояли сообща.

Культурная, психологическая, духовная связь между землями и княжествами Руси XII–XIII веков была сильнее, чем между германскими княжествами и землями.

Существуют просто поразительные польские аналогии с «феодальной раздробленностью» на Руси: «После смерти Болеслава III (1138) польское королевство стало свободным объединением местных областей, имевших полное сходство с объединением русских земель» [35. С. 343].

Болеслав III — современник Владимира Мономаха (1053–1125)! Польская «раздробленность» началась примерно тогда же, когда русская, и с того же самого: король Болеслав III разделил польскую землю между своими пятью сыновьями.

В романо-германском мире полагалось передавать престол только старшему сыну. На «праве первородства» настаивала и католическая церковь. Поляки были верными детьми папы Римского, но в Польше отец мог выбрать и не только старшего сына. Сам Болеслав Кривоустый, кстати, старшим сыном своего отца тоже не был.

Но в Польше король по старинным польским обычаям, оделяя владениями всех сыновей, одному из них давал больше других. Настолько больше, что если даже наступала междоусобица, выиграть мог заведомо только один.

Болеслав нарушил обычай, дав сыновьям примерно поровну. То ли он рассудил, что тогда ни один из его сыновей не сможет покорить остальных, то ли права легенда о том, что у смертного одра короля стояла его вторая жена, требовала, чтобы младшие принцы получили побольше.

Естетвенно, после смерти короля началась свара, жестокая династическая война, и в этой войне принимали участие не только поляки. Восточные германские княжества, особенно Саксония, имели в Польше свои интересы, а к тому же один из сыновей Болеслава Кривоустого, Генрих — немец по матери. В Саксонии он был своим человеком. Другой сын Болеслава, Казимир — женат на русской княжне Елене. Ему помогали князья Галича.

К 1173 году в живых осталось двое из пятерых сынове Болеслава, в 1194 году неожиданно умер и последний, Казимир (подозревали отравление).

Междоусобица продолжалась и после смерти младшего сына Болеслава — за польскую корону воевали внуки и правнуки Болеслава (в точности, как за киевский великий стол воевали потомки Ярослава, а потом Мономаха).

Междоусобие и «раздробленность» продолжались до воцарения новой полурусской династии Ягеллонов. Владислав Ягелло воссел на престол польских королей в 1386 году и сидел на нем до смерти в 1434-м, после него Польша осталась единой.

Но никому ведь не приходит в голову, что Польша в 1125 году распалась и перестала существовать как единое государство, а собралась заново в начале XV века!

Глава 2

Варианты Руси

…устроили хорошо организованный бардак.

В. Суворов

На крыше построил скворечник

И хлебные крошки носил им.

Скворцы обожрались и сдохли.

Мергиона Пейджер

Судьба пышной южной красотки

Что поражает в истории Киева и Киевской земли XII–XIII веков — все так же неспособность играть самостоятельную роль. Иногда, конечно, вече в Киеве и принимает какие-то свои решения… Но лучше бы оно этого не делало! Всякая попытка киевлян вмешаться в политику почему-то кончается или новым витком междоусобицы, или еврейским погромом.

Пока на киевском престоле сидел младший сын Мономаха, Ярополк, власть князя в масштабах Руси ослабевала — Ярополк не проявил талантов отца и брата Мстислава. Но хотя бы самого Киева не брали и не грабили!

Но не успел умереть Ярополк (1139), как энергичный черниговский князь Всеволод Ольгович захватил Киев и держал его до самой смерти в 1146 году. Перед смертью он передал престол своему брату Игорю. На этот раз и киевляне сказали свое слово: сначала они целовали крест на верность Игорю, но скоро он им надоел, и они пригласили на княжение Изяслава Мстиславича, внука Мономаха и сына Мстислава Владимировича.

Игоря (которому только что целовали крест) свергли с престола, и он постригся в монахи. Спустя год Изяслав стал воевать с черниговскими князьями, и добрые киевляне… убили, буквально разорвали на части смиренного инока, своего недавнего князя.

К тому времени Новгород совершенно утрачивает интерес к «матери городов русских». Но «зато» этот интерес все активнее проявляет Северо-Восточная Русь.

Младший сын Владимира Мономаха суздальский князь Юрий Владимирович Долгорукий начинает войну с племянником Изяславом: он ведь дядя, а тот всего лишь племянник! Пусть отдает Киев по-хорошему!

Изяслав не отдает, он воюет. В 1149 году Долгорукий опрокидывает войска племянника и вступает в Киев. Уже спустя год он вынужден выйти из Киева, Изяслав опять садится на трон великого князя. Сидит на нем он до смерти в 1154 году.

Сменил было его брат Ростислав, но просидел недолго: бежал обратно в Смоленск от черниговского князя Изяслава Давидовича. А Изяслав бежал обратно в Чернигов от Юрия Долгорукого: «Мне отчина Киев, а не тебе» — так заявил Долгорукий дальнему родственнику и двинул на него свое войско.

В 1155–1157 годах он сидит на киевском столе. «С ним не ужити…» — говорят киевляне, но что характерно — подчиняются. Это вам не новгородцы, не псковичи. Вот едва умер Юрий — тут-то они восстают и истребляют пришедших с Юрием суздальцев.

В 1168 году на киевский престол воссел Мстислав Изяславич, сын Изяслава Мстиславича, — того самого, у кого Киев отнял Юрий Долгорукий.

Но тут сын Юрия Долгорукого суздальский князь Андрей Юрьевич Боголюбский бросил на Киев большое войско. К Боголюбскому присоединились 11 других князей, как с Северо-Востока, так и с Юга Руси, да еще половцы.

В 1169 году союзники взяли и разграбили Киев. Они вели себя, как в столице вражеского государства, подожгли даже Киево-Печерский монастырь. Хорошо хоть монахи смогли потушить пожар.

Андрей Боголюбскнй стать киевским князем не захотел, посадил на престол младшего брата Глеба. И потом суздальские князья не раз распоряжались киевским престолом; Андрей Боголюбский то сажал на киевский стол смоленского князя Романа, то пытался согнать его с киевского стола, и даже выгнать его братьев с Руси. Князь Роман с братьями выступил против Андрея Боголюбского и наголову разбил его войско; тем самым он отстоял себе Киев.

Я описываю только малую часть «страстей по Киеву»: с 1146 года за 30 лет в нем сменилось 28 князей. Описать их всех — и чересчур долго, и не нужно. Только в 1176 году на 18 лет в Киеве утвердился Святослав Черниговский, и стало как-то потише.

Но что характерно — все это время сам собой Киев распорядиться не в состоянии, все зависит от воли князей и от характера очередного князя.

В 1203 году Киев берет новая коалиция: черниговские Ольговичи плюс смоленский князь Рюрик Ростиславич вместе с половцами. Они опять грабят город до нитки.

В 1235 году — еще один погром черниговских князей в союзе с половцами.

Так много лет подряд идет междоусобная война между ближайшими потомками Мономаха. То дядя, то племянник, то троюродный брат отнимают друг у друга, захватывают безвольный, не способный защитить сам себя Киев…

В литературе очень красочно описывается взятие монголами Киева в 1240 году, чудовищное разорение города…

Итальянский миссионер и путешественик Плано Карпини проезжал Киев в 1246 году, направляясь в ставку монгольского хана с посольством. Он насчитал в когда-то громадном и роскошном Киеве всего 200 домов, жители Киева показались ему запуганными и нищими.

Так что видно по всему — было и взятие Киева монголами, и разорение взятого города.

Вот только многое ли унесли монголы, если город уже до них несколько раз грабили «свои» же? Непонятно. Похоже, нашествие степных дикарей было последним и страшным ударом — но лишь одним из ударов в ряду прочих.

Представляю, что бы началось, попытайся князья эдак вот делить между собой Новгород или ограбить взятый ими Псков![93] Набат, народное ополчение, конная дружина архиепископа садится на-конь, князей начинают чувствительно обижать… Но Киев не способен даже на самую скромную оборону.

Киев XII–XIII веков — это увядающая красотка, которой добиваются, похоже, не за нее саму, а потому, что обладание ею престижно. Князь, сидящий в Киеве, — это главный среди князей. Но обладание Киевом в XII–XIII веках не делает князя богаче.

Умирание Киевщины

Два столетия идет последовательное обнищание Киева и всей Киевской земли. Происходит это в силу не внутренних, а сугубо внешних причин: изменились торговые пути.

В IX–X веках «путь из варяг в греки» имел огромное международное значение. «Путь из варяг в хазары» по Волге связывал Русь с Востоком.

Через Тмутаракань и всю Приазовскую Русь шла торговля с Кавказом и Закавказьем, с Передним Востоком.

Русь была торговой посредницей между Европой, Византией и Азией, а Киев стоял на перекрещении торговых путей и был к тому же торговой факторией первых Рюриковичей.

Крестовые походы XII–XIII веков создали более удобные торговые пути, в обход Руси: с восточного Средиземноморья в Италию. В XIV веке Генуя и Венеция основывают торговые колонии на Востоке. Генуэзские крепости читатель мог видеть в Крыму.

У кого-то, возможно, вызывал удивление такой факт: генуэзцы дали войско Мамаю! Мало вероятно, что для генуэзцев Мамай был настолько уж симпатичен, а Москва настолько неприятна… Собственных интересов итальянцы не видели в этой войне. Но раз татары владели Крымом, следовало поддерживать татарских ханов Золотой Орды в их требованиях и даже в просьбах.

В XIII веке гибнет Приазовская Русь под ударами половцев. И этот торговый путь пресекся.

В XIII веке Византия в глубоком упадке, в 1204 году крестоносцы захватывают Константинополь, основывают на месте Византии Латинскую империю. Сбывать дань и товары с Востока стало негде.

Кроме того, сам род Рюрика размножился, князей стало слишком много. В X веке была одна семья князей, к концу XII века — пятьдесят. Русь богатела — но не в десятки же раз. То богатство, что раньше накапливалось в Киеве и уходило в Византию, распределяется теперь по всей Руси, гораздо более равномерно.

Все это ведет к постепенному обнищанию Киева. Мало того что его грабят и грабят, — он еще и сам по себе становится все беднее и беднее.

В XII–XIII веках кончается одна Древняя Русь и появляется какая-то совсем другая страна, но к «раздробленности» это не имеет решительно никакого отношения.

Новые и старые варианты Руси

Пройдут века, и в Московии сложится исторический миф, который я назвал Большим Московским Мифом — БММ. Главная составляющая этого мифа будет такова: Московия будет объявлена даже не главной — единственной наследницей Древней Руси.

Эта идейка проталкивалась в дипломатии XIV–XVI веков, когда великий князь Московский объявлял себя «Государем Всея Руси» — вызывая раздражение в Великом княжестве Литовском и Русском и в королевстве Польша, объединявших многие русские земли.

Эта же идейка красной нитью проходит в сочинениях историков XIX века. Передам слово Сергею Михайловичу Соловьеву, который прекрасно и емко сумел выразить самую суть этой части мифа.

«Вообще движение русской истории с юго-запада на северо-восток было движением из стран лучших в худшие, в условия более неблагоприятные. История выступила из страны, выгодной по своему природному положению, из страны, которая представляла путь из Северной Европы в Южную, из страны, которая поэтому находилась в постоянном общении с европейско-хрис-тианскими народами, посредничала между ними в торговом отношении. Но как скоро историческая жизнь отливает на восток в области верхней Волги, то связь с Европою, с Западом, необходимо ослабевает и порывается… Но Западная Россия, что же с нею сделалось?… Западная Россия, потеряв свое значение, потеряла способы к своему дальнейшему материальному, государственному и нравственному развитию, способы иметь влияние на Восточную Россию результатами своего общения с европейцами… Татары и Литва разорили ее вконец…Запустелая, лишенная сил, раздробленная Юго-Западная Русь подпала под власть князей литовских. Галич, счастливый уголок, где было сосредоточились последние силы Юго-Западной Руси, быстро поднялся и процвел, но скоро и пал вследствие своего уединения от остальной, живой Руси, то есть Великой, ибо Малую Русь в описываемое время нельзя было назвать живою» [139. С. 225].

И в советское время во всех литературных источниках по истории России — та же тенденция: единственным наследником Киева признается Москва и только Москва. Остальные русские земли как бы и не имеют права на историческое бытие и являются только периферией то Киева, то Москвы.

Вот совершенно фантастическое сообщение, которого никогда не позволил бы себе С. М. Соловьев: «…B конце XV — начале XVI века все русские земли окончательно объединились вокруг Москвы» [140. С. 252].

Соловьев никогда не позволил бы себе сказать, что в 1349 году Львов был «захвачен польскими феодалами» [141. С. 245]. Но ведь многое в его словах выглядит почти так же.

Но все это — только миф и ничто больше. Только попытка привязать историческое развитие к одному региону из трех. Попытка отрицать русское разнообразие, многоцветие русской политической и культурной жизни. Попытка свести все это многоцветие к одному-единственному варианту развития.

Если же смотреть не на мифы, а на факты, легко заметить: в XII–XIII веках на Руси формируются три огромных региона. Каждый из них со своими особенностями климата, хозяйства, поведения жителей, особенностями политического строя и со своей исторической судьбой.

В XII–XIII веках Северо-Запад, Псковско-Новгородская Русь, вполне стабильна, активна. Северо-Запад меняется, он не таков, как был век или два века раньше; но в нем продолжается развитие того, что заложено в IX–X веках. Нормальный поступательный рост.

Юго-Запад, Червонная Русь, в XII–XIII веках переживает стремительный подъем хозяйства. В IX–X веке это — малоразвитая, малокультурная окраина. Теперь это молодой очень динамичный регион, который активно торгует с Германией и Польшей, в котором происходит устойчивый экономический рост.

Северо-Восток Руси, Ростово-Суздальская, позже Суздальско-Владимирская Русь, в XII–XIII веках растет и развивается буквально взрывообразно.

В эту эпоху мы видим вовсе не перетекание жизненных сил с юго-запада на северо-восток, а нечто куда более сложное. Сосуществуют прежние две части Древней Руси: Киевская Русь и Новгородская Русь. А одновременно формируются еще два новых региона: Червонная Русь и Северо-Восток.

Северо-Восток — самая стабильная, самая устойчивая часть Руси. Она и не прибывает, и не убывает в это время.

Остальные три региона не так стабильны. Два новых — на подъеме, а из Киевщины в XII–XIII веках население «вытекает» двумя ручейками.

Один ручеек бежит из бывшего центра, ставшего бедным и неуютным, и «впадает» в Юго-Западную Русь. Другой такой же ручеек направляется на Северо-Восток.

Киевщина — единственная область Руси этого времени, где нет никакого развития, где убывает и богатство, и сокращается население.

Печальна участь торговой фактории Рюриковичей, которая перестала быть факторией.

Глава 3

Еще одна русская Европа

Среди непогоды и ветра

Вдруг роза в саду распустилась.

Не зря кипятком поливали.

Мергиона Пейджер

На теплом черноземном юге

На теплом черноземном Юго-Западе, в Червонной Руси, еще теплее, чем в Киевщине. В Львовской области современной Украины безморозный период на двадцать дней дольше, чем в Киеве, и на пятьдесят дней дольше, чем в Московской области РФ.

Классический стереотип — что Русь лежит в скверном климате, более холодном, чем Европа. Из этой посылки в наше время делаются порой самые фантастические выводы. Некий Паршин предлагает даже «закрыть» Россию, прекратить вообще всякий обмен товарами [142]. Но в Червонной Руси ничуть не холоднее, чем в Польше, Венгрии, Словакии. Возможности для земледелия здесь точно такие же.

Торговля из Галича, Владимира-Волынского и Львова никак не зависит от пути из варяг в греки и даже не зависит от размеров угодий местных бояр. В этом смысле городское хозяйство Галича больше напоминает городское хозяйство даже не Новгорода, а Пскова. Ремесло и торговля, обычные для всякого средневекового города Европы.

Первоначально на Червонной Руси возникло два княжества: Волынское княжество и Галицкая земля с центром в городе Галиче.

Волынское княжество по решению княжеского съезда в 1100 году попало в руки Мономашичей. Здесь правил сын Владимира Мономаха Андрей, потом сын Мстислава Великого — Изяслав и потомки Изяслава: сын Мстислав и внук Роман.

В Галиче, по решению Любечского съезда 1097 года, правили братья Василько и Володарь. Потом Галицкая земля досталась сыну Володаря Владимиру. На Западной Руси имя Владимир превращалось во «Владимирок». Этот князь вел очень активную политику, пытался сделаться самым сильным на Руси. Он враждовал с великим киевским князем Изяславом, захватил несколько городов.

Своего сына Ярослава он женил на дочери Юрия Долгорукого Ольге. Ярослава Владимировича называли Осмомыслом — то есть «восьмимысленным», «умным» или «мудрым».

Князь Владимир Володарович умер в 1153 году, в самый разгар борьбы с киевским князем Изяславом Мстиславичем. Ярослав Осмомысл тут же принялся заверять Изяслава, что не будет продолжать политики отца, исправится и вообще будет хорошим и лояльным. Но что характерно — захваченных отцом городов не отдал. В том же 1153 году Изяслав двинул полки на Галич…

Киев есть Киев! Ни в чем-то ему нет проку. Даже тесня войска Ярослава Осмомысла, Изяслав понес такие потери, что предпочел отступить. А Осмомысл окреп и сумел нанести ему несколько сильных поражений; в 1159 году даже взял Киев. «…Отворяшу двери киевски» — так сказано о нем в «Слове о полку Игореве».

Игорь, кстати, тоже близкий родственник Ярослава Осмомысла — свою дочь Ефросинью Ярослав выдал замуж за Новгород-Северского, а потом за Путивльского князя Игоря. Дочь Ярослава Осмомысла — это та самая Ярославна, вошедшая в историю как образ беззаветной женской любви. Жена, которая проводит князя Игоря на войну, в половецкий поход 1185 года, и после гибели войска:

«…на заре, на зорьке, рано-рано,

Со своей тоской наедине,

Плачет, причитает Ярославна

На Путивльской городской стене». [72. С. 53].

Никогда не заводите любовниц, Или приключения Осмомысла

Как относился к жене Ярослав Осмомысл, мы не знаем — переживания, душевные состояния людей совершенно не волновали летописцев. Не интересовали их и отношения Ярослава с другими дамами. Может быть, такие отношения и возникали, но и об этом мы ровно ничего не знаем.

Но совершенно точно известно, что первые годы своего княжения Осмомысл очень зависел от тестя. Юрий Долгорукий умер в 1157 году, на пятом году княжения Осмомысла. Политическая ценность брака на его дочери снижается. Идут годы, князь матереет, сильнеет…

В середине 1160-х годов у него появляется «другая женщина», Анастастия-Настасья. По некоторым данным, она вовсе не княжна и не боярышня, а дочь священника или дьячка. Но эту Настасью князь Осмомысл признавал своей супругой, жил с ней в одном доме, и в этот дом волей-неволей приходили бояре для отчета и для совета с князем. В Галиче возник своего рода второй княжеский двор, а тут еще Осмомысл решил сделать своим наследником сына Настасьи, Олега, передать трон ему, а не сыну Владимиру от законной жены Ольги.

Галич раскололся на две партии: сторонников Настасьи и Олега и партию Ольги и Владимира. Эта вторая партия неуважительно называла Олега «Настасьичем» — намек на то, что он — незаконный сын Ярослава и не имеет права зваться по отцу.

Пока Ольга с Владимиром жили в Галиче, в полной власти Ярослава, они мало ему мешали. Но в 1173 году нелюбимая жена и законный сын сбежали в Польшу, к королю Болеславу Кудрявому. Через восемь месяцев Ольга оказывается на Волыни, у врагов и конкурентов Ярослава за власть над Юго-Западом.

По Галичу распространяются мрачные слухи о том, что волынские князья, поляки и венгры собираются в поход на Галич, что русские князья гневаются на плохое поведение Ярослава и опять же собираются войной…

Слухи не так уж безосновательны — ведь могущественные родственники Ольги и впрямь могли двинуть армии, защищая интересы законного наследника — Владимира. Боярам Галича совершенно не хочется войны.

Партия Ольги рассказывает, что Настасья — ведьма, она околдовала князя, лишила его воли, приворожила. Этот слух придает заговору даже некий благородный оттенок — ведь получается, бояре не восстают против князя, а спасают его от колдуньи! Они не против, они за! К такому заговору не грех присоединиться и «прозревшим» боярам из партии Настасьи: мол, теперь-то они увидели, какой ужас творится с бедным князюшкой!

Ярослав так и не понял, что заговор против него созрел и может грянуть в любую минуту. В некий момент он отпустил дружину, уехал на охоту в свой загородный дом с малой охраной. Тут-то заговорщики и нанесли удар.

Скрученный князь находится под арестом, его сын Олег сидит в тюрьме, скованный цепями, когда бояре «судят» Настасью. Естественно, женщину «осудили» и сожгли на городской площади. Живой. Галич был маленький город; крик Настасьи с костра был слышен без преувеличения всем (включая маленьких детей); слышен он был и князю, и ее сыну, незаконному княжичу Олегу. В чем была она виновата и была ли вообще — пусть судит сам читатель.

А бояре послали к Ольге и наследнику-Владимиру со словами: «Ступайте домой, отца твоего мы схватили, приятелей его погубили, а враг твой Настасья в наших руках».

Едва Ольга с Владимиром прибыли в Галич, бояре взяли слово с Ярослава — жить с женой «по правде», а заговорщикам никогда не мстить. Ярослав такую клятву дал и, забегая вперед, скажу — слово сдержал. Скорее всего, выбор у него был не особенно богатый: или дать клятву, или погибнуть. В конце концов у бояр был законный наследник Владимир.

Все-таки страшная вещь: наследственная власть, переходящая от отца к сыну! Тем более когда общество еще примитивно, не умеет проявить разумной гибкости. В более цивилизованных странах и в Средневековье король мог иметь детей от некрученной, невенчанной жены[94] и это никого не волновало — было известно, какие дети и от кого могли наследовать престол…

Многие французские короли и немецкие князья имели такие незаконные семьи. Польский король Казимир имел четырех детей от Эстерки — еврейки, дочери портного. Две девочки остались в иудаизме, и мать выдала их замуж по вере своих предков. Мальчиков крестили, и от обоих парней пошли польские дворянские роды.

Много позже и Александр II Николаевич проживет долгие годы с Екатериной Долгорукой, у них будут дети. Брак морганатический — специально оговаривается, что эти дети не будут иметь право на престол. Не уверен, что это обстоятельство так уж сильно волновало и дочь портного Эстерку, и отдаленного потомка Рюрика, княжну Долгорукую… Обе они жили с любимыми мужчинами, рожали от них превосходных детей, а что до престола… Кто сказал, что он для всех людей так уж страшно важен, этот престол?

Кстати, мы и понятия не имеем, хотела ли Настасья сама сидеть на престоле и посадить на него сына Олега. Очень может статься, плевать ей было на престол! Но обстоятельства жизни, правила игры, сложившиеся в Галиче и вообще на Древней Руси, не оставили ей другого выбора.

Трудно сказать о чем бы то ни было: вот самое страшное! Но все же рискну: одно из самых страшных явлений — когда жизнь уже усложняется, а люди еще не готовы принять этой сложности, еще вбивают эту усложнившуюся жизнь в рамки прежнего. Тогда-то и появляются неразрешимые проблемы, они тянутся десятилетиями, причиняют невероятные страдания людям, губят их, разрушают их судьбы.

На Древней Руси личность человека настолько усложнилась, что кроме брачного танца мужчин вокруг понравившихся им женщин, отыгрывания семейных ролей, совместного собирания имущества, рождения детей, наследования и родственных связей, появляются еще и личные, интимные отношения людей. Эмоциональный мир человека делается так сложен и широк, что в нем отыскивается место для индивидуальной любви. Эту (этого) люблю, а эту (этого) вот не люблю. И все — и сердцу не прикажешь, поделать ничего не возможно. Можно расстаться, но все равно ведь — люблю.

Общество уже готово принять и даже высоко оценить эту любовь — но еще ставит ей некие условия, требует соблюдения древних правил. Зять Осмомысла, путивльский князь Игорь «жил с женой крепко», и это отмечается с явным одобрением. Летописцу нравится, что князя с княгиней объединяет не только положение в обществе, общие дети, имущество, но и крепкая супружеская любовь. Оба явно выигрывают от этого в его глазах.

Князь Игорь Святославович — не первый и не последний из русских князей, которые погибали, получали ранения или попадали в плен. Но именно после похода 1185 года, когда половцы разгромили Игоря и держали его в плену, Ефросинья Ярославна плакала на городской стене Путивля. Обязанность жены оплакать мужа? Демонстрация своей роли вдовы? И это тоже — Ярославна ведет себя, не выходя из роли женщины патриархально-родового строя. Но есть в ее поведении и нечто индивидуальное — далеко не все вдовы князей и бояр оплакивали их так, что плач этот угодил в литературные произведения. Да и называет она князя, отца своих взрослых сыновей не как иначе, а «другом милым», и не страхи вдовьей участи поминает, а что ей «без милого тоска».

Игорь в плену тоже называет Ярославну «девой милой» — а ведь по всем законам патриархального общества, какая же она «дева»? Скоро бабушкой становиться…

И после того, как Игорь бежит из плена, прибегает к Путивлю, супруги на глазах всего города бросаются друг к другу — и «от слез и от радости ничего сказать друг другу не могли». Летописец не осуждает Игоря за то, что он ведет себя не как князь, а как муж Ефросиньи Ярославны, скорее он полон сочувствия, и зрелище это ему приятно.

Но тут — «законная», то есть венчанная в церкви чета князей, сговоренная по всем правилам! Этим людям общество любить разрешает. А вот любить и притом нарушать правила патриархально-родового общества еще нельзя! Потом уже эти правила можно будет и «подвинуть», и обойти — но это время настанет на Руси спустя века.

Ярослав Осмомысл полюбил «неправильно», не «кого надо». Его любовь не вписывается в установленные правила… И получается, своей любовью и верностью он как раз и губит любимую женщину, последовательно доводит ее до страшной смерти на костре. А себя до того, чтобы связанным сидеть под охраной и слышать уже нечеловеческий, последний крик Настасьи с городской площади.

Что думал князь в эти страшные часы? О чем он молился перед иконой в своем доме и в церкви, когда его выпустили? О чем мечтал? На что надеялся? Как, с какими словами он лег в общую с Ольгой постель? Что сказал нелюбимому сыну Владимиру?

На все эти вопросы у нас нет ни одного самого жалкого ответа. Может быть много догадок, но что проку в этих догадках? К чему они? Ни князь Ярослав Осмомысл, ни бояре города Галича, ни Ольга, ни Настасья, ни Олег не оставили записок о событиях, в которых участвовали. Чувства людей совершенно не волновали летописца.

Одно ясно — в Галиче завязался клубок проблем, вообще не разрешимых при игре по тогдашним правилам!

Насильно мил не будешь!

В 1174 году бояре победили Ярослава, уложили его в постель к Ольге, сделали Владимира законным наследником. В 1182 году Олга скончалась. Умерла от старости? В то время жили недолго, она вполне могла и умереть. Помог любящий законный супруг? Историки не исключают и такой возможности, но сведений нет никаких.

Стоило Ольге в последний раз закрыть глаза, как Ярослав обрушился на ее партию. Владимир не сумел стать ее лидером — по сведениям летописи, он многовато пил и вообще безобразничал. Когда начались казни бояр — участников расправы над Настасьей, Владимир бежал из Галича, спрятался на Волыни. Князь Роман Мстиславич охотно приютил Владимира, — ведь Волынское княжество бролось с Галицким за власть на Юго-Западе.

Ярослав не решился на войну, в очередной раз он проявил остроту своего ума, коего хватило бы на восьмерых. Он нанял в Польше отряд, и этот отряд вторгся в Волынское княжество, начал там жечь города, грабить на больших дорогах, уводить в рабство людей. Мало того, что разбойники хорошо наживались на грабежах, они еще получили три тысячи фивен от Ярослава. Формально никакой связи между этими разбоями и появлением Владимира на Волыни не было, но все ведь прекрасно понимали эту связь.

В конце концов, князь Роман предложил княжичу Владимиру убираться подальше от его разоряемой земли. Тут надо отдать должное влиянию и дипломатическим талантам князя Ярослава: он ухитрился договориться со всеми основными князьями Руси, чтобы они не принимали Владимира. Из них только великий князь Киевский честно признался: мол, давал он клятву Ярославу, что не примет Владимира. Но и все остальные князья его не принимали под самыми разными предлогами. Даже в далеком Владимире-на Клязьме, в Северо-Восточной Руси, не было места для Владимира Галицкого.

В 1173–1174 годах патриархальные нравы сработали против Ярослава, но «зато» теперь они работали на него. Ссора папы с сыном трактовалась как семейное недоразумение, которое надо побыстрее разрешить… внутри семьи.

Заводить любовниц нехорошо, возводить на престол незаконных детей категорически нельзя, но и сбежать от отца, просить против него помощи других князей — это в высшей степени неправильно.

Только в одном княжестве приняли Владимира Галицкого и захотели ему помочь: в Северском, где правил Игорь, женатый на родной сестре Владимира, Ефросинье. «Игорь принял изгоя с честью и любовью», держал у себя два года и стал мирить с отцом. Было это сделать непросто!

Игорь даже послал в Галич своего сына Святослава вместе с Владимиром как заложника — иначе Ярослав не соглашался принять свое мятежное отродье. Только через два года Игорь «едва его с отцом примирил, испрося ему во всем прощения… Ярослав, прия сына своего и, наказав его словами (хорошо хоть, не плетью. — А. Б.), дал ему Свиноград, но жить велел в Галиче, дабы он не мог какое зло сделать. Святослава же, одарив, с честию отпустил».

Как видно, никакого зла на Игоря и его сына Ярослав не держал и Святослава с честью принимал и одаривал: заложник был нужен, чтобы сильнее унизить Владимира.

Так и жил он, активно нелюбимый сын, еще три года — с 1184 по 1187-й. Что за город Свиноград? Он появляется в летописи первый и последний раз… Может быть, Ярослав в поругание сыну просто придумал такое название или назвал так какой-то крохотный городишко, даже деревню? Пусть будет «князем свиноградским», на смех людям!

Даже если и не так, то жил Владимир в Галиче, под присмотром отца, открыто готовившего к престолу не его, а Олега «Настасьича». Летопись сообщает, что Владимир «от дел бегал» — хотя какие такие дела мог он вершить в таких условиях? Княжичу под сорок, будущее куда как неопределенное, ни к каким делам управления не допущен, даже в Свинограде. Похоже, летописец опять пытается оценивать индивидуальное поведение по некоему стандарту. Владимир не сидит на престоле, не вершит дел? Осудить его, не особо вдаваясь в подробности!

Ярослав Осмомысл умер в 1187 году. На смертном одре он призвал священников, монахов, всех бояр и многих знатных горожан. У всех просил прощения, плакал, умолял подчиниться его последней воле. А воля князя Осмомысла была простая: возвести на престол Олега «Настасьича»!

Князь плакал, брал за руки тех, кто тащил на костер Настасью, держал его самого в заточении, кто заковывал в цепи его сына Олега: лишь бы послушались.

По приказанию князя распахнули его сокровищницы, одаривали монастыри и бедных людей, чуть ли не всех желающих. Летописец поражается: добра у князя было столько, что за три дня не сумели всего раздать.

Еще до своей смерти князь привел к присяге Олегу галицких бояр и духовенство. Владимир получил Перемышль, он тоже присягнул брату. Все присягнули.

Почему так упорен старый князь Осмомысл? Пусть читатель найдет другое объяснение, я могу дать только одно: он сам заложник, раб старой патриархальной морали. Ему и в голову не приходит простая мысль: выделить еще при жизни Олегу подходящий удел, заставить князей принять его в роли среднего, ни на кого не покушающегося, никому не мешающего землевладельца (как говорили в соседней Польше, «можновладца»).

И все, и пусть себе устроенный в жизни сын живет, перестав быть живым яблоком раздора. Ну, и вести с сыном умные беседы, вспоминать убитую жену и мать, радоваться, когда в повороте головы и в выражении лица Олега оживет покойная Настасья, утешаться внуками от Олега…

Мешало одно: «необходимость» играть все по тем же правилам вчерашнего дня.

Ярослав полюбил Настасью и захотел видеть ее непременно княгиней… Чем погубил.

Ярослав захотел видеть Олега непременно князем после себя. И погубил.

Потому что стоило вернуться участникам грустной погребальной процессии, как только закончились поминки по Ярославу, как к князю Олегу приходят бояре: пусть убирается прочь из города — или его убьют.

Вряд ли дело в личных пристрастиях или в оценке деловых качеств Олега. Кстати говоря, мы и понятия не имеем, кто был бы лучшим князем: Олег или Владимир. Современники оценивали их по совершенно иным параметрам. Но бояре очень хорошо понимали: если князем Галича будет Олег «Настасьич», с этим не смирятся другие князья Руси. Не потому, что они такие страшные ревнители морали, а потому, что власть «незаконного» княжича — прекрасный предлог захватить, поделить богатые земли Юго-Запада.

Олег бежал в город Овруч, укрылся у тамошнего князя. С тех пор он исчез из летописей; ни одного упоминания! Как жил княжич Олег, где сложил кости, какова судьба его потомков — обо всем этом история умалчивает.

Яблочко от яблоньки, или Не всему учитесь у родителей!

Итак, Владимир теперь законный князь… Добился!

Но скоро галицкие бояре разочаровались и во Владимире…

Еще при Ярославе Владимир пил, буянил и «вел жизнь безнравственную». Об этой стороне его жизни мы знаем чуть больше: Владимир забросил законную жену и сына от нее, а сам отнял жену у попа и стал с ней жить. За три года он прижил от попадьи двух сыновей.

Опять же — история, о подробностях которой мы не знаем решительно ничего. Вряд ли ведь Владимир схватил первую проходившую по улице попадью, верно?

Где он вообще нашел эту женщину? В княжеских пирах жены попов не принимали участия, попы жен князьям не представляли.

Как он относился к этой женщине? Любил ее или «так получилось»? Как вообще «получилось», как начался этот роман? Что думала о Владимире и о своей жизни попадья? Были ли у нее дети от законного мужа, попа? И как сложились их отношения с попом? Был ли Владимир для нее любимым человеком, или просто рассудила практичная женщина, что князь богаче и знатнее попа?

Все это — вопросы без ответов. С равным успехом можно предположить, что несчастная попадья стала женой запойного негодяя старше ее на тридцать лет, что поп бил ее смертным боем и вообще был редкостная сволочь. Или что гадкая попадья разбила несчастному и благородному попу сердце, что он долго мучился и потом ушел в монастырь.

Может, сам Владимир мучился раскаянием, спрашивал у жены: мол, может, вернешься к бедняге?

Может, попадья орала в ответ что-то в духе: как тебе не стыдно! И: только одного тебя люблю!

Вполне можно написать роман с обоими вариантами сюжета — потому что ничего определенного мы не знаем. Судя по некоторым более поздним событиям, попадья очень даже принимала участие в судьбе Владимира. Настанет день, и она рискнет жизнью ради него — но начало романа остается скрыто тайной. Повторюсь: предки совершенно не интересовались личными отношениями людей, их эмоциональной жизнью.

Во всяком случае, судьба Владимира сложилась точно так же, как у отца: жизнь с поповной, женщиной незнатного рода.

А вот авторитета отца, его умения цыкнуть на бояр у него не было… Пока. И бояре решили сменить князя на более подходящего — на волынского князя Романа. Этот князь Роман, по мнению летописцев, был яростен и решителен, а в выборе средств неразборчив. Если уж он что решил — ничто не могло его удержать.

Этот Роман сперва принял Владимира, потом велел ему убираться… Теперь он почувствовал, что Галич тоже может стать его вотчиной, и послал к галицким боярам своих посланников, предложил себя им в князья.

В Галиче опять сложилось две партии: партия Романа и партия Владимира. Владимир был осторожен, опыт отца пошел ему впрок. Он не уезжал один или с малой дружиной, и подстеречь его заговорщикам не удавалось. И тогда у бояр родилась вот какая интрига: они пришли к Владимиру и попросили у него… голову попадьи.

— Княже! — сказали бояре, — мы не хотим кланяться попадье, как княгине. Давай мы ее убьем, а ты возьми себе, где хочешь, другую жену. Знатную, как подобает нашему князю.

— Вы же целовали крест на верность мне!

— Мы не на тебя восстали, княже. Мы тебе верны, мы тебя любим. А поповне кланяться мы не хотим и не будем. Давай мы лучше ее убьем…

— Но у меня же от нее дети!

— И детей мы лучше убьем. А то будет, как с Олегом «На-стасьичем». Ты женись, княже, заведи себе новых детей…

Бояре дали Владимиру срок подумать — до следующего утра.

Можно гадать — насколько искренне действовали бояре, а насколько они были хитрыми интриганами и неплохими психологами. Может быть, они поняли, какова будет реакция Владимира?

Ночью Владимир поднял дружину, взял казну, жену с детьми и ускакал в Венгрию. Никто и не думал ему мешать в этом бегстве.

Венгры же приняли Владимир более чем хорошо, король Бела дал Владимиру армию для захвата отцовского трона. Владимир оставил в Венгрии казну и семью, а сам с армией отправился к Галичу.

Пока он ездил в Венгрию и возвращался обратно, князь Роман торжественно, честь по чести, передал власть в Владимире-Волынском своему младшему брату Всеволоду, а сам с дружиной отправился править Галичем. «Больше мне этого города не надо», — заявил он брату. Ох, припомнят ему эти слова…

Что любопытно: сажая Романа на трон, бояре взяли с него клятву, что он будет блюсти права Галича и Галицкой земли. Клятву он дал и сел на престол. А спустя несколько дней Галич осадили венгры. Во главе венгерского войска стояли князь Владимир и принц Андрей, сын венгерского короля Белы.

Роман кинулся к боярам: пусть собирают ополчение! Но как раз большой войны Галич очень боялся и всеми силами ее избегал. И войны из-за Олега он не хотел и теперь войны из-за Романа не хотел. Бояре уже опять возжелали своим князем Владимира…

Роман понимал, что у него нет времени собрать войско в других княжествах. Его дружина была невелика для большой войны, а горожане в случае штурма почти наверняка ударили бы Роману в спину. В результате князь роман, истинный рыцарь, захватил остатки казны Владимира и бежал.

Через несколько дней венгерское войско подступило к Галичу, и бояре вышли из ворот, поднесли ключи от города Владимиру. Они долго объясняли, что только какое-то недоразумение помешало Владимиру так и оставаться их князем. Владимир слушал бояр, одетый еще по-походному. Чтобы войти в город, он решил переодеться и, отпустив бояр, пошел в наскоро разбитый шатер…

Тут-то в шатер и вошли венгерские вельможи во главе с принцем Андреем. Принц очень вежливо объяснил Владимиру, что ни в коем случае не хочет его обидеть. Это по указанию короля Белы решено поставить во главе Галича принца Андрея, а Галич и Галицкую землю включить в состав Венгерского королевства. Андрей выразил Владимиру свое самое большое сожаление и вышел. Венгерские вельможи отняли у Владимира меч (наверное, тоже очень вежливо) и вывели из шатра. Пока принц Андрей вел свои вежливые речи, дружину Владимира уже разоружали.

Свергнутого князя с конвоем отправили в Венгрию. Там его заточили очень своеобразно: поставили кожаный походный шатер на вершине башни. Два раза в день на вершину поднимались молчаливые стражи: им велено было не разговаривать с князем. Стражи приносили еду, делали все необходимое для жизни князя. В своем роде это было гуманно: свежий ветер, дождь, птицы чертят небо, сиреневая полоска Карпат на горизонте… Вершина башни — все-таки не подземелье!

Семью Владимира держали в другом замке, и не на вершине башни; его жене и детям было даже хуже, чем Владимиру.

Галич — яблоко раздора

Пока Владимир сидит на вершине башни, князь Роман едет обратно, во Владимир-Волынский! Но ведь он уже подарил Волынь младшему брату, Всеволоду… Братец так сильно проникся родственными чувствами к Роману, что даже не открыл ему ворот, только крикнул с крепостной стены: мол, возвращайся к себе в свой прекрасный Галич, оставь нас в нашем убогом городишке…

Роман кинулся в Смоленск, к тестю, князю Рюрику. Тот согласился помочь, но при условии: пусть Роман поделится властью в Галиче с кровным сыном Рюрика. Все хорошо, но на границе Галицкой земли венгры наголову разбили Романа и его войско.

Но и венграм не позавидуешь. Принц Андрей хорошо говорил по-русски — его бабушка была русская, Ефросинья Мстиславовна. Невероятно властная старуха, она не допустила бы, чтобы внук не знал по-русски. Русь вовсе не была для венгров такой уж чужой и непонятной землей — нравы были примерно такими же. Но все испортили различия в вере: вместе с Андреем в Галич зачастили католические миссионеры.

Глупо приписывать галичанам неприязнь к католицизму; так сказать, «иной стереотип поведения». Католиков в Галиче видели постоянно, часть подданных галичанс-кого князя были католики; со многими из них у православных возникали личные и деловые отношения.

Но с другой стороны, ни бояре, ни горожане переходить в католицизм не собирались. А тут князем Галича оказался католик князь Андрей и окатоличивание города стало реальностью.

Поэтому в Галиче оказалось много сторонников новой смены власти — стоило замаячить на границе новому войску из Руси…

На этот раз войско было уж вовсе фантастическое: в нем было сразу два претендента на престол. Дело в том, что старый хитрый король Бела начал чувствовать: не удержит он Галича. И вступил в переговоры с киевским князем Святославом: мол, отдам тебе или твоему сыну Галич! Если вспомнить, что в Галиче все еще княжит сын Белы Андрей… То вообще становится непонятно, что в этом мире происходит!

Киевский князь соблазнился короной Галича, стал готовить войско — сажать своего сына на престол. Об этом прознал Рюрик Смоленский, — он тоже хотел посадить на престол Галича своего сына. Оба князя ругались и бранились самыми безобразными словами, выясняли — кому из них сажать сына князем в еще не взятый ими Галич. Обоих князей усовещивал митрополит: мол, что вы творите! В Галиче сидят католики, страшные враги православной веры; надо их любой ценой выбить из города!

Князья вроде бы усовестились, даже смогли выйти в общий поход, но продолжали ругаться й свариться. В конце концов, несмотря на увещевания митрополита, князья так и не поделили еще не завоеванные земли и повернули назад.

Но князь Андрей прослышал, что войско движется. Откуда же ему знать, что ничего путного не получится у князей Смоленского и Киевского? Он не доверял галичанам, чувствовал их напряжение. Князь Андрей понимал, что многие в городе ждут подхода православного войска, могут ударить с тыла, поднять восстание. И он принял меры достаточно жесткие: взял в заложники и вывез из города детей самых знатных и богатых горожан.

Ситуация, конечно, нереальная: на престол Галича претендует шесть человек! Мало сыновей Рюрика Смоленского и Святослава Киевского, ведь в Галиче все сидит князь Андрей, католик и венгр с сильной примесью русской крови; по Руси бродит ставший изгоем князь Роман; на вершине башни в Венгрии, в кожаном шатре, сидит еще один князь Галича, Владимир. А есть ведь еще и Олег «На-стасьич»…

Но Андрей не устраивает, Олег то ли пропал, то ли не нужен; князья Смоленский и Киевский не договорились и ушли, Роман и Андрей неведомо где. И тогда находят еще одного претендента, седьмого.

Сечь — сугубо европейское явление

Запорожскую Сечь часто пытаются представить как эдакое «сугубо русское» явление. Мол, ни у кого такого не было! Но это — очередная ошибка. Сечь — явление сугубо и только европейское. Ни в одной стране Востока такого никогда не было и быть не могло, а вот в Европе «сечей» было много. Почитай что в устье каждой реки возникала своя сечь — примерно с такими же нравами.

В Европе был обычай — снаряжать «корабль дураков». Если город стоял на достаточно большой реке, горожане снаряжали корабль и сажали на него всех, кого видеть в городе не хотели: уголовников, нищих, попрошаек, сумасшедших, нарушителей спокойствия. И отправляли корабль прочь, вниз по течению.

«Дураки» могли попроситься жить в другой город-иногда их пускали. Они могли найти безлюдное место причалить там и разбежаться. Но довольно большой процент «дураков», естественно, доплывал до самого устья. Плыть по морю никому не хотелось, а как-то прокормиться на овеваемых морским бризом пляжах все-таки было можно.

Возникала своего рода республика изгоев, свалка человеческих судеб, соединение всевозможного сброда. Время от времени к границам этой «сечи» приставал новый «корабль дураков»…

Окрепнув, сборище озлобленных, стоящих вне закона подонков вполне могло броситься на более благополучные города… Примерно как Запорожская Сечь.

Такая же «сечь» существовала и в устье Дуная. У этой сечи была столица — город Берлядь. От него пошло и название жуткой вольницы — берладники.

Князем берладников сделался князь Иван — племянник Владимира-Владимирка, отца Ярослава. Двоюродный брат Ярослава, дядя Владимира Ярославича.

О приключениях Ивана Берладника можно написать приключенческую повесть. Как-то раз он даже сделался князем Галича — на несколько часов, но все же сделался. Ивана Берладника отравили в Фессалониках, в Византии, по прямому приказу Ярослава — еще в 1161 году.

Но у Ивана Берладника был сын Ростислав — тоже княжеского рода, тоже претендент! Сила Ростислава Берладника была еще и в любви тех, кого у нас называют так неопределенно, порой чуть ли не любовно: пролетариатом.

Бездельники, пьяницы, рабы, попрошайки, плебеи, всякий сброд любили не самого Ростислава, разумеется! Они любили сечь-Берлядь, уютное гнездышко разбоя и анархии в устье Дуная, берладников. Летописец сообщает, что многие бояре были недовольны, когда город Галич послал послов к Ростиславу Берладнику… но их голос не был решающим.

Полки Берладника подошли к Галичу одновременно с подкреплениями из Венгрии.

По одной версии, венгры наголову разбили Берладника, по другой — боя не было: Ростислав Берладник с несколькими дружинниками бросился на врага; фактически — самоубийство.

О дальнейшем тоже существуют две версии. По одной, венгерской, израненный Ростислав умер ночью от ран. По другой, русской, венгры «приложили ад» к ранам Ростислава Берладника.

Уже без всяких версий известно, что князь Андрей при появлении войска Ростислава велел галичанам приносить новую присягу, целовать крест на верность. Галичане принесли клятву, но приуныли: получалось, освободить их от венгров больше некому.

Где же ты, где, опрометчиво изгнанный Владимир?!

Владимир и его попадья

А Владимир к тому времени уже около восьми месяцев просидел на вершине башни, в шатре. Чем он там занимался? Пел песни? Считал звезды? Мечтал? Беседовал с пролетающими птицами? Об этом тоже молчит летопись. Наверное, венгры уже не принимали его в расчет. А может, просто не были жестокими людьми, да и не считали русских такими уж чужаками. Во всяком случае, они пустили к Владимиру… его невенчанную жену, попадью. Так сказать, на романтическое свидание с мужем.

Перед свиданием женщину обыскали, но вот в прическу полезть не догадались. И попадья принесла в прическе то, чего арестантам во все времена не дают категорически, — кинжал. В ту же ночь князь Владимир разрезал свой кожаный шатер на ремни, связал из них длинную веревку и спустился с осточертевшей башни.

Попадья прекрасно организовала побег: внизу Владимира ждали верные люди. С ними он побежал не на Русь — там он нигде не мог рассчитывать на поддержку. Владимир побежал на запад — туда, где шла к Константинополю армия Третьего крестового похода, армия германского императора Фридриха Барбароссы.

Сидя на башне, он не мог знать, что происходит на Руси. Тем более не мог знать, что Фридрих Барбаросса идет через венгерские земли. Если даже Владимир сам принимал решения, без советов попадьи или дружины — то информацию ему собирали и принесли готовую.

Вообще же с этого момента Владимир показывает себя просто исключительно ярким и умным политиком, решительным человеком, сильной личностью.

Очень может статься, он и всегда таким был — но таланты Владимира не могли проявиться, пока он был неугодным отцу княжичем, которого ни отец, ни мать ни до чего не допускали и которому ничего не давали самому делать. И когда он спивался в Галиче под бдительным оком ненавидящего отца.

Во всяком случае, с момента побега князь Владимир не сделал буквально ни одного неправильного или невыгодного шага. Он сразу же, буквально спустившись с башни, совершил ряд поступков, требовавших от человека и ума, и душевных сил, и воли. Кстати! С этого же времени Владимира перестают попрекать пьянством — видимо и правда, пил от отчаяния и тоски, пока не мог заняться чем-то более полезным.

Несколько дней пробирался Владимир по чужой земле, пока не услышал немецкую речь воинов Фридриха Барбароссы. Встреча Владимира и Фридриха получилась сердечной. Фридрих Барбаросса помнил Ярослава и готов был помогать его сыну. Фридрих приходился дальним родственником Владимиру по сестре Владимира Мономаха Евпраксии-Адельгейде, жене старого сатаниста, императора Генриха.

С венграми Фридрих не хотел ссориться: ему было необходимо, чтобы венгры пропустили через свою страну армию Крестового похода. Он придумал, как помочь Владимиру, не говоря ни слова королю Беле: отправил его с письмом к королю Польши Казимиру Справедливому. В этом письме Фридрих просил помочь Владимиру вернуть престол. Польский король давно искал управы на слишком захватчивых венгров, появление Владимира было для него просто подарком судьбы. Союзный Галич! Это полезно и против венгров, и против собственных бояр-можновладцев.

Когда до галичан дошла весть о появлении в Галицкой земле войска во главе с Владимиром и польским полководцем Николаем, началось восстание. Бил вечевой колокол, бежали вооруженные горожане, еле-еле треть венгерского гарнизона вырвалась из города и ушла в боевом порядке.

Венгры больше никогда не возвратились. Ни один из претендентов на галицкий престол тоже больше ничего не говорил.

Последние годы Владимира

Владимир — опять Галицкий князь… И тут он опять, в очередной раз показал, что он сын своего отца и что яблочко не всегда далеко откатится от яблоньки. Он проявил просто исключительные дипломатические таланты!

Свое правление Владимир начал с того, что написал письма Фридриху Барбароссе и владимирскому князю Всеволоду Большое Гнездо. Фридриха он очень хвалил и благодарил, просил снова помочь, если его в очередной раз начнут свергать. И послал ему две тысячи гривен, о которых они условились еще в Венгрии, в походном шатре.

Выплата двух тысяч гривен не была данью, не означала подчинения Галицкой земли Священной Римской империи. Это был личный должок старинному другу семьи императору Фридриху — за помощь. Деньги вносились ив 1190 году, но не позже: в июне этого года 70-летний император Фридрих Барбаросса утонул в реке. По другим данным, его хватил удар во время купания: он слишком резво прыгнул в холодную воду — и отказало сердце.

А Всеволода Большое Гнездо Владимир Галицкий просил о поддержке, говоря: «Отче господине… удержи Галич подо мною, и яз… во твоей воле есмь всегда». Такие слова очень понравились Всеволоду III Большое Гнездо, и он написал всем основным князьям Руси письма, в которых сообщал: всякий, кто покусится на Галич, будет иметь дело с ним, с Всеволодом III…

С владимирским князем на Руси никто ссориться не хотел. В Европе Всеволода знали мало, но венгры и поляки совсем не хотели ссориться с германским императором Фридрихом Барбароссой.

Десять лет, с 1189 по 1199 год, до самой смерти Владимир спокойно правил Галичем. Заключив мир с Венгрией, он тут же забрал томящихся в плену жену и сыновей.

Прожил Владимир недолгую жизнь: родившийся в 1151 году, провел на этом свете всего 48 лет. Но все же судьба его сложилась куда удачнее судьбы отца, тут нет слов! Ведь он и вел себя разумнее отца: не сажал на престол никого из своих сыновей. В год смерти отца мальчики были уже юношами, но Владимир не пытался посадить их. на трон (как и польский Казимир сделал сыновей Эстерки дворянами, но не наследниками престола).

Что характерно — никто и никогда больше не укорял его худородством жены и не требовал взять другой супруги, более достойной.

Что еще характернее — Владимир был умерен в питии вина, не буянил, активно занимался государственными делами.

Жаль, мы по-прежнему ничего не знаем об эмоциональной жизни героев повествования. Ни о том, вспоминали ли Владимир и попадья свои приключения в Венгрии. Ни о том, часто ли снилось Владимиру, как трещат кожи шатра под кинжалом, как он висит на этом зацепленном за зубец башни ремне над пропастью, поглядывая на гаснущие предрассветные звезды.

Можно предположить, что не раз и не два просыпался он, увидев: вот опять входит в шатер «лучший друг» князь Андрей с вооруженными венграми… Просыпался, с удовольствием обнимал попадью, с улыбкой опять засыпал. Но это будут только не основанные ни на чем догадки.

А вообще: какая интересная семья! И папа, и дочь, и сын — полны сильных, полнокровных страстей; влюбляются — так на десятилетия, верны избранникам/избранницам, идут до конца.

Жаль, современники не оценили.

Объединение Юго-Запада

После смерти Владимира Ярославича его сыновья не оспоривали своих прав на престол. И они, и попадья навсегда исчезают из летописей — как и «Настасьич».

В 1199 году Роман Волынский добился своего: присоединил к Волыни Галич и Галицкую землю. Так возникло мощное богатое государство, не раз заявлявшее о своем первенстве на Руси.

Судьба этого государства ничуть не менее бурная, чем у прежнего Галича, кончившегося с Владимиром. История эта по-прежнему полна всевозможных приключений и безобразий. Всего шесть лет радовался победе князь Роман Галицкий: в 1205 году он пошел очередным походом на Польшу и погиб. Галицкие бояре не были бы сами собой, не подними очередного мятежа. Они и подняли! Вдова Романа с малолетними сыновьями Даниилом и Васильком бежала в Венгрию.

Бояре призвали на княжение потомков прежней династии, трех сыновей Игоря и Ефросиньи Ярославны. Наверное, бояре надеялись (в очередной раз!) сделать из своих ставленников послушное их воле орудие.

Княжичи сдуру пришли, рассчитывая усмирить феодальную вольницу. Несколько лет они воевали с венграми, поляками, другими князьями Руси, но больше всего — с галицкими боярами. Братья стали подавлять боярскую вольницу, казнили нескольких бояр. В 1211 году бояре провели к Галичу венгров.

По одной версии, венгры взяли в плен и отдали боярам Игоревичей; по другой версии, Игоревичей схватили сами бояре: набат, восстание, горожане врываются в княжеские терема. Романа и Святослава Игоревичей они повесили. Только Владимир Игоревич спасся вместе с женой — дочерью Кончака.

Следующие 25 или 26 лет прошли вообще в тихом ужасе. Бояре то зовут на княжение Даниила Романовича, то свергают его. То подросший Даниил сам является в Галич и начинает опускать и обижать бедных бояр.

Среди всего прочего, князем объявлял себя даже некий боярин Владислав: «вокняжился и сел на столе». Случай это уникальный в истории Руси! Никогда и нигде не бывало ничего подобного. Даже жаль, что венгры не оценили эксперимента, попытку вырастить в одном из княжеств новую династию, параллельно Рюриковичам. Все тот же принц Андрей сверг Владислава и посадил в тюрьму, где он и умер. На этот раз вежливых расшаркиваний и шатра на башне не было.

Даже в конце 1230-х, когда взрослый Даниил железной рукой подавил боярскую махновщину, «бояре галичстии Данила княжем себе называху, а сами всю землю держаху», и все время «крамоле бывши в безбожных боярах галичных».

Почему это важно

На первый взгляд, у Юго-Запада и Северо-Запада нет решительно ничего общего, и зря автор так долго рассказывал про Юго-Запад. Но это не так, общее есть… Это общее — колоссальная власть не князей, а бояр! Еще С. М. Соловьев отмечал «явление, подобных которому не видим в остальных волостях русских» — а именно «важное значение бояр, перед которым никнет значение князя».

Нигде больше на Руси бояре не пытались захватить фактическую власть и менять князей по нескольку раз в год. Нигде больше не пытался вокняжиться боярин. Нигде больше бояре не были до такой степени независимы от князя.

Эти бояре очень похожи на графов и герцогов других стран Восточной Европы, особенно Венгрии и Польши. Называются иначе, вера другая, а поведение — такое же. Та же феодальная вольница, вечно воюющая с королями.

Но есть черта, резко отделяющая Галич от Польши и Венгрии: это вечевой строй. Дворянство католического мира резко отделено от горожан. Это горожане поднимаются по звуку колокола на ратуше, образуют свои пешие дружины, выбирают свой магистрат. Дворяне живут в своих имениях, не очень любят появляться в городах, осознают себя особой корпорацией, управляются особыми законами и обычаями, подчиняются друг другу и королям, а не магистратам.

По сравнению с Польшей и Венгрией в Галиче «все смешалось» — на Юго-Западе Руси бояре и горожане живут вместе, подчиняются единым законам, поднимаются по звукам одного вечевого колокола.

В этом смысле Новгород вырастил нечто более похожее на Европу — Господин Великий Новгород отдельно, князь отдельно.

Но ведь и Галич — Европа! Только это совсем другая Европа, чем Новгород. Северо-Запад напоминает Скандинавию, Голландию. Это Северная Европа. Галич — это Центральная и Восточная Европа. Со всей ее феодальной анархией, жестокостью, войной всех против всех, переворотами, нестабильностью, смертями.

С общественной психологией, которая формируется этой неустойчивостью, смертями, жестокостью и анархией.

Легко заметить, что новгородское боярство куда ответственнее, да и порядочнее галицкого. Нет в истории Новгорода историй таких гнусных измен, двоедушия и предательств, из которых состоит история Галича. Его граждане больше уважают самих себя и свой город. Ах, это скромное обаяние Севера! Северного типа развития.

Варианты Руси

Русь, Россию слишком часто причисляют к византийской цивилизации — однозначно и безоговорочно. Православие и впрямь отделяет Русь от других, лежащих западнее стран Европы, но попробуйте понять, в какой степени «отделяет», а в какой степени «мешает». Ведь тип развития тот же — новгородцы прекрасно понимают шведов, а галичане — поляков.

Но католицизм — все же конфессия более рациональная, требующая разумного отношения к жизни. Православие с его отказом от рационализма и разума каким-то чуть ли не мистическим образом ухитряется не позволять думать, осмысливать, разделять области жизни, вносить в них полезные нововведения.

Если же о Византийской Руси… На это высокое звание может претендовать разве что Южная Русь, Киевщина (вместе со странами южных славян — болгар и сербов).

О Юго-Западной и Северо-Западной Руси этого никак не скажешь, в них реализуются два разных европейских варианта. Принципиально то, что — разных! Европа — это ведь не что-то единое.

А вот Северо-Восток — это никак не Европа.

ЧАСТЬ VI

ЧТО МОГЛО БЫ ПРОИЗОЙТИ

Самые грустные слова на Земле: «И это могло бы быть»…

Французская поговорка

Глава 1

Сослагательное наклонение в русской истории

С того и пью, что не пойму,

Куда влечет нас рок событий.

С. Есенин

Недоуменные вопросы

Русские историки XIX века дружно любили Новгород, как колыбель народоправства. Так же дружно они почти не замечали Пскова, считая его малозначительным княжеством, не игравшим особенной роли.

Историки вовсе не считали, что Великое княжество Литовское и Русское собирает русские земли, они дружно повторяли нелепицу про «захват Литвой русских земель». И все они не сомневались в «исторической неизбежности» исторической победы Москвы.

Все эти стереотипы неизменно дожили и до нашего времени.

Даже такой духовно независимый от авторитетов историк, как В. О. Ключевский, не отрицал этой «необходимости», а добавил к суждениям Карамзина и Соловьева еще один аргумент: «…K половине XV века образование великорусской народности уже завершилось; ей недоставало только единства политического».

Вот так. Все дело в сложившейся народности. Из-за этого династические претензии московских князей соединяются с политическими потребностями всего русского народа, и в результате «уничтожение особенности земских частей независимо от их политической формы было жертвой, которую требовало общее благо земли, теперь становившейся централизованным и однообразно устроенным государством, и московский государь являлся исполнителем этого требования».

Про «необходимость» писал даже такой певец русской свободы, как С. Г. Пушкарев.

«Псковичи не оказали ему (Василию III. -А. Б.) вооруженного сопротивления. Они лишь горько оплакали свою утраченную свободу и с болью в сердце подчинились суровой исторической необходимости…» [124. С. 110].

Сергей Германович явно скорбит об этой суровой необходимости — но надо так надо; во имя русского единства необходимо было удавить Псков, и ничего тут не попишешь.

В чем глубоко правы русские историки от Карамзина до Пушкарева — если существует некое общерусское единство и возглавляет его Москва — у Новгорода и Пскова нет шансов избежать ее власти.

Москва собирает русские земли, и если Москва — единственный их собиратель, если Псков и Новгород — это русские государства в числе «собираемых земель», они неизбежно окажутся в едином московском государстве. Как бы ни были самобытны политические традиции этих государств, как бы ни были оригинальны и отличны от прочих их порядки, тут и правда неизбежность. Вопрос времени.

Вот только как быть с этими «если»? Все суждения историков и XIX, и XX века построены на нескольких шатких, ничем не доказанных предположениях. Например, о «неизбежности» собирания земель Древней Руси. Почему, собственно, они решили, что это все неизбежно? Потому что так сбылось? Но тогда, получается, историки смотрят в прошлое из настоящего и навязывают прошлому свои, совершенно не свойственные ему установки.

Прошлое тоже хватает настоящее: историки XVIII–XIX веков жили в Российской империи, прямой наследнице и преемнице Московии. Они во многом думали и (главное!) чувствовали так же, как бояре и дьяки Московии XV и XVI веков. Но почему мы сегодня должны чувствовать себя наследниками этих бояр и дьяков? И повторять их оценки и мнения?

История сложилась так, что после распадения Руси на разные государства среди этих государств Руси нашлось одно невероятно активное и агрессивное. Оно сожрало все остальные государства, уселось на всю Русь своей чугунной задницей и объявило само себя наследником Киева, а свою политику — откровением русской души.

Так было — но вполне могло быть иначе.

Почему, собственно, русские государства, княжества и республики, обязательно должны были соединиться в одно государство? Германия до XIX века жила разобщенно, конгломератом из 200, а временами и 300 княжеств и вольных городов. Даже после ее объединения «железом и кровью» сохранялись очень большие различия между разными районами страны. Немцы не любят, когда об этом говорят вслух, но я шепну вам на ушко: эти различия сохраняются и сегодня.

Почему независимые русские земли не могли дожить до XIX столетия?

Второй недоуменный вопрос: а почему, собственно, только Москва — собиратель русских земель? С тем же успехом в роли «собирателя» выступала и Тверь, и уж тем более Великое княжество Литовское и Русское. А почему Новгород не мог выступить как объединитель?

Общерусское национальное единство? Но это еще один миф. На громадной территории Руси никогда не было этого самого национального единства. Ни в эпоху племен, ни во времена «княжеского койнэ» и региональных языков.

«Собиранию земель вокруг Москвы препятствовали только периферийные явления, вроде обособления белорусов в Великом княжестве Литовском» [94. С. 130].

Не зря современный историк говорит только об «обособлении» белорусов! Если бы он еще сказал об «обособлении» украинцев в рамках Польского королевства, «обособлении» карпатороссов в пределах империи Габсбургов — и само слово «обособление» сразу сделалось бы нелепостью. Ведь получается: все «обособляются» от всех! В том числе и Северо-Восток «обособляется» от Юга, Юго-Запада и Северо-Запада.

Само слово «обособление» нужно только для одного: подчеркнуть, что главное в истории Руси — это собирание Руси Москвой, все остальное — так, малозначащие дела на периферии. Но современники думали иначе.

Уже писалось о том, что Новгород говорил на особом языке, весьма далеком от языка и южной, и северо-восточной Руси. Что поведение новгородцев резко отличалось от поведения москалей. На Северо-Западе, в Новгородской и Псковской землях, шел процесс формирования особого народа. Точно так же, как Великое княжество Литовское и Русское сформировало белорусов, как Королевство Польша сформировало украинцев, так же Господин Великий Новгород и Господин Великий Псков формировали народ «северо-западных русов»; народ, не успевший получить собственного названия, даже не успевший до конца осознать сам себя.

Почему этот народ не мог сформироваться так же, как украинцы и белорусы?

Вот так: стоит задать несколько недоуменных вопросов, и «историческая неизбежность» благополучно испаряется. На ее месте возникает масса сбывшихся и несбывшихся возможностей. Главным же вопросом становится: почему сбылись именно эти, а не другие? И — а что могло бы возникнуть, сумей сбыться другие вероятия?

Идеи и вероятности

По двум причинам Москва смогла стать собирателем русских земель.

Одна причина проста: колоссальные природные богатства Северо-Востока. Эти природные богатства так велики, что Московия, как ванька-встанька, быстро поднималась после каждого поражения и разгрома. Ей не было опасно то, что наверняка погубило бы других.[95]

Вторая и еще более важная причина: у Москвы была ИДЕЯ. Важная идея, отличавшая ее от других государств Руси XIV–XVI веков. Это была идея своей исключительности и особости. Большой Московский Миф говорил: именно Москва и только Москва — наследница Киева! Все остальные русские земли лишь временно отпали от Москвы, нужно привести их к единству под властью Москвы.

Сам титул московских великих князей «государь Всея Руси» вызывал бешеные протесты и в Великом княжестве Литовском и Русском, и в Польше, и в Новгороде. Но москали стояли на своем.

БММ требовал воевать, не жалея сил. Завоевывать и покорять остальную Русь. Любой ценой. Всякий, кто сопротивляется, — предатель! Всякий, кто сомневается, — недоумок! Предателей казнить, недоумков бить батогами, пока не проникнутся и не поумнеют.

У противников же Москвы нет никаких идей, сравнимых по масштабам с Большим Московским Мифом. Идея сохранения старины, местных особенностей не требует таких же усилий, не заставляет жертвовать собой в такой же степени.

Нечто похожее есть в русских землях, входящих в Великое княжество Литовское и Русское — это как раз идея сохранения себя и от татар, и вообще от любых форм азиатчины. Это охранительная идея, в ней нет наступательного напора. Но даже она позволила уйти в другое, не московское, государство и сопротивляться москалям так долго, что успел сформироваться особый народ белорусов.

Идей же, равновеликих БММ, вполне могло родиться несколько. Это могли быть:

— политическая идея, то есть идея, по которой политический строй Новгорода и Пскова обязателен для всей Руси;

— религиозная идея, то есть идея особой северо-западной религии или версии религии. (Москва считает, что все православные должны подчиняться Москве… Она не перестанет настаивать на своей религиозной исключительности. Но одной религиозной идее можно противопоставить другую.

«Вы православные и потому должны подчиняться Москве!»

«Нет! Это мы православные! А вы — отступники от истинного православия, и это вы должны подчиняться нам!»

Если человек воюет за истинную веру, это дает ему немереные силы. — цивилизационная идея — то есть идея принадлежности Новгорода к другому культурному кругу. (Москва хочет нас присоединить? Но мы далеки от Москвы, нам понятнее шведы, ливонские немцы и поляки. Лучше мы будем с ними, чем с Москвой.);

— национальная идея — то есть осознание себя особым народом, не русскими. (Москва объединяет русские земли? Ну, а к нам это имеет какое отношение? Мы-то не русские!)

Если бы на Северо-Западе Руси появилась любая из таких идей, становились бы возможными совершенно другие, не сбывшиеся версии русской истории.

Собирание русских земель Северо-Западом, а не Северо-Востоком.

Независимость Новгорода и Пскова после XVI века, как особого государства.

Новгород и Псков в составе других государств, не Московии: Швеции, Ливонского ордена или Речи Посполитой.

Глава 2

Историческая виртуальность № 1, или Собирание русских земель Новгородом

Мы идем вдоль огненных пожарищ,

По развалинам родной страны.

Приходи и ты в наш полк, товарищ,

Если любишь Родину, как мы.

Песня Русской Освободительной Армии

Гражданская война XIII века

Назовем вещи своими именами: еще до монголов на Руси началась гражданская война. Помимо всех прочих проблем: династических войн, «раздробленности», боярского произвола в Галицкой земле и набегов половцев, появилось еще одна, — с конца XII века в междуречье Оки и Волги возникло новое русское общество, азиатское по своей природе.

Правда, до монголов эта русская азиатчина оставалась слаба и сожрать русскую Европу даже в собственном логове, на Северо-Востоке, была пока что не способна. Пока что.

С появлением монголов русские азиаты пришли в такой восторг, что их главарь даже стал приемным сынком самого главного монгола. Потом Александр Батыгович удавил Европу на Северо-Востоке и начал удавливать ее в других государствах Руси. Не во всех, конечно, но в некоторых — до каких дотянулись его руки.

Уже Андрей Боголюбский пытался подчинить Новгород. Не получилось, но и Новгород ведь вел себя пассивно: ни разу не ударил сам по Северо-Востоку. При некоторой агрессивности Новгорода попытка Андрея Боголюбского перекрыть подвоз хлеба вполне могла бы вызвать поход Новгорода на Суздаль и Владимир. Возможности такого рода у Новгорода очень даже были: в 1170 году новгородцы разбили Андрея Боголюбского, а в 1216-м участвовали в разгроме Северо-Востока. Именно новгородцы в 1216 году осадили Владимир и заставили сдаться родного дядю Александра Юрия Всеволодовича.

Но в целом и до, и после монгольского нашествия Новгород мало принимает участия в общерусских делах. Есть в этом нечто довольно симпатичное: Господин Великий Новгород занимается своими делами, в чужие не лезет и даже на прямые попытки вторгнуться в его дела старается отвечать дипломатией, а не силой оружия. Но эта сама по себе скорее привлекательная позиция обрекает Новгород не играть активной роли в политике. Город обороняется, но, как правило, не нападает.

Георгий Владимирович Вернадский полагал, что возможность утвердить на Северо-Востоке демократическое устройство государства исчезла после монголов. «Как ни парадоксально, политическая слабость Руси в этот период (XII век. — А. Б.) явилась частично результатом ее экономического и культурного развития. Если это была болезнь, то она сопутствовала развитию возрастающей демократии. Возможно, что со временем Русь могла бы достичь нового политического и экономического единства на демократической основе, но монгольское вторжение положило конец любым возможностям для разрешения кризиса» [35. С. 238].

Во всяком случае, Северо-Запад упускает возможность вмешаться в идущую на Северо-Востоке гражданскую войну 1262–1265 годов, утвердить на Северо-Востоке другой тип государственности. Он сочувственно следит за войной Андрея Ярославича с монголами, за восстанием в Твери… Но не вмешивается.

Северо-Восток с его растущей, крепнущей азиатчиной все чаще чувствует свою силу и оскаливается железом. Александр Батыгович приводит в Новгород суздальские полки, чтобы обложить новгородцев данью в пользу своего приемного отца, Батыги Джучиевича, и даже тогда Новгород не поднимает ополчения, не зовет других князей против Владимиро-Суздальского княжества.

Северо-Восток все активнее навязывает Руси то, что считает правильным. Он все меньше сомневается и в правильности того, что навязывает, и в своем праве навязывать. Претензии растут вплоть до объявления московского князя «государем Всея Руси» — это при бытии 10–12 независимых русских государств и при том, что многие русские земли входят в состав Польши и Великого княжества Литовского и Русского.

Необходимая идея

Новгород и Псков никогда не осознавали идею своего политического строя как русскую национальную идею. Как то, что они имеют право нести на остриях своих копий и навязывать другим русским государствам.

Московия же вовсе не считает азиатчину чем-то своим, локальным, важным только для Северо-Востока. Свой вариант русской цивилизации она силой оружия навязывает всей Руси.

Единственная сила, способная оторвать головы шипящему, плюющемуся набегами северо-восточному Горы-нычу, — это ответная идея. Европейская.

Ничто не мешало Новгороду сказать с той же силой убеждения, с какой Москва говорила свое: вечевой строй и служилая роль князя — обязательны для всякого русского государства! Никто не имеет права жить не так, как на Северо-Западе, по другим политическим традициям! Новгородцы знают это совершенно точно, потому что они-то и есть хранители самого главного сокровенного знания о том, как надо.

Откуда есть пошла русская земля? Из Новгорода.

Кому Ярослав Мудрый дал жалованные грамоты? Новгороду.

Кто знает, как жить «по старине, по пошлине»?

Какой государственный строй правильный и в какой степени?

Новгород знает, как надо жить, и готов показать кому угодно.

Суздальская земля отступилась от заветов династии Рюрика?

Ее необходимо призвать к порядку. Александр Батыгович снял вечевые колокола, упразднил веча?!

Долой Батыговича с престола, анафема ему, изгнание из пределов Руси.

Возможные течения событий

При достаточной активности и агрессивности Новгорода события могли бы развиваться примерно так: в 1263 году псковско-новгородское ополчение вступает в пределы Владимирского княжества. Тверь, Суздаль и Ростов встречают новгородские полки колокольным звоном, а если Батыгович успел колокола спереть и увезти в Орду, ликование народа не уменьшается. Приходится только отлить новые колокола.

По всей Суздальско-Новгородской земле кричат славу новгородцам и их смелому тысяцкому, Онфиму Алексеичу.[96]

В очищенных от ордынцев городах восстанавливается вече. Во Владимире, где веча никогда и не было, вече вводят: нельзя нарушать «пошлый порядок» земли Русской!

Четко заявляется, что вечевой строй — неотъемлемая часть Руси, ее вековечный обычай, без которого жить никак нельзя. Тот, кто живет без веча, — тот вообще нерусский человек, это ордынец. Враг вечевого строя подлежит изгнанию навечно из пределов русской земли.

Кого на Владимирский престол? Конечно же, князя Андрея Ярославича. На Владимирский и одновременно — на Новгородский, и пусть его тесть Даниил Галицкий тоже двигает войска.

Объединенные силы Руси, уже знающей врага, уже понимающей, с кем имеет дело, — против уже надорвавшейся, уже начавшей разлагаться Орды. Приятно думать о походе русских ратей на Волгу, о стругах, выплывающих к глинобитным стенам города, название которого своеобразно звучит по-русски: Сарай. Пожар над этим жутким притоном, бегство диких кочевников к себе в соплеменные степи, в компанию к суркам, верблюдам, остальной фауне.

Сбудься этот вариант — и само монгольское иго осталось бы в истории Руси мрачным, но мгновенным эпизодом. Эдаким сверхнабегом по типу более ранних половецких.

На Руси же начинается собирание земель, но Северо-Восток уже не играет в нем самостоятельной роли. Западную Русь собирают литовские князья, Северо-Запад и Северо-Восток собирает Новгород, и на основе своего политического строя.

Но, конечно же, война всегда не очень предсказуема. Такой вариант течения событий — лишь первый в числе теоретически возможных; не меньше, а, пожалуй, и больше полного разгрома монголов. Возможны по крайней мере два сценария событий.

Второй вариант виртуальности: монголы сохраняют свое государство, Золотую Орду, но признают независимость Руси и династию старших Ярославичей на престоле Владимиро-Суздальского княжества.

Устанавливается сосуществование двух государств: конгломерата княжеств Северо-Востока под властью Владимира и Золотой Орды.

Это сосуществование чревато набегами, разрушениями городов, попытками подчинить себе одно или несколько периферийных княжеств (например, Рязанское). В общем, особой идиллии не просматривается.

В этом варианте возможно даже установление ига над какой-то частью Северо-Востока… Скажем, в начале XIV века над Рязанью или над Муромом.

Но масштаб власти монголов уже не тот, а главное — удавлена Азия в самой Руси.

Третий вариант виртуальности: монголы оказываются сильнее даже объединенных сил Руси. Русское войско отброшено, монголы опять махают кривыми саблями под Тверью и Суздалем, навязывают на владимирское княжение своего родного человечка Александра Батыговича или его сыновей.

Иго над Северо-Востоком устанавливается всерьез и надолго.

Прелесть второго варианта

Золотая Орда мрачно нависает над Русью, не дает нормально жить нашей несчастной стране. Тем более сама орда разбивается на агрессивные, свирепые государства, из которых Казанское ханство самое спокойное и приличное. А есть еще живущие набегами Астраханское и Крымское ханства, еще и кочевая Ногайская орда…

Но если на Северо-Востоке сохраняется политический строй начала XIII века, без преувеличенного по-азиатски всевластия князя, то получается — эта часть Руси остается частью Европы. Кто бы на нее ни набегал, кто бы ни жег ее города и ни угонял в рабство людей.

Ведь и Западная Русь, и Польша многократно подвергались набегам и служили полем охоты на рабов. Историки называют разное число славянских рабов, прошедших с веревкой на шее через узкий Перекопский перешеек, где с обеих сторон видно море, — от 500 тысяч до 5 миллионов. На одного захваченного раба приходилось двое убитых или не дошедших до Крыма. От одного миллиона до 10 миллионов человек — вот цифра человеческих потерь Польши и Руси от мусульманской работорговли.

Цифра колоссальная, если учесть — в Российской империи в XVIII веке жило порядка 8 миллионов человек, в Речи Посполитой -11–12 миллионов. В основном продавали рабов в Турцию и в Персию.

В XV–XVI веках складывается поговорка, что турок только с отцом и начальником говорит по-турецки. С муллой он говорит по-арабски, с матерью по-польски, а с бабушкой по-украински.

Крымские татары доходили до Тулы и Сум, в начале XVI века татары брали Краков и устроили в нем страшную резню. До сих пор в Кракове есть трогательный обычай, установленный в память об одном жителе города.

…Над центральной площадью Кракова, площадью Рынок, возвышается громада собора Марии. Каждый час трубит трубач с высоты собора. Четыре раза, на четыре стороны света, летит хейнал — торжественная, красивая мелодия. В старину это был способ определять время для горожан. В этот страшный день трубач тоже выполнял свой долг: что бы ни делалось внизу, хейнал летел над завалами трупов, рычанием и ревом диких татар, потоками крови на старинной каменной мостовой. В один из часов трубач успел послать хейнал на три стороны; он запел в четвертый раз, когда стрела ударила трубача в горло. В память об этом трубаче до сих пор каждую четвертую мелодию хейнала полагается прерывать.

Но ведь этот повседневный кошмар охоты на людей и набегов, кровавый ужас штурма Кракова не сделал азиатскими обществами ни Западную Русь, ни тем более Польшу.

Если бы сама Северо-Восточная Русь не выбрала для себя вариант — сделаться Азией, и с нею бы ничего не случилось.

Второе следствие — утверждение на престоле Владимира династии старших Ярославичей, Андрея и его потомков. А это все же намного более приличная династия, чем династия младших Ярославичей-Батыговичей.

Очень может быть, что одна из причин пассивности Андрея и его потомков как раз в том, что они неспособны к беззаконным и безнравственным действиям. А правила игры как раз такие: ни один из потомков Александра Батыговича Невского не утвердился на престоле без предательства ближайших родственников, отца или брата (а очень часто — и отца, и братьев).

Таковы и сыновья Александра Батыговича, в междоусобной войне погубившие старинные города Северо-Востока, много раз наводившие друг на друга орды монголов. Таков и внучек Александра Батыговича, неродной правнук Батыги Джучиевича, Иван Данилович Калита, «прославившийся» таким же «подвигом», как и его дед, — возглавив монголо-московское войско, устроил очередной погром Твери, не раз предавал близких родственников.

Вполне возможно, что Ярославичи просто не хотели играть по этим отвратительным правилам: лучше не бороться за власть вообще, чем получать ее такой ценой.

А ведь моральный облик правителя имеет огромное значение. Если на престоле сидит отце-и братоубийца, подлец и предатель по убеждению, это не может не сказаться на нравственном облике аристократии вообще. «Каков государь, таковы и бояре» — эту поговорку придумал не автор книги. Ну, как бы Иван Калита сотрудничал с Даниилом Галицким?! Они бы друг у друга и слова не поняли.

А если на престоле сидят приличные люди, это тоже сказывается на моральном климате общества. Даже специально не желая этого, Андрей Ярославич приблизит к себе совсем других людей, чем его родной брат Александр Батыгович.

Третье следствие: скорее всего, вообще не возвышается Москва.

Ведь Москва и Тверь стали основными городами Северо-Востока именно потому, что шла война между Переяславлем и Городецким княжествами. В этой междоусобной войне младших Батыговичей, сыновей Александра Батыговича, изо всех сил раздуваемой монголами, ослабли, потеряли свое значение прежние центры Северо-Восточной Руси.

При втором варианте нашей виртуальности Москва вполне может так и остаться малоизвестным, мало кому нужным городком на Северо-Востоке. И не сыграть никакой исторической роли.

Прелесть третьего варианта

Даже третий вариант нашей виртуальности намного приятнее того, что состоялось.

То есть и в этом случае Северо-Восток (а может быть, и Новгород) платит татарам дань, и в этом варианте князья Северо-Востока подличают и врут в Орде, подкупают ханш и беков, чтобы получить ярлык на княжение.

И в этом случае судьбы разных частей Руси различны: одни даже не платят монголам дани, другие платят. Одни живут в суверенном государстве, другие получают в Орде ярлык на княжение. Естественно, влияние дикарей намного сильнее в той части Руси, которая платит дань и политически зависима от родственников Александра Батыговича.

Но в этом случае не возникает разрыва между Западной и Восточной Русью.

В нашей виртуальности влияние монголов не так фатально, не так страшно разорвало Русь на две части. В разных частях громадной страны все же люди понимают друг друга, живут если не одними и тем и же — то похожими представлениями.

И второе, не менее важное следствие: сама СевероВосточная Русь не живет по азиатским законам. То есть Азия остается внешним фактором — причем намного более грозным, чем татарские набеги для Польши и Великого княжества Литовского и Русского. Северо-Востоку Руси приходится считаться с Золотой Ордой, с ее позицией в международных делах, с характером ее ханов.

Но на самой Владимиро-Суздальской Руси не развивается русская азиатчина. Тот самый деспотизм, тяглое государство, затворничество женщин, тупая жестокость публичных казней.

За этим следит в первую очередь общество Северо-Востока, а международным гарантом выступает Господин Великий Новгород. Пусть-ка попробует кто-то из князей пойти по пути Боголюбского и Батыевича! Сразу жди набата, восстания, выступления горожан… А на Северо-Западе Новгород собирает ополчение: что там за Соловей-разбойник нарушает русскую пошлину?! Какое чудище поганое забыло о заветах Рюрика и жалованных грамотах конунга Ярицлейва-Ярослава?!

Новый виток

К тому же Орда не вечно остается, какой была. В нашей реальной истории Орда хотя и сосала кровь из почти всей Руси, уже в XIV веке начала дробиться, распадаться. Если бы не честные ханские помощники из Москвы, Батыговичи по духу, скинуть иго вполне реально было бы уже в начале XIV столетия.

Восстание в Твери 1327 года подавляли московско-татарские войска, монголы вместе с Иваном Калитой. Северо-Запад сочувствовал, но на расстоянии. Великое княжество Литовское и Русское в событиях участия не принимало. Тверское княжество осталось с Москвой и монголами один на один, его разгром был страшен. Еще страшнее была резня, угон десятков тысяч людей в плен.

Тверской князь Алексей Михайлович бежал в Псков. В 1329 году Ивану Калите и ордынцам не удалось взять Псков штурмом и осадой: Калита добивался от Александра Михайловича, чтобы тот выполнил требование ордынского хана Узбека: ехать в Орду. «Не ходи в орду, княже, а если кто на тебя — умрем вместе с тобою, как один», — говорили псковичи.

Помогла православная церковь: митрополит Феогност проклял и отлучил от церкви Александра Михайловича Тверского и помогавших ему псковичей. Чтобы избавить Псков от церковного проклятия, в 1337 году Александр Михайлович поехал в Орду. На этот раз хан Узбек отпустил его в Тверь.

Естественно, Иван Калита, истинный внук Александра Батыговича, не успокоился. Он пишет новый донос: Александр Михайлович Тверской злоумышляет против хана, готовит новое восстание.

В 1329 году князя снова вызывают в Орду. Тот едет вместе с сыном, говоря: «Если пойду, то расстанусь с жизнью, а не пойду, много пакости сделают христианам».

Александра Тверского и его сына Федора разрезали на части.

А Иван Калита с этих пор получил право сам собирать дань со всей Руси.

В третьем, самом скверном варианте виртуальности, скорее всего, вообще не возникло бы такого поганого Калиты, подручного ханов Золотой Орды. Но если бы и возник — ему противостоял бы не один-одинешенек тверской князь Александр Михайлович. Ордынцам и их московским подручным противостояла бы коалиция князей и городских ополчений.

В реальности что получается? Боевой дух — у ордынцев и москалей. Они нападают, атакуют, отлучают от церкви, требуют явки в Орду. Тверской князь воюет — и получается, воюет не за идею, не за право вести какую-то политическую линию. Получается, воюет он за свои права феодального владыки, за свою власть над княжеством — и только.

А остальные русские государства или вообще не принимают участия в борьбе, или принимают сугубо пассивное — как вообще-то сочувствующие князю, выдержавшие осаду монголов и москалей, но не устоявшие против церковного проклятия псковичи…

Москва и ордынцы нападают, все остальные обороняются.

А что, будь у этих «остальных» — то есть у всей Руси — наступательный, боевой дух? Убежденность в том, что ни монголы, ни москали не смеют лезть в дела суверенных княжеств? Тогда — дружный удар всех княжеств по нарушителям «тишины». Да еще и с большой степени вероятия — городские восстания на самом Северо-Востоке.

Многие современные историки думают, что совместный удар Твери и Москвы в 1327 году мог бы навсегда сбросить монгольское иго с Руси. А общий удар всей Руси?

В нашей виртуальности, даже не отбившись от монголов с самого начала, Русь вполне могла бы избавиться от ига дикарей чуть позже, в начале XIV века. Сигналом к общему выступлению стал бы набег Золотой Орды на Северо-Восток или нарушение мира подручными монголов с Северо-Востока Руси.

Глава 3

Неведомая Россия

Вся состоявшаяся история России построена на том, что Москва собирает русские земли. Ни у кого нет руководящей идеи, которая позволяла бы отстоять независимость или самим стать собирателем русских земель.

Если появляется такая идея — цивилизационная или религиозная, если становится возможной любая другая версия русской истории, — это история какой-то совершенно другой, неведомой нам России. Не какая-то улучшенная и измененная история Московии, переросшей в Российскую империю, — а история других государств, с другими географическими границами, другим политическим строем, с другим характером населяющих их народов, с другими событиями в их жизни.

Скорее всего, на Руси вообще не возникло бы исполинской державы-собирательницы, которая подгребала бы под себя все русские государства… и вообще все, что плохо лежит.

В этой виртуальности вообще нет такой державы, а Северо-Восток Руси так и не становится Московией — ведь если вовремя отобьют монголов, то не будет постоянной братоубийственной войны за ярлык великого княжения, не ослабеют древние города, не поднимется бледной поганкой Москва на этой мертвечине.

В нашей виртуальности возможны два варианта.

1. Северо-Запад Руси выступает объединителем всей Руси.

Тогда Северо-Восток остается глубоко несамостоятельной периферией и теряет всякое реальное значение в политике.

2. На Северо-Востоке продолжается Владимирская Русь, Великое княжество Владимирское, со своей самостоятельной историей.

К западу от Владимирщины простирается Великое княжество Литовское и Русское. Это княжество вполне могло и не оказаться в унии с Польшей. Речь Посполитая возникла во время Ливонской войны, когда войска Московии Ивана IV вторглись в Прибалтику. Славянские державы, Польша и Западная Русь, объединились против москалей. В нашей виртуальности этого может и не произойти.

Перспектива Пскова-объединителя

Впрочем, есть и еще одна возможность: слияние Пскова и Новгорода, причем под властью именно Пскова. По своему типу Новгород легко мог бы развиваться в направлении вольного города — по образцу Риги и Ревеля.

Удерживать свои пригороды и одновременно вести активную политику в масштабе всей Руси? Это маловероятно.

Историки удивительным образом просмотрели перспективу возвышения Пскова именно как объединителя и Северо-Запада, и всей Руси. Ведь Псков — город менее торговый, менее зацикленный на самом себе, с более здоровой и сбалансированной экономикой. Город, совершенно не зависящий от поставок с Северо-Востока, куда более способный играть активную роль объединителя и организатора.

Если единой Руси не возникает, то Северо-Запад — это Псковское княжество, в котором Псков — самоуправляющийся столичный город (как Краков или Париж, лояльные своим королям, но живущие самостоятельно), а Новгород — вольный город с университетом. Впрочем, свой университет имени Садко может появиться и во Пскове… Скажем, к 1500 году.

Судьба Владимирщины

Более чем вероятно, великие князья Владимирские примут титул царей, но смысл термина будет совершенно иной. Ведь и болгарский, и сербский, и румынский монархи называют себя царями, но без малейших претензий и на исключительность, и на статус, равный императорскому. В этой версии царь — православный аналог слова «король», и только.

Виртуальная Владимирщина точно так же распахнута но восток, как и реально состоявшаяся Московия. Но это у Московии была острая потребность в территориальном расширении, в захвате все новых земель. Если развитие хотя бы в слабой степени интенсивное, то и земли нужно меньше, а ту, которая есть, используют иначе.

Нормальному государству меньше нужна разработка сырья. Зачем метаться по всей Сибири за золотом и соболями, если переработка своей же пеньки и льна в средней полосе Руси даст в несколько раз больше?!

Возможно, в этой виртуальности заселена была бы не вся территория Сибири, а русское расселение дошло бы только до Енисея, максимум до Байкала. Ведь в реальности в Сибирь часто засылались или ссыльные, или люди, вынужденные бежать от своего обезумевшего государства. А государство использовало Сибирь как огромный сырьевой придаток. Из нормального государства никакой дурак не побежит; сам факт бегства людей из страны показывает, что государство глубоко больное и уродливое.

То есть ватаги русских людей в XVII–XVIII веках, скорее всего, проникают за Енисей и на северо-восток Азии, за Лену, но сплошное русское расселение кончается на Енисее. До XIX века Восточная Сибирь, Дальний Восток — «ничьи». Не возникает ни Русской Америки, ни Русской Маньчжурии.

Сбудься этот вариант — очень может быть, сегодня Владимирское царство тянулось бы узкой полосой от Смоленщины до Енисея, ограниченное с юга Областью Казачьей, а с северо-запада Господином Великим Псковом.

Перспектива южного вектора

«Зато» становится очень вероятным более ранний и более успешный «южный вектор» нашей политики. В реальности славяне как потеряли Тмутараканскую Русь в XIII веке, под кривыми саблями монголов, так и обрели ее снова только в XVIII столетии. Пять веков по роскошным черноземам скакали банды работорговцев да гоняли отары баранов. Завоевать и освоить эти великолепные земли не было сил ни у Великого княжества Литовского и Русского, а уж тем более — у Московии.

Убогое царство Ивана Бесноватого могло воевать только с окраинными татарскими ханствами — Казанским и Астраханским.

Крымский хан Девлет-Гирей загнал ляскающего зубами Ивана IV прятаться в соплеменных берлогах; после учиненного Иваном Бесноватым погрома собственной страны завоевание Крыма отодвигалось на два века. Что же до войны с Турецкой империей, то Московии в XVI веке о ней просто смешно было и думать.

Могучее Великое княжество Владимирское к концу XV века, самое позднее к началу XVI, вполне может начать отвоевание Причерноморья: с теми же целями, с которыми это делала Российская империя в XVIII веке.

Такая задача, конечно, потребует коалиции могучих европейских держав. В XVII веке турок остановил король Речи Посполитой Ян Собеский, уже после поражений, нанесенных им московитами [96].

Если в XVI веке возникает союз Великого княжества Владимирского с Великим княжеством Литовским и Русским, Господином Великим Псковом и с Польшей, тем более если к этому союзу присоединяется еще Священная Римская империя германской нации, задача становится осуществимой.

Из тьмы виртуальности встает и такая возможность: в 1510 (1550? 1570?) году взят Константинополь. С храма Святой Софии сдирают полумесяц и прочую гадость, освящают храм… Нет больше Турецкой империи, а если она и сохраняется, то в совершенно иных формах и масштабах.

Потеряв рынки рабов и возможность грабить христиан, Турция вынуждена развиваться, чтобы не потерять остатки самостоятельности. Очень может быть, и она вступит на европейский путь развития уже в XVII–XVIII веках.

В нашей реальности революция Кемаля Мустафы произошла только в начале XX века — после чего Турция и начала из дикой восточной страны превращаться в мусульманское европейское государство.

Но если даже взять не Константинополь, а «только» Бахчисарай, — тут же устранена система захвата русских рабов. Никто больше и никогда не пройдет с веревкой на шее через Перекопский перешеек. Звонят колокола по всему христианскому миру — от Вроцлава-Бреслау до Суздаля.

К тому же стоит устранить крымскую опасность, — и тут же начинается заселение роскошных южнорусских черноземов. В нашей реальности и Причерноморье, и Кубань, и весь Северный Кавказ не знали русского плуга до конца XVIII столетия: бесконечные войны с татарами, захват людей в рабство не давали освоить богатейших земель. Московским же царям-ханам важнее было самоутверждаться, пытая и убивая своих подданных, или вести унылую конфронтацию с Западом под лозунгами своего убого-провинциального православия, чем решать действительно важные задачи.

В нашей виртуальности Новороссия вполне могла возникнуть не в XVIII–XIX веках, а в XVI веке. Это создает совершенно другую геополитическую ситуацию!

Армения и Грузия в XVI веке уже не отделены от остального христианского мира, а оказываются его закономерной частью — хотя и периферийной.

В нашей реальности еще в XVIII веке границу Европы географы проводили как границу Европы и Азии по вершинам Урала, разделяя его на две равные части, а потом — по реке Урал до впадения в Каспийское море. Но весь Кавказ — от самых его низких предгорий, от Куры и Кубани, был для Татищева Азией. И все владения Османской империи — тоже. И Крымское ханство, вассал Османской империи, и все владения Турции в Греции и в славянских землях за Дунаем.

Румянцев-Задунайский воевал в Азии. Потемкин отвоевывал берега Черного моря, закладывал Одессу — в Азии. Мужики переселялись на Кубань и в Ставрополье — в Азию.

На рубеже XVIII и XIX веков границу Европы и Азии стали проводить через Босфор и Дарданеллы, а северное побережья Черного моря от устья Дуная до устья Днепра стали считать тоже Европой. Но еще Александр Сергеевич Пушкин совершил путешествия в АЗИЮ — в Крым и на Кавказ.

Только в конце первой половины XIX века границу Европы стали проводить привычно — по самым высоким вершинам Кавказского хребта, разделяя Кавказ на северный, европейский, и на южный, лежащий в Азии.

В нашей виртуальности границу Европы уже в XVII веке придется проводить гораздо южнее и восточнее — включая в них Армению и Грузию, а очень может быть, и Турцию.

Глава 4

Историческая виртуальность № 3: Господин Великий Новгород после XVI века

Национальная идея

Господин Великий Новгород мог бы сохраниться как независимое государство, даже не становясь носителем европейской идеи, и даже без превращения карпианства в государственную религию. Для этого вполне достаточно было бы национальной идеи: осознания себя особым народом.

Собственно говоря, к этому и шло. Каждое государство, возникавшее на территории Руси, закономерно порождало свой этнос.

Православные русины Польского королевства, бывшие подданные Даниила Галицкого, считали себя русскими, русинами, но с ходом времени превращались в галичан, украинских «западенщв», которые сильно отличаются и от великороссов, и от восточных украинцев.

Восточные украинцы тоже осознавали себя русскими до того, как грянули две войны между Московией и Речью Посполитой в 1654–1667 годах. Войны велись за Украину, и большинство русинов поддерживало в них «своих» — русских православных из Московии.

Но стоило им столкнуться с «дорогими единоверцами и сородичами», как выяснилось — общего-то у них маловато.

Казачий полковник Григорий Иванович Грабянка, участник всех азовских, крымских, шведских походов конца XVII — начала XVIII века, в своей летописи обосновал украинскую отдельность от москалей со ссылками на Священное писание. Он полагал, что москали, пошли от Мосоха. А вот казаки — от первого сына Иафета, Гомера.

В конце XVIII века украинцы уже знали, что малороссы отличаются от великороссов.

В XVI веке Франциск Скорина считал себя «первопечатником русским», а вовсе не белорусским — но тех русских, которые жили в Великом княжестве Литовском и Русском, это государство последовательно сделало белорусами.

В современной Белоруссии указ 1563 года, давший равные права православным, считают как раз временем, когда Белоруссия ассимилировала Литву. Временем рождения Белоруссии как таковой.

В Новгороде и Пскове тоже идет формирование субэтноса, а если не пресечь независимого развития этих государств — то и этноса, отличного от москалей.

Я уж показал на многих примерах — не только в XIV, но даже в XV–XVI веках не было единой великоросской народности! Северо-Запад мыслил иначе, чем москали, жил иначе и даже говорил на особом цокающем говорке, отличавшемся от разговорной речи Северо-Востока.

В XV, даже в XVI веке Северо-Запад имел все основания заявить, что не имеет ничего общего с «собиранием русских земель». Потому что они-то — не русские!

Причем соседняя Швеция показывала пример неуступчивости и готовности освобождаться из объятий родственного, но все же иного народа.

Московия и Северо-Запад

Дело в том, что период с 1397 по 1523 год в истории Скандинавии часто называют Кальмарской эпохой: в 1397 году на съезде всей знати Скандинавии король Эрик короновался как король Дании, Швеции (с Финляндией), Норвегии и Исландии. Всего скандинавского мира.

Кальмарскую унию 1397–1523 годов поддерживала знать, у которой имения могли находиться в разных странах. В пользу унии было осознание некоего единства…

Но уния не была прочной. Дворяне оседали в одной из стран Скандинавии и все сильнее ощущали себя «местными» — примерно так же, как князья Руси все меньше осознавали себя членами единого рода Рюриковичей и все больше — главами своих земель.

Назначение датчан на административные и церковные должности в Норвегии и в Швеции терпели до тех пор, пока Дания оставалась более развитой, несла некий соблазн. Но это все сильнее раздражало по мере того, как в других странах росли города, формировались местные культурные центры.

Племена ютов и данов, из которых выросла народность датчан, родственны свеям-шведам. Скандинавы и сегодня понимают друг друга без переводчика, — примерно как русские понимают украинцев и сербов. Но все же на основе этих разных племен рождались и разные народности.

В середине XV века в Швеции вспыхнуло восстание, датских дворян изгнали из страны. В 1448 году после избрания Карла Кнутсона шведским королем Швеция фактический вышла из унии.

Но датчане с этим не смирились!

В 1520 году датский король Кристиан II вторгается в Швецию, разбивает войско регента Швеции Стена Стуре Младшего. Цель — восстановление унии любой ценой. Верхи шведского общества против!

И тогда в королевском замке в Стокгольме 8–9 ноября король Дании устраивает с помощью католических прелатов церковный суд по обвинению… в ереси. То есть реально — в приверженности к лютеранству.

Казнено более 100 видных дворян и горожан, сторонников шведского короля, лютеран и «сочувствующих» лютеранству… а главное — тех, кто не желал унии. Их имущество было конфисковано — и при том, что суд-то был церковный, «почему-то» в пользу короля, а не церкви.

Отделение Швеции и впрямь связано с Реформацией. Общешведский церковный собор в Эребру уже в 1529 году признал истинным учение Лютера и обязал перейти в лютеранство все духовенство страны.

Датчане вовсе не враги лютеранства: королевская реформация в Дании прошла в 1536 году, и в том же году проведена была насильственная реформация в Норвегии.

Но в Швеции Реформация чуть-чуть опередила датскую, сделалась флагом независимости — чем и воспользовался датский король.

Пофом 1520 года в Швеции до сих пор называют «стокгольмская кровавая баня». Этот погром стал толчком к полному разрыву с Данией, к обретению независимости.

Год избрания в шведские короли Густава I Вазы -1523-й — считается датой конца Кальмарского периода всей скандинавской истории.

В начале XVI века Швеция отказалась от строительства единого государства с Данией и Норвегией, шведы не захотели слиться в одну народность с датчанами и норвежцами.

В то же самое время русский Северо-Запад входит в состав Московии, и жители Северо-Запада соглашаются на слияние с москалями в одну народность.

Пофом 1570 года, учиненный Иваном IV в Новгороде, — прямой аналог «стокгольмской кровавой бани»! — только окончательно сломил дух новгородцев.

Интересно, что, захватив Новгород, Иван IV велел, чтобы послы Швеции приезжали не в Москву, а в Новгород! Тем самым он приравнял Швецию, освободившуюся от Кальмарской унии, к захваченному Новгороду. По-видимому, для современников эта связь была достаточно очевидной.

Разница в том, что «кровавая баня» 1520 года укрепила дух шведов и ускорила обретение Швецией независимости, а такая же «баня» Ивана IV окончательно сломила дух вольного Новгорода.

То есть шведам хватило и вольнолюбия, и национального духа, чтобы объявить себя особым народом и освободиться от власти датских королей.

А Новгороду и Пскову национального духа не хватило. Они не смогли до конца осознать себя отдельным от московитов народом.

Чего не хватило?

Разумеется, существовала колоссальная зависимость Новгорода от поставок с Северо-Востока. И не от одних поставок хлеба. Новгород был морскими воротами и Северо-Западной, и Северо-Восточной Руси. Северо-Восток зависел от этих «ворот», но и Новгород зависел от того, повезут через него товары или не повезут.

Еще важный фактор: Северо-Запад разобщен, Псков завидует Новгороду, боится его больше, чем Москвы.

Московские ставленники возглавляют вооруженные силы Пскова и Новгорода (и ведут себя во время войны, как предатели, как «пятая колонна» Москвы).

Но боюсь, это все — скорее следствия, чем причины. Взлет самоопределения, осознания себя отдельным народом все мог поставить на свои места: заставить объединиться, начать строить более независимую экономику, прогнать московских ставленников из войска, вернуться к ополчениям XIII–XIV веков.

Беда в том, что взлета-то и не было.

Объяснить это я берусь только одним — православие не требовало такого рационального отношения к действительности, как католицизм.

Вообще в истории православных стран удивительным образом очень много разрывов преемственности, катастроф, несчастий, гражданских войн, катаклизмов. Очень легко заметить — за каждой такой бедой всегда стоит один и тот же механизм: общество не умеет вовремя заметить происходящих изменений. Жизнь ушла вперед — а действительность рассматривается в тех же категориях, что и сто, и двести лет назад.

На Северо-Западе слишком многое оставалось непродуманным, недоговоренным.

Католики-шведы додумывали и договаривали происходящее с ними. Они рационально осмысливали свои интересы и называли вещи своими именами. Шведы сумели осознать новое единство — единство рождающегося шведского народа, которому не нужна больше ни Кальмар-ская уния, ни «старший брат» в лице датчан.

От православных их вера не требовала рационального подхода к реальности. Православная Русь Северо-Запада, возникавшая там народность не додумывала и тем более не проговаривала своих проблем. Она просто не успела понять, что новый народ уже рождается, психологически жила племенными мифами столетней и двухсотлетней давности.

Глава 5

Историческая виртуальность № 4: Новгород в составе Швеции

К XIII веку ушли в прошлое набеги викингов. Растворилось в Руси варяжское княжество Альдегьюборг. Неузнаваемо изменились и Скандинавия, и Русь.

Но у преемников той, варяжской, Швеции и той, племенной, Руси сохранялась историческая память о родстве двух земель, разделенных 300 километров свинцовой Балтики. Этой памяти не было в других областях Руси, но на Северо-Западе — она была. И в Швеции тоже жила память.

Восточная политика Биргера

Только этой памятью можно объяснить «восточную политику» ярла Биргера: ведь стремление завоевать земли Новгорода не объяснялось никакими рациональными причинами. Даже срединная Швеция была еще практически не освоена, не говоря о севере.

Тем не менее попытки завоевать Новгородские земли предпринял именно ярл Биргер — один из достойнейших и сильнейших правителей за всю шведскую историю. Этот князь сделался зятем короля, фактически правителем страны, провел ее централизацию, основал новую столицу — город Стокгольм на месте прежней рыбачьей деревушки Агнефит. Позже ярл Биргер короновал своего сына и стал основателем королевской династии Фолькунгов.

Тем более странно выглядит поход 1240 года, попытка захватить устье Невы. 1 б июня 1240 года 19-летний князь Александр (тогда еще Ярославич) наголову разгромил шведское войско.

Летопись полна героическими описаниями того, что «многая множество врагов падоша», а сам Александр схватился с Биргером и «возложил ему на чело» след своего копья. Скорее всего, битва была вовсе не такой уж масштабной; русские потери составили по одним данным 1 б, по другим -20 человек. Вряд ли шведские были намного больше.

Серьезное значение, которое придавалось этой битве в Новгороде, заключалось в готовности биться за свою территорию. Да и князь Александр стал Невским именно за эту невскую битву.

И позже шведы не раз вторгались на Карельский перешеек и в устье Невы, основывали там свои крепости: Выборг в 1293-м, Ландскрону в 1300-м, Кексгольм в 1310 году. Новгородцы с той же методичностью брали и разрушали эти крепости, — пока Ореховацкий договор 1323 года окончательно не разграничил владения Новгорода и шведов.

В XIV веке шведы завоевали только финноугорские земли в Финляндии.

В это время Новгород еще в полной силе, Москва ему ничуть не опасна. Если бы даже Швеция и завоевала Господин Великий Новгород, это было бы именно завоевание, а вовсе не добровольный отход Новгорода под Швецию.

Шведское великодержавие

Гораздо более интересная ситуация сложилась в конце XVI — начале XVII столетия, после Ливонской войны.

Напомню, что Ливонский орден пал сразу, буквально за считанные месяцы 1558 года. Один удар московитов — и все, конец, звезда ордена навсегда закатилась.

Но прибрать Прибалтику под московитов не удалось: в 1559 году большую часть земель Ливонии захватило Великое княжество Литовское и Русское, а вольные немецкие города, Рига и Ревель, позвали шведов — шведы были не только родственным народом, но и единоверцы-лютеране.

С 1561 года развернулась война шведов за максимальные приобретения на территории бывшего Господина Великого Новгорода. Во второй половине XVI века прогремели три московитско-шведские войны и завершились Тявзинским миром 1595 года. По этому миру все балтийское побережье от Риги до Финляндии отошло к Швеции. Балтика стала «шведским озером».

А тут еще началась смута в самой Московии: в 1598 году умер последний потомок Рюрика в 19-м колене, Федор Иванович, царствующая династия пресеклась.

Одни московские бояре отдали престол польскому королевичу Владиславу, другие избрали на царствование Василия Шуйского… В 1608 году «царь Васька» — Василий Шуйский посылает своего дальнего родственника, Михаила Скопина-Шуйского просить помощи у шведов.

Шведы послали «помогать» известного военачальника Якова Делагарди; состояло его войско в основном из немецких наемников. Это войско быстро очистило Северо-Запад от поляков и западных русских, а затем шведы стали захватывать города и земли уже для самих себя… С этого момента хорошие отношения между Москвой и Стокгольмом закончились, но шведы, не очень огорчаясь, в 1610–1611 годах заняли Ладогу, Новгород, Корелу, Иван-город и все земли между ними.

Судя по всему, что мы знаем о Якове Дегаларди, он вовсе не считал русских ниже себя и нисколько не чувствовал себя цивилизованным человеком среди дикарей.

Характерно очень сочувственное отношение к Делагарди в московских источниках. Когда дочь Малюты Скуратова Мария отравила Скопина-Шуйского, Делагарди был в числе тех, кто оплакал своего друга и начальника, утираясь бородой и «глаголя многие жалостные речи и словеса».

Об отношении Якова Делагарди к русским и к Новгороду в том числе говорит уже его отказ выполнить королевский приказ: увезти обратно в Швецию Сигтунские ворота Святой Софии. Покидая Новгород в 1613 году, Якоб Делагарди не выполнил приказа своего короля.

Фактически Яков Делагарди взял курс на создание своего рода «Новгородского королевства» или «Новгородского герцогства» — буферного государства между Московией и Швецией с русско-шведской династией во главе.

В 1611 году новгородские бояре подписали договор с Яковом Делагарди о приглашении шведского королевича Филиппа на русский престол. Якоб Понту с Делагарди даже устроил этим боярам поездку в Стокгольм, где их принимал король Густав Адольф.

Планам Делагарди положило конец избрание Михаила Романова на престол Московии в 1613 году. По Столбовскому миру 1617 года Московия признавала права Швеции на почти всю территорию Северо-Запада, кроме Новгорода и Пскова. Идея «Герцогства Новгородского» не завершилась ничем.

Новгородская Русь в составе Швеции

При этом «Герцогство Новгородское» вполне могло бы и состояться. Что ждало бы в этом случае Северо-Запад? Людей, скорее всего, не ждало бы ничего скверного. Русские, жившие в шведских владениях ко временам Северной войны 1700–1721 годов, были лояльны к шведской короне и притом довольно пассивны: как и местные немцы, и финны, они не помогали, но и не мешали действиям как шведской, так и русской армий.

Позже, особенно в XIX и в XX веках, стали придумывать патриотические сказочки про то, как ликовали русские при подходе армии Петра I, как в русских городах Ижоре и Канцы помогали русской армии… Есть много книг, посвященных этой теме, я рекомендую читателю одну из них, просто потому, что она написана талантливее остальных [147].

Но и в этой книге сообщаются сведения совершенно фантастические, потому что русское население этих земель было совершенно равнодушно к национальной идее. А после завоевания Прибалтики Петром многие из них уехали в Швецию или в независимое тогда Герцогство Курляндия.

Логично: ведь русское население Прибалтики происходило от новгородцев. Собственно, они и были новгородцы, пережившие падение своего государства, разгром Новгорода Москвой и оставшиеся жить на своих коренных землях, но уже под шведским королем.

В новгородское время они были гражданами своего государства Великого Новгорода, а не холуями московского то ли князя, то ли хана. Шведское же государство, как ни суди, а не было оно ни деспотическим, ни жестоким. Русские Прибалтики никогда не были подданными Москвы и не собирались ими становиться.

Как относились к Москве новгородцы, говорит хотя бы факт сожжения промышленного города…

Вот только восстановить прерванную культурную традицию уже никто не в состоянии. Новгородцы остались — вольнолюбивые, трудолюбивые, упорные. Но над Господином Великим Новгородом волны сомкнулись за сто лет до начала Ливонской войны. Даже погром 1570 года ударил в основном по переселенцам из Московии в этот великий и трагичный город.

Глава 6

Историческая виртуальность № 5: Новгород в составе Речи Посполитой

В 1470 году просматривалась возможность превращения Господина Великого Новгорода в вассала Великого княжества Литовского и Русского. Не испугайся Казимир затяжной войны с Московией, этот вариант становился совершенно реальным.

Что перспективой?

В 1470 году в Великом княжестве православные и католики не были равноправны. Православные земли жили по своим старым обычаям. «Мы старин не рухаем, а новин не вводим», — говорили в Великом княжестве. Но привилеи великих князей распространялись только на католиков, православные не стояли у руководства.

Конфронтация католиков и православных не дала Великому княжеству сделаться собирателем русских земель. В 1563 году было поздно, потому что многие земли ушли в Московию, восточный монстр уже разросся, окреп, — и в огромной степени руками и мозгами православных выходцев из Литвы.

В 1569 году Великое княжество Литовское объединилось с Королевством Польшей в Речь Посполитую: не в последнюю очередь объединял страх перд Московией.

Если Западная Русь и не в состоянии собрать все русские земли, Новгород вполне мог бы оставаться специфичной частью Речи Посполитой — до самых разделов Польши в XVIII веке. Государству под названием Господин Великий Новгород и в этом случае не светило бы ничего хорошего — так, одно из периферийных княжеств, не более. Но вот общество…

Перспектива развития общества

В поразительной книге Владимира Семеновича Корот-кевича «Дикая охота короля Стаха» [148] перед нами предстает совершенно удивительное общество.

Конечно, художественная литература — только отражение действительности, но была ведь и сама действительность, которую следовало отразить. Первое впечатление — это какое-то причудливое смешение русских и польских элементов. Такова и речь, и многие элементы быта. Здесь «пан» — вежливое обращение к человеку, но общество вовсе не забыло еще, что далеко не все в нем — паны. Здесь девушку можно назвать и Надеждой, и панной Надеей — обе формы имени приемлемы.

В этом романе действуют люди, называющие себя шляхтой и действительно ведущие себя как вольные шляхтичи, а не замордованные московитские дворня-дворяне. Как вольно, откровенно, гордо они себя ведут и говорят! Эти люди живут поразительно «по-европейски», если взять множество деталей быта, поведения, образа жизни, — и существенных, и совсем незначительных. В этом обществе, чтобы нарушить права крестьян, приходится создать своего рода «шляхетскую мафию», вполне похожую на сицилийскую: потому что в этом обществе реально действуют законы и нарушать их как-то и не принято.

Этот европейский тип общества возник ну очень не вчера… В домах шляхты висят портреты предков, живших в XVI, в XVII веках (на Московии в эти века вообще не было светской живописи). Это общество прекрасно помнит магнатов, которые вели себя совершенно как графы и герцоги Европы, «благородных разбойников» XV века — а на Московии, хоть убейте, ну все разбойники просто до отвращения неблагородны… вполне в духе своего общества, увы!

Словом, это общество имеет совершенно европейскую историю, — и недавнюю, и средневековую. Оно несравненно более европейское, чем общество, встающее со страниц Пушкина или Льва Толстого. В Российской империи даже XIX века недавность европеизации очень чувствуется, да и окружены эти «европеизированные)» дворяне, «воспитанные, как французские эмигранты», морем совсем других людей, ну никак не европейцев по поведению и по духу.

В повести же Короткевича и «низы» общества в той же мере европейцы, как «верхи». Как вольно, естественно держатся в нем «низшие» в обществе «высших»! Без раболепия, без въевшейся в кровь, в костный мозг приниженной привычки к холуйству.

Шляхтичи в этом обществе пишут кириллицей, даже если и украшают свою речь польскими и латинскими словечками. Но вообще-то латинскими — вряд ли, потому что шляхта это православная и кириллицей писали в этой стране всегда, со времен Кирилла и Мефодия, и кириллицей написаны и старинные рукописи, и летописи, и полицейские ведомости, и любовные записки.

В этом обществе очень слабо «третье сословие», и главный герой, происходящий из «буржуазных элементов», в семье которого каждое поколение подтверждает права на личное дворянство, оказывается в странном и непростом положении — он и шляхтич, и нешляхтич одновременно.

А главное — в этом обществе существует множество очень русских, очень интеллигентских проблем: и противостояния шляхты и всего остального народа, и оторванности «интеллигенции» от «народа», и самомучение «вечными вопросами», и…

Впрочем, читайте книгу сами. Вы получите от нее огромное удовольствие и, может быть, поймете, почему автор сих строк буквально подпрыгнул, читая «Короля Стаха»: вот же оно, то общество, которое вполне реально могло бы сложиться во всей России!

Ведь Белоруссия — самый прямой потомок Великого княжества Литовского. В ней история Великого княжества продолжалась и в XVII, и в XVIII веках. Это в отторгнутых от Литвы районах будущей Украины шла война православных с католиками. В Великом княжестве Литовском с 1563 года православная шляхта имела те же права, и кто не хотел католицизироваться — тот этого и не делал. Это в коронных землях Польши православным и русским приходилось биться за свои права. Л здесь никто на них не посягал, и поистине Русь ассимилировала Литву.

До 1791 года здесь, в провинции Речи Посполитой, защищенной своими законами, продолжалась история Великого княжества Литовского. Уже не имеющая международного значения, местная история, провинциальная — но продолжалась.

Действие повести «Дикая охота короля Стаха» разворачивается в 1888 году, но статуты Великого княжества Литовского действовали в Белоруссии до 1840-х годов.

К этому можно относиться по-разному (никто ведь не обязан, в конце концов, любить ни белорусов, ни их историю), но, по-видимому, победи Западная Русь Московию — свою жуткую восточную сестрицу, мы сегодня были бы примерно такими же.

Это не значит, что мы этнографически были бы похожи на белорусов. Что во всех концах Руси говорили бы с таким же акцентом, носили бы такие же юбки и кунтуши и отпускали бы такие же усы. Конечно, нет. Победа Западной Руси означала бы совсем другую русскую историю, появление и государства, и народа с совсем иными параметрами.

Даже проиграв московитам борьбу за собирание русских земель но войдя в Великое княжество Литовское, новгородцы вполне могли бы слиться не с москалями, а с белорусами, с Западом Руси.

Северо-Запад внес бы много своего в это новое общее государство, в формирование единого народа. Учитывая многолюдство Северо-Запада, его богатство, долгие исторические традиции, он изменил бы и жителей Великого княжества Литовского и Русского. Современный белорусский народ был бы немного другим, чем в нашей реальности. При жизни в одном государстве Северо-Запад изменял бы и жителей Запада — будущих белорусов. Две части исторической Руси могли бы сливаться, образовывать единое государство — от Гродно до берегов Печоры.

Не самый худший вариант истории.

Глава 7

Судьба русской Азии

Идет гражданская война

Восьмой десяток лет.

И. Тальков

Новгород удивительным образом воплотил в себе русскую Европу, и ненависть к нему русской Азии закономерна и естественна. Еще действия Ивана III как-то можно считать актом собирания земель… Но и в его поступках очень заметна иррациональная злоба, далеко выходящая за пределы поступков политика: хотя бы откровенное злорадство по поводу судьбы переселенных без имущества новгородских бояр и купцов.

А уж слова и действия Ивана IV, на первый взгляд, вообще принадлежат на истории, а психиатрии. Я сильно боюсь, что иной читатель сочтет мои слова преувеличенными, а суждениям пристрастными.

Хорошо! Вот рассказ одного из лучших русских историков за всю историю России — Николая Ивановича Костомарова.

Говорит Н. И. Костомаров

«Московский царь давно уже не терпел Новгород. При учреждении опричнины он обвинял весь русский народ в том, что, в прошедшие века, тот народ не любил царских предков. Видно, что Иван читал летописи и с особенным вниманием останавливался на тех местах, где описывались проявления древней вечевой свободы. Нигде, конечно, он не видел таких резких, ненавистных для него черт, как в истории Новогорода и Пскова. Понятно, что к этим двум землям, а особенно к Новогороду, развилась в нем злоба… Собственно, тогдашние новогородцы не могли брать на себя исторической ответственности за прежних, так как они происходили большею частью от переселенных Иваном III из жителей других русских земель; но для мучителя это проходило бесследно.

…В это время какой-то бродяга, родом волынец, наказанный за что-то в Новгороде, вздумал сразу и отомстить новгородцам, и угодить Ивану. Он написал письмо, как будто от архиепоскопа Пимена и многих новгородцев к Сигизмунду-Августу, спрятал это письмо в Софийской церкви за образ Богородицы, а сам убежал в Москву и донес государю, что архиепископ со множеством духовных и мирских людей отдается литовскому государю. Царь с жадностью ухватился за этот донос и тотчас отправил в Новгород искать указанные грамоты… Чудовищно развитое воображение Ивана и любовь ко злу не допустили его до каких-либо сомнений в действительности этой проделки.

В декабре 1569 года предпринял Иван Васильевич поход на север. С ним были все опричники и множество детей боярских. Он шел как на войну; это была странная сумасбродная война с прошлыми веками, дикая месть живым за давно умерших…

…Еще до прибытия Ивана в Новгород приехал туда его передовой полк. По царскому велению тотчас окружили город со всех сторон, чтоб никто не мог убежать из него. Потом нахватали духовных из новгородских и окрестных монастырей и церквей, заковали в железа и в Городище поставили на правеж; каждый день били их на правеже, требуя по 20 новгородских рублей с каждого, как бы на выкуп. Так продолжалось дней пять…» Принадлежащие к опричнине созвали в Детинец знатнейших жителей и торговцев, а также и приказных людей, заковали и отдали приставам под стражу, а дома их и имущество опечатали.

6 января, в пятницу вечером, приехал государь в Городище с остальными войсками и с 1500 московских стрельцов. На другой день дано повеление перебить до смерти всех игуменов и монахов, которые стояли на правеже…

Вслед за тем Иван приказал привести к себе в Городище тех новгородцев, которые были взяты под стражу. Это были владычные бояре, новгородские дети боярские, выборные городские и приказные люди и знатнейшие торговцы. С ними вместе привезли их жен и детей. Собравши всю эту толпу перед собою, Иван приказал своим детям боярским раздевать их и терзать «неисповедимыми», как говорит современник, муками, между прочим поджигать их каким-то изобретеным им составом, который у него назывался поджар… потом он велел измученных, опаленных привязывать сзади к саням, шибко вести вслед за собою в Новгород, волоча по замерзшей земле, и метать в Волхов с мосту. За ними везли жен и детей; женщинам связывали назад руки с ногами, привязывали к ним младенцев и в таком виде бросали в Волхов; по реке ездили царские слуги с баграми и топорами и добивали тех, кто всплывали» (149. С. 488–489).

Не уверен, что есть смысл комментировать рассказ о «мести прошедшим векам». Добавлю только, что на протяжение пяти недель «ввергали по воду» каждый день по 500–600, а часто до полутора тысяч людей, общее число убитых составляет никак не менее 30–40 тысяч человек. Точного числа истребленных людей уже никто не назовет, в том числе и количества грудных мланецев, — наверное, особенно сильно не любивших предков Ивана.

Хроническая гражданская война

Читая или слушая тексты такого рода, москали и духовные потомки москалей и батыговичей заводят один и тот же мотив: «Везде было то же самое! Время было такое!». Попыток оправдания любой ценой Ивана IV и совершенные им преступления делалось и делается немало: очень уж многим не хочется признавать: в Московии в те годы происходило что-то необычное, далеко превосходившее обычный уровень средневекового зверства.

Но вот первый король Речи Посполитой Стефан Баторий писал Ивану: «Что, думаешь, во всех странах правят так же, как ты? Что во всех других странах убивают братьев и родню? Нет! Нигде не правят так, как ты, кровожадный».

Интересно: Стефан Баторий не считает эксцессом ни зверства крымских татар, ни чудовищный террористический режим шахов Персии или султанов Турецкой империи. Этому может быть два объяснения.

Стефан Баторий считает русских европейцами — и то, что естественно для Азии, не прощает людям одной с собою цивилизации.

В Московии и впрямь происходит нечто необычное, выходящее из ряда вон.

Второе, скорее всего, правильнее — ведь оценка правления Ивана IV, сделанная католиком Стефаном Баторием и мусульманином Менглы-Гиреем, почти совпадают. И правда: турецкий султан, при всей жестокости его режима, не истребляет целых городов, обвиненных в ненависти к его предкам, — хотя вся Турция стоит на бывшей византийской земле и жителей любого города, по выбору, можно обвинить в нелюбви к предкам султана.

Шах Персии тоже не будет истреблять в мирное время собственный народ, совершенно лояльных людей: мол, их предки не любили кого-то из прежних шахов. Или живут они там, где жили эти не любившие.

Подобные эксцессы возможны только во время гражданской войны. Страна и народ выбирают дальнейший путь; для каждого выбравшего его путь — единственно возможный и светлый. Враги этого «единственно верного» пути — мерзкие чудовища, от которых исходит смертельная опасность и ныне живущим, и всем грядущим поколениям.

Чудовищные преступления совершались во время Реформации — и во время Варфоломеевской ночи во Франции, когда в одном Париже католики вырезали до 10 тысяч протестантов, и в ходе Тридцатилетней войны 1618–1648 годов в Германии.

В России гражданская война Европы с Азией затянулась на века, на целые исторические эпохи. Это и позволило состояться таким эксцессам, как массовое истребление новгородцев 1570 года — в основном недавних переселенцев.

Наивно думать, что этот погром Новгорода Москвой в 1570 году — просто случайность, безумный потупок полусумасшедшего царя Ивана. Нет! Это программное действие — в той же степени, что и подчеркивание особой древности московского православия, отождествление ношения бороды и принадлежности к числу христин.

Степенная книга — первая попытка систематического изложения русской истории. Составлена она духовником Ивана IV, Андреем, будущим митрополитом. В ней есть известие о пророчестве Михаила Клопекою…

Если верить Степенной книге, в день памяти апостола Тимофея — в день, когда родился Иван IV, инок Михаил созвал жителей Великого Новгорода во главе с архиепископом и предсказал им великую кару. Мол, родился новый великий государь, который, «войдя в возраст», станет страшен «всему российскому царству». Этот-то государь уничтожит пороки Великого Новгорода. Что за пороки? Вот они: «Гордыня, воля, самовластие, самовольные обычаи, непокорство, сопротивление, богатство».

«Складывается впечатление, что в этом тесте Новгород понимался просто как корень и олицетворение тех качеств, которые нужно выжечь в коллективной психологии не только жителей Новгорода, но и всех русских людей вообще — затем, чтобы наконец обустроить Русь». [92. С. 208].

Чтобы обустроить азиатскую Русь москалей, действительно необходимо уничтожить Новгород и всю систему ценностей, которую он символизирует. Для русской Азии это вопрос выживания, а русская Европа (как и бывает в годы гражданской войны) воспринимается сборищем монстров. Истреблять таких монстров в любом случае — дело доблести и чести; видеть преимущества в том, что истребляется, — нелепо, а жалость к новгородским младенцам — по крайней мере, совершенно неуместна.

Судьба Московии

Любая победа Новгорода — это поражение и постепенный уход с арены истории русской Азии. При цивилизационной победе Новгорода, если объединение Руси проходит на основе его традиций, — Московия вообще не возникает, на Северо-Востоке складывается периферия русской Европы.

Но рассмотрим даже другой, более скромный для Новгорода и Пскова вариант: если Господин Великий Новгород и Господин Великий Псков остаются самостоятельными государствами или сливаются с Великим княжеством Литовским и Русским.

В этом случае Московия так и не сможет стать собирательницей всех русских земель. Ее влияние никогда не выйдет за пределы Северо-Востока, а в самой Московии возникает общество, в которой Европа и Азия продолжают бороться… Но Европа даже в самой Московии все же сильнее и к тому же опирается на ресурсы Запада и Северо-Запада.

Четыре возможных сценария событий.

Московия постепенно цивилизуется, без особых эксцессов становится частью европейского мира.

К сожалению, это путь наименее вероятный.

Бесконечно долгое, длящееся веками сосуществование русских государств с разными религиями, разным политическим строем и традициями.

В этом случае Московия разделит судьбу Казанского и Сибирского ханств: рано или поздно другие русские государства станут настолько сильнее Московии, что присоединить ее сделается событием простым и очевидным.

Противостояние Европы и Азии в самой Московии ведет к новой гражданской войне. Вечевая революция в Московии поддержана Господином Великим Псковом и Речью Посполитой: они не позволяют уничтожить свою агентуру, тороватых и активных горожан. К тому же Господин Великий Новгород сто раз предпочитает иметь дело с купцами, чем с московитским государством.

В 1650 году ополчения городов, поддержанные армиями феодалов Великого княжества Литовского и Русского, осаждают Москву. Великий князь Московский Иван VI вынужден идти на переговоры, а затем подписать Великие Статуты Московские: конституцию, гарантирующую самоуправление городам, ослабление и отмену крепостного права, неприкосновенность всякой свободной личности, отделение судебной власти от своей администрации.

Как вариант развития событий: после Смуты 15 981 613 годов, когда пресеклась династия Рюриковичей, Великое княжество Литовское и Русское оккупировало агонизирующую Московию, посадило на престол свою династию: уже зараженных европейскими идеями потомков Гедиминаса, с лицами, изуродованными интеллектом.

Московия накапливает силы, ее богатства прирастают Сибирью настолько, что она начинает перевооружать армию, готовится собирать русские земли путем новой войны за Прибалтику.

Конечно, течение и итог войны — малопредсказуемое событие, но в любом случае эта Московия без Северо-Запада слабее и меньше Московии в нашей реально состоявшейся истории. К тому же сама Московия, инфицированная европейскими идеями, да и окружение у нее другое.

Нельзя исключить развития событий в духе завоевания Прибалтики и поражения Великого княжества Литовского и Русского, но такой поворот все же маловероятен — намного менее вероятен, чем в нашей реальности.

А поражение Московии сразу усиливает позиции других русских государств и их естественных союзников внутри Московии.

Возможный веселый итог

Приятно представить себе результаты правления «новомосковитов», захвативших власть во время революции 1650 года.

В 1655 году в Москве откроется первый Университет. В 1670 году заведут Академию наук. В 1680 немецкие инженеры построят дорогу Смоленск — Москва, а первые русские юноши вернутся из стажировки в Европе. В 1670 году Москва, Владимир, Тверь и Казань будут управляться по Магдебургскому праву. В 1690 — также и Армавир, Казань и Пермь.

В 1680 году возьмут Крым. Самые тупые и злобные татары сбегут в Турцию, а другие постепенно превратятся в нормальных цивилизованных людей. В 1700 году ученый имам Мехмет-оглы Бахчисарайский напишет трактат, согласно которому для познания Аллаха необходимо учиться, а торгующий людьми непременно попадает в ад. — Такой Крым станет естственным союзником Московии, а такая Московия отнюдь не станет поддерживать Запорожскую Сечь. Скорее выступит в составе общих польских, татарских и русских армий для удушения этого гнезда разбоя.

В 1690 году в окрестностях бывшей Запорожской Сечи поймают последнего казака, Серижопа Бульборыла, и будут возить в клетке, показывая публике. Это будет очень назидательное зрелище, но при одном виде Бульборыла у дам начнутся обмороки и выкидыши. Придется отдать его лиценциатам медицины Шмидту и Иванову для проверки, не является ли он летательным мутантом.

В 1700 году в Москве поставят памятник Марфе Борецкой, Довмонту и Великому князю Гедиминасу, предку правящей династии (в Новгороде памятник Борецкой давно стоит).

Гуманные же иноземцы будут не советовать при русских поминать Ивана IV — те крестятся, плюются и краснеют (примерно как современные немцы при упоминании Гитлера).

Перспектива новых русских Азий

Такая преобразованная Московия, выбирающая европейский путь развития, уже мало привлекательна для азиатов. Единственный шанс для них — это сбежать на восток, в новоприсоединенные земли за Волгой или в Предуралье, создать там русское азиатское государство (то есть повторить то, что сделали на северо-востоке сначала Андрей Боголюбский, а затем Александр Батыгович и его потомки).

Итак, виртуальность: к 1700 году на восточных рубежах Руси возникает Великое княжество Обдорское, объявляющее себя «Державой всея Руси». Московия с Господином Великим Новгородом или с Великим княжеством Литовским и Русским втягивается в бесконечные войны с Обдорским княжеством-ханством.

Или вот: в Сибири государство русских переселенцев, изрядно смешавшихся с местными татарами, строит столицу в Березове и объявляет себя Единственно Истинно православным Беловодьем. На курултае местных «русских» священников выбирают своего «патриарха». Объевшись мухоморов в приступе шаманского экстаза, «патриарх» отлучает от церкви всех, кто не впадает в зимнюю спячку на всю полярную ночь.

Что более огорчительно, обдорское избыточное население начиная с 1700 года регулярно вторгается в Московию и на остальную Русь, как в свое время варвары — в Римскую империю или как варяги — на Русь.

Одна надежда: даже если самые тупые и упрямые дикари сбегут из Руси и создадут свою Обдорию или Березовик), это уже не будет играть глобальной роли — могучая Русь их раздавит походя, не очень заметив.

Заключение

НЕИЗБЕЖНОСТЬ ИЛИ ВЕРОЯТНОСТЬ?

Возможно, быть живым шакалом лучше, чем мертвым львом. Но еще лучше быть живым львом. И легче.

Р. Хайнлайн

Проблема выбора

Официальная историография очень уверенно утверждает, что «история не знает сослагательного наклонения». Абсолютное большинство историков солидарны с этим мнением.

Не буду даже говорить, что эта позиция противоречит современной науке; об этом писали многие ученые, в том числе и автор этих строк [150; 151; 152]. Сейчас более важно то, что «история без сослагательного наклонения» просто вредна и опасна.

Такая «одновариантная» история учит, что всегда было ровно то, что должно было быть. Человек если и мог влиять на что-то, то на сущую малость. Да и то влияли разве что цари, военачальники, министры — никак не «маленькие» люди.

Такая история учит, что мир, в котором мы живем, никак не мог быть принципиально отличным от знакомого. Не могло не быть Московии и собирания ею русских земель. Не мог не погибнуть Древний Новгород. Не могла не сбыться русская азиатчина, и дальнейшее бытие Руси не могло не быть изуродовано этой азиатчиной.

Но если так, — что может сделать человек? Тем более не министр и не полководец? Вероятно, только смириться с действительностью, как бы она ни была безобразна. Прими то, что дает тебе жизнь, не думай, что можно изменить сущее. И не дергайся, формируя будущие условия жизни. Все равно будет то, чему домлжно быть. Все решится без тебя. Это безрадостная, мрачная философия покорности судьбе. Что-то в духе Омара Хайяма:

Не спрашивают мяч согласья со броском.

По полю носится, гонимый Игроком.

Лишь Тот, кто некогда тебя сюда забросил, —

Тому все ведомо. Тот знает всё о всем.

Если может сбыться только один путь, если этот выход заранее известен — что проку в спорах, в попытках изменить свою судьбу? Единственное, что можно сделать, — это угадать, что «правильно» в данных условиях. Всем остается только преклонить колена перед тем, кто проводит в жизнь «единственно правильную», линию, а всякое отклонение оттого, что «правильно», должно пониматься как «неправильное» и караться всеми возможными силами.

Если история имеет один вариант, если от нас ничего не зависит, — все правильно: в XIV–XVI веках все русские люди «должны были» понять, как надо объединяться вокруг Москвы.

Все они имеют право на существование только в той мере, в которой служат «единственно верному пути». А если они, по глупости или по злонамеренности, не хотят или не могут этого — что ж! пусть пеняют на себя, так им и надо, отброшенным на обочину истории…

Эта позиция противоречит не только данным науки и не только элементарному здравому смыслу, — но и любому, пусть даже самому умеренному демократизму. Человек, всерьез принявший такую концепцию исторического процесса, в любой ситуации будет искать «того, кто знает, как надо». И ведь найдет, обязательно найдет! Или сам станет «тем, кто знает».

Опыт говорит, что «знающих, как надо» неизбежно появляется много и проекты будущего у них разные; а значит, одновариантные модели истории прямо провоцируют гражданские войны между этими «знающими».

Но что, если история для нас — многовариантна? Если мы сами ищем выхода из всякого крзиса и сами формируем свое будущее? Если из данного, нынешнего момента может быть много путей и в разных направлениях? Если заранее неясно, какой путь «самый правильный», и каждый участник событий может выбирать?

Если участников событий много и позиции у них различны, — ничто не мешает им договориться о пути, оптимальном для всех. Ведь во множестве путей нет заведомо «хороших» и «плохих». Соответственно нет и жрецов истин в последней инстанции.

Такое понимание истории формирует и другой человеческий тип: ответственный, активный, стремящийся участвовать в событиях и изменять эти события в свою пользу.

Проблема вчерашнего выбора

Поколения воспитывались на том, что Московия — это и есть Русь. Единственно возможная Русь! Что у Киевской Руси вообще не было никакого выбора, кроме как превратиться в Московскую.

Новгород? Да, существовало такое государство… Но, во-первых, Новгород — это как-то в стороне от основного поля развития Руси. Русь-то Киевская, не какая-нибудь.

Во-вторых, и у Новгорода не было и не могло быть никаких путей, кроме как влиться в Московию.

У Московской же Руси не было и не могло быть никакого выбора, кроме как превратиться в восточную деспотию — какой там выбор, когда приходилось отбиваться от злых монголов да еще «собирать русские земли». Так сказать, вершить историческую необходимость.

Но все это — вовсе не бесспорные факты, а только лишь идеологические штампы.

Американцы ввели хорошее слово — «стереотип».

Так вот, это все — стереотипы.

Кроме Большого Московского Мифа, у москалей есть еще и Большая Московская Тайна… Это самая страшная тайна, которую московиты скрывают уже не первое столетие. Эта тайна состоит в следующем:

АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ ВАРИАНТЫ РУССКОЙ ИСТОРИИ БЫЛИ!

История Руси вовсе не сводится к Киеву и Москве.

В Средние века русские люди создали такие сильные и культурные государства, как Новгород, Псков и Великое княжество Литовское и Русское. Страны, для жителей которых свобода вовсе не была отвлеченным принципом, и демократия — словом из книжки.

Если никаких альтернатив русской истории не было — то русская Европа есть не более чем фантом, призрак, случайность. А русская Азия — это как раз закономерность, и вообще — «поскреби русского — отыщешь татарина».

Но если альтернативы русской истории реально существовали — то и современный русский вовсе не обречен быть азиатом. Вовсе не сидит в нем татарин, дикий монгол, который, только поскреби — а он и вылезет наружу.

С тем же успехом из вас может вылезти оборотистый купец из Пскова, член магистрата в Полоцке или Витебске, бойкий новгородец, а то и (святая сила с ними, с русскими азиатами!) хмурый викинг в рогатом шлеме, с двуручным мечом наготове. И должен честно предупредить, что азиатов они все не любят и поступают с ними нелюбезно, в духе своего не особо гуманного времени.

Что же до Киева… Москали и возвели Киев в главный и чуть ли не единственный город Древней Руси, чтобы не видеть Новгорода и Пскова. Чтобы по возможности даже не думать о них.

А думать и говорить стоит, потому что именно эти города — колыбель русской цивилизации. Эта колыбель теснейшим образом связана с германским миром, со Скандинавией, — почему ее и старались если не забыть, то отодвинуть. Уж кого азиатам особенно опасно «скрести», так это жителей Северо-Запада.

Проблема выбора сегодня

И вторая часть страшной тайны, удерживаемой москалями до синевы под ногтями, до капель холодного пота на лбу:

АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ ВАРИАНТЫ РУССКОЙ ИСТОРИИ СУЩЕСТВУЮТ СЕЙЧАС!

Каждый вариант прошлого создавал для нас и новый вариант настоящего, нет слов. Но и каждый вариант настоящего создает другие версии будущего.

Этот вариант будущего делаем мы здесь и сейчас. Именно сегодня, и именно мной, тобой, им, ею, ими — один из возможных вариантов выбирается и становится сбывшимся. В каждый момент времени мы совершаем поступки — и тем самым выбираем судьбу. Свою собственную судьбу, и судьбу для детей и внуков. Сумма сделанного сегодня определяет судьбу страны и народа завтра.

Так было вчера, так есть сейчас, так будет завтра и послезавтра. Сегодня мы сами решаем, что взять в сегодняшний день из необъятного русского прошлого. Мы сами решаем, о чем сказать — «вот это наше». И о чем сказать — «оно появилось случайно».

Современный русский человек часто так привык считать «своим» только московское наследие, что ему нелегко освоиться в этой беспредельности. Нелегко даже просто понять: его наследие создается не только в Московии.

Но ведь наше наследие по праву — это и Новгород, и Псков, и русские города Литвы и Речи Посполитой. От наследства можно и отказаться, но это ведь совсем разные вещи: не иметь наследства и отказаться от того, что у тебя есть.

Самая главная, самая лучезарная истина, какая следует из этого многообразия, — современный россиянин вовсе ни на что НЕ обречен.

Русский человек никогда не был фатально обречен, и сегодня он тоже не обречен на общинную жизнь, он вовсе не обречен на службу своему обезумелому государству.

Русский человек НЕ обречен бежать в стаде бесхвостых двуногих собачонок очередного тирана.

Русский человек НЕ должен отказываться от личного успеха для «процветания» государства. Более того — такой отказ с его стороны будет величайшей глупостью, а его народу не принесет ничего хорошего.

Русский человек НЕ обязан строить огромную империю, кого-то завоевывать и покорять. Он может это все ДЕЛАТЬ, а может и НЕ ДЕЛАТЬ.

Завтра может оказаться кошмарным — в зависимости от того, что мы выберем здесь и сейчас.

Завтра может оказаться великолепным и разумным — если мы сегодня сделаем правильный выбор.

Но в любом случае мы вообще ни на что не обречены — ни на процветение, ни на убожество.

Мы сами выбираем собственную судьбу. Сейчас.

В настоящий момент. Вот и все.[97]

ЛИТЕРАТУРА

Большая советская энциклопедия. 3-е изд. Т. 12. -М.: Советская энциклопедия, 1973.

Кацва Л. А., Юрганов А. Л. История России VIII–XV вв. — М.: МИ-РОС, 1995.

Данилов А. АДанилов Д. Д Клоков В. А, Тырин С. В. Российская история с древнейших времен до начала XVI века: учебник для б класса основной школы. — М.: С-Инфо, 1999.

Мавродин В. В. Основные моменты развития русского государства до XVIII в. // Вестник Ленинградского университета. 1947. № 3.

Соловьев С. М. Сочинения: в 18 кн. Кн. I. -М.: Соцэкгиз, 1961.

Карамзин И. М. История Государства Российского. Т. 1. -М.: Наука, 1989.

Ключевский В. О. Сочинения: в 9 тг. Т. I. -М.: Наука, 1987.

Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания, былины, летописи. — М.: Наука, 1963.

Полное Собрание Русских Летописей. Т. I. -М.: Наука, 1962.

Полное Собрание Русских Летописей. Т. XXVII. -М.;Л.: Наука, 1962.

Соловьев С. М. Сочинения: в 18 кн. Кн. I. -М., 1988.

Фроянов И. Я. Мятежный Новгород. Очерки истории и государственности, социальной и политической борьбы конца IX — начала XIII столетия. — СПб.: Изд-во СПб. университета, 1992.

Forssander J. Die schwedische Bootaxtkultur und ihre kontinentsleuropflischen Voraussetzungen. Lund, 1933.

Прокопий из Кесарии. Война с готами. — М., 1950.

Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Getica. М., 1960.

Герберштейн С. Записки о Московии. — М., 1988.

Манкиев А. А. Ядро российской истории. — М., 1799.

Гизель Иннокентий. Синопсис. — СПб., 1810.

Ковалевский П. Психология Русской нации. — Пг., 1915.

Бушков А. А., Буровский А. М. Россия, которой не было-2. -М.: Олма-пресс, 2000.

Тойнби А. Постижение истории. — М.: Аграф, 1993.

Буровский А. М. Евреи, которых не было. Т. I. -М.: ACT, 2004.

Паламарчук П. Г. Москва или Третий Рим? — М.: Современник, 1991.

Гарин-Михайловский Н. Г. Детство Темы. Гимназисты (из семй-еной хроники) // Гарин-Михайловский Н. Г. Полн. собр. соч. Т. III–IV. -Пг., Изд-во А. Ф. Маркса, 1916.

Стругацкий А., Стругацкий Б. Отягощенные злом // Юность. 1986. № 6–7.

Псторыя Бэларус!. Частка пэршая. — mihck: РЮШ БДУ, 2000.

История Беларуси в документах и материалах. — Минск: Амал-фея, 2000.

Левандовский А. П. Карл Великий. Через Империю к Европе. М.: Соратник, 1995.

Повесть временных лет // Начало русской литературы (IX — начало XII в.). -М.: Художественная литература, 1978.

Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь. — М.: Изд-во Товарищество Клышников, Комаров и K°, 1992.

Артамонов М. И. История хазар. — Л.: Наука, 1962.

Смирнов А. П. Волжские булгары. — М.: Наука, 1951.

Плетнева С. А. От кочевий к городам // Материалы Института археологии АН СССР, № 142. -М.: Наука, 1967.

Вернадский Г. В. Киевская Русь. — М.: Аграф, 1996.

БСЭ. 3-е изд. Т. 24 (II). -М.: Советская энциклопедия, 1977.

АвдусинД А. Образование древнерусских городов лесной зоны // Труды V Международного конгресса славянской археологии. Т. 1. Вып. 2-а.-М., 1987.

Белецкий С. В. Начало Пскова. — СПб.: ИИМК РАН, 1996.

Псторыя Беларусь Частка 1. -Мшск: Ушвэрсггэцкае, 2000.

Федоров Г. Б. Итоги трехлетних работ в Молдавии в области славяно-русской археологии // Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР. Вып. 56. -М.: Наука, 1954.

Булкин В. АДубов И. В. Лебедев Г. С. Археологические памятники Древней Руси IX–XI вв. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1978.

Дубов В. И. К вопросу о «переносе городов» в Древней Руси // Город и развитие феодализма в России. Проблемы историографии. — Л.: Наука, 1983.

Петрухин В. Я, Пушкарева Т. А. К предыстории древнерусского города // История СССР. 1979. № 4.

Фроянов И. Я., Дворниченко А. Ю. Города-государства древней Руси. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1988.

ГуревичА. Я. Категории средневековой культуры. — М.: Наука, 1972.

Фроянов И. Я. Киевская Русь. Очерки социально-экономической истории. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1977.

Ломоносов М. В. Древняя российская история от начала русского народа до кончины великого князя Ярослава Первого, или до 1054 года. — СПб.: Изд-во Российской АН, 1766.

Панова В. Ф. Сказание об Ольге //Лики на заре. — Л.: Лениздагг, 1969.

Древняя Русь. Город, замок, село. Археология СССР. Т. 15. -М.: Наука, 1985.

БСЭ. 2-е изд. Т. 40. -М.: Советская энциклопедия, 1957.

Афанасьев К. Н. Построение архитектурной формы древнерусскими зодчими. — М.: Изд-во АН СССР, 1961.

Карпеев Э. /7. Г. 3. Байер и истоки норманнской теории //Первые скандинавские чтения. Этнографические и культурно-исторические аспекты. — СПб., 1997.

Копелевич Ю. X. Г. Ф. Миллер и петербургская Академия наук / / Немцы в России: Петербургские немцы. — СПб.: Изд-во Михаил Булганин, 1999.

Советский энциклопедический словарь. — М.: Советская энциклопедия, 1987.

Буровский А. М. Несостоявшаяся империя-2. -М.: Олма-пресс, 2001.

Памятники истории Киевского государства IX–XII вв. Сборник документов, подготовленных к печати Г. Е. Кочиным. — Л.: Изд-во АН СССР, 1936.

БСЭ. 2-е иэд. Т. 37. -М.: Советская энциклопедия, 1955.

БСЭ. 2-е изд. Т. 35. -М.: Советская энциклопедия, 1955.

Гольм Г. Ф. Рустрания — первоначальное отечество первого русского князя Рюрика и братьев его. — СПб., б/изд-ва, 1819.

Ключевский В. О. Курс русской истории. В 5 т. Т. 1. -М.: Со-цэкгиз, 1956.

Ключевский В. О. Русская история. Поли, курс лекций. Т. 3. -Ростов-на-Дону: Феникс, 2000.

Шаскольский И. П. Норманнская теория в современной буржуазной науке. — М.: Наука, 1965.

БСЭ, 2-е изд. Т. 30. -М.: Советская энциклопедия, 1954.

Анохин Г И. Рюрик — солевар из Старой Руссы // Человек. 1994. № 4.

Удальцова 3. В. Италия и Византия в VI веке. — М.: Наука, 1959.

Иванов В. И Русь Изначальная. — Тула: Приокское книжное изд-во, 1991.

БСЭ. 3-е изд. Т. 4. -М.: Советская энциклопедия, 1971.

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества XII–XIII вв. — М.: Наука, 1993.

Гуревич А. Я. Песнь о Нибелунгах // Беовульф. Старшая Эдда. Песнь о Нибелунгах. — М.: Наука, 1975.

Рыбаков Б. А. Искусство древних славян // История русского искусства. — М.: Искусство, 1953.

СпивакД. Л. Метафизика Петербурга. Немецкий дух. — СПб.: Алетейя, 2003.

Слово о полку Игореве (стихотворный пересказ Н. Рыленкова). -М.: Советская Россия, 1966.

Топоров В. Н. Эней — человек судьбы. К «средиземноморской» персоналии. — М.: Радикс, 1993. С. 5–6.

Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1985.

Топоров В. Н. Петербург и петербургский текст русской литературы (Введение в тему) // Труды по знаковым системам. XVIII. Семиотика города и семиотика культуры. Ученые записки Тартуского гос. унта. Вып. 664. 1984.

Онегов А. Я живу в заонежской тайге. — М.: Мысль, 1972.

Иванов В. Повеете древних лет. — Екатеринбург: Каменный пояс, 1993.

Хенниг Р. Неведомые земли. Пер. с нем. Т. 3. -М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1961.

ИгстадХ. По следам Лейфа Счастливого. Пер. с норв. — М.: Мир, 1969.

Хенниг Р. Неведомые земли. Пер. с нем. Т. 2. -М.: Изд-во иностр. лит-ры, 1961.

Богуславский О. И., Щеглова О. А. Памятники у д. Городище в юго-восточном Приладожье. Новые раскопки //Славяне, финно-угры, скандинавы волжские булгары. — СПб.: Вести, 2000.

Лебедев Г. С. Эпоха викингов в Северной Европе. — Л.: Изд-во ЛГУ, 1985.

Сорокин П. Е. Невская навигация и некоторые вопросы новгородского судостроения в эпоху Средневековья // Проблемы хронологии и периодизации в археологии. — Л.: Изд-во АН СССР, 1991.

Равдоникас В. И. Старая Ладога // Краткие сообщения Института истории материальной культуры АН СССР. Вып. XI. 1945. С. 30–41.

БСЭ. 3-е изд. Т. 22. -М.: Советская энциклопедия, 1975.

Артамонов М. И. Вопросы расселения восточных славян и советская археология // Проблемы всеобщей истории. Историографический сборник. — Л., Изд-во ЛГУ, 1967.

Гаркави А. Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с половины VII в. до конца X в. по P. X.). -СПб.: Сытин, 1870.

БСЭ. 2-е изд. Т. 30. -М.: Советская энциклопедия, 1954.

Стеблин-Каменский М. И. Саги как исторический источник // Рыдзевская Е. А. Русь и Скандинавия. IX–XIV вв. — М.: Наука, 1978.

Рыдзевская Е. А. Русь и Скандинавия. IX–XIVbb. -М.: Наука, 1978.

Толстой А. К. Песня о Гаральде и Ярославне // Толстой А. К. Собр. соч. в 4 т. Том 1. -М.: Изд-во худ. лит-ры, 1963.

Спивак Д Л. Метафизика Петербурга. Начала и основания. — СПб.: Алетейя, 2003.

Кан А. С. Швеция и Россия — в прошлом и настоящем. — М., 1999.

Кирпичников A. H.t Дубов И. В., Лебедев Г. С. Русь и варяги (русско-скандинавские отношения домонгольского времени) // Славяне и скандинавы. М.: Наука, 1986.

Булкин В. А., Лебедев Г. С. Гнездово и Бирка (к проблеме становления городов) // Культура средневековой Руси. — Л.: Наука, 1974.

96. Авдусин Д. А. Происхождение древнерусских городов (по археологическим данным) // Вопросы истории. 1980. № 12.

Буровский А. М. Крах империи. — М.: ACT. 2004.

БСЭ. 3-е изд. Т. 27. -М.: Советская энциклопедия, 1975.

БСЭ. 3-е изд. Т. 19. -М.: Советская энциклопедия, 1975.

Столяр А. Д Происхождение изобразительного искусства. — М.: Искусство, 1985.

Ягич И. В. Глаголическое письмо // Энциклопедия славянской филологии. Вып. 2. -СПб.: Изд-во АН, 1911.

Исход к востоку: Предчувствия и свершения: Утверждения евразийцев. — София, 1921.

На путях: Утверждение евразийства. — Берлин, 1922.

Евразийский временник. Кн. 3. -Берлин, 1923; Кн.4. -Берлин. 1925; Кн. 5. -Берлин, 1927.

Евразийство: опыт систематического изложения. Б/м., 1926.

Евразийство (Формулировка 1927) // Евразийская хроника. Вып. IX. -Париж, 1927.

Тридцатые годы: Утверждение евразийцев. Кн. 7. -Париж, 1931.

Алексеев Н. Н. На путях к будущей России: Советский строй и его политические возможности. — Париж, 1927.

Вернадский Г. Б. Опыт истории Евразии с половины VI века до настоящего времени. — Берлин, 1934.

Сулейменов О. Аз и Я. Книга благонамеренного читателя. — Алма-Ата: Жазушы, 1975.

ШарыпкинД М. Боян в «Слове о полку Игоревен и поэзия скальдов // Труды отдела древнерусской литературы. Т. 31. -СПб., 1976.

Поньон Э. Повседневная жизнь Европы в 1000 году. — М.: Молодая гвардия. Палимпсест, 1999.

НизеветтерА. А Евразийство //Философские науки. 1991. № 12.

Исторические песни. — М.: Худлитиздат, 1955.

Иванов Ю. И. Евреи в русской истории. — М.: Витязь, 2000.

Иванов Вяч. Вс. К семиотическому изучению культурной истории большого города // Труды по знаковым системам. XIX. ^еные записки Тартусского гос. ун-та. Вып. 720. 1986.

Конецкий В. Я, Носов Е. Н. Загадки Новгородской округи. — Л., 1985.

Федоров Г. Б. Дневная поверхность. — М.: Деттоз, 1966.

Буровский А. М. Фиктивно-демонстрационный продукт в археологии // Российская археология. 1995. № 3. С. 250–252.

Источниковедение. Теоретические и методические проблемы. — М.: Наука, 1969.

Кушнир И. И Новгород. — Л.: Искусство, 1972.

Акимушкин И И. Следы невиданных зверей. — М.: Мысль, 1964.

Янин В. Л., Колчин Б. А. Итоги и перспективы новгородской археологии // Археологическое изучение Новгорода. — М.: Наука, 1978.

Янин В. Л. Зияющие провалы академика Фоменко // http: 11 www. istrodina.ru12 000_041 lzvysoty.htm.

Колчин Б. А., Черных И. Б. Дендрохронология Восточной Европы. Абсолютные дендрохронологические шкалы 788–1970. -М.: Наука, 1977.

ЧерныхН. Б. Дендрохронология и археология. — М.: Наука, 1996.

Ferguson С. W. Dendrochronology, of the Bristle Cone Pine // International Radiocarbon Dating Converence/ New Zealand, 1972.

121-a. Hollstein E. Jahrringchronologische Datierung von Eichenhoelzern ohne Waldkante // Bonner Jahrbuch/ Band 165. 1965.

Соловьев С. M. История России с древнейших времен. В 15 кн. Кн. III. -М.: Изд-во соц. — эконом, лит-ры, 1962.

Карамзин Н. М. История Государства Российского. Т. IV. -М.: Наука, 1992.

Пушкарев Г. С. Обзор русской истории. — СПб.: Лань, 1999.

Тихомиров М. Н Древнерусские города. — М.: Наука, 1956.

Седов В. В. Становление европейского раннесредневекового города // Становление европейского раннесредневекового города. — М.: Наука, 1989.

Седов В. В. Скандинавские элементы в раннесредневековом Пскове // Всесоюзная конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка скандинавских стран и Финляндии. Тезисы докладов. — М.: Наука, 1989.

Гинзбург Ф. Рюриковичи. — М.: Вече, 2003.

БСЭ. 2-е изд. Т. 41. -М.: Советская энциклопедия, 1956. Статья «Тарту».

Труммал В. К. Археологические раскопки в Тарту и поход князя Ярослава в 1030 // Советская археология. 1971. № 2.

Мокеев Г Я. Система обороны Пскова от Новгорода // Памятники старины. Концепции. Открытия. Версии. Памяти Д. В. Белецкого (1919–1997). Том II. -СПб.; Псков: ИИМК РАН, 1997.

БСЭ. 2-е изд. Т. 50. -М.: Советская энциклопедия, 1957.

Нечкина М. В., ЛейбенгрубП. С. История СССР. Учебник для 7 класса. 15-е изд. — М.: Просвещение, 1980.

БСЭ. 2-е изд. Т. 44. -М.: Советская энциклопедия, 1956. Статья «Феодальный строй».

Егер О. Всеобщая история. В 4 т. Т. 2. -СПб.: Изд-во А. Ф. Маркса, 1894.

БСЭ. 3-е изд. Т. 21. -М.: Советская энциклопедия, 1975.

Конан-Дойл А. Белый отряд // Конан-Дойл А. Собр. соч. в 6 т. Т. 5. -М.: Огонек, 1966.

Конрад И. И. Восток и Запад. — М.: Наука, 1972.

Соловьев С. М. Чтения и рассказы по истории России. — М.: Наука, 1989.

Детская энциклопедия. Т. 7. -М.: Изд-во Академии педагогических наук, 1961.

БСЭ. 2-е изд. Т. 15. -М.: Советская энциклопедия, 1952. Статья «Львов».

Паршин А. И Почему Россия не Америка? — М.: Вече, 2001.

Рабинович М. Г. Судьбы вещей. — М.: Детгиз, 1973.

Черных И Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. — М.: Русский язык, 1993.

БСЭ. 3-е изд. Т. 5. -М.: Советская энциклопедия, 1971. Статья «Владимиро-суздальское княжество».

БСЭ. 3-е изд. Т. 7. -М.: Советская энциклопедия, 1972.

Писарев С. Василий Корчмин — разведчик земли ижорской. — М.: Детгиз, 1965.

Короткевич В. С. Дикая охота короля Стаха. — М.: Художественная литература, 1990.

Костомаров Н. М. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Вып. 2. -СПб., 1873.

Буровский А. М. Экстремальные ситуации и мыслящее вещество // Общественные науки и современность. 2000. № 5.

Будыко М. И. Эллинизм // Эпизоды истории. — СПб.: Наука, 2000.

Моисеев Н. Н. Современный рационализм. — М.: изд-во МГВП КОКС, 1995.

Примечания

1

Сторонник этого мнения, например, Валентин Иванов, автор «Руси изначальной». -Прим. научного редактора

2

В этом месте научный редактор почти утратил членораздельную речь, обвиняя автора в слишком легком обращении с источниками и неправильном понимании истории. К мнению автора он не присоединяется. — А. Б.

3

Кстати, височные кольца могли использоваться (и использовались) и как серьги. Прикинь — пять-шесть здоровых сережек-колец, типа вяти-ческих или радимических, в одном ухе. Папуасы, а! — Прим. научного редактора.

4

Андрюша, перестань дурить народ! Исключения все-таки бывают, хотя и крайне редко. — Прим. научного редактора.

5

Не торопись с эмоциями, для них еще не настало время. — Прим. научного редактора.

6

И так далее (нем.).

7

Тут бы вспомнить о «Поучении Мономаха»: на вепря один ходил. А вепрь — это не домашняя чушка. Огромные (в три-пять раз крупнее современных свиных) клыки находят при раскопках. Кстати — на севере (на юге — не знаю, не проверял), в Пскове. Длина клыка кабана порядка 25–30 сантиметров. — Прим. научного редактора.

8

Как схема годится… Но оружие в погребениях есть далеко не везде и не во все эпохи. И что-то мне довольно часто золотые украшения в сельских погребениях не попадались. — Прим. научного редактора.

9

Ох, упрощаешь! Вопрос о том, были ли Кий с братиею и Аскольд современниками не так уж прост! — Прим. научного редактора-

10

У меня есть основания говорить о том, что это было решение именно Ярослава, и объяснялось оно несогласием с отцом, который официально объявил престолонаследником Святополка Ярополчича. Это в печати пока не доказано, но надо иметь в виду и такое решение. — Прим. научного редактора.

11

Ну а как насчет существующей в литературе версии, согласно которой не Святополк, а Ярослав является убийцей братьев? Я, кстати говоря, сторонник именно этой версии. Ну, тут разговор особый, однако у тебя опять ярко выраженное упрощение. — Прим. научного редактора.

12

В середине I тысячелетия славяне — длинные курганы — до Причудья добрались. И — были полностью поглощены и ассимилированы аборигенами. Все как в известном анекдоте про бомбардировку деревни Большие Говнищи: фью-ю-ю-ю-ю-ю… чавк! — Прим. научного редактора-

Ага! Первые слабенькие отряды — ясное дело ассимилировали! А потом ассимилировали как раз финноугров. — Возражение автора.

13

Артамонов прямо писал: пора покончить со слащавой идеализацией процесса мирной славянской ассимиляции финнов и балтов. Славяне ничем не отличались от варягов… — Прим. научного редактора-

Позже племя болгар завоевало населенные славянами земли к югу от Дуная. Постепенно кочевники-тюрки растворились в море более культурных славян, оставив после себя только название страны — Болгария.

14

XIII веков — заимствован, видимо, тоже от хазар. Так что хазары в IX–X веках — это политический соперник Руси. Подчеркиваю — Руси, а не славян. В вопросе о дани ты, скорее всего, прав. — Прим. научного редактора.

15

Второе — вернее, в этих районах балтский элемент очень и очень силен. — Прим. научного редактора

16

Наиболее полная сводка древнерусских городищу Кузы (карта в «Археологии СССР», том «Древняя Русь. Город, замок, село»). -Прим. научного редактора.

17

Минск на Свислочи — явление позднее. Первоначальный Минск был в стороне — на реке Менке. Это убедительно показал минский археолог Г. В. Штыхов. Здесь имеет место перенос города с сохранением старого названия. — Прим. научного редактора.

18

Во Владимире-Волынском есть слои X века, велика вероятность того, что город возникает по крайней мере при Владимире Святом. У меня есть некоторые основания полагать, что город одно время контролировался Свяггополком Ярополчичем — в бытность его Туровским князем. — Прим. научного редактора.

19

Не торопись. Псков — Изборск — странная пара городов. И все не так просто. Еще вопрос, были ли Псков и Изборск племенными городами. — Прим. научного редактора.

20

Паволоки — дорогие ткани.

21

Псковичи считали себя псковичами, а не русскими, еще в XV веке. — Прим. научного редактора.

22

Не династия жила, а находился великий стол. А Новгород во времена Владимира Святого являлся (думаю — не только фактически, но и юридически) вторым по значению столом — сюда направлялся старший сын великого киевского князя. — Прим. научного редактора.

23

Фи, слово-то какое, очень уж «современное». -Прим. научного редактора.

24

Точнее сказать, это имена не скандинавские, а северогерманские. — Прим. научного редактора.

25

Сама история Гостомысла и заговора Вадима — из поздних источников, и достоверность их признается далеко не всеми исследователями. — Прим научного редактора.

26

Этимология имени Владимир не однозначна. Есть мнение, что оно происходит от германского Вальдмар (а не наоборот!). -Прим. научного редактора

27

Рунами называют знаки древнейшего германского алфавита. Они очень отличаются от латинского шрифта, которым пользуются современные германцы.

28

Перенаселение, ваг что. Людей много — земли мало. Путь из варяг (где можно было набрать отряд головорезов) в греки (где можно было награбить, чтобы расплатиться с отрядом). -Прим научного редактора.

29

Дренгир — это что-то вроде юнги на корабле, молодой воин. Воин-профессионал, побывавший в нескольких походах, — хольд. Выше — ярлы и, наконец, конунги. — Прим. научного редактора-

30

Не скандинавского, а финского происхождения эти курганы. Хотя в них и есть скандинавские древности. Но это уже смешанное население. — Прим. научного редактора.

31

А вот эта идея интересная. — Прим. научного редактора. — Спасибо! — Ответ автора.

32

Я в свое время также писал об Олаве, предположив, что он (Олав), получив статус приемного сына Владимира Святого, какое-то время являлся наместником Владимира в Ладоге. — Прим. научного редактора.

33

Будь осторожен с Олеговой могилой — этот микротопоним как будто бы очень позднего происхождения, и Глеб Лебедев зря так на него опирается. И с крепостью Олега не все ясно. — Прим. научного редактора.

34

Андрюша, аккуратнее с кириллицей, глаголицей и славянскими резами. Столько бреда на эту тему написано… — Прим. научного редактора.

35

А как насчет того, что Малуша — дочь древлянского Мала? Такая версия тоже высказывалась. Кстати, ты не забыл, что Добрыня (тот самый, который Никитич) — ее брат. — Прим. научного редактора

36

Пожары-то были. И неоднократные. Но — не в IX веке! Раскопки показали, например, что крещение происходило действительно «огнем и мечом». Но — это уже конец X века. Насчет пожаров IX века — это уже, будьте любезны, пожалуйте на Рюриково городище. А оно само основано где-то около начала 60-х годов. — Прим. научного редактора.

37

Собственно в черте города Новгорода (включая кремль) слоев раньше середины X века надежных нет. В Троицком раскопе вроде шла речь о второй четверти X века, но сейчас и сами московские археологи — исследователи Новгорода, на этих датах не настаивают. Так что никаких данных о трех разноэтничных поселках в археологических материалах нет. И, замечу, быть не может. Вот так-то. Гипотеза Янина — Алешковского хотя и чертовски красивая, но — проверку временем не выдержала. Так что — именно «Новый город». -Прим. научного редактора.

38

Да не обрядов вовсе. Это же обереги. Ну — как современные нательные кресты. — Прим. научного редактора.

39

Кстати, Холм-город и Холопий городок — две большие разницы. Это совершенно разные населенные пункты. — Прим. научного редактора.

40

У тебя получается, что сведения поздней патронимической легенды о Вадиме равноценны летописным свидетельствам. Во всяком случае, разная достоверность источников нигде не оговаривается. — Прим. научного редактора.

41

Кстати, ты не зря ли Кия со Щеком, Хоривом и Лыбедью делаешь современниками Рюрика? Боюсь, это слишком… хм… лихо! Не доказано ведь, что современники. — Прим. научного редактора.

42

Термин «бандиты», вместо «партизаны», применяется сейчас в Чечне. — Прим. научного редактора.

43

Осторожнее! — Прим. научного редактора. А ты самих чеченцев почитай! Хотя бы Аушева. — Ответ автора.

44

Андрей! Напрашиваешься на порку! Давно доказано, что это — не водопроводы, а водооттоки, то есть — то, что мы сейчас называем «ливневкой», «ливневой канализацией». -Прим. научного редактора.

45

История широко известная. Но не забывай, что в Новгороде храмы строили из кирпича и в XI–XII, и в XIV–XV веках. — Прим. научного редактора.

46

Не могу не напомнить — в 1546 году домов в Новгороде было больше пяти тысяч. Новгород середины XX века меньше своего предка в начале XVI века. — Прим. автора-

47

Торговый центр под Красной площадью существует до сих пор. — Прим. авторги

48

И еще — не надо забывать, что в первые послевоенные годы была дармовая рабочая сила — заключенные и военнопленные. И — не только в Новгороде. То же — в Пскове. Зека работали и в Волго-Донской экспедиции, Артамонова, копавшей Саркел — Белую Вежу. Список можно продолжить. — Прим. научного редактора.

49

Главный консервант — навоз. Как только в XV веке навоз начали вывозить на поля — слой изменился. Так что — изменение в сохранности слоя, вопреки мнению Арциховского, происходят не из-за присоединения к Москве, а из-за перехода к новой системе земледелия. — Прим. научного редактора.

Не пнуть москвича Арциховского — вне сил петербуржца Белецкого. — Прим. автора.

50

И не только там. — Прим. научного редактора.

51

В Киеве великолепная сохранность деревянной застройки на Подоле. Слой там аналогичен новгородскому. — Прим научного редактора.

52

Дело не в дренажах конца XVII века, а в исчезновении навоза (см. выше). -Прим. научного редактора.

О дренажах пишут москвичи… Опять противостояние школ! — Прим. автора.

53

Приношу благодарность сотруднику Государственного Эрмитажа Юрию Михайловичу Лесману за интереснейший рассказ о работе такого рода. — Прим. автора.

54

Уточняю апокрифическую фразу Арциховского: «Премия -100 рублей! Я этой находки ждал двадцать лет»; в такой форме эту фразу мне пересказывал В. В. Седов. — Прим. научного редактора.

Еще одна версия. Пес его поймет, кто что кричал. — Прим автора.

55

Осторожнее! См. выше! — Прим. научного редактора. А что «осторожнее»? Все равно возник. — Прим. автора.

56

Ну, ты нахал. Зачем же народную этимологию возводить в разряд доказанных научных фактов?! — Прим. научного редактора.

57

За владыкой новгородским было закреплено председательское кресло в Совете Господ, без его печати (по сути дела, печати привешивались от лица владыки правительственными чиновниками, а вовсе не софийскими клириками!) не были действительны никакие государственные документы. Напомню, как оценил государственное устройство Новгорода Жильбер де Ланноа: «…У них есть епископ, который является как бы их начальником». Так что фактически новгородский владыка был одновременно и архипастырем, и светским главой государства, первым чиновником Новгорода, высшим должностным лицом республики. Так сказать — един в двух лицах. — Прим. научного редактора.

58

А в Пскове в XIV в. был «мастер церковный Кирилл», который в центре города (в Довмонтовом городе) поставил храм «в свое имя». -Прим. научного редактора.

59

Напоминаю: новгородский архиепископ Геннадий призывал «жечи да вешати» еретиков на манер «гишпанского короля». -Прим. научного редактора.

Сереженька! Да это же эпизод мелкий! За века на всей Руси спалили меньше ведьм, чем в неделю в любом германском городе! — Прим автора.

60

Так уж и часто? — Прим. научного редактора.

Чаще, чем думают всякие русофобы. — Прим. автора

61

Ну, братец, ты даешь. Иван III вовсе не уничтожал архивы — он их вывозил в Москву. «Великий Государь» знал цену архивным источникам, сам привык опираться на старину — вспомни, как он затребовал Судные грамоты из Пскова, чтобы использовать их при подготовке Судебника, как он отсылался к старине во время переговоров с Юрием Делатором — послом императора Максимилиана. Все как раз наоборот было — новгородцы укрыли (возможно — зарыли) от Ивана III свой архив на Рюриковом городище. И — не извлекли его из укрывища обратно. Почему — можно только гадать. То ли физически были уничтожены на плахах в Старой Руссе те, кто архив укрывал, то ли лица, знавшие о месте укрывища, попали под депортацию 1478 года (это вернее), — не знаю, но Государственный архив Новгорода разделил судьбу монетно-вещевых кладов. — Прим. научного редактора.

А что же тогда уничтожал Иван IV столетием позже? — Ответ автора.

62

Осторожнее! В Новгороде были две боярские партии. Условно — «демократы» (сторонники «вольности в князьях»: какого князя хотим — того приглашаем, какого не хотим — того изгоняем) и «монархисты» (желавшие «вскормить себе князя», то есть — сторонники основания в Новгороде собственной династии, независимой от Киева). Вначале новгородцы «вскормили себе» Мстислава (будущего Мстислава Великого), но он перебрался к папе в Киев в 1117 году, оставив за себя сына Всеволода. Его новгородцы тоже «вскормили» и взяли с него крестоцелование «хощу у вас умерети», то есть — обязательство княжить до смерти и не уходить в Киев. Именно нарушение этого крестоцелования и было главным обвинением Всеволоду при изгнании в 1132 году, а затем при окончательном изгнании в 1136 году. Кстати, в 1136 году заменили Всеволода малолетним сыном, Владимиром, и только позднее (вероятно, после того, как власть оказалась в руках «демократов») Владимир Всеволодич был смещен. Это необходимо учитывать при всех оценках событий 1132 и 1136 годов. В этом плане и отредактируй следующий раздел. Править его не буду — там чуть не каждый пассаж надо переписывать. — Прим. научного редактора.

63

Дай Бог — с конца XII или даже с начала XIV века, не раньше! — Прим. научного редактора.

64

На вече имели право голоса представители трехсот семей (300 «золотых поясов»). Все остальное население города — худые мужики-вечни-ки, которые, правда, своими криками могли повлиять на принятие решения. Но решение принималось только этими «золотыми поясами». Сходная ситуация в Пскове — мужи-псковичи, имевшие «клеть на крому» — это обладавшие на вече правом голоса представители семей, живших в пределах городских укреплений (так же, как и в Новгороде, их несколько сотен) и «посажане», то есть — представители семей, живших за пределами городских укреплений, на посаде. Они во всем равны «мужам-псковичам», но не имеют права голоса на вече. Со строительством новой линии крепостных стен «посажане» становились «мужами-псковичами» и получали право голоса на вече.

65

И вовсе не тупиковый. Современные верховья Великой действительно уходят на Бежаницкую возвышенность. Но еще в середине XVII века верховьями Великой считался ее левый приток Исса, по которой водный путь выходил через Себежские озера на Западную Двину/Даугаву, а по ней — в Днепр и далее по трассе пути из варяг в греки. Второй вариант пути из Великой по правому притоку Сороги и далее через Локню в Ловаггь, то есть — опять на путь из варяг в греки. — Прим. научного редактора.

66

«Холмы» (прежде всего — мыс при слиянии Псковы и Великой, где расположен детинец Пскова) представляют собой выходы девонских известняков. — Прим научного редактора.

67

Болотовский договор в 1348 году упоминается как факт. Высказывались разные мнения о времени подписания Болотовского договора. Янин относит его к XII веку. Я полагаю, что Болотовский договор был заключен в 1342 году. — Прим. научного редактора.

68

Архиепископ не «сидел», это слово применимо к князю, а не к архипастырю. В Новгороде была кафедра новгородского архиепископа (Софийская кафедра). По Болотовскому договору Псков получил право не только иметь своих (а не присланных их Новгорода) посадников, но и избирать наместников новгородского архиепископа из числа псковичей. — Прим. научного редактора.

69

Будь осторожен в вопросе об отношениях Пскова и пригородов. Эти отношения были в разное время очень разными. Кроме того, с Изборском были вообще своеобразные отношения — до XIV в. там были свои князья. Есть серьезные основания полагать, что вплоть до конца XIV века Изборск и изборяне крайне негативно относились к Пскову и псковичам. — Прим. научного редактора.

70

Объединенные русские войска в Раковорской битве возглавлял старший сын Александра Невского, Дмитрий Переяславский (позднее — тесть Довмонта). Довмонт возглавлял «псковичей», причем его отряд был достаточно автономен: Довмонт вступил в битву не сразу, а после завершения битвы, когда новгородцы, «простояв на костях», отступили, так и не поняв, выиграли они битву или проиграли (столь велики были потери), Довмонт с псковичами продолжил преследование немцев «повоевал Поморие», то есть — прошел по современному побережью Эстонии чуть ли не до Таллина. — Прим. научного редактора.

71

Ну, ты нахал. Происхождение Ольги не установлено. Она, конечно, варяжка, но — не из рода Рюриковичей. Она рожала сыновей Игоря и внуков Рюрика, но основателем династии не была. Кстати, по некоторым данным она, возможно, дочь Олега. Того самого, Вещего. — Прим. научного редактора.

72

По некоторым летописям, Ольге было 10 лет, когда ее выдали замуж за Игоря Рюриковича. В ряде списков летописи особо отмечено: «Олег жени Игоря, поя жену Ольгу от Плескова». А у Татищева есть сведения, что в одном из списков летописи (не помню — в каком, посмотри у Толика) сказано, что Ольга родом «от Изборска». -Прим. научного редактора.

73

Притоки Великой. — Прим. автора.

74

Естественно… Что еще ждать от москвичей? — Прим. автора.

75

Кстати — по поводу термина Довмонтов город (не городище — это частая ошибка, но тебе ее допускать не след). Псковская крепость включает несколько колец крепостных стен, последовательно присоединявших к укрепленной части города части неукрепленного посада: Довмонтов город, Средний город, Окольный город. В каждом из наименований есть слово «город». -Прим. научного редактора.

76

Неправда. В Пскове есть не только «сухой слой» (в большей части раскопов в Кремле, а также во многих, если не в большинстве раскопов на городских окраинах), но также превосходный «мокрый слой» (в Среднем и в Окольном городе, в нижней части Довмонтова города, а также в раскопе 1983 и 1991–1992 годов в Кремле). Именно в этих раскопах получены спилы, давшие дендрадаты. — Прим научного редактора.

77

Очередное воздушное лобзание Фоменке и его полуграмотным приспешникам! — Прим. автора.

78

Привет, Фоменко! — Прим. автора.

79

Не забудь про яркие варяжские погребения в камерах, открытые в самое недавнее время в Среднем и в Окольном городе. Одно из этих погребений — женское, третьей четверти X века. Явно похоронена сподвижница Ольги. Это погребение выставлено в Приказной палате. — Прим. научного редактора.

80

Мстислав по Городецкому миру получил левобережье Днепра и Чернигов сделал своей столицей. В Тмутаракани он, вероятнее всего, оставил своего сына Евстафия Мстиславича, скончавшегося бездетным еще при жизни отца. — Прим. научного редактора.

81

Кстати, в полуязыческом Пскове конца X и начала XI веков есть находки христианских предметов личного благочестия — нательные кресты варяжских типов. Так что в городе в годы правления Судислава были не только язычники (курганы, капище), но и христиане, которых, надо думать, никто не притеснял. Язычество в это время было достаточно «веротерпимым» (вспомни, как варяги в договорах с греками клялись и Перуном, и у христианской церкви). -Прим. научного редактора.

82

Еще раз напоминаю — вплоть до середины XVII века (по крайней мере) верховьями Великой считался ее левый приток Исса. — Прим. научного редактора.

83

К моменту бегства варягов из Иссуборга на Труворовом городище был пустырь. После гибели поселения в середине IX века (862 год?) здесь не было поселения. Так что в 1036 году город был основан на пепелище полуторастолетней давности. — Прим. научного редактора.

84

Всеволод умер 10 февраля 1138 года, в четверг на Масленой неделе, в возрасте около 35 лет, а в воскресенье на той же недели был похоронен. — Прим. научного редактора.

85

Псковский князь Ярослав Владимирович (из рода смоленских Рюриковичей) был изгнан псковичами, хотя в Пскове ни о каком праве «вольности в князьях» в это время речь не шла. Естественно, что он (Ярослав) обратился за помощью к родственникам. Жена его отца, Владимира Мстиславича — дочь Дитриха фон Буксгевдена, брата рижского епископа. Владимир также пытался с помощью братьев-меченосцев «решить вопрос» с отделением Пскова от «старшего брата», так что политика Ярослава — это продолжение политики отца. А «захват Пскова» 1240 года это, на мой взгляд, временный ввод ограниченного контингента орденских войск по просьбе законного псковского князя. А вот Александр Невский, как и вообще суздальские князья, не имел отношения к псковскому столу. — Прим. научного редактора.

86

Тевтонский орден осознавал себя как форпост католического мира, как орудие христианизации язычников. Среди тевтонских рыцарей, шедших через лед Чудского озера, были французы, итальянцы и чехи, — не менее 10 % участников событий. А немцы из разных земель Германии говорили фактически на разных языках и вовсе не считали друг друга дорогими сородичами. Баварцы и мекленбуржцы даже устраивали потасовки друг с другом, как со злейшими врагами. Говорить о тевтонцах как о немцах — прекрасный пример воспитания ксенофобии и идеи коллективной вины. — Прим. автора.

87

Вообще, с Александром Тверским все не так просто. После его вынужденного отъезда из Пскова в Литву (под угрозой интердикта, которым пригрозил псковичам митрополит Московский) он вернулся в Псков уже литовским наместником Гедиминаса (получил Псковский стол «из литовской руки»). Единственной возможностью выманить его из Пскова стал блестящий заговор Калиты и ордынского хана — вызов Александра Михайловича в Орду и вручение ему ярлыка на великое княжение. Ну а вскоре — повторный вызов в Орду, где Александра и порешили. Напомню, что Александр Михайлович Тверской еще один раз возвращался в Псков, уже после повторного получения ярлыка. Именно тогда он дал псковичам «Александрову грамоту», которая позднее легла в основу Псковской Судной фамоты. В литературе широко распространена версия, что Александрова фамота дана Пскову Александром Невским, но в нескольких статьях и в своей докторской я показал, что Александрова фамота дана Пскову именно Александром Тверским. — Прим. научного редактора.

88

Кстати. все крепостные стены Пскова — и стена Среднего города 1309 года (стена посадника Бориса), и деревянные стены Среднего города 1360-х годов (потом, в 1374–1375 годах перестроенные в камне), и, наконец, деревянные стены Окольного города 1265 года возводились не в моменты опасности со стороны Запада, а в моменты конфликтов с Новгородом, то есть — в ожидании «новгородской войны». -Прим научного редактора.

89

Перси — поздний топоним. Появляется в XIV веке. Первая каменная крепость в Пскове появляется только на рубеже XI–XII веков. В XII веке была, конечно, напольная стена, но этого наименования — Перси — еще не было. Вообще, Перси — это не просто стена, но вместилище вечевой площади. Появляется в 1330-е годы. Неоднократно перестраивается, причем все перестройки Персей (то есть — переустройство вечевой площади) происходят в моменты проведения внутриполитических реформ. Самые масштабные работы -1420–1424 годы. — Прим. научного редактора.

90

Андрей, не забудь о том, что Псков — прежде всего, таможня. Его основная экономическая база — не земля, а транзитная торговля и, что весьма вероятно, контрабанда. — Прим. научного редактора.

91

В городах Великого княжества Литовского и Русского — Гнезно, Витебске, Минске, Киеве, Полоцке — в них действовало Магдебургское право. Интересно, что называли его Немецким правом, но в землях славян в него внесли некоторые поправки — в соответствии с обычаями страны. Главное же — в Великом княжестве Литовском и Русском, в его православных землях, Магдебургское право действовало. — Прим. автора.

92

С. В. Белецкий, В. А. Посвятенко. Абу Хамид ал-Гарнати о процедуре обмена кредитных денег на Руси // Восточная Европа в древности и средневековье. Древняя Русь в системе этнополитических и культурных связей. М. С. 3–5.

93

Про евразийцев уже писалось… Вот еще одна «евразийская» загадка: тевтонцы берут Псков в том же 1240 году, что и монголы — Киев. Разорения города — нет. Истребления жителей — нет. Информация к размышлению: после оккупации тевтонцев Псков продолжает благополучное существование, после нашествия монголов Киев фактически гибнет.

94

Автор не в силах отнести слово «любовница» к женщине, с которой человек открыто живет не один год, ведет общее хозяйство и от которой родились дети. Все же «любовница» — это женщина, отношения с которой временны, и эти отношения скрываются. Настасья — какая же она любовница? — А. Б.

95

Природные богатства Московии — вроде как современная нефтяная труба. Есть она — правящей верхушке больше ничего не надо. Ну, процентов 20 населения, чтобы трубу обслуживать. А все остальные лишние. Вот ведь как. — Прим. научного редактора.

96

Пусть сбудется мечта маленького Онфима, учившегося грамоте на бересте. Пусть при появлении именно этого приятного мальчика во главе войск окарачь драпает всякая нечисть: Александр Батыгович и вся его немытая с рождения родня, — Батыга Джучиевич, Мункэ Джучиевич, прочие ханы, беки, умственные калеки из подворотен и первобытных кочевий, сдуру вперевшиеся в европейские города. Пусть пасут баранов, варанов и караванов среди соплеменных барханов, буранов и буланов — главное, чтоб от Руси подальше. — Прим. автора.

97

Андрей, здесь мне нечего сказать. Виртуальность и есть виртуальность. Но может быть, попробовать, исходя из виртуальностей, сформулировать новую национальную идею? Отказ от азиатчины.

Предлагаю два действия по государственному устроению.

Первое: перенос столицы из Москвы в Тверь (не дай Бог в Питер).

Второе: передача Кремля патриарху (своеобразный православный Ватгикан) и этим окончательное отделение церкви от государства (противно смотреть, как православные попы пытаются напялить поверх рясы вицмундир, а бывшие первые секретари превратились в подсвечники), новое переосмысление государственного устройства.

То есть — попробовать сформулировать ответ на главный вопрос — куда нам идти. Пока мы бодрым шагом возвращаемся в Московское царство эпохи Ивана IV. Еще не дошли, но при нынешних темпах скоро там все окажемся. Конечно, это будет не 37-й год, но, по сути, нечто близкое. — Прим. научного редактора.

А почему в Тверь? Столицу надо перенести в Псков. А всем любителям азиатчины, сочинителям идиотских телесериалов про кадетов и патриотам нефтяной трубы надо дать возможность эмигрировать в Обдорск или на остров Врангеля, в компанию к мумиям (и Ленина пусть прихватывают), шаманам, поганым грибам и прочему счастью дикарей. — Прим. автора.

Content

Андрей Буровский
Новгородская альтернатива: подлинная столица Руси

ВВЕДЕНИЕ

ЧАСТЬ I РУСЬ — «СТРАНА ГОРОДОВ»

Глава 1 Что такое Русь?

Глава 2 Расколы Руси

Глава 3 Юг и Север восточных славян

Глава 4 Многоплеменная Русь

Глава 5 Города Руси

Глава 6 Государства Руси

Глава 7 Две Руси

ЧАСТЬ II ЗАКЛЯТЫЕ ДРУЗЬЯ РУСИ

Глава 1 «Норманнская теория» Михайло Ломоносова

Глава 2 Учителя и предки наши, готы

Глава 3 Заклятые друзья с Севера

Глава 4 Варяги — коренной народ Руси

Глава 5 Удивительная тайна Севера

Глава 6 Заклятые друзья русского Юга

Глава 7 Кто на ком стоял, или чья же это все-таки династия?!

ЧАСТЬ III ГОСПОДИН ВЕЛИКИЙ НОВГОРОД

Глава 1 Таинственный Новгород — тайна имени

Глава 2 Везучий невезучий город

Глава 3 Русь неведомая

Глава 4 Город мастеров

Глава 5 Город-купец

Глава 6 Церковь на Северо-Западе

Глава 7 Дороги, монеты и немцы

Глава 8 Господин Великий Новгород

ЧАСТЬ IV ГОСПОДИН ВЕЛИКИЙ ПСКОВ

Глава 1 Неизвестный Псков

Глава 2 Приключения князя Довмонта

Глава 3 Самый русский из городов Европы

ЧАСТЬ V Москва и Северо-Запад

Глава 1 Что такое «раздробленность?»

Глава 2 Варианты Руси

Глава 3 Еще одна русская Европа

ЧАСТЬ VI ЧТО МОГЛО БЫ ПРОИЗОЙТИ

Глава 1 Сослагательное наклонение в русской истории

Глава 2 Историческая виртуальность № 1, или Собирание русских земель Новгородом

Глава 3 Неведомая Россия

Глава 4 Историческая виртуальность № 3: Господин Великий Новгород после XVI века

Глава 5 Историческая виртуальность № 4: Новгород в составе Швеции

Глава 6 Историческая виртуальность № 5: Новгород в составе Речи Посполитой

Глава 7 Судьба русской Азии

Заключение НЕИЗБЕЖНОСТЬ ИЛИ ВЕРОЯТНОСТЬ?

ЛИТЕРАТУРА

Примечания