Улья Нова

Инка

Мариванче с благодарностью

Инка отдыхает в кофейнях, растягивая во времени эспрессо, латте или что придется. Она любит маленькие, затерянные в переулках кофейни, тут лучше всего сесть спиной к шуму, тянуть кофе и смотреть в окно.

Однажды Инке удалось, отхлебывая по глоточку, продлить капучино на три часа. Все это время она потягивалась и наблюдала быстрые шажки людей за окном. Там, на зимней, простуженной улице спешили прохожие, но как-то неуклюже, на прямых ногах: кому охота потерять равновесие и растянуться на льду. Они опасливо щурились, дирижировали руками, не догадываясь, что кто-то всматривается в их испуганные, беспомощные и немного глупые лица. В любых других ситуациях люди были Инке безразличны, как электрические столбы или объявления о продаже аккордеонов.

Она целый день стаптывала мокасины в туристической компании, чтобы по вечерам совершать набеги и странствия по бутикам центральных бульваров и площадей. Пятясь от центра к окраинам, она разведывала содержимое небольших магазинчиков в переулках, вдыхала пыль таинственных лавок, неожиданно возникших на месте парикмахерских, ателье и мастерских по ремонту холодильников. С неизменным набором луп в сумке с калькулятором в кармане она вторгалась в душные помещения забегаловок ношеного барахла. Одурев от усталости, она бродила полночи по лабиринтам солидных мегашопов, кружилась на одной ножке посредине крошечных лавок и антикварных салонов. Адреса выведывала у клиенток туристической компании или отыскивала в газетах и журналах, которые просматривала в уборной по утрам. Целью набегов и странствий было приобретение жалобных, нелепых свитеров с аппликациями из замши, бус из фасолин, сережек из маленьких сушеных тыкв. Инка могла потратить часы на изучение через лупы разных калибров холщовой сумы с вышивкой ручной работы в виде листьев марихуаны. Или долго, придирчиво высчитывала цену, с учетом скидки, стоптанных бордовых кедов, столь же дорогих, сколь и жестких. В другой раз она полвечера щупала кожу мятых, жатых и жеванных целой компанией коров брюк по щиколотку, но так и осталось неясным, чем закрыть голый фрагмент худенькой лодыжки. Любую обретенную в результате всех этих тяжких поисков вещь Инка надевала только один раз, чтобы после предать забвению в многочисленных ящиках, чемоданах и коробках. Довольно долго пришлось кочевать, прежде чем наконец-то отыскалось постоянное облачение – вельветовый, цвета мокрого прибрежного песка, то ли халат, то ли пальто, в нем можно ходить зимой и летом, не чувствуя жары и холода – по рассеянности или по любой другой причине. А еще лучше, когда не видишь окружающее из-за клетчатой кепки, такой большой, что съехала набок и прикрыла глаз, в то время как другой упрятан под ласточкино крыло челки.

Инка жила ожиданием. То, что круг ее ожиданий катастрофически узок, она никогда бы не решилась признать. Светлое будущее не разворачивало перед ней манящую географическую карту обилия возможностей. Тосковала Инка отнюдь не по расплывчатым событиям недалеких и далеких лет, а лишь заново переживала-пережевывала, мусолила как старое письмецо совершенно конкретные дни в обществе вполне конкретного человека. Когда его желтые глаза смотрят с нежностью, в них переливается золотой песок, а когда они не хотят замечать твоей грусти, там копья с золотыми наконечниками и медные щиты. В обществе этого вполне конкретного человека Инка провела несколько незабываемых летних дней на крыше родительского дома, где они вместе принимали солнечные ванны, а потом он одаривал ее ласками и поцелуями, и золото его глаз плавилось и расцветало нежными страстными вспышками. Инка стеснялась, это было непостижимо, она сопротивлялась, но недолго, а потом солнечные ванны согревали их негу, и они вдвоем прерывали цветение своих юных тел, обретая зрелость. Там, на крыше, Инкино дыхание ускорялось под присмотром необъятной голубизны неба-ока, да так ускорялось и непоправимо ломалось, словно она нечаянно забрела в храм плодородия, где воинство каменных пенисов тянется к небу, где Земля-отец овладевает снова и снова щедрой до ласк матерью-Вселенной.

Кажется, родители догадались, что крыша удобна не только для солнечных ванн. По румянцу Инкиных щек, по довольной усталости ее тела, по тяжести и неге в ее глазах разгадали ее секреты. Инке угрожали: нечем заняться – учи языки. Инку хватали за руки, оставляя на коже синяки. Наконец Инку выслали с глаз долой на другой конец мегаполиса. Инку предки предали, знать ее не хотели, точили об нее резцы и клыки. А потом стали потихоньку забывать.

То изнеженное томление Инкиного тела, тот буйный, неуемный восторг ее души вместе составляли «тот мир», который не отпускал, потому что был сияющим и теплым от спелого июльского солнца. Но лето ласк и солнечных ванн отпело птицей кецаль[1]. Инка переехала в старенькую пустынную квартирку, а плодородный неистощимый друг остался, где и был, прилежно учился на юриста и, нечаянно встретив Инку в городе, представил ее своим друзьям:

– А вот и мой систер, – игриво обнимая Инку, сказал он, а сам вполоборота улыбался своей компашке, будто они уже были в курсе, что сестра эта – настоящий кусок коки, растения, известного не только высоковитаминными свойствами. Возможно, его друзья уже слышали об Инкиной жизни кое-что и теперь разглядывали ее как дикого зверя, по данным официальных источников давно с лица планеты исчезнувшего. – Ну здравствуй, старушка-сестра.

Инка, улыбаясь, переживала шутливые объятия брата, украдкой щупала ткань его нового пальто, рассматривала инопланетные кроссовки, на его шутки не обижалась, ведь надо же людям о ком-то говорить, полоскать, отбеливать или очернять чью-то жизнь, даже приятно было ощущать себя почти знаменитостью: «Эти три придурка, включая корову, еще студенты, зелень-зеленью, а уже много знают обо мне». Но, судя по внимательным, пристальным взглядам компашки, становилось ясно: что-то они, пожалуй, многовато знали. Брат с улыбкой осматривал Инку от козырька кепки до лохмотьев на шнурках кед, ухмылялся, и его брови летели навстречу облакам. Потом он продолжал тоном добряка, который сам всего добился в жизни:

– Ты не меняешься, и это меня утешает. Правда, немного одичала, прямо глаз да глаз за тобой нужен. Она лапочка, мой систер, ведь так? То есть до меня ей далеко, я-то взял от родителей все самое лучшее, а она – их горький осадок. Я так скучаю, а ты даже не звонишь.

Так он говорил, и казалось, что это не брат и не возлюбленный, а уже какой-то случайный, незнакомый человек и даже совершенно первый встречный-поперечный. Компашка смеялась. «Он явно их иногда угощает пивом и покупает всем травку на родительские честные рублики. Поэтому они так дружно оскалили улыбки, а корова-то, корова заливается громче всех, хочет пива или в кино, чтобы с нее слизали помаду», – мило улыбаясь, Инка не теряла возможности оценить ситуацию с трезвостью обиженного дикаря-одиночки.

Со дня этой случайной встречи в городе, что оставила в сердце не то песок, не то камень, Инка стала скрипеть зубами по ночам. Она хныкала во сне и злилась. Щенок! От него же за версту веет вниманием и заботой. Инка никак не могла понять, почему родители больше знать ее не хотят, почему уверены, что она – пятно на семье? Неужели амулеты, бусы из камешков и замшевые платья способны сбить с толку род-племя?

Больше всего она боялась, что однажды, после такой скрипучей ночи, проснувшись на подушке, сырой, словно с потолка бил-шумел водопад, встанет с постели уже другая Инка, сердитая и мстительная. Этого никак нельзя было допустить, потому что надо было обязательно не обозлиться и остаться прежней.

Она признавала: брат очень изменился, его точно подменили, мир его изменился, глаза его стали холоднее зимнего стекла. Но разве все это мешает Инке кружить мечтой вокруг того же лета солнечных ласк, снова с наслаждением переживать замусоленные, засоленные слезами объятия, нежные покусывания, игривые царапанья коготками, бархат его смуглой, встревоженной и разогретой кожи. Лето ведь было хорошее, теплое, и это следует признать. Поэтому Инка упрямо отказывалась ждать от жизни чего бы то ни было, кроме горсточки тех ясных, летних дней. От напряженного ожидания окружающее становилось теснее новеньких джинсов, кусало и раздражало, как грубая шерсть, представлялось зверушкой что качается перед лобовым стеклом и отвлекает от главного – упорного ожидания конкретных событий и конкретного человека. От этого делаешься рассеянной и теряешься.

Нельзя сказать, чтобы Инкина жизнь была уж совсем как беспросветная ночь островов Заполярья. Ничуть, были здесь и солнечные оттепели, было место для удовольствий. По воскресеньям Инка ходила на большой крытый базар отдыхать. Застыв на балконе второго этажа, она с наслаждением дышала ароматами маринованного чеснока и квашеной капусты, рассматривая сверху суету и богато разложенную провизию на лотках. Горы апельсинов и мандаринов, сочно-бордовые окорока с розоватыми прожилками, аккуратно разложенные яблоки, сардельки, бочки с квашеной капустой, аквариумы с живыми карпами, янтарный, тугой мед в банках, пушистая зелень петрушки и укропа восхищали Инку изобилием и красотой.

Она пугалась шума, резких уличных гудков, крикливых дворников, недовольных кассирш. Неожиданное замечание полоумной служащей банка могло испить ее силы на целый день, а несколько незлобных, но болезненных пинков в метро делали недовольной и больной. Ощущая себя весьма уязвимой, она пыталась защититься от натиска мегаполиса в разных его проявлениях. Это было предметом долгих ее размышлений: как спасти себя от шума и дыма городского? Как узнать, не подстерегает ли опасность с копьем вон за тем поворотом, не таится ли где среди переулков зверь-злодей? Как определить, где брод, по какой стороне улицы лучше идти, чтоб дойти? И еще на многие-многие вопросы стоило найти ответ для того, чтобы оставаться в живых и щекотать личико города подошвой своих бордовых кед.

У нее были приметки, лениво, нехотя намекавшие, что завтра состоится, и даже были приметки, чуть-чуть разъясняющие морок этого завтра. Например, кончается крем в тюбике. Инка начинает предчувствовать: что-то произойдет – и не ошибается, хозяин, никого не спросив, в счет зарплаты закажет на весь офис посещение сауны. Или клиент аккуратно подсунет под клавиатуру чаевые. Пустой тюбик крема – это всегда конец маленькой тропинки. Сколько таких тюбиков-тропинок наберется за жизнь, кто бы знал, кто бы предсказал. Иногда она с тревогой пыталась угадать: удастся ли хоть разок купить и размазать по щекам крем, который продают за три Инкиных зарплаты в сияющих отделах, где так солнечно и всегда май. И вообще, использованный тюбик крема пугал Инку: мрачное предсказание. Она спешила избавиться от него заранее, пусть там оставалось немного, только бы не выжимать-выживать все до конца.

Когда Инка по две недели не могла стереть с ногтей старый лак, все сыпалось у нее из рук, все крошилось и кромсалось в усталых, тонких пальцах. А уж если она по рассеянности надевала любой, даже свитер из мягчайшего козьего пуха второй раз, день можно было заранее забыть, гиблый день. Поэтому-то Инка старательно выводила несомненные приметы своей жизни, чтоб хоть как-то обезопасить, уберечь себя. Она сумела выстроить здание своих традиций и ритуалов, не задумываясь, как эта убогая хижина выглядит со стороны.

Уака – святыня [2] Инкиной жизни – таинственный островок, дымкой покрытая земля, омываемая морями, обдуваемая ветрами. Через шум и сутолоку городскую нелегко было нести и оберегать озерцо, рощицу, лоскутик чистого неба, прохладу и свежесть нескольких травинок. Приходилось, как шерсть, сортировать звуки, буквы и ритмы, что норовят проникнуть в голову и носиться там, беспорядочно и безответственно расплескивая содержимое. Это и объясняет, почему Инка подпускала к себе лишь избранные знания о современной и предыдущих цивилизациях, те, которые были, по ее мнению, наиболее экологически чистыми, без парафина, хлорэтана, формалина и всяческих Е-добавок.

Поддерживать экологию уака – дело не шуточное. Ради этого стоит отбросить всякий стыд и стать смелым защитником, надо точить копья, стрелы, всегда иметь запасной лук, а при необходимости – пускать в ход клыки и маникюр. Тут, по мнению Инки, годится все, лишь бы уберечь поток своего сознания от вторжения всеподчиняющего городского шума.

Но трудно сдерживать осаду города, трудно сносить давление неба над ним, неба цвета белоснежной простыни, которую постирали с серым платком. А город – он обязательно найдет щелку, просачивается тоненькими струйками внутрь, под видом приятных мелочей, блесток, стекляшек, маленьких зеркал вторгается в Инку и наносит ее экологии ущерб. Город сбивает с толку, нарушает бдительность ароматом кофе, запахом карамели, что ползет над Москвой-рекой и мостами, завораживает сочным цветом новеньких домов-парусников, фейерверком иллюминации, негой и покоем темных таинственных ресторанчиков, обольстительными кивками витрин. В такой обстановке сохранять экологию собственной персоны дается Инке с большим трудом. Как мусорный контейнер, Инкину голову стараются напичкать случайными, ненужными фактами, мусором цивилизаций, шлаками историй, рекламными и телевизионными ядами, культурными отходами – все это дымится, сбраживает, вызывает недомогание и меланхолию.

Сохранять уака экологически чистым Инке непросто, ведь существует в ее жизни еще и работа – отличная соковыжималка сил. Ну как развернешь полномасштабную экологическую программу, когда, будь добр, каждое утро – подъем в семь пятнадцать и пешочком сквозь сырость утра – в офис? Как тут приведешь в равновесие все бассейны рек, равнины, низменности, горы и озера. И хватает Инкиного рвения на незамысловатые действия, которые оказывались наскоро, панически возведенным частоколом. Такая изгородь с трудом охраняет от вторжения истощающиеся родники ее души. Поэтому Инка дичится новых знакомств и тех представителей рода людского, которые, не поймешь, не то друзья, не то попутчики. Она сторонится всего, что исходит из недр мегаполиса, из его подъездов и закоулков. В метро едет, поеживаясь, прячет за челкой глаза и придумывает повод не пойти на корпоративную вечеринку. Она дичится сонных, утомленных людей и не ходит за продуктами, а лишь иногда, стараясь незаметно проскользнуть, заслоняясь от окружающих беретом, молниеносно покупает хлеб, сыр и йогурты в полночь, в круглосуточном мини-маркете. И скорей уносит ноги.

Худенькая, она спит, прижав колени к груди, издали напоминая мумию Хуаниту[3]. И все чаще снится Инке кошмар: на ее остров подплывают случайные люди и врываются в ее жизнь. Сначала осторожные, а потом бесстрашные, дерзкие пришельцы, стараются обустроить жалкий клочок земли, выжать из него максимум пользы. Клеят плакаты прямо на пальмы и прибивают гвоздями рекламные щиты к стволам. Заваливают лужайки пепельницами и журнальными столиками, а узенький песчаный пляж – телевизорами, кухонными комбайнами, прожекторами, усилителями, вяленой рыбой, окурками. Туалеты и свалки устраивают в оврагах, сдирают шкуры с редких зверей и поджаривают на вертелах птиц. Но скромные ресурсы острова-уака быстро истощаются, отпуск проходит, уплывают своим курсом навязчивые гости: кто на норд, кто на зюйд-зюйд-вест. Уплывают, а остров остается в пыли, в дымящихся пепелищах, в свалках, в слезах битого стекла, в обрывках прокладок и тряпья. И тогда знай лети в каньон Отчаяния с огромной высоты, украшай царапинами поверхность тела, цепляйся за камни и вьюнки. А когда придешь в себя после удара о дно, будь добра, Инка, вставай-поднимайся, надо островок-уака в порядок приводить, и уборка за твой счет, твоими хлипкими силенками.

Именно поэтому близкого общения с кем бы то ни было Инка избегает. Контакт с большинством окружающих людей кажется ей случайным до слез, вытягивает кучу сил, швыряет время в урну и не оставляет ничего, кроме горечи. Коллеги, соседи, с ними только поздоровайся, наметив на лице подобие улыбки, – тут же приблизятся, окатят своим запахом, заразят настроением, отравят взгляд унылым видом костюма, обеднят воображение напряженностью черт лица и засорят память серым, клейким пятном. Потом целое воскресенье придется лечиться от внутренней слякоти на скамейке где-нибудь в парке – видом зеленой лужайки.

К тому же Инка втайне боится разочаровать людей при близком знакомстве обыденностью своих взглядов, правильностью суждений, верностью ориентаций, точностью выводов и скудностью знаний. Возможно, еще и по этой причине у нее нет ни подруг, ни друзей, ни близких знакомых, держится она диковато, развязно и рассеянно, реплики отпускает невпопад, смотрит вдаль, и создается впечатление, что она напряженно дожидается окончания разговора. Ее зарплаты хватает, чтобы поддерживать внешний вид незабываемым, шокирующим, но, увы, слишком ничтожна ежемесячная горсточка денег для обогащения внутреннего мира и расширения его границ.

Туристическая компания «Атлантис», где Инка трудится с восьми утра и до позволения уйти домой, находится в безраздельном владении грузинского путешественника и авантюриста Писсаридзе Этот нетерпеливый человек всегда мечтал о славе и богатстве своего приятеля Котэ, московского торговца шаурмой. Вот почему лет десять назад, а может быть, и больше Писсаридзе, толком не успев опустить подошву штиблета на московскую землю, уже в поезде начал напряженно изыскивать способ вести на новом месте стоянки безбедное и сытое существование. Однако, не нащупав никакого подходящего варианта, провел в раздумьях года полтора. Размышлял, не лежа на диване, а продавая овощи и фрукты с лотка у метро «Отрадное» в жару, гололедицу, снежные метели, насморк, магнитные бури, запоры, дождь, холод и град. Жадно впитывал организм Писсаридзе соки, воды, слухи и мифы новой земли. Но прослушало чуткое его ухо, когда какой-то парень, покупая килограмм помидоров, рассказывал приятелю, что туристический бизнес позволяет запустить ладонь в золотые запасы московских куркулей. Парень ушел со своими помидорами и маринованным чесноком, у замерзшего и голодного Писсаридзе зубы отбивали в такт с февральским морозом, а взгляд глубоко тонул в раздумье. Тогда-то возник и начал маячить на горизонте спасительный бриг – туристическая компания.

Отняв помещение у старенькой прачечной, наскоро подлатав ей бока, к тому времени уже московский подданный Писсаридзе нанял в свое безраздельное пользование команду из десятка неприхотливых людей, готовых пахать почти круглые сутки без еды, питья, не требуя обогревателей и вентиляторов. Инку взял еще зеленую, вяло оглядел хрупкую фигурку, перекошенную юбку, смутно поглаженную рубашку, сощурился, как будто перед ним не молодая девушка, а подпорченный овощ: «Брать, не брать, как думаещщщь? Ай сгниет, ай подведет?» Спросил, сколько лет, на преувеличенные двадцать приподнял брови. Подумал минуту, выпустил дым, блеснул ониксом печатки красно-желтого золота и сострил:

– Даю по пять долларов за год твоей биографии. Считать умеещщщь? Выходит, сто долларов в месяц даю. Испытательный срок поработаешь за доверие. Посмотрим, что ты за фурукт.

Оказалось, он не шутил.

Немного покрикивая, иногда и постукивая кулачком по стене, он сумел наладить в офисе обстановку напряженной работы. Служащие его боялись, старались не попадаться ему на глаза и были тише воды, ниже травы. Надо отдать ему должное, он исправно платил сотрудникам, даже те два месяца, когда в офисе барахлило электричество и по вечерам приходилось трудиться при свете зажигалок, свечей и газовых горелок.

Заявляясь в «Атлантис», новый претендент на работу, прежде всего, знакомился с формой конторы. Это была надежно выдолбленная форма, в которую предстояло служащим залить душу и тело. Всем, кто хотел задержаться в «Атлантисе» подольше, чем неоплаченный месяц испытательного срока, необходимо было, пожертвовав рядом убеждений и принципов, расплавить собственную персону, отбросить капризы, вкусы и прочую мишуру – и щедро заполнить собой форму конторы. Пока бесцветная масса твердела, происходили чудеса перевоплощения: болтуны становились молчунами, курьеры-панки – услужливыми мальчиками в одинаковых пиджачках, одинаково обвисших на локтях, девицы укорачивали юбки, удлиняли ногти и ноги, пушили волосы, обретали артикуляцию автоответчиков. Скромницы подолгу задерживались у босса в кабинете, вчерашние добропорядочные домохозяйки веселой стайкой сопровождали Писсаридзе на экскурсии в сауну. И горе тебе, если ты украдкой задумал хитрить и расплавил только внешние атрибуты собственной персоны, оставив стержень и сердцевину неизменной.

Надо сказать, попав на работу, Инка сумела сберечь робкую горсточку своих традиций и обычаев. Видно, умея расплавлять взглядом камни, она немного подмяла, расширила, размягчила форму конторы и удобно в ней устроилась, почти ничем не жертвуя, за исключением полноценного кислорода, ведь тяжело дышать спертым, сырым воздухом подвала. Работа не мешала ей наслаждаться по воскресеньям ароматами маринованного чеснока на рынке, обнимать деревья, выезжать на летние пикники, надевать любой наряд лишь однажды, плести амулеты, застилать пол жилья шкурами, странствовать по лавкам, мегашопам и мечтать затеряться в каком-нибудь отдаленном, холмистом городке.

Однако, невзирая на такую устойчивость, «скелеты в семейном шкафу» затмевали Инкины достижения – предки, жившие шумной суетливой семьей на другом конце города, иногда дружно воскресали для Инки и спускались с небес своей элитной квартиры по южному кресту пыльных переулков к метро. И шумно ехали в гости к дочери. В гостях же, суетливые и неподкупные, они никак не могли смириться, что дочь позорит семью, – сразу после школы вздумала стать взрослой, независимой и устроилась на работу:

– Ты что, приезжая девочка, чьи родители – бедные грузинские землекопы, армянские виноделы, азербайджанские плотники, украинские скотоводы, молдавские балалаечники, белорусские кожевники, узбекские строители, таджикские сыродавильщики, мордовские кровельщики или пенсионеры из дальних российских регионов? – вопрошали они строго и бесцеремонно.

В роду, где из поколения в поколение бытовала традиция долголетней учебы, всяческих степеней и дипломов, тяга к умственному труду, Инкина жгучая лень, упрямая бездарность приводили как живых, так и мертвых предков в бешенство. С того времени, как Инка покинула домашний очаг и поспешно перебралась в старенькую дедову квартирку, ее странный образ жизни и ритуалы стали откровенно пугать родных и близких, приводили семью в настоящее отчаяние. Поэтому Инка прикладывала все усилия, чтобы визиты и воскрешения предков происходили как можно реже. Убежденные, что дочь невозможно образумить, они невесело покидали ее квартирку без удобств, зато уединенную и незатейливую в плане уборки. Их тающие телефонные монологи Инка, как правило, покорно выслушивала, демонстрировала уважение к памяти прошлых поколений, после, уже опустив трубку, негромко заключала: неблизкие и недалекие люди. И семья, словно на паруснике, отдалялась от нее с каждым днем, уплывала из северных земель к далеким, цветущим островам. Внимание переключили на брата, подарили ему «порше», и он ликовал. Инка не возражала, а только сдержанно изрекала: «Еще посмотрим, кто мираж, а кто – настоящий».

Кроме бестолковых и безобидных слабостей, помимо неутомительных, ненавязчивых ритуалов, в жизни Инки находилось место и для серьезных, вдумчивых дел. Никогда нельзя было, глядя на нее, сказать: «Эта девушка пуста как валенок, мокасин, унт или другой вид обуви».

Такую фразу могли бы допустить люди неосторожные. Изречения такого рода – неплохой индикатор и сразу обнаруживают принадлежность к племени не лучших физиономистов и посредственных знатоков человеческих глубин. Заострив внимание, например, на Инкиных бордовых кедах, на широком пестром шарфе, которым можно застелить Тверскую от Манежной до Триумфальной площади, легкомысленные исследователи и близорукие наблюдатели могут так увлечься особенностями Инкиного гардероба, ее пристрастиями в одежде и обуви, что возьмут и перекинут небрежность Инкиных манер и на ее мысли и чувства. А ведь сопоставленная с жителями города, Инка, пожалуй, сразу бы утеряла множество скрытых, отличительных черт, захлебнувшись, потонула бы в массе пестро одетой и оживленной молодежи.

Безразлично пропускала Инка мимо ушей ритмы города, сдержанно выслушивала новости ТВ и радио, ограждая себя от захлестывающих извержений разноперой информации. Надо сказать, и книги были для Инки немы, не то чтобы ей было скучно или сложно, нет, они просто ничего ей не говорили. Книга была редким гостем, а точнее сказать, никогда не заглядывала книга в Инкины причудливые сумки: в суму с вышивкой ручной работы листа марихуаны, в сумку с аппликацией в виде старенького медведя в лохматую сумку в виде быка, в сумку-баул, в пять рюкзаков, кожаных, замшевых и с орнаментами, в кожаную сумку-седло, и еще в целом стоге разнообразных насмешек над идеей сумки никогда, ни страницей книга не появлялась. Пребывая в блаженном неведении относительно большинства явлений и происшествий на материках и континентах, Инка наслаждалась сложившимся в ее голове вакуумом знаний и навыков. Кое-что поважней придавало ей энергию двигаться дальше, в следующий день.

Раздумья Инки, как голодные чайки, кружили вокруг кишащей ловушками судьбы, не мальки-зуботычины из-за угла интересовали ее, а те пакости, которые способна преподнести судьба в масштабах, увеличенных до необъятных и холодных вершин межгалактического вакуума. Метеоры, звездные туманности, далекие неоформленные мерцания, нечаянно оброненные искры и блики, торжественное молчание небес, мрачная, шальная ночь, похожая на кофейные зерна, – все это притягивало, завораживало Инку, скрашивая застой тихой заводи рабочего дня. Однажды Инка случайно угодила в сеть и наткнулась на скромную домашнюю страничку астронома-любителя с уютным названием astrohomo.ru. Здесь Инка чувствовала себя действительно как дома, изо дня в день она была единственным почитателем трудов астронома-одиночки со скромным именем Звездная Пыль. Это был один из немногих людей, способных нырнуть в темные пещеры Инкиного ума и оставить там тусклый, тлеющий факел. Украдкой уворовывая время у служебных обязанностей, Инка открывала страничку astrohomo.ru и тихонько знакомилась со Вселенной.

Как бумажного голубя, Инка запускала в сеть пару теплых слов трудоголику-астроному. Надо же поощрить к новым успехам и подбодрить беднягу: его фотографии Луны, конечно, кустарны, зато подкрашены веселеньким розовым и желтым, словно Мама Килья,[4] чтобы согреться, завернулась в байковую рубаху. Инка направляла астроному и возмущенные послания: «Почему уже третий день не появляется ни новой статьи, ни свежей заметки? Там, говорят, какая-то глыба льда приближается к праматери-Земле. Откуда узнать, мозги они поласкают или действительно самое время складывать чемоданы?» В общем, Звездная Пыль был единственным существом, с которым Инке иногда удавалось перекинуться парой слов, чтобы не позабыть языка общения между свободными людьми.

Astrohomo.ru помогал Инке улетать в звездную даль, не отходя от рабочего стола, заглатывая при этом обед – две крошечные чашечки густого и остывшего кофе. Чинно похлебывая, Инка тупила в экран, делая вид, что внимательно изучает достоинства нового отеля. Ну где коллегам было набраться столько фантазии, чтобы предположить, что девчонка-то на самом деле прилежно собирает лоскутки сведений о Солнечной системе и ее расположении в пространстве, да с такой жаждой, словно собирается эмигрировать на одну из планет-гигантов. Между отчетами и телефонными звонками, дожидаясь клиентов и курьеров с авиабилетами, с прилежностью академика изучала она статьи и ссылки, которые появлялись в сети об ее, Инкиной, галактике. С вниманием богатого наследника исследовала она генеалогическое древо Вселенной и стремилась вычислить хоть какие-то приметы прародителя этой капризной, непоседливой бабуси. Звездная Пыль умел угодить Инке, даже когда с заботливостью крестьянина, радеющего о скудном участке земли, она выведывала, какие астероидные дожди намечаются, куда направляются блудливые кометы, почему они беспечно и бесхозно снуют туда-сюда без дела, не угрожают ли поддеть Инкино местожительство хвостами, шипящими как аспирин упса. С любопытством тетушек, прикладывающих менее глухое ухо к приемнику с прогнозом погоды, Инка следила, не строит ли Вселенная каких козней, не близится ли метеорит с неумолимостью наклюкавшегося пьяницы к ее дому, к ее родине, Солнцу. Звездная Пыль, должно быть, догадавшись о строгих требованиях своего единственного почитателя, становился тем мерцающим источником света, без которого было бы совсем мрачно и холодно в межзвездном бедламе, не успеешь оглянуться – уже затерялся во тьме и никогда не отыщешь дорогу обратно. На деле получалось, что создатель, он же автор сайта, именовавший себя Звездная Пыль, был Инкиным личным звездочетом. И неплохо работал для нее одной.

Писсаридзе не отставал от Инки в тяге к звездам. Тайному увлечению астрономией научила его жизнь. По поводу и без повода он стремился приписать лишнюю звезду даже самой паршивой гостинице, что затерялась среди голых каменьев острова Кипр, список удобств которой начинается и заканчивается тонкой струйкой подмоченной ржавчины. Породив немало звезд, Писсаридзе не давал им имена, но, собранные вместе, они могли бы образовать множество неизведанных доселе созвездий и даже галактик человеческого корыстолюбия или щедрости, смотря с какой точки наблюдать за ними. Именно созвездию выдуманных звезд Писсаридзе был обязан своим процветанием. Ведь что такое звезда – сгусток энергии живого огня, и если изловчиться, можно извлечь из нее машину старшей дочке, бассейн старшему сыну на дачу, личного врача тетушке Гургена для ее геморроя и астмы. И даже хватит, чтобы помочь семье школьного друга Гиви, он так рано ушел, не подумав, что увесил жену с головы до пят долгами и детьми. Короче, много пользы можно умеючи надоить из звезды большой и малой, пририсованной к названию гостиницы. Срывая урожай со своих питомиц-звезд, Писсаридзе каждое лето ездил в родное селение. На урожай он покупал контейнер подарков, который старик-отец гордо грузил на телегу и вез перед домом соседей: пусть они с завистью выглядывают всей семейкой из-за кос винограда. А подарков хватит на всех. И племянницу Нану замуж выдадим, и на приданое троюродной сводной сестре будет, да и к сварливой тетке Гуле под Кутаиси заедем с подарками, вот для нее и сковорода с пластмасской на дне, «Кефаль» называется, и чайник с проводом, он сам выключается, так что тетя Гуля сможет спокойно дремать или смотреть сериалы, а двух индюшек, которых она так хотела, по дороге купим, на базар заедем.

Раздав подарки, Писсаридзе уединялся с отцом в беседке, оплетенной старым виноградом, и, стараясь рассказывать погромче, чтобы старик хоть что-нибудь услышал, судил-рядил свои приключения и путешествия по жизни.

– Знаешь, так я устал, жизнь эта меня во как, – он прикладывал руку-нож к горлу, – никогда, отец, что бы тебе ни говорили, не завидуй, кто имеет дело с туристами. Это такой паршивый народ. О-о-о! Деньги носят в пачках, кошельки теперь не модно, а за каждую мелочь, за виноградину – загрызут. То окно не там, то унитаз не такой, море слишком пересолил, занавески не того цвета, на завтрак нет сюсли-мюсли, зонтик от солнца не дал. Каждый паршивый турист смотрит на тебя как на собаку – бегай вокруг, вылизывай ему пятки.

Отец кивал, но по спокойному лицу старика, усеянному морщинами, как линиями схемы метро, Писсаридзе с грустью читал: он не способен представить себе все подводные камни и течения городской жизни, а, скорей всего, уже совсем оглох.

– Ой, отец, поедем в центр, закажем тебе слуховой аппарат, – кричал Писсаридзе в самое ухо старика, чувствуя, как волоски оттуда щекочут его лицо.

– Да не, – робко отмахивался тот и скромно поправлял веточку винограда, – я свое отслушал, ты лучше молодым помоги.

К этому времени совсем темнело, сад и тропинки исчезали, только вдалеке светилось оконце кухни, где суетились к ужину. Писсаридзе замолкал, они сидели молча, слушая тишину селения, и казалось, зудят не мошки и комары, а звезды, медленно всплывающие из глубин неба, настигали Писсаридзе даже здесь, сквозь дыры виноградной беседки-корзины.

Однако на лишнюю звезду надо нахвалить, приукрасить самый беззвездочный, сырой и темный отель. Иногда приходилось напрячь ум и блеснуть красноречием на две лишние звезды, расписать достоинства гостиницы, расширив площадь каморок и приблизив ее к морю на километр-другой. Кто будет в жару средиземноморского полудня бегать с линейкой, выяснять, сколько метров до стоянки автобуса, сколько пилить по жаре до ближайшего супермаркета. Разве не стоит хорошенько, многоголосным-то хором воспеть ветхий придорожный кемпинг, туда все равно привезут туристов на ночлег? Утром, когда в панике все стремятся поскорей занять места в автобусе, кто додумается заняться гостиничной астрономией, рискуя в такой давке потерять чемодан-другой?

Поэтому менеджеров по рекламе Писсаридзе дрессировал собственноручно, как самых яростных, преданных гончих. В конце года они премировались путевкой в один из горе-курортов, какой заслужили, открывая новые звезды на небосклоне гостиниц.

Если удачливым туристам все же удавалось хитро угодить в гостиницу без открытых Писсаридзе звезд, их везение компенсировалось отсутствием какой-нибудь экскурсии по черепкам и развалинам под предлогом, что экскурсовод поскользнулся в ванной и переломал парочку ребер. Других лишали завтрака, будили чуть свет на обзорную экскурсию по городу, позволяли оплачивать билеты, забывая, что билеты уже один раз куплены в спешке в Москве. Особенно хорошо можно было «снять» с отдыхающих по VIP-программе: не доложить на морщинистые ягодицы мадам немного лечебной грязи, лишить жаркого и шампанского на ужин, а вместо пиццы угостить искусно оформленной шаурмой – вот уже и обеспечен семейке Гиви месяц неголодного прозябания. И Писсаридзе шутил: «Дочке на “Гуччи” хватит».

Инка выясняла окружающий галактику климат по утрам, только-только придя в контору. Открывала для порядка какой-нибудь нудный полугодовой отчет, испещренный клинописью значков, – знал бы кто-нибудь, как лень их разбирать-расшифровывать в такую рань. Создав видимость прилежания, Инка тут же с неизменной глуповато-услужливой гримаской на лице тихонько открывала заветный аstrohomо.ru: что там у нас новенького, не стало ли меньше звезд на небе, не стало ли темнее и прохладнее жить. Обретя уверенность, что все спокойно, что ее жизни на ближайший день ничто не угрожает, она бодро принималась за работу, попутно отравляясь дымами окружающих курильщиков, дешевым чаем, жевательной резиной и мягким излучением монитора, от которого загнулся уже второй Инкин кактус. Немного уcпокоенная тем, что в течение дня ничто не грозит нарушить покой Земли, она, усеянная недоверчивыми взглядами коллег, предавалась мечтам. Однако ей не хотелось стать материалом своих капризов. Она объясняла это так: «Каприз исполнится, а во что превращусь я? Вдруг стану нервной и редкостной стервой». К чему она тайно стремилась, чего ждала, так это, что когда-нибудь придет день и удастся затеряться в городе. Может быть, для этого не потребуется уезжать за тридевять земель, и произойдет все в Москве, где улочки знакомы, а дома смотрят в спину ледяными взглядами окон. В такой мечте не было ничего, способного каким-то образом подточить Инкины святыни или нарушить ее суть. Это вряд ли бы сделало Инку злее или худее, не толкнуло бы ее брать взятки или спешить, расталкивая людей. Все, что требовалось, – попасть в незнакомый доселе район, в котором захочется пропасть и кружить по улочкам, рассматривая амулеты домов. Иногда Инка беспокоилась, ну как тут затеряешься, если уже бывала везде и даже по переулку, называемому Последним, проходила сто раз, а с тем несимметричным, поблекшим особнячком встречалась, наверное, раз тридцать, он издалека похож на заброшенный корабль, который немного стесняется своей поцарапанной выцветшей штукатурки. На его боку доживает век старушка-вывеска «Диетическая столовая». Ее скоро снимут, ведь на окнах уже написали непонятное угрожающее «to let». Скоро кораблик оденут в новую, охристую штукатурку, окна и двери заменят, а вывеску снимут и выбросят. И маленький деревянный домик на Ордынке наверняка уже снесли, ведь все сносят, заменяя здания-аборигены на новенькие пестрые строения-бриги с банками и офисами внутри. Постоишь пару секунд, узнаешь улицу заново и вспомнишь, что уже проходил по ней сто раз. Скоро, наверное, весь город перестроят, выдернут старые деревья, на месте узеньких улочек расстелют широкие ленты проспектов, под музеями устроят паркинги и казино для пиратов-коммерсантов, и захочется ли тогда затеряться в этом городе, и непонятно, как искать пути в другой.

Поэтому до того дня, когда затеряешься в городе, надо как-то дожить, дотянуть, стоит сильнее отдаваться работе, шить паруса из плащей, дышать поглубже и купить зонт.

В туристической компании Инку терпели, но старались согнуть под стандарты учреждения. Она была неприхотлива, пила две чашки кофе за рабочий день, немного сорила печеньем, никто никогда ей не звонил, не отвлекал, болела она на ногах и была все время под рукой. Даже осенние насморки и те Инка переносила героически: ползала на работу, залеченная до одури эхинацеей.

Появление поблизости крупной туши Писсаридзе Инка чуяла за версту, ее кожа начинала зудеть и покрывалась мелкими розоватыми пупырышками, а руки, нервно копошась, делались влажными. Когда же босс, раскрасневшись, покрикивал на Инку, отчитывал ее за рассеянность и забывчивость, она впадала в панику и начинала вымирать на глазах. В другой раз в душе ее, как чудовище из глубин доисторических морей, восставал каннибал-прародитель. Она перебирала, не найдется ли в памяти рецепта экзотического блюда с использованием мяса хозяина, прикидывала, какую пряность лучше применить в долгожданный день пиршества, чтобы смягчить вкус этого суетливого, потного, вечно недовольного существа, обожающего перегружать работой и задерживать до полуночи, когда ночные насекомые и те спят на лету. Инка здорово взбадривалась при мысли, как весело будет греться и вытанцовывать III восторженный танец у костра, ведь на вертеле окажется не что иное, как жирная ляжка хозяина, а пока пускай себе жужжит на ухо, стучит кулаком и, размахивая ручонками, подгоняет скорей звонить, разбираться с гидом.

Ожерелье мелких обязанностей крепко стягивало Инкину шею, душило и здорово утомляло. Но главная, самая ответственная часть работы в «Атлантисе» выматывала Инку, как ежедневный подъем на отвесную скалу, начисто лишая сил. А заключалась эта ответственная миссия в околдовывании клиентов. Строго отработанный ритуал общения требовал мобилизации всех сил, воли и воображения, заставлял каждый день творить чудеса, прыгать выше головы, в общем, делать что угодно, лишь бы клиента приворожить, заполучить. Люди, появляющиеся в «Атлантисе», редко заходили случайно – чаще заманивались буклетиками, рекламками, бесплатными открытками, обещающими липовые скидки. Люди, отыскавшие «Атлантис», погребенный среди дворов, и благополучно в него проникшие, приходили не с пустыми руками – в карманах штанов неплохо определялись взгорья бумажников, в сумочках поблескивали нефтью портмоне, на груди вздували ткань пиджаков туго набитые и перетянутые резиночкой конверты. Если уж люди решались идти в «Атлантис» и все же добирались до него, никуда не свернув, значит, они очень жаждали отдыха и покоя и уже проглотили наживку, оставалось правильно тряхнуть удилище. Для этого Инке требовалось войти в совершенно особое, подобное трансу состояние и, обаятельно шаманя, со всей душой расписать прелести отдыха в той или иной части Земли. Надо было много раз медово улыбнуться, молниеносно, отточенными движениями выловить из компьютера нужную информацию, не забывая доказывать усталому человеку, что он и только он – тайное божество этой конторы, только о нем печется два десятка сотрудников, для него отбивают танцы радости десяток клавиатур. За многие месяцы работы с жаждущими отдыха и покоя людьми Инка успела составить свою классификацию клиентов.

Инка делила клиентов на:

c мумиеподобных,

L цепляющихся, как репьи, за чужие спины,

N имеющих особую связь с дождем,

a окутанных ароматом Kenzo,

x болтливых,

W иных,

F довольных властителями,

g жующих резину,

O несущих кредитную карточку в сумке,

m знающих, что хотят,

Q мифических,

Y глухих,

V случайно заблудших, чтобы задать кучу глупых вопросов и уйти ни с чем,

& жадных,

0 напевающих себе под нос, не поддающихся пониманию,

p шуршащих целлофановыми пакетами, придирчивых.

Быстро определив, к какой группе относится возникшее в дверях существо, Инка подбирала подходящий для него способ восхваления услуг, интонацию, акцент и темп разговора. Но ни классификации, ни остро отточенные инструменты убеждения и трюки обаяния, никакая упорядоченная схема не срабатывала до конца – вот на пороге возник мужчина из знающих, что хотят. Он бодро осматривается, падает на мягкий, но порядком расшатанный стул, шлепает губами и начинает строить нерушимые крепости пожеланий относительно курортов Испании. Инка сидит, до боли выпрямив спину, демонстрирует на лице рвение помочь и материнскую заботу, руки ее готовы в любую минуту начать поиск нужного проспекта, а душу царапают предчувствия, что на этот раз снова вероятен срыв, ведь всем нашим пожеланиям отвечает только один курорт, затерянный, как иголка, где-то в россыпях звезд.

Укрепленная в бою за каждого, обратившегося к ней, Инка сначала стала подозревать, что животные произошли от людей. Чуть позже она убедилась, что некоторые наиболее ядовитые и опасные представители фауны напрямую трансформировались из истеричных служащих банков и фирм, из очарованных собственным интеллектом мужчинок, из капризных девиц, увешанных рубинами и бриллиантами.

Боясь возразить драгоценным клиентам, Инка разрешала им попрекать и прикрикивать, повышать голос, чавкать, звонить во все концы планеты по мобильнику, громко и долго советоваться с родственниками и знакомыми, швырять на стол шарфик, подпиливать ногти, воровать ручки и строить глазки.

Со временем она убедилась: национальность – такая же условность, как возраст. На самом деле, обнаружила Инка, люди образуют своими повадками разные племена. Племя бородатых, ворчливых мужчин дало начало обезьянам-крикунам. Племя тихих, но стервозных бабенок постепенно превращается в птиц-громовников[5]. У народа жаб – длинные ноги и большие животы, а у народа грифов женщины – служащие государственных учреждений. Народ ленивцев выдают оплывшие от пивка лица и медленные, задумчивые движения. Будущие муравьеды любят копнуть глубже и выведывают все до мелочей, а предки агути без перерыва что-то жуют и неожиданно перескакивают с одной темы на другую.

Иногда по утрам Писсаридзе собирал всех подчиненных в кабинете. Он так долго что-то объяснял, так утомительно говорил, что все присутствующие впадали в томительное оцепенение. Вскоре в головах сотрудников турфирмы образовался беззвездный вакуум, в котором сиплый голос Писсаридзе настоятельно разъяснял, что нужно говорить клиентам и как выбираться из иных переплетов. Во время этих утомительных собраний Инка старалась затеряться за спинами коллег, закрывала лоб ладошкой-козырьком и безмятежно дремала, досматривая отнятую будильником серию утренних снов. Но даже ей было трудно справиться: настойчивый, медленный голос просачивался в сознание. Вскоре Инка немела и, парализованная голосом, не могла ни двинуть рукой, ни пошевелить ногой. Изнывая от тоски, она сидела, теребила в кармане узелок с косточками кролика, и добрый дух зверя спасал ее от чар Писсаридзе, от подступающих слез. Незамысловатая мораль Писсаридзе крепко западала в коллективное бессознание. В конце собрания из кабинета выплывали два десятка зомби. Весь последующий день они были масками, за которыми прятался призрак Писсаридзе, а из уст послушно изливались его фразы.

Однажды на пороге возникла парочка студентов, из тех, кто не поддается пониманию. Инка тут же подметила: они влюблены друг в друга, от этого разнеженные и глупые, а значит, их легко будет обвести вокруг пальца. Принадлежали эти новые посетители к народу, дающему миру зайчиков разных расцветок и размеров, а также кроликов домашних и диких. Присмотревшись внимательнее, Инка смогла определить безошибочно – предки горбатых зайцев[6]. Скинув и чудом не царапнув нос секретарши рюкзаками, они кое-как уселись вдвоем на один стул, одарили Инку десятком дурацких улыбок, которые означали дружелюбие и взывали о помощи. Дальше хором, то слаженно, то вразнобой, прерываясь на поцелуи и чмоки, горбатые зайки стали объяснять издалека, что обычно путешествуют автостопом, ибо это самый прекрасный, по их мнению, вид передвижения и к тому же дешевый. Они долго расписывали прелести магистралей Италии, потом, наконец, окончив экскурс в бывшие путешествия, горбатые зайки напряглись, прижали ушки, потому как перешли собственно к делу. Они сбивчиво, судя по бегающим глазкам, что-то приврали про знакомых в сети, про забронированную в Хельсинки гостиницу, и было совершенно непонятно, зачем они пришли, чего хотят.

Инка почувствовала только, что можно не так старательно выгибать спину, сменила служебную улыбку на произвольное, скучающее выражение лица, но, несмотря на это, голова уже здорово трещала от болтовни. Еще десять минут разглагольствований, объятий, щипков и умоляющих улыбочек прояснили, что зайки хотят получить визу. Инка неожиданно для самой себя нахмурила брови и голосом предсказателя бед отрезала:

– Мы – туроператор и предоставляем пакет услуг, если хотите, могу предложить готовый недельный тур в Финляндию, включающий перелет, проживание, экскурсионную программу и сувениры, – выпалив эту удручающую фразу, Инка сначала затихла, весьма довольная собой. Но вдруг с тревогой она поймала себя на том, что говорит словами чужими, что она – маска, за которой прячется и ухмыляется Писсаридзе. Испугавшись, что потеряла остатки собственной воли, что в голове у нее – беззвездный вакуум, населенный лишь указаниями хозяина, его требованиями и командами, Инка окинула приунывших заек понимающим взглядом и тихо, шепотом, чтобы никто не расслышал, добавила от себя:

– Ладно, может быть, я смогу вам чем-то помочь.

Зайки покидали турфирму обнадеженные, веселые, они целовались, обнимались, галдели и зачерпнули из вазочки по горстке бесплатных леденцов. Инка с неясной грустью одинокого существа смотрела им вслед, она была довольна, что сегодня победила гипноз Писсаридзе, вырвалась из поля его влияния, но это далось нелегко. Теперь она была выжатая и усталая, как косуля, которую преследовал волк, но не догнал.

Вечером на улице ползла усталой зверушкой с работы, в мятых джинсах и натянутой на них шотландке в оранжевую и лиловую клетку. От утомления и голода встреча со Звездной Пылью казалась Инке совершенно реальной, и она панически боялась разочаровать астронома несвежестью своей футболки и отвратительной фиксацией геля.

Утомленная работой, она иногда прожигала субботы в поездках на кольцевом трамвае. За десять кругосветок по городу ей удавалось перебрать, как ягоды, все «за» и «против» и принять решение относительно незабываемого синего пончо, которое пылится и привлекает моль в антикварной лавке недалеко от Никитских ворот. Инка ехала, выхватывая из окна старенькие дома, похожие на обглоданные косточки, отыскивая затерявшиеся, как бусины, кинотеатры, медленно исчезающие, древние, навсегда погасшие вывески, пыльные дворики, площади и скверики, еле-еле шаркающих бабулек-мумий устало трусящих по своим делам диких собак. Часто взгляд ее натыкался на бездомных бродяг, от одного вида которых омут сознания становился кислым: наверняка давно без приюта эти полу-люди, выставленные из дома какими-нибудь хитроумными путешественниками и авантюристами, эти забитые существа, обреченные умирать как дворовые кошки, на улицах, в негреющих, замусоленных хламидах. Наблюдая все это, Инка лишь убеждалась в том, что есть где-то Новый, лучший Свет и живет где-то там девушка, может быть, она знает испанский, и ее уже повысили по служебной лестнице или даже стремительно подняли в лифте на другой ярус здания. Возможно, она рисует всякие съедобные фрукты и овощи, уже потрудилась приобрести загранпаспорт и облепила его до безобразия визами. Короче говоря, что-то в ней есть такое особенное, не похожее на этих людей в трамвае и на то, что пишут газеты и журналы, колонна которых шатается и грозит обвалиться в уборной. Что-то есть у той далекой девушки снаружи и внутри, что позволяет ей удивлять даже очень старых друзей и знакомых.

В летние субботы Инка, набив сумку пледом и бутербродами, отправлялась на пикник к прудам, где, заслонившись от непрошеных взглядов журналом, сидела в сарафанчике, поглаживала щетину травинок, запивала бутерброды кровью малины и наконец-то выплескивала накопившуюся нежность – обнимала каштаны.

Она бродила по улочкам с облупленными зданьицами, разыскивая, нет ли среди них незнакомой, достойной и подходящей, чтобы поскорей затеряться. Но улочки были знакомые, шумные и пыльные. Инка разочарованно мыла в фонтанах виноград и ела его на ходу, рискуя свалиться с двадцатиметровой колодки босоножек.

Примерно раз в месяц, перебирая обширные залежи одежды, Инка мечтала о всяких нелепых поводах, которые заставили бы погладить и натянуть несколько пыльных и мятых платьев. При этом она аккуратно развешивала на балконе жакеты и проветривала старинное клеенчатое пальто прабабушки, мамину куртку разворачивала так бережно, словно имела дело с новорожденным котенком: чего доброго, старая болонья возьмет и рассыплется в пыль. Войдя в азарт, перебирала забытые сундуки, тумбочки на балконе и два чемодана с редкими украшениями. Вконец переутомившись примерять свои богатства перед зеркалом и сочинять разнообразные истории для себя в кружевных юбках и черепаховых браслетах, она укладывала все это обратно, комом распихивала с глаз долой. В изнеможении падала на диван, краснея при мысли, что бы подумал Звездная Пыль, серьезный человек, астроном, застав ее за столь легкомысленным занятием. Как бы критично он созерцал тот восторженный огонек в глазах, с которым она осматривала через лупу новую безрукавку из пушистого мохера. Как бы обиделся Звездная Пыль на ее бережное, трепетное изучение ожерелья из раковин. И заключил бы, что от нее ну совершенно ничему не научишься, ничем не обогатишься, ничего не осмыслишь, а так, потратишь попусту время и останешься, каким и был до знакомства с ней. От подобных открытий она рыдала весь остаток вечера, позабыв включить свет, а потом незаметно засыпала, не раздеваясь.

Поутру, проснувшись, она первым делом поднимала жалюзи, осматривала и поливала вечно нецветущую лилию, что все больше грустнела на подоконнике день ото дня. Перед завтраком она теребила пыльный узелок, роняла пару слезинок на ошейник, поводок, кисточку коротких мягчайших шерстинок и косточки своего почившего от простуды кролика. Будучи очень привязчивой, она берегла останки и, сохраняя верность светлой памяти тотема, даже рыбок не решилась завести. Иногда в рабочее время тягостной тенью набегало на ее лицо дикое, мучительное переживание – как можно сопоставить живого, белого кролика, пушистого, которого звать Кроль, и то, что его уже нет, как можно это понять и жить дальше легко и свободно, имея в сердце острый, тяжелый камень-скребок. От этого лицо Инки становилось темным и безжизненным, как небо, каким оно было задолго до рождения первой мало-мальской звезды.

Так обстояли дела Инки до того зимнего дня, когда под окна туристической компании подъехала какая-то старинная машина.

Подъехала, ну и пускай себе. Инка продолжала неподвижно сидеть за столом и краешком глаза скользила по монитору, там была цифровая фотография, которую Звездная Пыль отснял по Инкиной просьбе: ночное небо пересекала заснеженная дорога, Млечный Путь. Инка с восхищением брела по нему, тихо насвистывала в ракушку-амулет, наслаждалась невесомостью, покоем и межзвездной прохладой. Чувствовала она себя гигантом, шагающим через сотни световых лет, а может быть, и маленькой девочкой, которая беспечно прыгает на одной ножке, а вокруг – вихри звездной пурги. Коллеги между тем срывались с мест и с любопытством подтягивались к окну, они вставали сбоку, чтоб их не обнаружили с улицы, они шепотом обсуждали марку старинной машины и с восторгом разглядывали ее, предвкушая появление богатенького клиента. «Мерседес» им в ответ метал блики и бисер солнечных зайчиков, хорохорился, сиял бордовыми боками, и восхищенные менеджеры гадали:

– А я думаю, это к нотариусу, в соседний подъезд.

К затылку летела шутливая оплеуха:

– Да не спугни, и так с клиентами напряг.

– Ладно, сам знаешь, что к нам, вон и дверь хлопнула, все-таки лучше Новый год в тепле встречать, – верещали они.

Был декабрьский полдень. К этому моменту Инка с облегчением вздохнула, она наконец немного затерялась среди звездной метели, чуть-чуть забыла, кто она такая, где ее место и сколько она мается-скитается по жизни. Теперь, вернувшись на Землю, она смотрела с легкостью осчастливленного человека. Именно такой, улыбающейся, потеплевшей нашел ее вошедший в офис мужчина со смуглой кожей, с острием черной крошечной бородки под ярко очерченными губами и с роскошной прической, состоящей из множества жестких черных косиц, зачесанных назад. Он быстро обнаружил Инку хваткими, выразительными глазами и на чистейшем русском языке вкрадчиво и вежливо спросил, организует ли компания поездки по Золотому кольцу России.

Нет, прежде надо бы рассказать о том, как он вошел в офис. Вначале запахло полевыми цветами, целым букетом, из которого каждый мог выбрать запах любимой травинки – от ромашки до дикой гвоздики. Затем появился незнакомец, он входил, подчиняясь какой-то собственной барабанной дроби, но так как наушников на его голове никто не заметил, заключили, что он, наверное, сочиняет песню на ходу. Он приближался медленно, движения его были плавными, как будто он походкой успокаивал кого-то. Он проник в контору, и все замерло, застыло в ожидании, изменилось с его появлением. В руке его была нитка бус из кофейных зерен, а на лице он нес мир и спокойствие – редкое явление для современной физиогномики.

«Еловый чай, настоящий обитатель Южной Америки, – прошумел международный экспресс в Инкиной голове. – Вот бы глянуть через лупу на костяные пуговицы его пиджака. Как со вкусом он одет, как толково передвигается! Не он ли играл на дудке с компанией приятелей на Старом Арбате, в черном пончо и в черной шляпе, и наплетал на волосы прохожих цветные нитки? Нет, наверно, все же не он, но похож».

Международный экспресс прошумел и был таков, а восторгу суждено было смениться служебной мудростью. Инка попыталась, но впервые не смогла точно определить, к какому виду клиентов относится новоприбывший экземпляр. С первого взгляда к мифическим, а со второго больше похоже, что к имеющим особую связь с дождем.

Впрочем, при желании смуглого иностранца можно было отнести и к напевающим себе под нос, и к знающим, чего хотят, двуногим существам. Не сумев определиться окончательно и несколько удрученная этим, Инка вытянулась, всем своим видом изображая готовность помочь, от старания она забыла все и вся и четко, но доброжелательно ответила:

– К сожалению, мы прервали комплекс услуг по России и теперь занимаемся исключительно заграничными турами, авиабилетами и бронированием отелей.

Незнакомец сидел и с любопытством изучал Инку, ее лицо и наряд: коричневый пиджак, что мал на три размера, узок, рукава – чуть длиннее локтя, а из них торчат острые, широкие манжеты рубашки в полоску и худенькие, как тростник, бледные руки. Возможно, ей только показалось, но он сидел и думал о своем с таким видом, словно ожидал увидеть на Инкином месте кого-то другого, а Золотое кольцо России было так, предлогом. Может быть, у него была назначена тайная встреча с кем-то из компании, но он по ошибке подошел к Инке и теперь не знает, что делать. Он не уходил, а, быстро соображая, разглядывал комнатенку офиса. Наконец мягко, растягивая слова, он произнес:

– Что ж, очень жаль, извините. – И неожиданно резко поинтересовался – А что это вы там такое читаете втихаря?

– Я не читаю, я гуляю по Млечному Пути, – шепотом, одними губами произнесла Инка, ей очень, очень хотелось немного пошалить, ничего, клиент этот все равно потерян для фирмы, почему бы не похвастаться случайному, незнакомому человеку своей чудесной межзвездной прогулкой. Выпалив это, она немного занервничала, стоило ли откровенничать с незнакомцем. Инка вздохнула, она никак не могла привыкнуть к дикой природе офиса, где отовсюду и от каждого жди западни. Ее немного смутило, что так свободно, бегло болтает мистер латино на русском языке. Это и больше ничего с самого начала показалось ей подозрительным.

А мистер латино приподнял брови, наклонил голову и с улыбкой сказал:

– О, это делает вам честь. Я тоже пришел сюда по Млечному пути, как вы его называете. На самом деле это никакой не Млечный Путь, а неглубокая Звездная Река[7]. По ней обычно спускаются вброд, по колено в воде. Лучше совершать такие прогулки как раз сегодня, – он посмотрел на часы, – двадцать второго декабря. Видимо, поэтому мы встретились и сейчас стоим в реке, разговариваем где-нибудь в районе дельты. Думаю, по такому случаю нам совсем не помешает согреться кофе. – И он продемонстрировал жемчужную улыбку, которая очень шла его смуглой коже.

От таких слов пробел исчез меж Инкиных бровей, и они настороженно сдвинулись: «С виду человек серьезный, бизнесмен, а что такое говорит», – недоумевала она и недоверчиво оглядывала собеседника.

Маловероятно, чтобы Инка составила компанию кому бы то ни было, тем более какому-то замедленному мистеру латино, несущему более сорока косиц на голове. Но, видно, Звездная Река сближает стоящих в ней по колено.

В тот вечер Инка растянула две чашки мокко на четыре с половиной часа – ровно столько они сидели в небольшой кофейне, набитой битком по случаю окончания рабочего дня усталыми, возбужденными людьми, едко окуренной никотиновыми смолами, где жужжал целый рой разнообразных звуков – как в тропическом лесу ближе к полудню.

В эту кофейню доехали они с ветерком. По дороге разворачивалось небольшое сражение. Здесь, на шоссе, как и в стае галок, царила строгая иерархия – водители новеньких машин полагали, что все и каждый знают, сколько стоит эта груда металла, железа и алюминия, а коль знают, так пускай сторонятся и уступают дорогу, не задумываясь, где берутся такие месторождения денег. Но загадочный мистер латино совершенно выбивался из иерархии шоссе. Стоило ему внимательно посмотреть в глаза водителю соседней «вольво», что на своей акуле-каракуле нагло теснил к обочине антикварный «мерседес», и «вольво» скромно тушевалась, терялась далеко позади. Достаточно было мистеру латино лишь молчанием отразить мутно-недовольный взгляд лысого парня, который минуту назад в своем черном смоляном джипе размером со средний грузовик пытался суетливо оттеснить-обогнать, – и маслянистые глаза быкадора тускнели, прятались за опущенными веками. Пряча боязливость души, водитель давил на тормоза, и тут же джип с повадками маленькой собачонки, что взялась непонятно откуда, сбрасывал спесь-скорость, пропускал вперед усыпанный солнечными бликами, бордовый с серебром «мерседес» мистера латино. И новый Инкин знакомый, имя которого она пока не разузнала, только знай, рассыпал уступившим дорогу благодарные кивки через окно, а иногда и улыбался, продолжая:

– Год сборки этой машины – пятьдесят второй. Но это не главное. Понимаешь, я человек занятой, мне приходится держать в голове целый мир. Дела делами, а ведь надо не забыть день рождения племянницы. Она у меня одна на целом свете. Девочка очень своенравная и вспыльчивая, избалованная, не поздравишь ее с днем рождения, обидится, скажет: старик совсем в склерозе или что-нибудь в этом роде пробурчит. Поэтому номер моей машины – 22–3– двадцать второе марта. Скоро ей исполнится двадцать один, надо не забыть и послать ей подарок. По мне, разве день рождения примечателен? Я не вижу в нем ничего особенного, мне больше нравится праздновать двадцать второе декабря, это очень светлый и радостный день.

«То есть для него машина – напоминалка дня рождения племянницы», – подметила Инка про себя, такая логика была ей по душе. А что особенного произошло двадцать второго декабря, то есть сегодня, она не решилась спросить.

В общем, ехали они так быстро, что Инке продуло ухо, она занервничала – экстракт эхинацеи остался в «Атлантисе», во втором ящике стола, если считать снизу, а под каким предлогом отлучиться в аптеку, она не знала и, загрустив, стала кусать заусенец. Если не закапать прямо сейчас, завтра в горле наступит зима и гололед, а в голове – пурга.

– Почему не закрыла окно? – не глядя на нее, спросил мистер латино.

Инка поежилась, она опасалась людей, под чьим взглядом окружающее делается прозрачным.

На улице, не обращая ни на кого внимания, мистер латино приостановил ее за локоток, оказался перед ней лицом к лицу, ворвавшись в Инкину зону неприближения, в ее резервацию, которая с годами росла и ширилась, а в тот час составляла уж три метра неприближения для любого знакомого и незнакомца. Оказался мистер латино слишком близко, так резко разрушил Инкино чувство безопасности, что она как-то обмякла и растерялась от неожиданности. Окутанный ароматом цветов лимона и мандариновых деревьев, смотрел мистер латино на Инку, добродушно улыбаясь, и от уголков его глаз разбежались по щекам морщинки-лучи. Руки его медленно плыли к Инкиному лицу, задумчивыми бабочками кружили, не касаясь, но согревая теплом. Казалось, что он Инку и видеть не видит, а гладит в воздухе кого-то прозрачного, упругого и очень капризного, стараясь успокоить. Невидимый ансамбль, привязанный за множество нитей к его пальцам, высвистывает что-то на тростниковых дудочках, выстукивают ладонями по обтянутым кожей тыквам. Служащие салона красоты, ювелирной лавки и нескольких близлежащих ресторанчиков застыли у окон и наблюдают эту странную парочку, освещенную тусклым просыпающимся фонарем. Зрители так шокированы, от любопытства не заметили, что носы их прижаты к стеклу и снаружи напоминают пятачки.

Голова Инки сделалась приятно легкой, крошечный котенок, царапавший горло, исчез. Мелкая, шершавая стрекоза, что билась и щекотала нос, улетела и была такова. Дротик, впившийся в ухо, освободил ее, боль угасла, словно и не рождалась. Зачарованная, Инка последовала за плавной походкой мистера латино к дверям кофейни, на ходу она вполголоса училась произносить его имя, пробовала на вкус и на цвет: «Уаскаро, Уаскаро»[8].

Ныряя в теплый шум кофейни, Инка с тревогой замечает, что ее новый знакомый не спешит занимать уединенный столик у окна, а почему-то, напротив, бодро углубляется в самую давку многолюдного, щедро окуренного и шумного помещения. Впервые в жизни Инка не может отвернуться от гула, от лениво похлебывающих, что-то кричащих друг другу любителей кофе, не может спрятать взгляд в спасительное окно. Она медленно лавирует среди столиков, натыкаясь на стулья и сумки, цедит сквозь зубы извинения, а сама все еще надеется, что там, в этом кишащем омуте, свободного места не окажется и удастся сесть у окошка. Но какое там, как по команде секунду назад дремавшая парочка вскакивает, их пропитанные кофейной гущей тела пружинами распрямляются, уносятся к выходу, освобождая столик. Инка оказывается в самой давке, по соседству теснятся по пять-шесть возбужденных после работы, счастливых на вид людей. Языки их развязались, затекшие, разгоряченные тела празднуют освобождение от формы университетов и контор, стараясь перекричать друг друга. Инка волнуется, негде укрыться, некуда сбежать и отсидеться. Пока мистер латино внимательно изучает меню, Инка тревожно озирается по сторонам, дрожит и потеет. Как всегда в перенаселенных людьми местах, она предчувствует скорую морскую болезнь и от этого начинает паниковать еще больше. Со стороны это выглядит немного подозрительно, словно девчонка, одетая не то в бутике, не то на свалке, заняла денег, переживает муки нечистой совести, пришла с одним и боится повстречать другого. Стены кофейни ярко-оранжевые, такая глуповатая веселость здорово противоречит Инкиному самочувствию. Но остальным завсегдатаям вполне уютно, они неторопливо беседуют, на столиках пустые чашки сменяются полными, и народ незаметно отходит, отмокает от рабочего дня. Оранжевые всполохи стен выводят их из транса, служебного гипноза, каждодневной суеты. Инка осторожно приглядывается, что это за люди здесь собрались-сгрудились, почему им хорошо в такой тесноте. Вон за соседним столиком слева стайка гибких девиц, они чувствуют себя вполне сносно и выглядят отлично, наверное, сестры, потому что похожи, как шпроты из одной банки, и плавниками ладоней с длинными когтистыми пальцами одинаково разгребают воздух. И краску для волос черпают из одного тюбика и одной зажигалкой чиркают на всех. Не дай небо, кто-нибудь из них захочет отдохнуть: видно за версту, что это клиенты с претензией, высосут все силы, осыплют острыми дротиками глупых вопросов и в итоге уйдут ни с чем. Справа сидит дичок-самородок, втайне страдающий только из-за своего малого роста, лицом немного похожий на павиана, уверенно пьет и бойко, но интеллигентно заглатывает толщи сэндвича. Бледное смущенное существо перед ним не знает, как бы поученей разрушить многие пласты бутерброда. Она сидит как испуганный ангорский хомяк, а павиан все что-то ей внушает, Инка подставила ухо поближе, оказалось, пилит, безбожно пилит бедную малокровную особу. Инка ласково присмотрелась к ней, постаралась взглядом приободрить-поддержать, как-никак собрат по несчастью, сородич. Как хлопушка, заставил содрогнуться хохот за спиной. Инка почему-то почувствовала себя совсем неуютно и, чтобы рассеять сомнения, не стесняясь, повернулась и бессовестно оглядела смеющихся в упор. Они, эти странные, высушенные как игуаны, сошедшие с журнальных страниц и не по сезону загорелые люди из иных пили кофе с ликером из высоких, пузатых стаканов. На своем плоту, сколоченном из десяти крупных бревен, под парусом из пальмового листа они давно уплыли и были уже далеко от шума, где-то в пустынном заливчике, счастливцы, не обращали ни на кого внимания и болтали наперебой. За соседним с ними столиком мрачно и значительно похлебывал кофе, каждым глотком вспоминая цену в меню, еще тот экземпляр, из придирчивых Вот уж кого Инка не хотела бы видеть в числе своих клиентов, с такими любое простое дело оборачивается черной оспой. Но где-то сбоку вдруг зашумели, закричали, и стало уже не до придирчивого экземпляра. Защебетала и сорвалась с места стайка гибких девиц, Инка услужливо проводила их взглядом, щурясь на искрящие новенькие меха, в которые они были завернуты. Она где-то слышала, что шкуры до сих пор ценятся как особые знаки различия между людьми, она давно знала, что пушнина позволяет безошибочно отделить знать и правящую верхушку от бедноты и голи перекатной. «Клиенту в шкурах в любой компании рады», – вспомнила она расхожую офисную поговорку и тут же потупилась, наткнувшись глазами на свое вельветовое пальто, устало опавшее на спинке стула. Между тем люди сменялись, приходили и уходили, а тот павиан все бубнил своей жертве всякие настоятельные рекомендации, как жить. В общем, шумно было в кафе и многолюдно, а от этого кофепитие не предвещало особенного комфорта и легкости. Подлетела шустрая, как воробей, девушка с блокнотиком, поиграла глазенками-рыбками перед Уаскаро, покосилась на Инку, чиркнула заказ, предложила пирожок с манго, тост с семгой, улыбнулась на отказ и упорхнула. И вот уже медленно, чинно плывет к ним тяжелый поднос, а на подносе кофейник, чашечки, салфетки жемчужно блестят.

Предчувствия не обманули, кофепитие с Уаскаро проходило так же тревожно, как и началось. Инке казалось, что ее подвесили за ниточки к его пальцам. Обстановка накалилась до предела, когда он отодвинул еще полную чашку на середину стола, откинулся на спинку стула и, сложив руки на груди, внимательно следил за тем, как Инка расправляется с куском жесткого, скользкого и верткого пирожного. Предательское пирожное не поддавалось, плясало и каталось по тарелке, выкручивалось и выскальзывало от неуклюжей чайной ложки. Чтобы как-то спасти свою репутацию, Инка нервно поинтересовалась, как давно Уаскаро в Москве. Он, с приподнятыми бровями, продолжая наблюдение за схваткой с пирожным, ответил:

– У, давно. Иногда мне кажется, что я родился и вырос здесь, насквозь пропитался сыростью и метелями. А так, уже сбился со счета, – он стал загибать пальцы-годы.

Кто угодно мог пропустить, но Инка, та тут же отметила на его левой руке костяное кольцо, массивное, выдающее возраст желтизной. Инка пожалела, ведь неприлично достать лупу и рассмотреть орнаменты-закорючки на этом чуде костяного ремесла. Между тем мистер латино высчитывал:

– …три года, плюс еще до этого года четыре, нет, три с половиной и до поездки по Европе около двух. Получается, уже десять лет я топчу московские тропы. Последние три года – безвылазно живу и работаю здесь.

Инка немного успокоилась, значит, вот откуда так свободно течет-плещется русская речь. Осмелев, она смяла большим и указательным пальцем кофейные бока пирожного, вонзила зуб в жесткое, пахнущее ромом тельце и беззаботно изрекла:

– А я очень мечтаю попасть в новый город, неважно, в какой части Земли, в какой стране, любая подойдет. И затеряться. Так идешь и не знаешь, чем закончится улица, куда она приведет и что за дома по сторонам. Все вокруг ни о чем не говорит, ни о чем не напоминает. Идешь и сама как новая, иностранка самой себе. А ты хоть раз терялся в Москве?

– Я не понимаю, как это «затеряться». Это поговорка? Нет. Тем более не понимаю. Потеряться. Ты же становишься беспомощный и сразу мельче, меньше, – он показал расстояние пальцами, – как слепой котенок. Когда я, ты, он, – Уаскаро показал на худого ломкого парня за соседним столиком, – когда теряются, сразу становятся под сомнение. Как можно хотеть уронить или потерять? Нет, я не хочу теряться, мне ни в коем случае нельзя, это противоречит и делу всей моей жизни. Поэтому я придумал быстрый метод знакомства с городами.

– Покупаешь карту, – попыталась угадать Инка.

– Значительно проще ориентироваться в городе, если ты видишь его как птица, парящая над домами. Тогда сохраняются цвета и оттенки, а башенки похожи на шариковые ручки, пишут что-то по небу. Когда летишь над городом, улицы ветвятся, кустятся, а некоторые ползут и вьются. От площадей улочки разбегаются, как ростки от клубня, или лениво расходятся кустом, беспорядочно, ведь старые переулки перемешаны с молоденькими. На окраине районы лепят беспорядочно, с поспешностью пчел и ласточек, там широкие проспекты обгоняют узкие ленивые закоулки, от этого они похожи на яблоню и фруктовые деревья. Иногда город подшучивает над тобой, улица распадается на две, и ты застываешь на перепутье, не зная, какую ветвь выбрать, в каком направлении лететь. Всякие мелкие особнячки, церквушки напоминают нежные цветы, а ярко раскрашенные новые здания – вроде елочных украшений. Немного собравшись, без труда определишь ветвление любой части города, тогда уж точно не ошибешься и не заблудишься. Я привык делать на городе свои зарубки. Чужие зарубки можно превращать в свои – главное, чтобы они запоминались и были неподвижны. Видишь, здание через дорогу. Вроде бы обычное, а если приглядишься, правое крыло – трехэтажное, а левое – только два этажа и довольно ненавязчивый цвет, как у яблочного йогурта, ты, кажется, такие особенно жалуешь.

Пирожное неудачно выскользнуло из Инкиной руки, хорошо еще на стол, а не на пол. Откуда мистер латино мог угадать о ее слабости, она не знала, а он заключил:

– Ну и вот, теперь я по своим зарубкам запомню это здание. А ты отличишь его от любого другого, когда вспомнишь, как я ловко угадал твою слабость к яблочным йогуртам.

Растягивая кофе во времени, Инка казалась вполне спокойной, никак не решалась разрушить красоту бисквитной корзиночки с желе и позволяла себя удивлять все больше и больше. Уютно кутаясь в свитер из толстой грубой шерсти, Уаскаро своим тихим задумчивым голосом успокаивал-усыплял, предлагая понять, какая широкая пропасть залегает между национальностью тела и души.

– Мои родители – перуанцы, но по национальности души я – русский. Когда состарюсь и поседею, я, наверное, совсем стану похож на тихого старичка, а смуглая кожа – покажется следствием буйной, непросыхающей молодости. Я полагаю, душа разряжена и бесцветна, а национальность она приобретает с годами, из того, к чему и куда ее тянет. И наполняется, как пустота своими галактиками. Грустно, что большинство людей ни к чему не влечет.

– А зачем мне куда-то тянуться, если и так уютно и тепло?

– Может быть, может быть. Но от этого всего лишь зависит, куда ты в итоге попадешь и что там встретишь. Да как же ты не тянешься? А Звездная Река, по которой ты брела в разгар рабочего дня, нет, ты-то как раз тянешься, только пока сама не поняла, к чему.

К началу второй чашки мокко Инка догадалась: разговор с мистером латино – маленький петушиный бой и одновременно – старинные надписи на каменьях, которые надо очистить от пыли, разобрать, расшифровать. Обдумывать собственные высказывания и умно их изрекать оказалось совсем не простым делом, особенно для Инки: она ведь иногда за целый день перекидывалась в лучшем случае парой незатейливых приветствий с коллегами да бросала коротенькое пожелание Звездной Пыли на astrohomo.ru. От изречений Уаскаро она, с непривычки удерживать беседу аж две чашки мокко, холодела, как будто ее швыряли высоко в горы, на снежные шапки, сгорала от стыда, падая в горячие источники, доходила до отчаяния, смущалась, краснела, потела, панически искала в небогатом гардеробе знаний нужное или хоть что-нибудь, лоскутик, чтобы прикрыть забывчивость и необразованность.

К концу второй чашки мокко Инка была уверена – с мистером латино знай держи ухо востро, но очень хотелось встретиться и поговорить с ним еще раз, а потом еще.

К тому времени, когда на донышке чашечки зачернела кофейная гуща, Инка не сомневалась, мистер латино что-то замышляет, что-то ему нужно, а что – совершенно непонятно, учитывая, что на неотразимые Инкины ресницы, на ее тоненькие пальчики и удивленные губки он не реагировал, покачивался на стуле, смотрел вдаль через окно, думал о своем. Оказавшись наконец у себя дома, в одиночестве, она с восторгом вспоминала, вдыхая на балконе ночь, как ловко скомандовала довезти ее до метро и высадить перед газетным киоском. Он не возражал, тыкая себя в лоб мизинцем, запоминал ее номер телефона и, неожиданно тронув за локоть, тихо шепнул на прощание: «Попробуй по пути домой двигаться медленно и плавно, ты не нож».

– Еще чего, – ответила Инка уже на балконе своего бедлама-вигвама, выпуская дымок в небо, похожее на море перед штормом, – мне и так хорошо.

Несколько дней спустя она узнала, что коньком, точнее настойчивым, упрямым мустангом мистера Уаскаро оказались всякие советы странного содержания. Во время их следующей прогулки по ленивому воскресному мегаполису они беспечно прокладывали маршруты наперерез площадям и сбивчивыми пунктирами – вдоль улиц, без видимых причин и целей, а так, ради отдыха в приятной и ненавязчивой компании друг друга. Уаскаро, замолкая на полуслове, чуть приостанавливался, пропуская ее вперед, почтительно брал за локоть и медленно, спокойно говорил на ухо:

– А теперь все то же самое, только идешь очень плавно и очень медленно, давай, найдись.

– Что это еще за «найдись»?

– А то, что по тебе за милю видно, эта девушка не в себе, и движения у нее юркие, как у ящерицы, и бескровные, как у игуаны.

– Что я могу поделать, если такая у меня природа.

– Найдись и двигайся плавно, – требовал мистер латино.

Ничего ей не оставалось, как собрать жалкие осадки воспитания и, стянув губы десятком морских узлов, плавно и медленно плыть по городу, почти не слушая от напряжения шум и раздумывая, к чему это.

Уаскаро предпочитал кофейни с мягкими креслами, чтобы, устроившись поудобнее, крошить пирожные и рассказывать. Инка застывала в недоумении, а ее рука с ложкой останавливалась на полпути ко рту. Чашка эспрессо не скоро становилась пустой, кофе тянулось плавно и медленно, да и само время, заслушавшись, замирало.

Огнеопасный человек

Когда я только-только переехал в Москву, еще не знал язык и старался сблизиться с городом, мне нужен был один человек, ради него я и приехал сюда. Мои перуанские друзья так заинтриговали рассказами о нем, что, оказавшись в Москве, я не пошел бродить к Красной площади, а в тот же вечер постарался его отыскать и назначить встречу. Но это оказалось не так-то просто. Живет он где-то нелегально, пришлось звонить его знакомым и, объясняясь через переводчика, надеяться на то, что они передадут.

Мы назначили встречу в небольшом ресторане, человек опаздывал, сначала я ожидал, что с минуту на минуту появится мужчина средних лет, в очках, бывший учитель или что-то в этом роде. Я ждал довольно долго, потом мое внимание привлекла сценка: в кафе ввалился дед в старом пыльном тулупе и шапке-ушанке. Дед вел себя вызывающе, подходил к каждому столику, наклонялся и всматривался в лица сидящих. Когда очередь дошла до меня, он наклонился к моему лицу, окурил огненным запахом и жутковатым, глухим голосом хрипнул:

– Ты Аскар, я тебя ищу. Я тебя нашел, можешь звать меня просто дядя Вася.

Так я узнал, что этот дед и есть тот самый человек, легенды о котором, как стая перелетных птиц, мечутся по всей земле.

Когда я это понял, то подумал, что чем-то не угодил своим перуанским друзьям и они подсунули мне бродягу.

Я постарался не показывать виду, что скис, заказал пасту, чай и пирожные, чтоб, раз уж так случилось, хотя бы угостить человека и выслушать его, не зря же и он спешил ко мне через весь город, платил за проезд и наверняка отложил какие-нибудь насущные дела.

Он представлял собой существо запуганное, дикое, истощенное, как засыхающий кукурузный початок. Озирался по сторонам и не решался заваривать чай, хитро наблюдая, как это делают вокруг. Я не хотел видеть его мучений и заварил чай ему и себе. Наконец он немного попривык к шуму ресторанчика и нерешительно, робко разговорился.

Тогда, с помощью переводчика, я узнал о нем кое-что. Оказалось, он – бывший водитель автобуса, а теперь – бездельник, но при любой возможности готов оказать мыслимые и немыслимые услуги кому угодно, лишь бы пополнить (как я бы сказал) запас бутылок в своем баре, в его понимании это выглядит так: на глазах у всех поскорей перелить содержимое бутылок себе внутрь. Когда он рассказывал немудреную историю своей жизни: об автобусах, об их маршрутах, об авариях, – я заслушался. Дыхание его было такое густое, тяжелое, что казалось, чиркни зажигалкой – из беззубой пасти метнется столб огня, и такая горелка будет вечно светить, ведь дядя Вася солидно пропитался спиртным. Я сначала предложил ему просто денег, чтобы он ушел не с пустыми руками. Но он наотрез отказался, и я дал ему работу. Было неудобно сказать ему в лицо: «Знаете, я тут ждал мужчину еще не седого, в очках, с большинством зубов, с белой кожей, ради которого летел над океаном с одного материка на другой, но появились вы, и идите-ка гуляйте дальше».

Вскоре я понял, что человек это надежный и очень исполнительный, он хитроват и все выполняет в срок. Он оказывал мне всякие мелкие услуги, а в основном заботился о моем ястребе. Огнеопасный человек понравился птице, и это что-то да значило. Птица зоркая, насквозь видит человека, ей безразлично, что дядю Васю уволили из водителей за пристрастие к огненной воде, что в молодости он работал на каком-то заводе, где и оставил все зубы, почти все волосы и мужскую силу. Это еще не все, автобусы отняли у дяди Васи зрение, три пальца на ноге и квартиру, которую пришлось продать за бесценок предприимчивым беженцам, чтобы оплатить ущерб после аварии владельцу одной злосчастной BMW. Теперь он живет в бараке, где-то на окраине, живет один, но чаще уходит из дома, забывает дорогу в свою скромную хижину, скитается в поисках пустых бутылок. Однажды он ушел из дома на неделю, и чуть было не уморил с голоду птицу. Я почувствовал, что ястреб страдает, я почувствовал, как ему одиноко, голодно и тесно в клетке и хочется скорей вырваться и понестись на ветру над городом. Я поехал туда забрать ястреба и был готов высадить окно, высадить дверь и разнести эту жалкую хижину в щепки. Я шел, негодовал и переживал неприятное, разрушительное презрение к Огнеопасному человеку – как можно докатиться до таких низин жизни? И вот мы случайно встречаемся во дворах по дороге к его жилищу. Он, прилично побитый, но и прилично зарядившийся горючим, ковылял домой, с трудом припоминая дорогу. Он так искренне обрадовался мне, бросился что-то объяснять, оправдывался, и все кончилось тем, что он проплакал у меня на плече старую песню: «Замучила сука-жизнь». Я хотел удостовериться, что птица жива, ворвался в скромную каморку-морилку вперед хозяина. Ястреб преспокойно потягивался. Мы выпили с дядей Васей чая из простых алюминиевых кружек, и он мне даже подарил одну на память. Мы засиделись до полуночи, и вот что он мне тогда рассказал:

Живет человек и думает, что удача – какая-то прозрачная приманка, висит в воздухе, может быть, и выше Солнца, невидимая, безликая, но притягивает и пленяет. Огнеопасный человек долго думал о том, какая она, у него было предостаточно времени поразмышлять об этом, полируя баранку руля. Иногда ему казалось, что он едет навстречу удаче, вот-вот случится что-то такое, жизнь станет совсем другой, а жить – легко и прекрасно. Но каждый раз приходилось сворачивать по направлению маршрута автобуса – то вбок, в переулки, то выезжать на перегруженную машинами трассу, то пересекать пыльный и безлюдный микрорайон. И он послушно сворачивал. И в эти минуты ему казалось, что оставленная где-то позади удача, не дождавшись, обреченно бредет прочь в тоненьком нейлоновом пальтишке цвета меда.

Огнеопасный человек считает, что удача – как пальто, оно давно сшито, приготовлено и висит в витрине, оформленной разными стекляшками и кленовыми листьями, в чехле или без, отутюженное или слегка помятое примерками. И ждет. Но на свете много разных фабрик: какие-то шьют пальто подешевле, для экономных, предприимчивых служащих. Где-то на складах ждут отправки в большой и центральный универмаг целые эшелоны одинаковых пальто-близнецов, а в том грузовике едут слегка подпорченные молью пальто – в подвальчик уцененных товаров. На рынках – глаза разбегаются от разнообразия пальто: здесь и короткие полупальто и длинные, с развевающимися при ходьбе полами, все больше сшитые надомниками-старушками за бесценок. Получается, существует целая индустрия. Любое пальто судьбы знает своего будущего хозяина, которого и дожидается. Пальто всегда находятся в полной определенности, для кого именно они предназначены, по чьим меркам сшиты. Это видно по всему – по цвету, качеству материи, по крою и пуговицам. Все говорит о том, что пальто удачи сшиты с умыслом, как послание, подписанное определенным именем.

Но как только дело касается людей и доходит до выбора пальто, похода в магазин, примерок, начинается давка и путаница. Кто-то все пропил, и денег на пальто нет. «Ничего, прохожу в своей старенькой хламиде», – говорит он и с этим проживает всю жизнь. Тот не сумел вовремя остановиться и не накопил на приличное пальто, приходится ему изыскивать подешевле, но все же чтоб и стыдно не было. Другой – занял, в долгах как в шелках, а выбрал пальто получше, но потом всю жизнь расплачивается, задерганный и нервный. У моего бывшего соседа по лестничной клетке деньги водились, но чудак никак не мог решиться купить черное неброское пальто, сшитое словно бы по нему. А удача не ждет, и она не долговечна. Судьба, предназначенная тебе, пылится, засаливается, изнемогает от ожидания, пока кто-то не купит ее в уцененке.

«Наверное, надо спешить и не сворачивать, даже если маршрут автобуса тебя заставляет, – вздохнул Огнеопасный человек, а потом тихо прибавил – Только вот знать бы, как?»

Это он вымолвил в полночную тишину комнатки-мышеловки, где мы сидели, пили чай из алюминиевых кружек, и одну из них я получил в подарок. Он искренне расчувствовался, потом все же не удержался, спросил, как объяснить, почему не хватает духу или сил заполучить свое, почему нет ясности в выборе, нет взаимности поисков, а все так разлажено: одна неразбериха и негодные, никчемные пальто.

И я не нашел, чем бы его успокоить, как приободрить. А после, много после я узнал, что дядя Вася и есть тот, о ком легенды, как стая перелетных птиц, мечутся по всему миру, ради кого и я летел через океан с одного материка на другой.

Инка внимает, стараясь отрезать от мягкой губки-бутерброда хоть кусочек тупым ножом. Наконец Инке удается оторвать с помощью ножа, вилки, а потом и рук – клочок бутерброда, она довольна, что ее вольность осталась незамеченной, она жалеет, что взяла маленькую сумочку-стручок, в какую ни одна приличная лупа не уместится. А ей бы так хотелось получше рассмотреть костяное кольцо мистера латино, с орнаментами, завитушками, но левая рука его занята сигаретой, летает-дирижирует, и кольцо приходится изучать урывками, без лупы. Не только Огнеопасный человек из его истории, Уаскаро и сам немного похож на индейца, у него кожа цвета миндаля, а морщинки его совсем не портят, даже смотрятся весьма привлекательно. «Да, мужчин-то морщинки не портят», – тихонько вздыхает Инка. Расправляясь кое-как с бутербродом, она успевает изучить и косицы Уаскаро, его добротный серо-бежевый свитер, не пропустила шрамик на щеке, две родинки на другой, подметила и замшевые штиблеты. Все это она выясняла урывками, но так и не удавалось понять, кто такой этот мистер латино, осталось также загадкой, что он нашел интересного и занимательного в обществе Инки и что ему, собственно, нужно.

Он же, по-отечески целуя на прощание воздух над ее щекой, нахмурил брови и, высматривая что-то вдали, продолжал дарить замысловатые советы:

– Завтра по пути на работу остановишься, конечно, встанешь там, где безопасно, – не посреди лужи, не на крышке люка и уж никак не на середине шоссе. Встанешь, замрешь и будешь наблюдать то, что делается вокруг. Потом вспомнишь о Солнце. Повернешь к нему лицо. А если завтра будет облачный день, повернешь лицо туда, где Солнце скрывают тучи и где его тушит твоя вялость.

Давно уже по вечерам тишину и покой Инкиной квартирки никто не тревожил, никто не набивался к ней в друзья, не просил помочь, даже мегаполис обходил стороной и шумел где-то вдали. Теперь нет-нет да и встречал Инку на пороге настойчивый москит телефонного звонка в глубине бедлама-вигвама, из кучи уже раз ношеного и сразу надоевшего, замученного тряпья. Приходилось поторапливаться, искать, где затерялась трубка, под какими вековыми завалами она погребена. Инка справлялась с этой задачей каждый раз мастерски, как умелый и опытный археолог. И в награду получала тихое: «Халло». И тут же следовали расспросы: «Плавно ли двигалась на работе, ставила ли камни-волнорезы своему негодованию и раздражению, оберегала ли свое спокойствие, сколько раз вспомнила о Солнце за день?»

Инку и возмущала и до слез трогала непонятная забота мистера латино о ней, за это она соглашалась помочь ему. В прошлый раз – сопровождала в прогулке по бульварам, что, как ожерелье из цветов и листьев, окружает самый центр города. На этот раз Уаскаро жаловался, что скоро у племянницы день рождения, а подарка все не придумал.

– Я уже голову потерял, ищу какой-нибудь савениар, и все не то, все не от души.

«Хитрит, – заключила Инка. – Уж иностранцы всегда знают особые островки в городе. Я могу здесь жить двести лет, а не догадываюсь, что в той булочной самый лучший австралийский хлеб, а в том закутке – голландская кондитерская, и не картонная симуляция, а настоящая голландская кондитерская, каких натыкано на каждой улочке Амстердама. И Уаскаро наверняка знает разные места и закоулки города, где можно купить забавные безделушки, матрешек, деревянные ложки, плетеные соломенные шкатулки в подарок. Короче, темнит он все это», – шуршала Инка про себя, что не мешало ей с готовностью чеканить в трубку монетки-согласия:

– Тогда завтра, в одиннадцать, на Театральной.

Издали и вблизи Уаскаро представлялся Инке загадочным кожаным сосудом: непонятно, что у него внутри, о чем он думает. Даже если заглянешь туда – темнота и никакой ясности, что в нем хранится, какие тайны. Поэтому она, паникуя и барахтаясь, начинала тыкать в темный кожаный сосуд вопросы-иголки, но они были беспомощны, ничего не протыкали, ничего не проясняли. С другой стороны, если сравнить Уаскаро с каким-нибудь островом, то получалось, что остров этот лежал в Бермудском треугольнике и не поддавался освоению, невзирая на хитрости путешественников, на увертки индейцев-земледельцев и на рассудительные попытки опытных североевропейских фермеров. И аграрий, и следопыт, получается, был из Инки нулевой. Уаскаро отвечал на ее осторожные расспросы с усталым почтением, в его планы, видно, не входила подробная и откровенная экскурсия по своему прошлому-настоящему. Тут не обошлось и без конфуза. Инка улучила момент, ей все же наконец удалось незаметно пощупать великолепную шерсть пальто мистера латино. Так незаметно, что никто бы и не почуял такой осторожной экспертизы, но только не мистер Уаскаро, он слегка улыбнулся, поймал в упор Инкин взгляд и тихо пояснил:

– Да, шерсть моего пальто действительно очень хороша, это альпака, – и, чтобы развеять некоторое Инкино замешательство, продолжал – Так вот, моя племянница на два года младше тебя, кто-кто, а она точно не раздумывает, как бы потеряться. Она, при всем желании, потеряться не способна. Я для нее слишком абстрактно мыслю, – жаловался он в многолюдную даль Александровского сада, оставляя Инке самой догадываться о морали сказанного.

– А мне не нужно образование, – на всякий случай защищалась Инка, чувствуя в его словах холодок сравнения. И для верности втыкала дикобразовой иглой в ухо мистеру латино, чтоб не зазнавался – Я-то давно определилась и живу в гармонии с природой.

– А разве фирма «Атлантис» твоя стихия? Тебе там как дома – свежо и свободно дышится? Тебе не хотелось бы, наконец, повстречаться с собой, ведь эта встреча будет главной в твоей жизни, а тучи и грозы останутся позади. По-моему, выдумки только отвлекают тебя, попробуй отбросить их и вдохнуть свежего воздуха, чтобы не затеряться, а проявиться и найтись, чтобы являть, как Солнце, а не дремать, как Килья-Луна.

– Легко сказать, повстречаться с собой, ты прямо как мои предки. Давай лучше расскажи про свою племянницу, – бурчала на всякий случай чуть обиженная Инка, удивляясь, как этот мистер латино ловко, нагло и безнаказанно ввинчивает свои витиеватые советы в ее отлаженный жизненный путь.

– Моя племянница слишком рано определила свои собственные взгляды на жизнь. Ее отец был властный человек, он очень обидел меня, практически, в прямом и переносном смысле, убил. Продолжать его дело она не хочет, продолжать мой путь тоже. Она просто не верит ни в своего отца, ни в меня. Не знаю, где найти для нее такой подарок, чтобы она как следует вспомнила обо мне. А то я для нее, получается, так далек, что как бы больше и не существую. Жалко, что вы не знакомы.

Уже и время обеда давно миновало, а в Инкиных ногах наметились тяжесть и дрожь, отделы магазинов слились в один пестрый, приторный коридор. Еще никогда ее набеги и странствия по торговой сети так не затягивались, не были так утомительны, словно ее впрягли и заставляли тащить корабль, нагруженный всеми этими товарами. Впервые ее стало мутить от всех этих лавчонок и забегаловок, от материй и оберток, от магазинных щедрот и приманок, она вдруг прояснила, что какой-нибудь зонтик стоит целых два дня, нет, аж четыре, которые надо оттрубить в «Атлантисе», и зонтик этот принимал совсем другой оборот. Устало нагоняя неутомимого Уаскаро, вторгаясь в двери новых мегасторов и старых добрых универмагов, она поняла, что больше никогда не сможет совершать набеги и странствия по бутикам города от центра к окраине с легким и беспечным настроением, как раньше. Ведь как посмотришь внутрь магазина глазами не покупателя, а зрителя и человека, взятого за компанию, сразу какой-то холодок идет по коже, как будто увидел в глубине отдела электрического ската или устрицу-гиганта, а уж большой магазин представляется не иначе как логовом, где живет бог наживы, сдирающий шкуры заживо с людей, птиц и зверей.

Что взбадривало Инку в долгой прогулке по достопримечательностям торговой сети, так это наблюдение за мистером латино. К тому времени, когда ноги ее уже гудели, а щеки пылали, его прическа из сорока с лишним косиц стала привычной, даже странно было, почему все мужчины в городе такие тусклые и коротко стриженные. Пахло от мистера латино цветами лимонов и мандариновых деревьев. А еще пахло от него морской пеной, и когда Инка шла рядом с Уаскаро, казалось, где-то в этом городе должно быть море. И удивляла Инку не миндальная кожа спутника, а лица прохожих, такие бледные и бескровные. Впитавшее столько Солнца, лицо Уаскаро притягивало взгляд и грело, а его отличное бежевое пальто, грубый свитер, костяное кольцо, что мелькало-мерцало на руке, казались давно знакомыми, родными и близкими, даже странно становилось, как можно было раньше жить, не зная Уаскаро.

Инка шла, а сама думала, вот ведь, что преподносит город. Живешь-живешь, оберегаешься от вторжения, охраняешь свою территорию, скудный клочок суши, а потом к тебе в жизнь, как проезжий горе-корабль, вторгается какой-то человек. Нагло ли, почтительно ли, а его история вплывает в твой мир, в твои дни, как если бы незнакомый корабль сел на мель возле твоего берега, потом понадобилась питьевая вода, сухие ветки для костра, и вот, слово за слово, чья-то история захлестывает, заполняет тебя. Вот ты уже чуточку другой, и это почему-то нравится тебе. Почему, да потому, что мистер латино совсем не похож ни на пирата, ни на авантюриста. Не имеет он ничего общего с шустрыми воротилами, у которых печатка на пальце, разительно отличается от волооких бандитов, от пузатых слащавых дельцов. Да и вообще ни на кого он не похож.

Подарок так и не удалось найти, они окончательно сбились с пути и уже не представляли, что, собственно, ищут.

– А тебе не подойдет мой амулет? – наконец не удержалась и робко предложила Инка. – У меня куча таких, я делаю их на работе, чтобы как-то поддержать себя.

Она с готовностью сняла амулет – памятник истории Инки в нескольких поколениях. Шнурок амулета – косичкой заплетенный кожаный ремешок, сделан нетерпеливыми движениями маникюрных ножничек из перчатки, в которой хаживала на спектакли Инкина бабушка. Для каждого театра у бабушки был какой-нибудь особый, обязательный фетиш: для Большого – брошка-пчела с янтарем, для Малого – бусики из полосатых камешков, похожие на конфеты «Раковая шейка», для Драматического – серьги с подвесками в виде капелек-слезок, для Оперетты – надушенная пестрая косынка, для МХАТа – лаковый ридикюльчик с застежкой-мотыльком, для Маяковского – браслетик из золотых колосьев и серпов, для новых театров – серьги со схематическим изображением потоков солнечного ветра. Можно было без труда догадаться, куда бабушка собирается и где нужно будет маячить около полуночи, чтобы ее встретить и сопроводить домой.

Следующая часть Инкиного амулета, его основа, – клочок меха от старой шкурки волка, которая так и не стала воротником и не пригодилась. Инкин отец – в прошлом профессор в области орошения земель, с ранней молодости мечтал справить представительное пальто, достойные ножны для будущего академика. Когда же шкурка была уже куплена, а пальто – сшито, отец так ни разу и не решился выйти в нем на улицу. Лишь иногда он надевал тяжелое, толстое пальто, с годами все больше морщась, с трудом заставлял пуговицы встретиться с петлями, прикладывал шкуру и приводил домашних в восторг. На этом история пальто и закончилась. Шкурой Инку пугали в детстве, мол, не балуй, а то придет серый волк и укусит сама знаешь куда. А потом, когда стала Инка чуть постарше, она тайком играла в волка сама, вынимала шкуру из тумбочки, надевала ее и пугала братца. А потом предки шкуру попросту отдали ей, не выбрасывать же. Но, увы, для бывшего волка не нашлось лучшего применения, как засалить-затереть его мех в домашнем хозяйстве – неплохо смотрелся, прикрывая старое шаткое кресло, а кусочек лапки Инка отрезала на амулет.

Элементы бесхитростного узора на этом самом амулете составили несколько керамических бусин, из того дешевенького колье, которое было на Инкиной матери в день ее знакомства с отцом, конечно же, в библиотеке, где же еще знакомились приличные молодые люди в их время.

Узор амулета дополняли несколько пуговиц, из старой, как мир, коробки. В этой коробке хранились пуговицы-беженцы из разных стран, пуговицы с дедовой военной формы, пуговицы с бабушкиных халатов, маминых платьев, ночных рубашек, потерявшие родственников пуговицы от пальто и пиджаков, пуговицы-горемыки, спасшиеся во времена великих потрясений благодаря тому, что отлежались по углам и между половицами. Хранились там и крючки, и непонятные металлические обломки, пуговицы-аристократы, керамические и фарфоровые, и пуговицы-инвалиды, поколотые, опробованные таксой и канарейкой на вкус. Инка отобрала наиболее дикие и бесформенные из них – черные пуговицы-жуки на их спинах белые полоски, крапинки, звездочки. Они неплохо вписались в узор амулета. Правда, пришивать их к шкуре волка, с трудом пропихивая иглу и рискуя проткнуть дрогнувшую руку, да еще в самый разгар рабочего дня туристической компании «Атлантис», под столом, было довольно трудно. Зато амулет получился родовой, исторический, согретый дыханием предков и их славными делами.

– Возьми, может, племяннице понравится. Бери, бери, таких у меня много.

По тому, как обрадовался Уаскаро, Инка заключила, что, кажется, намотав по городу пару десятков километров в поисках подарка, они его, наконец, отыскали.

– А давай ты сама отправишь этот подарок Азалии. Напиши, что ее дядя в порядке. И еще скажи, что Огнеопасный человек иногда кормит ястреба и присматривает за ним. Еще обязательно намекни как-нибудь не впрямую, а так, между делом, что до моего сведения дошло про ее увлечение таксистом Ди. Прибавь, что оно продлится недолго, для этого не надо быть предсказателем, и так ясно как день. Спроси, жива ли кошка, которую я дарил ей. У этой кошки так и осталось два имени – Мисс и Мускус – или победило какое-то одно?

Инка все так и написала, как он просил, на корявом английском, прибавила и от себя пару слов, мол, Азалия, привет, мы не знакомы, но пишу тебе из Москвы. И вместо подписи по привычке вышколенных офисных крыс чиркнула свой домашний телефон, хоть Уаскаро ее об этом и не просил. На небольшую посылку Уаскаро налепил наклейку с напечатанным на ней адресом. Инка только пожала плечами, наверное, у него руки болят или пальцы немы.

Когда Уаскаро был рядом, Инка становилась розой ветров, розой ураганов ее шатало в разные стороны от догадок, от волнения, от неизвестности. Кто такой этот Уаскаро, что ему нужно?

Но Уаскаро непрозрачен, ни словом, ни жестом не выдает себя. Держится он обходительно, отеческим тоном дает чудаческие советы и по-дружески кивает на прощание, никогда не приглашает в гости и не стремится подняться к ней в квартирку. Кто такой этот Уаскаро, что ему нужно – непонятно. Никогда он ни словом, ни взглядом не подбросит Инке разгадки. Никогда он не шепнет ей на ушко любезность, не уберет прядку с ее лица и ни намеком не пригласит позагорать на крыше-другой, никогда, ни под каким предлогом.

Он звонит вечером, и его мягкий голос звучит устало, он только хотел узнать, все ли в порядке, как там Звездная Река, не вышла ли из берегов, не нарвалась ли на плотину, не сливает ли в нее грубый фермер отходы, не отправил ли кто по ней баржу с нефтью. Инка бормочет о Звездной Реке. Язык ее заплетается после рабочего дня, она – измученная, бескровная ящерица перед спячкой, но старается щебетать и насытить свой рассказ хоть немного теплом. Уаскаро, похоже, не слушает, он ловит ее голос и читает по нему то, что ему нужно. Как пение птицы кецаль, этот голос рассказывает Уаскаро то, о чем птица кецаль умалчивает. И, дав усталой певунье закончить, он невзначай спрашивает, а что, если завтра прогуляться по улочкам ранним утром, часов около шести пройтись, выпуская изо рта дымок в холодный воздух спящих переулков.

И вот завтра они идут рядом, почти бегут, переулок толкает их с высоты пригорка в низину, мимо молчаливых домов, которые словно покинуты бежавшими от суеты и перемен племенами. Спящими безлюдными переулками увлекает Уаскаро Инку куда-то. Сначала целый рой тревог преследует ее: успеет ли она на работу, придет ли сегодня та дама за билетами, не было ли ошибки в бланке для визы. Потом рой остается позади, Инка недоумевает, куда ведет ее Уаскаро, легонько сковав рукой запястье. Она улыбается, чтобы не выдавать тревоги, а сама старается запомнить названия улочек и номера домов, запомнить дорогу, при этом она не молчит, нет, а рассказывает про кролика по кличке Кроль, надеясь болтовней, как заклинанием, оградить себя от опасности, от беды:

– Это был лучший кролик в мире, белый и пушистый. Почему лучший, а потому, что это был мой кролик. И это был лечебный кролик, он снимал стресс и головную боль. И это был кролик-волшебник. Пока он жил у меня, бессонница и тревоги отступали. Мне становилось тепло, а у моего дома было сердце, и дом был живым.

Инка поеживается от утреннего холодка, от волнения она запинается и глотает слова. Уаскаро идет быстро, чтобы поспевать за ним, приходится ускорять шажки или слегка бежать. Уаскаро поглядывает на нее искоса, прячет в уголках губ улыбку, а сам понимающе кивает, потом жалобно вздыхает, сочувствуя судьбе кролика, умершего молодым.

Он очень внимателен, этот Уаскаро. Любезный, своими плавными движениями и кожей цвета миндаля смахивает на латинского любовника: у него кофейные глаза, две маленькие чашечки с эспрессо, самым крепким и очень горячим. У него узкие бедра, затянутые до скрипа в джинсы, а его грудь широка и горяча, как омытый морем песчаный пляж, с редкими волосками-водорослями. Земля уходит у Инки из-под ног, она никак не может понять, почему, почему ее так тянет на этот морской берег, принять солнечные ванны и солнечные ласки. Но Уаскаро – вершина Анд или каких других гор, он где-то в стороне, хоть и рядом, весь окутанный холодом и ветрами, он где-то далеко, лишь кажется, что руку протяни и коснешься, он далеко, и расстояния не сокращаются. Он увлекает Инку кружить по переулкам, а ее голову – кружиться от запаха цветущих лимонов и мандаринов, которыми пропитаны его сорок с лишним косиц, в них вплетен вороной конский волос, жесткие, они поблескивают на солнце и вспрыгивают от быстрой ходьбы.

Он не думает объяснить, куда ведет Инку в столь ранний, свежий час, и, даже когда приходится спускаться по плаксивой деревянной лестнице в полутемный подвал, он остается хладнокровен и молчалив. Инка спускается по лестнице осторожно и неохотно, с каждой ступенькой все больше холодея и теряя над собой контроль. Ступеньки шатаются под ногами, румяна и пудра уже не могут скрыть страдальческой бледности ее лица, а из глубины глаз всплывает затаенный, схороненный ужас. Но когда она опустила ногу с лестницы на землю, то оказалась не в подвале-гробнице, как ожидала, а всего лишь в крохотном ресторанчике. Уаскаро окружила стайка улыбчивых мачо, их рубашки, зубы белы, как горный снег, здесь полумрак, от этого их глаза кажутся еще чернее, а кожа смуглая, разогрета солнцем на века. Инка облегченно выдохнула, щеки ее потеплели, а в следующий момент на ее обычный возглас:

– Еловый чай! – принесли нечто, дымящееся в маленькой тыкве, оправленной в серебро.

Тянуть из тыквы горькую жидкость со вкусом дыма через серебряную трубочку Инке понравилось. Уаскаро уплетал мидии и еще какие-то неизвестные «фрукты» моря, растягивал во времени содержимое небольшого кофейника, разглядывал украшения на стенах. Украшения эти – цветные веревочные кипу[9] о чем-то напоминали Уаскаро, и улыбка, как далекий и еще неразличимый на волнах предмет, играла на его лице. Добродушно и уютно, ни с того ни с сего, он тихо начал небольшую экскурсию, а может быть, и посвящение в свое прошлое. Точнее, это был Инкин путеводитель по предгорьям, горным пещерам, по вершинам низким, высоким, еще выше.

Путеводитель по вершинам

Нас было двое у отца: я и брат Атауальпа[10], и оба – разные. Отец наш был ничего себе – ему принадлежало все в краю, где мы жили, он назначал и цены на зерно, и цены на шерсть, ему принадлежали реки, горы, луга, пастбища. Соседи боялись его и сторонились. Брат, что называется, родился на своем месте – ему с детства нравилось понукать нянечками и пинать садовника, ласкал взглядом владенья, предчувствуя, что когда-нибудь все это станет принадлежать ему. И он здорово подходил на место хозяина, лучше не придумаешь. Но в семье больше любили меня, предрекали мне все эти угодья в наследство. В детстве я был тих и задумчив оттого, что был глубоко несчастен. У отца было все: и поля, и горы, и реки, но никто не хотел исполнить мою мечту, никто не решался подарить мне ястреба. Есть более удачливые дети, они мечтают о новой удочке, о щенках, о море. Мама и нежно, и покрикивая, убеждала меня, что хищная птица – плохая игрушка для ребенка. «Я совсем не хочу, – тараторила она, – чтоб какой-то ястреб, чего доброго, выклевал моему сыну глаз, повредил лицо или загадил мебель в моем доме. Кто знает, что этой птице в голову взбредет, возьмет да и заклюет любимых отцовых цесарок, вот будет шуму». К тому же ястреб будет отвлекать, а ее маленькому Уаскаро надо все силы отдавать учебе. Я тоскливо обозревал свое будущее в колледже и о хищной птице мечтал все больше. Как большая могучая птица в один прекрасный день появится и унесет меня на своих крыльях далеко от владений отца, от наследства, от размеренной, сытой жизни, от всех моих будущих бед и неприятностей в какой-то Новый Свет, в далекую страну. Хищная птица, сильная, с крючковатым клювом и зорким взглядом заняла все мое воображение: как-то ночью в небе между скоплений звезд я обнаружил огромную черную пустошь в виде кондора. Мои родители не могли понять, отчего любимый сын дичится, стал нелюдимым и хмурым.

Летом к нам неожиданно приехал дед. Он нагрянул без предупреждения, приведя родителей в полное отчаяние своим появлением: однажды утром свистом оповестил всех о своем приезде, да так, что в округе испуганные птицы сорвались с ветвей, а разбуженные куры и цесарки заголосили. Стоило понаблюдать, как насупился отец, как застеснялась-запричитала мать, не зная, под каким бы предлогом вежливо отослать восвояси бедняка-отца, который еще и большой чудак, может наделать шуму и запятнать репутацию кого угодно. Я взглянул на лица моих родителей, когда они шли по дорожке к воротам, от их желчи, от их лицемерия меня бросило в дрожь, морской еж разросся в моем горле, я задрожал от негодования и побежал деду навстречу, опередив остальных.

– Что вы сделали с ребенком, я его не узнаю, парень завял, – были первые его слова.

Его хриплый, прокуренный голос старого моряка слышу и сейчас. Его нагловатая, развязная манера, беззубый, пустой рот старого индейца, чьи последние годы проходят в нужде и лишениях, я вижу и сейчас, словно это было вчера.

Те несколько недель, пока дед жил у нас, даже солнце стало светлее и веселей. Дед аккуратно расспрашивал, что да как, кто меня обижает, и почему я не хожу купаться, почему не ловлю бабочек, не строю с приятелями шалашей, и почему, когда дети на улице играют, они редко зовут меня с собой. Наконец я все выложил как есть: мечтаю о хищной птице, хочу унестись на ее могучих крыльях далеко-далеко, в Новый Свет. Дед выслушал меня с пониманием, помолчал, а потом с улыбкой спросил:

– А тебе самому никогда не хотелось стать ястребом? Представляешь, ты паришь над полями и холмами, легкий, мускулы крепкие, а глаза – зоркие, видят земли с высоты, видят пеструю картинку, озаренную солнцем, оно рядом, в прохладе небес. Ты один, не ждешь помощи ниоткуда, не собираешься в стаю, тебе нечего бояться, ведь врагов у тебя нет, а сам ты не будешь нападать понапрасну. Ты с достоинством паришь над холмами, постепенно разгадывая тайны этой пестрой земли.

Так сказал дед, и его слова поразили меня до глубины души. Родители приходили все в большее отчаяние от присутствия старика. Сначала они старались намекнуть, что его место не здесь, а потом почти напрямую выпроваживали-выставляли его. «Он задумал жить у нас. Так и вьется вокруг Уаскаро, хватит нам одного чудака в семье», – расслышал я как-то бормотание отца перед сном. Мать молчала, но ее молчание было покорным и возмущенным – она негодовала, почему старику не сидится в его хижине, зачем он приехал нарушать мир и покой семьи. На следующее утро, за завтраком, когда деда грубо оборвали и указали на дверь, я попытался заступиться, это был мой первый бунт, я визжал, кричал и шипел, как птенец хищной птицы, который только что освободился из тюрьмы яйца, – пушистый, еле держится на ногах и дрожит. Меня вывели из-за стола, лишили обеда и отправили на чердак. Даже не знаю, как деду удалось пробраться туда ко мне, мы сидели на стареньком матрасе, а комнатка, меблированная старыми комодами и тумбочками, которые жалко было выбросить или сжечь, освещалась двумя оконцами на покатой крыше, в которые заглядывало солнце. Я еще всхлипывал, чтобы поскорей забыть эту неприятную, постыдную сцену, дед обнял меня и начал:

– Когда я был чуть постарше тебя, мне не приходилось мечтать о хищной птице – я пас лам и альпак, чтобы заработать денег, помочь матери и вырастить братьев. В предгорьях пастбища безлюдны, вечером я заворачивался в спальный мешок и рассматривал звезды. Иногда неожиданно приезжал хозяин скота, он был груб, щелкал кнутом по сапогу и отчитывал меня за безделье. Он кричал, что я плутую, что я идиот и грозил уволить без жалования. Вечером, когда он наконец уезжал, мой мир оставался разбитым и растерзанным, горы и травы не радовали, я сворачивался в клубок и лежал, бездумный и бессильный, с закрытыми глазами. Было пусто, печально, усталость овладевала моим телом. Я думал: а зачем мне так мучиться, можно же обойтись и без денег, пусть братья выкарабкиваются сами, бросить все, этих альпак, хозяина-грубияна, убежать в Лиму и устроиться помощником в аптеке, в овощной лавке или в мастерскую по ремонту обуви. Однажды, когда я застыл, неподвижный и обиженный, какое-то тепло легло на мою щеку. Я открыл глаза и увидел, что надо мной склонился дикий пако, самец альпаки, и перебирает губами спальный мешок, даже пробует на вкус мои волосы. Боясь шевельнуться и спугнуть, я рассмотрел его, в темноте он был большой, лохматый и печальный. Постояв надо мной, он медленно исчез в темноте и, видно, унес мои раздумья – я даже забыл, из-за чего печалился и полночи рассматривал созвездия, темноту и Звездную Реку. Потом одна из альпак заболела и умерла, я был сам не свой, крутился, злился и не знал, чего бояться больше – гнева хозяина или того, что уака предгорий недовольны мной и наслали болезнь на стадо. Ночью я никак не мог заснуть, сжавшись, я представлял, что завтра брошу все и убегу, мне казалось, что это не я, а какой-то чужой, грубый человек лежит и ворчит на весь мир. И тогда снова появился пако. На этот раз я видел, как он приближается – темное, будто межзвездная пустошь, пятно отделилось от ночи, спускалось по склону горы. Он подошел близко, замер и смотрел на меня. Я протянул руку, он испуганно дернулся, но все же позволил погладить по шелковистой, густой шерсти. Потом были дожди, бесконечные дожди, и я тяжело заболел. Я лежал несколько дней в хижине на мокрой, размытой земле, меня знобило, лихорадило, наверное, я бредил, но никто не приходил мне на помощь, и еды у меня не было. И воды – тоже. Между тем становилось совсем худо, я терял сознание, бредил, метался по земле. И вот среди ночи в приоткрытую дверь медленно и степенно вошел кто-то. Еле-еле приподняв голову, я увидел или мне показалось, что это был тот самый дикий пако. Не хватало сил прогнать его. Не было сил даже на то, чтобы немного приподняться и получше разглядеть его. Пако замер на пороге и осторожно принюхивался. Потом мне показалось, что он двинулся ко мне. Он топтался вокруг меня и грел дыханием сырой воздух хижины. Он бродил кругами, все быстрее и наконец рванулся вскачь, встал на дыбы. Шкура упала, и через мгновение вокруг меня бродил и бормотал не пако, а невысокий худой человек. Я не мог различить его черты в темноте, все, что я помню, – столп огня, который вырвался из его рта и лизнул мои щеки. Он весь дымился, бродил вокруг меня и велел не спускать глаз с пламени. Пламя окутало его и стало его алой гривой. Его движения были плавными, на ходу он тихо объяснял, что всякий, кто наделен своим особым ритмом, – примечателен, а кто заразит мир своей медлительностью или поспешностью или рывками – велик, вне зависимости добр он или зол.

– Тебе надо обрести свой ритм, мой мальчик, и никогда больше не сбиваться на чужие шаги, – шептал он, обжигая мой лоб.

Потом я забылся и лишь краем глаза, в полусне, изредка приходя в сознание, видел, что огненный шаман продолжает бродить неспешными шагами, наматывая на меня кокон огня. Он молчал, а заметив, что я приоткрываю глаза, тут же что-нибудь рассказывал. Я узнал: где-то в горах затерялся его шалаш, он живет один и питается водой из горных речушек, плодами, а иногда уводит альпаку из стада, и этой альпаки хватает ему на целую зиму.

Под утро, уходя, уже в дверях, он обернулся и сказал: «Тебе надо найтись, мой мальчик». Но сказал, что не так просто найтись.

– В каждом из нас – горная страна, в ней множество вершин, и каждая гордо тянется к небу и не связана с остальными. Путешествуя по горной стране, ты ищешь лазейки, ущелья, тропинки и выступы, чтобы ухватиться и подтянуться повыше. Каждая новая вершина сама подскажет, какими должны быть твои движения, намекнет, эхом шепнет или раскатисто крикнет, каким должен быть твой ритм. Есть там ущелье, в котором ты тих и слеп, как крот. На одной невысокой горе ты – неподвижен и холоден, как игуана, замер и греешься на солнце. На соседней ты – лама, медлителен, мечтаешь и засматриваешься на звезды. Со следующей долго падает камень, спотыкаясь об отвесные каменные бока, а ты, раскрыв объятия, скользишь на ветру над ущельями, никто тебе не судья, и у тебя нет врагов. Где-то в ущельях горной страны таятся пещеры, в их извилистых холодных коридорах упрятан высокий зал, его высота – целый дом, это зал, где ты отыщешь свои сокровища. А преодолев притяжение своей горы, своих предков, свои слабости, ты нарушишь границы себя, найдешь голубое пространство, в котором царствует Солнце. Путешествуя, ты поймешь, что каждая гора – это целый мир, на каждой горе – свой язык, свой круг растений, на каждой ты найдешь и людей, которые будут рядом в числе твоих друзей и помогут тебе, а также завистников, недоброжелателей и врагов. Ты поднимаешься на соседнюю вершину и теряешь прежних людей, ты становишься другим, и язык прежней теперь ничего не значит и молчит. Ведь у каждой горы – свои уака, свои духи и свои тени. Это твои обретения и потери. Есть еще в горной стране подземная пещера – владения рекуая[11], лунного кота. Они глубоко погребены под землей, многие путники так и не находят дорогу туда. А жаль, ведь лунный кот – мистическое существо, если ты отыщешь его в себе, вокруг начнут происходить необъяснимые вещи, тени усопших явятся, в руках у них будут нитки бус, похожих на кофейные зерна. Это тени совершенно незнакомых людей, может быть, и чужеземцев, которых ты никогда не встречал и даже знать не знаешь краев, откуда они. Но если ты обнаружишь себя лунным котом, они придут и укажут, где искать безопасные тропы в горах и где тебя ждут сокровища. Они не так уж страшны и скучны, как кажутся, эти тени усопших. С ними вполне можно иметь дело.

Так что ты сам – путешественник по твоей горной стране, тебе решать, на какой вершине задержаться. Но, когда ты поселяешься в ущелье крота, не требуй многого и от жизни. А когда обретаешь Солнце внутри, в твоей судьбе начинается весна и цветение. Так что будь смелее в своих горах.

– На следующее утро, – продолжал дед, – я проснулся почти здоровым, только очень ослабел от голода. В хижине, где я лежал, было пусто, огненного шамана и след простыл. Я кое-как оделся и вышел посмотреть на стадо. Оно разбрелось, и потом целый день, обессиленный, я бродил по предгорьям и собирал альпак. Неудивительно, что нескольких я все же недосчитался, ведь я болел довольно долго, они могли заблудиться или их взял с собой шаман как плату за лечение и за путеводитель по горам. Хозяин недоглядел пропажу, он все больше присматривался ко мне, видимо, я здорово ослаб за те недели болезни, раз даже хозяин заметил. Возвращаясь ненадолго домой, я трясся в телеге, а сам метался где-то в предгорьях и разыскивал тропинку, чтобы подняться на вершину высоко надо мной, где, как казалось, меня ждут цветущий луг и прохлада. А потом еще целую осень, уже отыскав этот луг, не решался набраться смелости и отправиться дальше, выше, где камни и мох. Но лунного кота я так в себе и не отыскал.

Вот что рассказал мой дед тогда, на чердаке. Родители добились своего – на следующий день старик уехал, и больше мы никогда не виделись. На следующий год, осенью, он умер. Зато история его надолго лишила меня покоя, толкнула в странствия по горной стране в поисках сокровищ, солнца и лунного кота. Но, как ни удивительно, нашел я то, о чем мечтал больше всего. Нашел я птицу, ястреба, и нисколько не жалею об этом.

И вот однажды я узнал, что где-то в Москве живет Огненный человек, легенды о котором, как перелетные птицы, скитаются по всему миру. Уж очень этот Огненный человек, по слухам, напоминал пако-шамана, который вылечил моего деда и подарил ему путеводитель по вершинам. И тогда я сорвался и прилетел сюда через океан.

Инка тянула через трубочку горьковатый чай, она забыла, что скоро начнется рабочий день и впереди – офисная духота и маета. Пока они выбирались из-за столика, карабкались по скулящим ступенькам, Уаскаро времени не терял. Ох уж этот Уаскаро! Нет, он не коснулся губами ее щеки, не обнял ее нежно за талию, не убрал непослушную прядку с ее лица. За короткое время, пока они выбирались из сумрака ресторанчика на свет раннего утра, он успел научить Инку, как правильно выбирать подходящее время для разных событий и дел. Оказалось, нужно научиться нюхать время, чтобы находить подходящий момент в нем.

– А зачем нюхать время?

– Если тебе хочется жить в более светлом, спокойном мире, в своем мире, а если нет, то не нужно тебе нюхать время, выкинь из головы, старый индеец бредит да и только.

Стараясь жить по его совету, Инка целую субботу провела на диване, растерянно подслушивая скандал соседей сверху. Там говорили друг другу такие обидные вещи, что Инка сжалась и загрустила. В воскресенье она не перебрала, как обычно, вещи, не отправилась на рынок вдыхать ароматы маринованных помидоров и чеснока. Она пыталась понять, что, собственно, происходит, и гадала, чем же занимается Уаскаро, кто он такой и чего хочет от нее. Сидела Инка на диване, поджав ноги, словно диван – лодка-каноэ, и, обгрызая косточку манго, удивлялась, почему словам мистера латино веришь, а по следам его советов – следуешь.

Правда, поначалу Инка позволяла советам Уаскаро летать в бесконечную даль, никак не задев, не потревожив ее воображение. Но однажды, целеустремленно ползя по тропе на работу, Инка почувствовала себя слегка жеваной, катастрофически недополучившей сна и калорий, а действительность вокруг признала непередаваемо утомляющей. Инка заметила, что медленно, неслышно подползает скука тоненькой пятнистой змейкой, капля яда которой уложит табун тяжеловозов. Наблюдая приближение скуки-змеи, Инка впадала в оцепенение беззащитного небольшого зверька: тупила, почти не дышала, не зная, куда деваться. И только мысль металась взаперти сознания. Инка знала – скука затащит в западню бездумной лени, будет держать там весь предстоящий день, а может быть, не выпустит целую неделю, будет шипеть и грозить смертельно ужалить. И вот Инка – дикий по натуре, но, увы, жестоко одомашненный зверек с целой вселенной навязанных условностей и несвобод – разыскивала повод увернуться и одержать победу над аспидом скуки, чтобы победить и в схватке с предстоящей тягомотиной рабочего дня. И тут – совет Уаскаро вспомнился и прозвучал в ее голове: «По пути на работу резко остановись, пропусти себя сонную, ленивую и разбитую вперед, посмотри вслед, а сама поворачивай куда-нибудь в дебри улочек и беги прочь, уноси ноги, спасайся, пока не поздно». Ага. Не очень серьезно отдаваясь упражнению, а шалости ради, Инка остановилась посреди тротуара. Она тут же оказалась как бы на палубе корабля – из стороны в сторону ее толкали люди, они, на ходу втягиваясь в рабочий день, очень возмущались, что преграда на дороге мешает им затянуть на шее петлю трудового настроения.

Собрав в кулак то несчастное, тающее воображение, которое стремительно и жестоко отнимает рабочий день, Инка увидела себя: вон она усталой походкой удаляется в толпе, неохотно, разыскивая обломок хоть какой-нибудь скрытой пружинки, как бы подстроиться к окружающему. Бедная, от рвения вся изломалась. Сейчас она доплетется до конторы, изо всех силенок рванет железную дверь на себя, за спиной услышит тяжелый хлопок закрытой западни, на вахте отметит приход на десять минут раньше, чтоб скрыть опоздание. Потом усядется за стол, скроет за монитором чашку кофе и, похлебывая, будет плести из кожи амулет. Писсаридзе знает, что до двенадцати клиенты появляются редко, зачем же поднимать персонал в столь раннее время. А затем, чтобы лишний раз напомнить этим бледнолицым слабым существам, что они – мелкие суетливые грызуны. Потом явится посетитель, другой, третий, а на четвертом Инка станет словно из пробки, и дела ей уже не будет ни до галактик, ни до собственной жизни, пеплом рассеянной по рабочему дню, а экология души, какая может быть экология души в «Атлантисе», этом протекающем бункере с нефтью?

– Иди, иди, конторская крыса, – говорила она, отправляя свою удаляющуюся сутулую фигурку сонно продвигаться на тропе работы и, наконец, теряя из виду. Эх! Освобожденная, Инка сворачивает в переулок, избитая вежливыми толчками, пинками спешащих. В переулке стало ей как-то тревожно и мутно, а беспокойство накрыло, обдало с головой. И тогда, прислонившись к стене дома в безлюдном переулке, уронив сумку на асфальт и скрестив руки на груди, Инка снова припомнила, что говорил Уаскаро, и слова его прозвучали как указатель:

– Когда отпустишь себя, не ликуй, а когда найдешься, ничего не подмечай, не делай выводов, не высказывайся. Пусть тебя сначала мутит, потом трясет, потом колотит, словно ты маленький барабан. Ты будешь беспокоиться от собственного ослушания. Ты так привыкла к своим маршрутам, к своим тропкам, что любое отклонение вызовет ураган. И ты окажешься без крыши над головой – бездомная, голодная, чужая. Но потом ты найдешься, ты окажешься и поймешь, куда идти дальше и с какими песнями.

Совсем не шутка оказалось это бегство – рубашка Инки взмокла, а тельце под одеждой сжалось, как будто она попала прямо в открытое море, в шторм, где, как пенопластовый поплавок, ее трепало на волнах. Город предстал пред ней в неузнаваемом высокомерии и строгости. Она не узнавала и себя, как будто была и штормом и призраком этого шторма, а редкие прохожие без почтения омывали ее опасливыми взглядами. Подбежал мальчишка-попрошайка, пользуясь ее отчаянной борьбой со стихией, а также поникшим, витающим видом, жалобно потребовал два рубля.

Она двигалась медленно и плавно, а город и спешащие служащие оставляли ее, уплывали от нее в свой старый свет, в свой обыденный день, в котором раньше кружила и она – маленькое суденышко из дерева. А теперь, рискуя потерять работу, но совершенно не печалясь, бездумно и легко продвигалась Инка в неизвестном направлении, обнюхивала день, определяя, в чем его суть и для чего этот день больше подходит. Вон оно и солнце – застыло за башенкой и со сдержанностью, свойственной солнцу в часы утреннего кофе, наблюдает Инкины первые беспомощные попытки самообнаружения. Неподалеку, полируя ластиками шин асфальт, остановился черный лакированный гроб на колесах. С шумом опустилось окно: «Чего, котенок, скучаешь? Замерзла? Я могу помочь?»

Инка, стараясь не теряться, отрицательно покачала головой и ушла вперед, оставив водителя настойчиво сигналить за спиной. Она преодолела пару маленьких, изогнутых улочек, еще немного помучившись медленной, слитной походкой, совсем выбилась из сил и задрожала замерзшим, взволнованным, но ожившим телом.

Что делать дальше и сколько мучиться самообнаружением, Уаскаро не уточнял. «Вот ведь беда-то в чем, – горевала Инка, – есть многие вещи, дозы которых человечество так и не удосужилось определить. Сколько раз в день надо впадать в любовное оцепенение, сколько минут в день невредно и помечтать о сладком, безмятежном будущем, которое, конечно, не светит, но все же. Сколько не грех смотреть в одну точку, замерев и оглохнув. Сколько можно, углубившись в astrohomo, изучать Солнечную систему и ее окрестности, учитывая, что подобные усилия ни сейчас, ни в перспективе никак не связаны с овладением даже жалкими тугриками, не говоря уж о зеленых и евро. Никто ничего не замерил, не определил дозы, знай, дрожащее существо, загибайся в тоске по диким дням, когда можно досыта пошалить. А уж как часто стоит находить себя, вообще никто не удосужился объяснить. И чем занимаются эти люди, когда вокруг не еловый, а тропический лес нерешенных проблем».

Подумав так, Инка сочла, что для начала вполне достаточно, однако она ничего и не прояснила про вершины – про ущелье крота, про гору ламы и еще небо знает кого, но тряхнуло ее для начала неплохо. Закончив на сегодня духовные упражнения, она встрепенулась, сорвалась и, выгнувшись под тяжестью баула на плечике, понеслась, чтобы опоздать не более чем на полчаса в офис.

Припоминая эти ощущения вечером того же дня, перед сном, Инка только мрачно затянула вслух:

– У-у-у-у, да я не та, что раньше, – и заставила темную, дремлющую комнатушку встрепенуться от голоса, неожиданно ворвавшегося в тишину.

Раздумывая перед сном, где же удобнее назначать дальнейшие встречи с собой, Инка обнаружила, что ее маленькая квартирка слишком тесна для духовных практик, забита до отказа всякими случайными вещами, разнородной мебелью, на которой развешаны украшения, амулеты, а на полу – беспорядочно накиданы шкуры, коврики и игрушечные звери. Все это притягивает пыль и уводит внимание рассеянно блуждать, прыгать и скакать с одного предмета на другой. Забываешь, кто ты, откуда и куда собирался идти – в ремонт обуви или в странствия по горной стране. Какие тут долгожданные встречи с собой. Жилище – это, наоборот, вокзал, в котором прощаешься, отпускаешь себя в какие-то дальние просторы, не зная, увидишь ли вновь.

На улицах мегаполиса духовные упражнения тревожат и приводят в замешательство прохожих, дают повод бомжам и бродяжкам фамильярно подкатывать и клянчить, а владельцам машин – волноваться за Инкино здоровье, мягко тормозить, разыгрывать заботливых папаш, выглядывая из окна с вопросом: «Я могу чем-нибудь помочь, а, котенок?» Но в обществе любого двуногого, даже Уаскаро, о тропе самообнаружения и думать не приходится. Тут только знай подбирай раскиданные по углам клочки эрудиции, раздумывай, как ответить поумней, чтобы не обнаружилась нехватка образования, которого – как денег в разграбленной казне. А в конторе даже мимолетные самообнаружения могут вызвать уныние, скорбь по загубленной жизни, страх перед будущим. Закончится все это срывом графика, путаницей, жалобами клиентов, выговором и, наконец, полной потерей средств к существованию. Вот ужас: вокруг простирается обширный мегаполис, включающий в себя тысячи субкультур, а при этом – полный дефицит мест для встречи с собственной персоной. В сутках двадцать четыре часа, и за этот полный пируэт планеты трудно выцарапать хотя бы жалкие полчасика, чтобы просто обнаружить себя и поприветствовать: «Ну, здравствуй, Инка, коли встретились. Что скажешь?»

Уаскаро учил, что у одних людей судьба – объезженная лошадка, у других – послушная кляча, а иных несет дикий мустанг “Чтобы объездить судьбу, надо выходить из игры. Что это значит, он не пояснял. Только советовал выбрать день и менять свои направления, убегать, выходить из игры, стараясь обмануть даже собственный страх и установленный порядок. Почему-то в устах Уаскаро перспектива подобной тренировки казалась привлекательной. Ведь на облик Уаскаро, на его манеру медленно говорить, на движения, жесты, на его сорок с лишнем косиц окружающая действительность забыла наложить отпечаток. Как подслеповатая сортировщица шерсти – взяла и пропустила яркую прядку.

То, что этот выход из игры – совсем нелегкое дело, Инка почуяла, когда неожиданно для себя спрыгнула с подножки трамвая. Вокруг были лужи и подтаявший снег. Инка упала, поцарапала ногу, испачкала юбку и стала разыскивать сумку, улетевшую на середину шоссе. Два панка, обдуваемые ветром на пустой остановке, только беззубо посмеялись: «Девчонка, кто ж пьет в такую рань?»

Этот выход из игры оказался довольно утомительным делом. Когда плетешь амулет за рабочим столом, появление босса – не самое радостное событие. Вот, попахивая так, что и скунса смутило бы, Писсаридзе кричит и укоряет Инку в бездействии – неплохая проверка рвения в беге из игры. И все же Инкины влажные от волнения глаза в панике читают статью Звездной Пыли о Солнце. Глаза, как одуревшее насекомое, бегают по кругу, дальше первой строчки не вырываются, словно стали спутниками на неизвестной орбите. За долгий и яростный вой Писсаридзе Инке удалось двадцать раз прочитать:

«Солнце – желтый карлик 5 миллиардов лет от роду… Солнце – желтый карлик 5 миллиардов лет от роду, Солнце – желтый карлик 5 миллиардов лет от роду…»

К вечеру Инку все же не уволили. К ее трофеям прибавились три кожаных браслета с висюльками из маленьких раковин, добротно сплетенные под рабочим столом во время нытья престарелой переводчицы, которая явилась устраиваться на работу. Выбегая из игры и настойчиво вспоминая, кто она есть, Инка впервые поглотила полный обед и три сверхурочные чашки кофе, совершила приветственный звонок Уаскаро и распечатала на служебном принтере статью о Солнце. Весь остаток вечера Инка продолжала прилежно выбегать из игры: удалилась из мегашопа, свернула с центральных улиц, что увешаны погремушками вывесок и гирляндами лампочек. Из метро Инка выскочила на промежуточной станции, прочувствовав до предела духоту и скорбь многолюдного подземелья, остаток пути она шла пешком, через парк, освещенный лишь бледной Кильей-Луной Увлеченная бегом из игры, Инка избежала лифта с соседкой на борту, с соседкой, цель существования которой – вести за всем и вся пристальное наблюдение, а потом выносить окружающему приговоры, от каких бы даже у главы инквизиции волосы на голове, словно от лака сверхсильной фиксации, приняли навек вертикальное положение.

Уже в постели, сладко потягиваясь, Инка бежала от сна – всю ночь воевала с усталостью и дремотой, не давая векам опуститься, и этой ночью Инке было представлено Солнце.

«Солнце – желтый карлик 5 миллиардов лет от роду, за годы своей жизни освещало окружающую его темноту так щедро, что уже успело сгореть наполовину – Солнцу осталось жить около 5 миллиардов лет. Солнце в 750 раз превосходит по массе все планеты, и пыль, и сор, все вместе взятые каменья, которые носятся вокруг него. Солнечную талию можно украсить пояском из 109 яшмовых камешков размером с нашу планету. Солнце – самая близкая к Земле звезда, свет от которой доходит до нас за 8 с копейками (центами) минут. Остальные звезды удалены от Земли на световые года, то есть находятся бог знает как далеко. Солнце не стоит на месте, оно спешит, несется по орбите вокруг центра нашей Галактики, преодолевая ежесекундно больше 200 км. Солнце и центр Галактики разделяет бездна в 25000 световых лет. Такая же пропасть лежит между Солнцем и окраиной Галактики…»

Через пару дней, не прерывая духовных упражнений, Инка возвращалась из посольства с визами, но не поехала в «Атлантис», а вышла из игры, учредила обеденный перерыв и попала в центр города в будний день. Она кромсала булку на ходу и пугливо всматривалась в лица. Что это за существа бродят при дневном свете без работы, кто они, чем дышат и чем живут? Инка спокойно шла к своей любимой кафешке, где сто сортов кофе, географические карты на стенах, разные штурвалы, компасы, и кажется, не заметишь, решишься и поплывешь в свое первое путешествие. Самоуглубленно подходила Инка к кафе, прикидывая, хватит ли у нее денег на пакетик кофейных зерен, которые так необходимы для бодрости и самообнаружения, до зарплаты еще далеко, выпить кофе сейчас и неделю, а может быть, и две есть сушеное мясо, забытое в углу холодильника. В таких размышлениях, продвигаясь навстречу сокровищнице кофе, Инка нюхала день и уловила знакомый запах лимонных и цветущих мандариновых деревьев. Она остановилась и стала осматриваться по сторонам и вот заметила неподалеку знакомые сорок с лишним косиц и, не скрывая восторг нечаянной встречи, энергично замахала руками, сорвалась и побежала. Ведь это немыслимо – отыскать друга в мегаполисе, среди уличной давки, выхватить знакомое лицо, и вот оно уже приближается, приветственно улыбаясь. Тем более приятно встретить друга в момент душевного шторма. Инка скакала, огибая прохожих, стараясь поскорей отделаться от формы конторы, от всех этих предписаний и требований «Атлантиса». Все, плыви «Атлантис» подальше, пока-пока.

Уаскаро нисколько не удивлен нечаянной встречей на просторах мегаполиса. Он так спокоен, как будто встречать нечаянно в центре города знакомых для него – дело обычное. Он сдержанно улыбается Инкиному восторгу, уворачивается и не дает сомкнуться осмелевшему от радости объятию, не дает Инке оставить накопившуюся нежность у себя на шее, сжимает ее запястье и увлекает в самую гущу людей. Продвигаясь в толчее, он говорит, что, раз уж они нечаянно встретились в городе, значит, Инка начинает преуспевать в духовной практике. Странный все-таки этот Уаскаро, никак не понять, что у него на уме. Инка хочет расспросить, к чему все эти тяжкие выбегания из игры, что они дают. Смятая в давке и спешке неработающего люда, утомленная, запуганная Инка едко замечает, что не находит ничего хорошего в шумных, утомительных скоплениях столичных аборигенов и гостей.

Уаскаро мил, щедро улыбается и указывает рукой вокруг, словно улица – его владения:

– …Вот – Океан Людской. Где, как не здесь, проверить силы, достаточно ли крепок ты, пловец? Всплывешь ли, нет или в пучину канешь? Хвалился выплыть, пересечь стремился… и вот – идешь ко дну, как серый камень. Но если здесь ты справился, дружок, уверен будь, в какой-нибудь речушке, болоте, озере, колодце, ручейке – не пропадешь, ведь целен ты как слиток золотой, и легок, как янтарь. Здесь, в толчее, постигнешь главный закон для покорителя морей: обязан точно знать, найти, что хочешь, и где искать. Туда и путь держи. Но прежде, по пути, себя ищи. А как нашелся, Океан Людской, почуяв властелина, шумит тебе немного дружелюбней. Урчит, как кошка, и лижет пальцы, как верный пес. Становится он для тебя простором, который ты сумеешь покорить как путешественник и первооткрыватель.

Но Океан Людской – не просто толпы и пот, те только лица, куртки, шепот, в нем – недра, он сокровища хранит. В нем волшебство, в нем множество обрядов домашней милой магии людей. Она неуловима и бесшумно живет себе и тихо прорастает, как водоросль, на дне, среди примет и мелких суеверий. И каждого сумеет одарить. О ней бы лучше вслух не говорить, а лишь молчать, хранить.

Инка могла только предположить, откуда Уаскаро знает и так легко, нараспев цитирует из «Бури». Она затаила дыхание, словно сама нырнула глубоко в Океан Людской, но не за водорослями магии, а за разгадкой, кто же такой, этот Уаскаро, почему уворачивается от объятий, почему не поправит ее непослушную прядку, почему его взгляд ускользает, улетает куда-то вдаль. Может, виной тому его племянница, ее далекие и солнечные ласки?

Раньше Инка частенько была маской, за которой прятался Писсаридзе. Не вдумываясь, четко произносила она перед клиентами вбитые хозяином речи о достоинствах отдыха в пятизвездочных отелей, послушно излагала программу туров, как верный раб, уговаривала богатых дамочек полечиться на дорогих курортах, с готовностью заказывала билеты, настоятельно советовала оплатить экскурсии. Вызубрив пожелания хозяина, без зазрения совести восхваляла она перед озадаченными клиентами преимущество горящих путевок, не вдумываясь, что такое говорит. Но теперь, среди убедительного, быстрого щебетания наша Инка, как взволнованная кецаль, вылетала из игры в послушную маску, усаживалась на подоконник и следила, что будет дальше. А дальше она начинала запинаться, покашливала, нервничала, и все ее усилия были направлены на одно – сдержать слезы отчаяния и обиды на шестизубую шакалиху-судьбу, на хромую, хлипкую удачу. Неудивительно, что некоторые клиенты начинали неодобрительно переспрашивать и дергаться.

Как-то раз, после долгой пляски вокруг преуспевающей тетушки, несомненно, из довольных властителями, Инка почти уговорила ее поехать в Египет по горящей путевке. И надо же было выйти из игры в самый ответственный момент, когда корабль-бумажник расстегнут, а щедрая рука выкладывает на столе пирамиды заветных купюр Инка стремительно выбегает из игры, она где-то далеко и оттуда с безразличием наблюдает за долгожданным раскошеливанием. Сейчас надо бы затаить дыхание, молчать и постараться ничем не спугнуть решение, лучше бы покорно ждать, пока пирамида купюр отстроится и многострадальный договор наконец будет подписан. Но Инка вне игры, и ей все нипочем. Ни с того ни с сего голос срывается, и она сбивчиво отговаривает старенькую козочку, которая сдалась и сама рвется в духовку. Такая неожиданность здорово оглушает клиентку, лишает бдительности, рука ее дрожит, пирамида рушится, потом, раскрасневшись, огорченная тетушка долго ползает по полу и подбирает разлетевшиеся по всей комнате деньги. К сожалению, даже это неспособно обуздать сбежавшую Инку, ничто не возвращает ее к делу, она осмелела и напоминает, что летом в Египте жарища укладывает табунами, тем более если возраст наверняка дает о себе знать и сердце пошаливает. Увы, тетушка не оценила заботы, не распознала искренности, а возмущенно распрямилась, забыв половину капиталов на полу, не найдя, чем бы кольнуть, обиженной пулей вылетает из офиса и бормочет на ходу: «Старуху нашли, и без вас обойдусь». Инка задумчиво смотрит ей вслед и про себя шутит: «Вот – пример настоящей заботы о клиенте». Но такая забота может дорого обойтись, если пронюхает Писсаридзе: заставят работать в субботу, вычтут из зарплаты, да так нещадно, что только на кофе и хватит.

В свободные минуты Инка теперь погружалась в привычный ступор морских свинок и тупила на тему: кто же такой этот Уаскаро, как его понять, как разгадать? Но мысль не слушалась, слепла, глохла и металась, натыкаясь на стену из камней, которые так плотно уложены друг на друга, что и ножа между ними не просунуть, не говоря уже о какой-то близорукой, ленной мысли.

Кто такой этот Уаскаро с кожей цвета миндаля, чья грудь широка и горяча, как прибрежный песок. Почему он не уводит ее в тихие улочки, где можно, обнявшись, идти и шептать друг другу на ухо первые осторожные признания? Почему он тянет Инку на многолюдные проспекты, на шумные площади? Почему не замечает, что Инка трясется и нервно оглядывается по сторонам? Почему не жалеет, видя, как жалобно она втягивает шею в плечи, ныряет в надушенный шарф, прижимает к груди сумочку и, отчаявшись, дергает Уаскаро за рукав, сквозь зубы умоляет: «Бежим отсюда, бежим к природе»?

Уаскаро, кажется, испытывает удовольствие от ее мук.

– Черная кепка злит солнце и притягивает ультрафиолет, – говорит он, и кепка летит из его рук в раскрытое окно поезда, в темноту туннеля. Инка злится, но не возражает. А сама не замечает, как глаза открываются навстречу миру, навстречу мегаполису, которого она боится, как дикий необузданный зверь.

Зачем он берет ее с собой на эти «прогулки по Океану Людскому»? Со времен знакомства неужели он не успел понять, что Инка страдает в толпе от морской болезни? Она, расталкивая плотные людские трясины локтями, медленно и бесцельно продвигается за ним по Тверской, Арбату, Никольской или Мясницкой, а он крепко, словно наручником, сжимает ее запястье и тащит за собой. Инка от отчаяния и негодования готова убежать в любой узкий, сырой и безлюдный переулок. И бежать, бежать, бежать без оглядки, слушая, как эхо отвечает на шажки легкими вздохами.

Одно завораживало и восхищало Инку во время таких круизов – надо было видеть, как плавно, спокойно шествовал Уаскаро, чувствуя себя в Океане Людском как капитан и владелец легкого парусного судна. Он обходительно миновал старушек, почтительно уступал дорогу женщинам, снисходительно ускользая от грубых пинков и острых локтей, веско убеждал мужчин посторониться, а иных почтительно пропускал вперед. Он плыл, выразительно поглядывая вокруг, его глаза прояснялись, здесь он был свой, он был властелин, он сиял, и его косицы поблескивали на солнце. Каким чудом ему удавалось не грубить и не толкаться, было загадкой. Да что и говорить, он продвигался, почти не касаясь людей, ласково отводя их локти и руки. И шел довольно быстро для давки центральных улиц. Так ходить – утраченный вид спорта. Инке, которая едва поспевала за ним, такая горделивая манера передвижения казалась заразительной, почему бы не перенять хорошее. Но, стараясь двигаться медленно, Инка тут же попадала в западню широкого плаща какой-то дамы, цепляла замком сумочки чужой шарфик, вдыхала пышные волосы незнакомки, а венцом оказывалось столкновение с широкой железной грудью быкадора, он, естественно, не думал уступать дорогу, шел напролом, ледоколом сквозь людские айсберги. Вот тогда-то бережное, отеческое обращение Уаскаро с людьми начинало Инку удивлять: нет, это забытое, утраченное искусство. В Инке кипела жажда отомстить за свои обиды, она разъяренно несколько раз пихала быкадора плечом в грудь, сама не зная, чего ради. А когда ее тело отлетало в мягкие топи толпы, она искала зоркими глазами обидчика – подтолкнуть или хватить между лопаток своим остреньким невесомым кулачком, а потом проворно скрыться за спинами.

Иногда Уаскаро застывал и начинал любоваться: красотой неряшливой ветхой бабушки в желтых кедах или пестрой стайкой школьников, которые галдели, свистели и прыгали. В другой раз Уаскаро останавливался возле музыкантов военного оркестра, сидящих рядком на железных воротах мэрии. Он с интересом разглядывал курсантов, которые зябко кутались в негреющие парадные шинели с начищенными до царапин золотыми пуговицами. Медные тубы, трубы и валторны золотом искрили на солнце. Он протягивал банкноту, и курсанты, не дожидаясь выступления на сцене-времянке у памятника, играли только для мистера латино марши и танго. От маршей Уаскаро улыбался, приплясывал на ходу, распевал «айлавмоска», притопывал ногами, отбивал чечетку. Пляска «айлавмоска», набирая скорость, привлекала внимание окружающих, пробуждала Инку и заражала восторгом, желанием нашалить, сделать что-нибудь возмутительное, восхитительное и волшебное.

Однажды, после очередного круиза по Океану Людскому, Инка прилетела домой взбудораженной, измученной птицей. Решительным движением сдернула плащик, и тут старенькая радиола огласила квартирку, а заодно двор и улочки, чуть более симпатичные во мраке, воплями. Это кричал и стонал голос-шаман. Хозяин его, Джим Моррисон, увы, давно умер, но голос-шаман жив, вечно будет царапать и ласкать облака. Сырость зимы ворвалась через распахнутую балконную дверь, и голос-шаман что-то бубнил, а потом швырял в мокрую шерсть неба крики и стоны. Инка скакала по квартире, голос-шаман проникал в нее и лечил от волнения, от любопытства, от мук, кто же такой этот Уаскаро? Отдавшись течению мелодии, задевая в пляске мебель и переворачивая табуреты, Инка чуть было не смахнула телевизор и радиолу. Разгоряченная, с кровавым холодком в горле, она чувствовала запах собственного дымящегося пота, и теплые густые капли сползали по лбу и по шее. Напевая хором с голосом-шаманом: «мистер моджо райсинг», она вскочила на стул, дернула дверцу шкафчика, рывком выбросила оттуда пачку фотографий, перетянутых кожаным шнурком, под которым улыбался и сиял обладатель солнечных ласк, «зазнавшийся эгоист и больше никто». Но какие могут быть уныния, когда «мистер моджо райсинг», и она продолжала прыгать по комнате, морщилась и рвала толстые пачки фотографий. Письма рвать было бы легче, они были бы зачитаны и замусолены, закапаны слезами, кетчупом, маслом от шпрот, мокко и зацелованы радугой ее помад, но он никогда не писал, потому что «этот циник и эгоист способен сожрать целое блюдо водорослей и обесточить любую магию, любую». Он только и может посмеиваться кривой улыбкой, вспоминая то лето. За это Инка рвала фотографии на мелкие неровные кусочки, выпуская в ярость рук всю свою сердечную тоску, «терн оф зе лайт», все обиды, ей нанесенные, «мьюсик из йо онли френд», а то лето ее больше не интересовало, оно наконец-то прошло и забылось, как корабль-мираж. Теперь у Инки есть тайна поважней, ее надо бы разгадать, распутать как кипу ниток, узнав, кто такой Уаскаро и когда, наконец, его рука усталой птицей нечаянно опустится ей на талию.

Разделавшись с остатками лета солнечных ласк, она, растрепанная, свесившись с балкона, осыпала горстями жалких обрывков своего прошлого деревья и сизо-голубой вечер. Ну и что тут такого, ведь обрывки этих фотографий уносили не клочки брата, не возлюбленного, а так, случайного прохожего. Никто с нижних этажей не возражал ее досугу, это дало возможность еще долго кружиться и носиться по дому. Теперь Инка не сомневалась: зло – это не какие-то там волосатые божества, живущие в склизких болотах. Зло оно всегда рядом, внутри случайных людей. И как только оно дыхнет морозным арктическим ветром, надо бежать, разрывая и снося все на своем пути, надо нестись, как всадник, оседлавший дикого мустанга, и уноситься от него подальше. Инка резко, с размаху высвободилась от последней горсти обрывков и вдруг почувствовала, как глубокий зимний вдох ворвался внутрь, обжег свежестью и прохладой.

Однако на следующий день за офисным столом, что украшен не хуже ритуального дерева всякими флажками, картинками и брелочками, оказавшись в комнате одна, Инка прикрыла глаза и беспокойно поежилась, мысленно обозревая зигзаги жизни. «Уаскаро, Уаскаро, я привыкаю к твоему теплу, к цитрусовому аромату, что струится от твоих косиц. Уаскаро, Уаскаро, мне не хватает тебя, я задыхаюсь и барахтаюсь на глубине, а ты спокойно смотришь вдаль, бабочка твоих губ пугливая, никогда не опустится хотя бы мне на щеку. С тех пор, как мы встретились, Уаскаро, бредя по колено в Звездной Реке, вся моя жизнь стала – бедлам-вигвам, мои драгоценные ритуалы растеряны, я легко и послушно меняюсь. С того дня, как ты набрел на меня по Звездной Реке, в душе моей расцветают мандариновые деревья и загораются новые светила». Но почему-то этого недостаточно, ведь надо обязательно что-то подозревать и чего-то ожидать, так устроена Вселенная. Инка злится на Вселенную и на себя, ломая второй ноготь за день. «Кто ты, Уаскаро, где ты сейчас, сию минуту и чем занят?» Она раздувает ноздри, доедает помаду, кусает губы до крови и украдкой, спрятавшись за монитор, холодными пальцами плетет браслетик из замши и глиняных бусин.

Но сослуживцы тоже не в спячке, они делают все, чтобы Инке работа не казалась ни медом, ни кокосовым молоком. Сослуживцы что-то чувствуют, они роятся, как мухи, следят за каждым Инкиным движением и подбрасывают новые задания. Они, как осы, чувствуют сладость ее выхода из игры, и каждая бусина браслетика, каждый узелок с боем отвоевывается у рабочего дня. Сантиметр за сантиметром, стежок за стежком, обманными маневрами тесня напор обязанностей, симулируя самоотдачу, вышивает Инка на замше орнамент. И все равно, несмотря на рвение, браслетик удается закончить лишь через два дня, к вечеру. Инка надевает его на запястье, а сама нервничает, она опаздывает уже на пять минут, она не видела Уаскаро почти неделю, но ее и не думают отпускать.

Время ящеркой юркнуло за половину девятого, Уаскаро выискивает в толпе Инкино тусклое лицо, усталую фигурку в вельветовом, съехавшем набок пальто. Уаскаро шепчет заклинания, чтобы она появилась поскорей. Но заклинания, такие волшебные, такие сильные в любом другом случае, не действуют, Инка не появляется в толпе, Уаскаро пытается нащупать причину, почему заклинание бессильно, почему Инка оказывается сильнее его. Откуда Уаскаро знать, что Писсаридзе и не думает отпускать работников ни сейчас, ни позднее, ну и что, что погасли окна соседних контор, мало ли. Писсаридзе водит пухлым пальцем в печатке по новому варианту буклета и демонстративно хмыкает, глядя на Инкины бордовые кеды. Ящерке-время только кажется, что замерла, если приглядеться, кофейная чешуя тянется медленно и все к девяти. Писсаридзе морщится и царапает ногтем там, где опечатки. Она так спешила, что не успела вникнуть в то, что печатала, буквы, как дикари, вытанцовывали и стучали копьями. Инка задыхается, догадываясь, что теперь уж никак не успеть вовремя. Чем больше Инка нервничает, чем сильнее дрожит уголок ее рта, чем выше прыгает и дергается ее правая щека, тем медленнее водит Писсаридзе пальцем по листу, тем чаще его ноготь царапает распечатку. Чем сильнее задерживают Инку, тем острее, больнее она скучает по Уаскаро. Будь у нее когти и клыки, Писсаридзе несдобровать. Но нет у Инки ни чешуи, чтоб выскользнуть, ни крыльев, чтобы улететь поскорее к мистеру латино. Нет у нее ни когтей, ни клыков, есть только язык, и этот язык онемел от тоски, от обиды, и в горле разрастаются морские ежи. Уже одна слеза обозначилась и вот-вот вырвется, выползет на щеку, тогда Писсаридзе победил, тогда он, считай, сожрал Инку, и будет до конца недели довольный и сытый. Уаскаро пронзает зорким взглядом толпу, он шепчет заклинания и волнуется, что же не так. Уже накатило несколько волн ждущих, они дождались и отступили. На его глазах несколько прохожих нечаянно встретили давних своих знакомых, и вообще в этот вечер в городе многие встретились нечаянно, даже те, кто никогда уже не ожидал увидеться. Все хорошо, только Инки не видно в толпе. Уаскаро перебирает бусики из кофейных зерен, вдыхает их горьковатый аромат, прохаживается туда-сюда, потягивается, но Инки не видно, и он беспокойно запускает пальцы в косицы.

Инка уже не уверена, ждет ли ее мистер латино или обиделся и ушел. Инка шепчет: «Еловый чай», стараясь незаметно стереть слезу со щеки. Писсаридзе покачивается в кресле, переворачивает страницу, тянется за сигаретой и замирает, ожидая, что Инка поднесет зажигалку. Но Инка летит в каньон обиды, приходится Писсаридзе шарить в карманах пиджака и недовольно чиркать самому. Огонь вспыхивает синим и золотым, останавливает наполовину скатившуюся по щеке соленую морскую слезу, лисий хвост огня дрожит и освещает Инкино забытье. Писсаридзе нервно дымит, ему и невдомек, что здесь, рядом с ним Инка начинает обретать себя, она находит себя, ссутуленную возле кресла хозяина, замечает, что правый шнурок ее кеда развязался, а юбка съехала набок. Судорога самообнаружения сводит ее челюсти, желваки, как испуганные мыши, начинают метаться. Она обретает себя, напрягает все мышцы и уносится вон из каньона, избежав удара о дно. Спасенная, она облегченно вздыхает, и тут же ее язык оживает, обретает подвижность и начинает щебетать Писсаридзе на ухо всякую околесицу. Кто может устоять против такого бойкого оружия. Писсаридзе смеется, а это уже кое-что, Писсаридзе откладывает неудавшийся буклет в сторону, чавкает и дымит, довольный, ведь в сравнении с этой худосочной, выжатой девчонкой его дочка – просто красавица. «Ну ладно балаболить, иды, завтра все виправищщщщь». Не чувствуя под собой ног, Инка уносится из кабинета босса, позабыв исцарапанные странички у него на столе. Она вся – пламя, она рвется из офиса в город, она горит самообнаружением, ее языки – золотые, синие и рыжие, как лисья шерсть. Уаскаро, Уаскаро, только бы ты сегодня, именно сегодня дождался меня, только бы ты увидел, какая я, когда оживаю.

У моста через водоотводный канал, где летом из воды вырываются фонтаны, словно там отдыхает маленький кит, стоит Уаскаро, его бесстрастное лицо в позолоте фонарей, его губы шепчут заклинания, упрямо и настойчиво. Чем дольше Инка не появляется, тем ближе сдвигаются его брови, тем суровее его лицо. Кто такая, эта Инка, почему она сильнее его воли, почему на нее не действуют его слова, ведь даже несколько машин занесло не в тот поворот, а многие люди повстречали в городе тех, кого уже и не ожидали увидеть, все сгустилось, все подчинено, только Инка свободна, появится или нет, неизвестно.

Все суровее лицо Уаскаро: тучи заслонили светило. Его взгляд скован льдом: она хитрее, чем кажется, эта Инка, дайте еще хоть раз взглянуть, что она таит в себе. Когда Уаскаро впадает в задумчивость, множество складок сетью набегает на его лицо. От этого черты его становятся сумрачными, лишаются выражения, оборачиваются внутрь. И тогда древность, ровесница серых, полированных стихиями камней, выглядывает сквозь его черты, дышит, превращая в лик настоящего идола, что вырезан из подручного материала – камня, дерева или кости. Нарисовать его портрет в такие минуты – пара пустяков, несколько умелых, четких штрихов, и готово: широкие скулы, хваткие раскосые глаза, тяжелый подбородок, гордый, открытый люб. Плюс сорок с лишним косиц, падающих на плечи лучами.

Инка объята огнем, она – шаровая молния, она – солнце в миниатюре, еще никогда не чувствовала ничего подобного, взъерошенная, в перекошенной юбке и мятом пальто несется, волнуясь, ждет ли ее Уаскаро, не ушел ли он.

«Уаскаро, Уаскаро, я тебя ни капельки не боюсь, кто бы ты ни был, какая разница, все равно я уже здорово сохну по тебе». Инка несется, ловко маневрируя среди людей, она вся в огне: синие, золотые, лисьи лоскуты огня вырываются из ее глаз, из ее ноздрей, шипят, искрят и жалят зазевавшихся, медлительных прохожих.

Вон он, Уаскаро, стоит, перебирает бусы из кофейных зерен, лицо его такое строгое, словно кто-то вытер ноги об его тень и унес ее с собой. Его губы шевелятся, его косицы, его плечи – позолочены, он – каменное изваяние, и нет никого прекраснее, никого загадочнее. «Уаскаро, Уаскаро, ты можешь ускользать и дичиться меня, но когда-нибудь я все равно затащу тебя на крышу загорать и оближу тебя, как волчица-мать своего щенка, когда-нибудь я сорву кофе с молоком твоего поцелуя». Все это слишком отчетливо читается на Инкином лице, в ее сияющих глазах, на ее пылающих щеках, в ее полнокровной, сочной улыбке, в ее крылатой походке. Ни волочащийся по земле шарф, ни скособоченное мятое пальто, ни тертая ветхая сумка, ни выцветшие бордовые кеды – не способны затмить полноту ее самообнаружения, не способны снизить глубину ее жадного, радостного вдоха и прерывистого, резкого выдоха.

Уаскаро наконец выхватывает Инку из толпы, от его зорких глаз не укрылось ее пламя, перемена так ощутима, что Уаскаро в замешательстве теребит нитку бус. «Инка, Инка, я думал, ты будешь моей преданной ученицей, я надеялся научить тебя всему, что умею, и уйти на покой, но зачем глаза твои так горят, зачем щеки твои пылают, зачем твоя сумка-бык умиляет меня. Ты летишь ко мне, не замечая, что тебя сдувает ветер. О какой любви тут может идти речь?! Инка, Инка, это мне надо учиться у тебя так умилять, даже когда горишь…»

А Инка уже совсем близко, ее благодарный клич несется над толпой, задевая макушки. В ответ лучики-морщинки намечаются у глаз Уаскаро, улыбка прерывает его задумчивость, он сжимает Инкину руку и целует воздух над ее щекой.

И вот они снова вместе, отправляются на прогулку по Океану Людскому, вместе уплывают, хоть на пару часов, каждый от своих берегов. Вечер украсил улицы ожерельями лампочек, в позолоте света иначе, броско, брачно выглядят набедренные повязки рекламных плакатов, тяжелые мерцающие щиты-серьги, кольца и браслеты вывесок, массивные, яркие одеяния витрин, перья, мишура, шкуры, когти, все выставлено наружу, освещено и позолочено. Как только город сменил серую шерсть полудня на ритуальный ночной наряд, аборигены и странники, кочевники и служащие, цыгане и оседлые домохозяйки, авантюристы и быкадоры, собиратели земель и батраки вырвались на улицы, выстукивают каблуками, вышаркивают подошвами ритм. Ночь близится, вечер в самом разгаре. Инка запугана, от одного вида толпы к горлу подступает морская болезнь. Ускорив шаг, она старается поспевать за Уаскаро, силится расслышать, что он говорит о том, как случаются встречи. Ничего не слышно, слова уносит ветер, слова перепутываются с шумом, стуком, гулом. Как случаются встречи – Инка прослушала, не успела распутать свалявшуюся шерсть слов от репьев и колючек города, упустила и теперь спешит, стачивает каблуки-зубья об асфальт, чтобы не упустить чего-нибудь еще.

«Инка, Инка, я открыл тебе, как случаются встречи, я научил, как можно создать случайную встречу или ее избежать, но мои слова летят мимо тебя, летят прочь от земли и тонут в Звездной Реке, а ты зачарованно смотришь на мои губы и гладишь мои щеки глазами. Инка, пойми, я выловил тебя, маленькую рыбку, из необъятного и бесконечного Океана Людского неслучайно. Именно тебя я искал, кружил среди лабиринта домов и удивился, когда нашел, затерявшуюся в городе девушку-тень, сгорбленную, бредущую наугад по колено в Звездной Реке. Только ты из всего Океана Людского сможешь перенять мое искусство, только тебе оно предназначено, зачем тогда ты горишь и зачем разжигаешь меня?»

Небо над городом темнеет, вот уже стало крепким, ничем не разбавленным кофе. Город бряцает погремушками, костяшками ожерелий, притопывает, искрит, подмигивает, вспыхивает светом дальних и ближних фар, золотит глаза и куртки прохожих, которые разбредаются, оставляя пустые улицы, мерцая, качаться в забытьи, как подвесные мосты. Улицы затихли, не стучат набойки, не цокают подковки каблуков и громкие выкрики не заставляют вздрогнуть. «Уаскаро, Уаскаро, почему бы нам не пройтись по пустому городу, в котором не видно людей и не слышно шагов, под кофейным небом, среди фонарей, что золотят и серебрят наши одежды. Почему бы нам не спуститься к реке, подышать волнующим и сырым воздухом, можно было бы просто идти рядом, а лучше взяться за руки, сначала молча, а потом ты бы начал тихо, издалека и все мне рассказал, можно очень коротко и без слов, а я уж постараюсь понять. Но, видно, тебе нравится говорить загадками, напрягая голос, перекрикивать музыку и шум».

Уаскаро держит Инкино запястье и тянет ее за собой – нырнуть в темноту, в нагретый, душный склеп ночного кафе. Здесь они сидят молча, тянут кофе во времени, лишь иногда нарушая молчание. Уаскаро кивает головой в сторону тех людей, которые нечаянно встретились, бегут друг к другу, размахивая руками, спешат обменяться поцелуями и захлебываются от радости. Но Инка равнодушна к случайным встречам. Она до обидного холодно поглядывает на двух изящных девушек, белолицых и медлительных, словно они божки, вырезанные из кости. Не трогает Инку, что не виделись подруги четыре года, не изумляет, что одна из них – художница, а спутник другой – хмурится из-под бровей, чем-то его озадачила эта встреча, почему-то его щетинистое лицо затянуто тучами. Он безрадостно наблюдает, как его подруга диктует художнице номер телефона. Инку захватило в свои сети и не отпускает одно мечтание: положить голову на плечо Уаскаро, почувствовать щекой его мягкий свитер, вдыхать аромат рощи цветущих цитрусовых от его косиц и так уснуть. Но Уаскаро увлеченно следит за тем, как возле стойки бара знакомятся два человека, он дирижирует их робкими движениями и шепотом подсказывает нужные слова. Обиженная невниманием, Инка рассматривает узор кольца на его левой руке – орнамент неизвестных в наших краях зверюшек и плодов. Продолжая наблюдение, Уаскаро что-то тихо объясняет, а когда переводит взгляд на Инку, обнаруживает, что она, убаюканная волнами своих мечтаний, завороженная орнаментом кольца, уснула, уронив голову на руку. Он тихонько гладит ее, жалобно и печально, как гладят спящего котенка или ребенка. Он умиленно улыбается на ее косолапые худые ноги в кедах, на устилающий пол шарф, на мятое перекошенное пальто, на худые коленки. Расстроенный, он тихо отодвигает стул, срывается с места и уходит, обернувшись у выхода, окидывает ночное кафе внимательным взглядом, не обидит ли кто эту девушку, которая спит за столиком, ее черные волосы растрепались и похожи на пучки травы. Уаскаро уходит, оставляя ее одну, уходит, качая головой: время бесконечно, и легко ошибиться в выборе момента. Пусть Инка найдется, пусть проявится, он согласен подождать.

Он догадывается: завтра Инка проснется от боли в спине, будет беспомощно озираться по сторонам, припоминая, как здесь очутилась, бормоча и ворча на ходу, одинокая, ежась от утреннего холода, отправится в офис, по дороге подметая шарфом асфальт.

Не надо быть прорицателем, чтобы предвидеть: завтра целый день она будет рассеянная и разбитая, получит нагоняй от всех, кому не лень, пропуская любые слова мимо ушей.

Не надо гадать, ясно и так: завтра Инка замрет за рабочим столом, будет смотреть в экран, а видеть только слезы перед глазами, перебирая губами, будет шептать: «Уаскаро, Уаскаро, почему ты ушел, неужели ты обиделся и оставил меня?»

Не надо быть ясновидящим, понятно и так: вечером, нервно теребя бусики на шее, она отправится, пересиливая усталость и грусть, на поиски ресторанчика, где слушала о путеводителе по вершинам. Она будет долго кружить, бродить и всхлипывать, пока не найдет. Вздыхая, спустится по стонущей лестнице в подвальчик, закажет еловый чай в тыкве, и чай ей принесет тот же самый мачо в белоснежной рубашке, со служебной улыбкой и жемчужными зубами. И она начнет тихонько, робко расспрашивать: «Ты не знаешь, кто такой Уаскаро и чем он живет?» После долгих препирательств она вытянет у него боязливый шепоток: «Уаскаро – Заклинатель Встреч, все ждут его, все его ищут. Уаскаро – Единственный. Небо, береги его!» Так шепнет мачо, делая вид, что стирает со стола крошки. Шепнет, замолкнет, выпрямится, оглянется по сторонам и, стройный, исчезнет, сверкнув белизной рубашки.

Так будет завтра, а сейчас Уаскаро еще раз оборачивается. Вон она, Инка, среди шума и жужжания безмятежно спит за столиком, и чашечка с недопитым кофе кажется луной на фоне черной ночи ее волос.

«Спи, Инка, не сердись на меня».

Неделю Инка барахтается в шторме отчаяния и тоски, силу которого даже Заклинателю Встреч не дано было предугадать. «Уаскаро, Уаскаро, почему ты уехал, не предупредив, почему не сказал, что же делать с духовными упражнениями, продолжать их или забросить? Зачем ты исчез, ведь уже непривычно жить без тебя, и совсем не хочется возвращаться на прежние, скучные берега?»

Сначала она думала, что Уаскаро обязательно позвонит и объяснит, что заставило его уйти. В переходе метро, по дороге в офис она купила невесомую безделицу из пробкового дерева, божка уака бесстрастная и суровая личина которого показалась ей похожей на лицо Уаскаро в минуты задумчивости. Даже то, что он Заклинатель Встреч, ничего-то, в сущности, не объяснило, а только запутало Инку окончательно, она никак не могла понять, кому он устраивает встречи и зачем это нужно. Записные книжки у Инки никогда не водились, она вечно чиркала телефоны, где попало – на салфетках и клочках бумаги. Но телефоны Уаскаро, мобильный и домашний, записаны в надежном месте – черным маркером на старенькой радиоле: две строчки цифр, под ними – Уаскаро, еще ниже, уже поблекшим от старости маркером не так давно уточнено – Заклинатель Встреч. По мобильному Уаскаро бесстрастный голос прорицательницы спокойно вещает: «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Инка набирает номер снова и снова, и неизменные интонации прорицательницы доводят ее до отчаяния. Наткнувшись в очередной раз на нерушимое спокойствие, Инка потерянно бродит по дому и с грустью смотрит на разукрашенный бок радиолы. «Уаскаро, Уаскаро, я-то думала, ты – навсегда. Но твои номера врут, радиолу теперь не оттереть, и моя жизнь без тебя – пустыня». Инка нюхает день, но дни, один за другим, ничем не пахнут, кроме пыли, они пусты и скучны. Инка выполняет рабочие обязанности механически, как кофемолка, кофеварка или кофемашина. А зачем спешить, если нечем заполнить вечер. Старые Инкины занятия: всякие набеги по бутикам центральных улиц и площадей, пикники, аромотерапия на базаре – отцвели, утеряли магическую силу и всякую привлекательность, кажутся пресными и безвкусными, как овсяные хлопья.

Потом по домашнему телефону Уаскаро незнакомый голос в третий раз зловеще резанул:

– Здесь таких нет, здесь уже год – наша компания.

Инка застыла у окна, сообразив, что с Уаскаро что-то произошло.

Пустынная горная страна наметилась в ее душе. «Уаскаро, Уаскаро, на тебя это совсем не похоже, и я не верю, что ты уехал, не попрощавшись». Теперь она наконец признала, всхлипывая: островок ее жизни претерпел за время знакомства с Уаскаро ряд сильнейших тектонических сдвигов, успел изменить контуры, покрылся хребтами гор и броней холмов. Еще бы, ведь она научилась снимать себе головную боль, тушить жжение в глазах, научилась призывать сон, двигалась плавно, слитно, останавливала взглядом машины и без труда приспособилась не замечать грубости Писсаридзе. Утром она нюхала день и училась избегать упрятанных в нем копий и стрел Чувствовала, где большие толпы народа и по какой тропе лучше продвигаться с работы. Она умело выходила из игры, самообнаружалась даже в непригодных для этого местах и, морщась, примеряла на ходу пальто чужих судеб. В общем, стала немного чудной, по выражению коллег. При этом ростки какого-то неизвестного злака или дерева пробились в ее сознании, и непонятно было, что с ними делать – тщательно выпалывать или беречь.

Впервые она задыхалась от нехватки совета, ну хоть бы намекнул кто-нибудь, что делать или знак какой встретить, указатель. Шоссе так и пестрит всякими строгими знаками, похожими на древние письмена, они – для порядка в городе. А в жизни почему так пустынно? Знай ползи, как игуана по камням. Инкины руки подрагивали, когда она старалась выжать из сухой губки памяти, говорил ли что-нибудь Уаскаро по этому поводу, но припомнила лишь каплю в море:

«Когда найдешься – больше не захочешь терять найденное. Дай голосу петь, не устраивай помех, объединись. И тогда тебя потянет в путь. Но не комментируй, не высказывайся и ничего не определяй. Только ищи бодрость, гони лень и нещадно устраняй помехи. И встреча состоится – с подобным или с противоположным, тебе решать, но будет она не случайна».

«Уаскаро, Уаскаро, почему я была такой невнимательной, почему так рассеянно слушала твои советы?»

От отчаяния Инка отправилась в давно упраздненную кругосветку по городу. Она ехала на кольцевом трамвае, проясняя по пути национальность своей души. Где-то совсем рядом жила и ползла тревожная, но притягательная, темная, но таинственная древность. Древность сопровождала Инку по городу мимо хлипких, обескровленных деревьев, тянулась вдоль проводов, совершала ритуальные танцы на тротуарах, оттеняла серые камни домов красками индейского лета, бряцала погремушками, била в барабаны, нежила последним мягким теплом, раскладывала на крышах орнаменты из оранжевых кленовых листьев, желтых липовых листочков и сухих сережек вяза.

Эх, люди, у вас мобильные телефоны, кейсы, ноутбуки, компьютеры, стиральные машины и микроволновки, и при всем этом богатстве вы продолжаете встречаться друг с другом совершенно случайно, как бараны, викуньи и кролики по старинке, чем не древность? То рубль из вас не вытянешь, то вы покорно и даже радостно позволяете всяким случайным встречным-поперечным вторгаться в свою жизнь и расхищать ваши богатства. Как это понять, как осмыслить? Инка теперь смотрела на людей внимательнее. Теперь они стали ей интереснее, чем какие-нибудь столбы электропередач и объявления по продаже аккордеонов. Как же не интересоваться людьми, когда в каждом – тайник примет, копилка суеверий. А вдруг там, в человеке, – не пусто. Вдруг там, среди бедлама-вигвама, хранится сокровище, волшебство, намытое из жизни? Как в старенькой радиоле – эта развалина кряхтит, шипит помехами, шепелявит, рвет пленки, бьет током, но в ней хранятся крики и стоны голоса-шамана, Моррисона, он молчит и ждет, когда его выпустят полетать над дворами. Так же с людьми. То, о чем они не решатся сказать, все равно рвется из них, кричит и шепчет, таится внутри и молча путешествует по городу.

Рассекая проспекты мегаполиса, Инка заколола челку назад, чтобы частокол волос не мешал ей наблюдать. Уютно нахохлившись, она притаилась у окна, искоса изучая горсточку пассажиров, скудное население трамвая в ленивые утренние часы. Они сидели без движений, у одних глаза были плотно закрыты, другие катали остекленевшие зрачки по строчкам карманных книжек. В самом хвосте трамвая ехала бобристая дама, она то ли чувствовала на коже жжение чужого взгляда, то ли еще что-то заподозрила и беспокойно осматривалась. Подтянутая была с виду эта дама, закрашенная, завернутая в кашемир дорогого пальто, отбивалась от любопытных взглядов бликами фальшивых камней в кольцах, всем своим обликом огрызающаяся и усталая. Можно было только гадать, что она хранит, какие волшебства, наверное, десяток рецептов запеканок и котлет и пару нечаянных внебрачных поцелуев.

Неподалеку от Инки покачивался в такт взбрыкам трамвая гражданин с лицом из серого камня, на котором зашифровано, что его обладатель заглатывает жизнь без специй, как остывшую тыквенную кашу. Какие ему волшебства – в кармане плащика контуры бутыли, горлышко торчит, словно высунулось, задыхаясь в тесноте кармана. На остановке к скудной и бескровной в магическом смысле компании присоединилась старушка, она бодро штурмовала ступеньки и упала возле Инки. Инка прищурилась, покосилась на ветхие тапки-лодочки, в глазах зарябило от роя мелких цветочков на юбке, воздух насытился теплым молоком и запахом седины из платочка. Инка поняла наконец, поиски увенчались успехом, она занервничала, как будто с ней рядом оказалась маленькая шкатулка, в которой заключены несколько премудростей милой домашней магии. Инка прочувствовала: старушка живет в страхе, отражая набеги сына, готового в любую минуту продать ее квартирку семейке очередных путешественников-авантюристов или местным коллекционерам жилплощади. Но старушка борется, для этого веник лука торчит из ее сумки, а у вязаной кофточки – пуговки из жемчуга, для этого и бусики из тигрового камня, и серьги с красными кровинками граната, часики «Чайка», брошка с камешком из немецкой крепости. Старушка знает: все это бережет ее и помогает бороться с экспансией быкадоров-риэлторов, дальних родственников, обладающих крепким аппетитом к жилью, пронырливых страховых компаний и еще какого-то болтливого агента. И живет себе старушка тихо, медленно и осторожно, хранимая зыбким дыханием прошлого.

«Вот и не верь после этого в существование магии повседневного использования», – думала Инка. И действительно, кто знает, что произойдет, если съесть доллар, кто-нибудь проверил, что тогда случится? А если съешь последний доллар? А если поужинать десяткой отечественных тугриков?

К концу городской кругосветки Инке встретилось Солнце. Оно появилось среди тенистых улиц, что впадали в спячку, предчувствуя скорую осень. Солнце наметилось случайно, блеснуло лапкой из-за башенок и крыш, протиснуло сквозь щель между домами кончик косицы и встретило Инку щедрыми мягкими объятиями. Оно вернуло камням и асфальту сияние мелких бриллиантов, а орнаменту кленовых листьев – сочные, яркие краски. Оно обновило пальто старушек и курточки детей на улицах, оно согрело стекло трамвая. И так оно играло золотом, переливалось множеством косиц-лучиков, спешило отдать все без остатка, щедро делилось, являло, укутывало в шелковистую шерсть, что Инке захотелось стать хоть немного похожей на него – светить и лучиться. Так, завершая третью за день кругосветку по городу, Инка, кажется, обрела национальность души.

Уаскаро исчез, но Инка продолжала практику самообнаружения. Кто знает, может быть, от ее рвения, от каждого ее жеста зависел далекий, еще не ясный ей самой исход. Усложняя задачу, она появлялась в самых людных, шумных, бурных местах Океана Людского с тайной надеждой нечаянно встретить Уаскаро и выяснить, на что он обиделся, да и просто перекинуться с ним парой слов. В городе народа много, и вот с прохладным душевным бризом обнаруживаешь, что людей, годных для обмена парой слов, не хватает. С тайной надеждой встретить Уаскаро, Инка бодро, смело выбегала из метро и оказывалась один на один с шквалом и шумом центральных улиц. Она отчаянно ныряла в Океан Людской и энергично продвигалась среди гуляния-блуждания толп. Ни минуты не расслабляясь, не отвлекаясь на мелочи и плакаты, не позволяя ярким вывескам и светящимся барам заманить и увести себя, она выискивала над головами и среди фигур ту, которая была Единственной во всем городе, во всем мире. Но попадались не те, случайные люди с прическами из сорока с лишних косиц, мужчины в бежевых пальто, латиносы со смуглой кожей и приятным акцентом, парни с цепкими выразительными глазами, словно Уаскаро рассыпался на множество мелких штришков, а в давке их расхватали запасливые прохожие. Инка так серьезно, так прилежно просеивала людские потоки, ловилась на эту игру, из которой уже не выбежишь легко и просто. От безрезультатности поисков, от отчаяния, посреди шума, мелькания рук-ног, материй, в изобилии оттенков красок для волос Инку начинало штормить.

Она осматривалась: вокруг нее полировали асфальт мужчины, дикие, готовые заполучить и поиметь все, что плохо лежит, дышит и движется. Казалось, они кипят адреналином, а их тела – сосуды, созданные под андроген Их стероидные гормоны зашкаливают, желваки мечутся, как необъезженные мустанги, глаза ищут, где бы добыть тугриков, как бы полегче поживиться долларами, ноздри раздуваются, вынюхивают, не удастся ли урвать дармовщинку, отведать мяса и намыть золота. Женщины плавают здесь же, пестрые, укутанные в разноцветные материи, ступают мягко, ножки в обуви из кожи, замши и нубука ставят аккуратно, твердо, туда, где посуше и поприятнее. Женщины умело несут на головах косицы, кудри и хвосты, перышки, золотые серьги, а во рту – золотые зубы, украшенные жемчужной керамикой. С видом настороженных охотниц или завидной дичи хладнокровно перемещают они в пространстве разнообразные наборы ляжек, все это колышется и сочится, свежее, надушенное, мытое, на любой вкус, на любой размер. В толпе Инка особенно остро ощущает отсутствие на запястье ведущей, тянущей куда-то руки Уаскаро. Людей-то вокруг пруд пруди, неволшебных, сиюминутных людей, они составляют кто флору, кто фауну диковатой природы мегаполиса. Только вот указатель исчез, потерялся, и где его теперь искать – неизвестно.

«Уаскаро, Уаскаро, зачем ты оставил меня, я знаю, ты не уехал, ты где-то рядом, ты рассеян по городу, а я снова одна, я теперь навсегда – роза ветров, роза ураганов.

Как оно, оказывается, жутко, как тягостно, когда никто не ведет, не направляет, тем более если слабеешь в соленом Людском Океане. Но Инка не шла ко дну. Самообнаружение стало для нее способом жить и дышать в этом мире, спасительной щепкой, что задумчиво колышется на глади людских волн, не тонет и за нее можно ухватиться. Инка остановилась, заупрямилась, а всякие удручающие сограждане вдруг начали обретать прозрачность для ее глаз. Она отделилась от себя, запуганной и трусливой. Встряхнулась и разыскала ту дикую, необузданную Инку, которая рвала фотографии и плела амулеты. И обретя эту единственную и высшую Инку, она отправилась дальше, напролом сквозь толщи снующих тел, пододвигая кого надо, без настроения, не высказываясь. Пару минут спустя она рассекала волны людские, гордо держа голову, и взором кондора осматривала просторы.

Теперь, когда Инка загорелась найти, нечаянно встретить Уаскаро в городе, она пыталась понять премудрость заклинания встречи, но ничего не выходило, мысль в ступоре морской свинки больно врезалась в каменную стену, которая и пуле не по зубам. А разве может сонная мысль тягаться с пулей? «Уаскаро, Уаскаро, ты объяснял, как случаются встречи, а я все прослушала, я гладила взглядом твои плечи и ласкала мечтой твои руки». Загадки нечаянных встреч оставались ношей Инкиной души. А прояснить нужно скорее, ведь Уаскаро исчез, а его слова и крупицы премудрости обрастали мхами забвения, настоящее заволакивало Инкину память.

Пробковый уака-божок охранял Инкин сон. Там все время был один сезон – холодное лето, обдуваемое ледовитыми океаническими ветрами. И все время Инка врала себе, что ищет магазин солнечных батарей. Она бродила среди невзрачных ночлежек с сырыми подъездами и дырявыми крышами, под сырыми шалями туч. Сколько раз она блуждала среди строений, наводящих грусть, зябла, а из окон к ней тянулись затерянные на подоконниках сумки, вечнонецветущие кустики, куклы, чьи жесткие синтетические волосы пропитаны пылью и зеленкой? Что хотели ей доложить, в чем признавались эти ископаемые ее снов, о чем молча свидетельствовали, к чему взывали, Инка могла только догадываться. Ну о том хотя бы, что все поглощают и засасывают квартиры, разобщают и осушают Океан Людской, превращая его в цепь болот, что все затягивает тина покоя и лени. А покой и лень, может быть, и разрушают магию в людях.

Очутившись в темном, сыром подъезде, она, как всегда в снах, невесомо и легко взлетела на второй этаж и пихнула плечом дверь. В помещении, куда она ворвалась без стука, было пусто и темно от листвы деревьев за окном, серые стены пахли неухоженно и необжито. Попадала Инка, как всегда, в один и тот же большущий зал с колонной посередине. Инку охватили страх и дрожь – она не ожидала, что окажется здесь одна, откуда-то она знала, что Уаскаро должен был остановиться здесь, но он почему-то уже съехал, забрав все свои пожитки. Она догадывалась, что опоздала, опять не удалось поговорить, а ведь было столько вопросов. И усталость сразу налилась гирями в ногах, а в горле разрослась паутина простуды. Из последних сил Инка ползала с лупой, изучая подоконники и углы – не оставил ли Заклинатель какого-нибудь тайного знака, символа, хоть какую-нибудь подсказку, где его искать. Для чего искать? А чтобы найти.

Но на стенах были только царапины, пыль, капли зеленки, песок. Огромная зала была пуста и необитаема. И никаких следов не было. Опечаленная Инка убегала на улицу, где мутно давила вековая облачность. Она шла по тропинке среди карликовых, чахоточных лип и догадывалась, что теперь придется начинать поиски сначала, настраиваться, выискивать, вынюхивать дни и наобум заклинать встречу с Уаскаро. И не у кого было поинтересоваться, как именно заклинать и что для этого требуется.

Утром после штормливых снов Инка просыпалась не в постели, а где-нибудь посреди комнаты или в коридоре, а иногда и возле мойки на кухне. Видимо, во сне она бродила по квартире, ощупывала стены, ползала по углам, а пробковый божок следил за шатаниями спящего тела и берег ее лоб от столкновения с углами домашней утвари.

Где-то поодаль, независимо от Инкиных штормов, настойчиво маячил «Атлантис», возвышался в ее жизни, заслоняя горизонт и перекрывая кислород. Инка смутно ощущала ухудшение климата в офисе, как бывает, когда медленно взбираешься в горы, холодит и дует. Карабкаясь в одиночестве к заснеженным вершинам, Инка превратилась в инструмент для заточки резцов, клыков и чесания языков всех сотрудников турфирмы. Отношения с Писсаридзе натягивались, как поводья. Что-то он почуял, заподозрил. Теперь в любое время рабочего дня он мог выскользнуть из кабинета, тенью прокрадывался по коридору, заглядывал в комнату, где сидела Инка, застывал на пороге, наблюдал, тихо приближался, присматривался, как она общается с клиентами, осыпал заданиями, покрикивал, штрафовал за опоздания.

В таких условиях раздумья о том, куда делся Уаскаро, и попутное чтение новостей на astrohomo.ru становились для Инки хождением по бревну над пропастью. Надо было держать ухо востро: краем глаза следить за развитием мысли Звездной Пыли, кратко рассуждающего в статье о кометах, и попутно – обозревать окрестности: не подползает ли кто воинственный, не ведет ли слежку, не готовится ли заговор, не грозит ли набег босса. Все это значительно удобнее выполнять, когда в душе разряженный эфир и легкость. А вот когда на душе кипят гейзеры, шумят водопады и рвутся во все стороны ураганы, ориентирование на местности офиса значительно затрудняется. А как им не рваться, не штормить? Во-первых, Инка не могла понять, как быть дальше, где искать Уаскаро и что ему сказать при встрече. Когда Инка уносилась в раздумья над всем этим, в голове ее начинала трещать саранча, окружающие внимательно вглядывались в бледность ее лица, пытались определить направление ее взгляда, пущенного вдаль, и начинали подозревать у Инки неисправимое косоглазие и легкую дурь. Инке, конечно, все это было по барабану большому и малому и еще разок в бубен. Одно огорчало: стоило задуматься в офисе, сразу становится очень тяжело дышать. Вот опять из коридора веет приближением босса, нужно поскорей отупеть и лишиться всех убеждений, чтоб он ничего не пронюхал. Нужно поскорей открыть какой-нибудь безобидный документ, например, тарифную сетку или перечень новых гостиниц.

Коллеги, прозябающие в одной комнатке с Инкой, а таких семь человек – немыслимое количество, учитывая скромные площади бывшей прачечной, тоже почуяли прохладу в воздухе и на всякий случай заключили негласное соглашение с хозяином – ненароком приглядывать за Инкой. Тихо поднося кофе, окидывали пристальными взглядами ищеек ее стол, вникали в содержание документов на ее мониторе, принюхивались к духам, изучали маникюр, всматривались, что за нелепость прицеплена у нее на шее, додумывали, что она хотела сказать осколками костей в ушах и увесистой раковиной на поясе. Соплеменники по труду из других комнат насторожились, почувствовали в Инке источник опасности и всяческих бед. В общем, служащие турфирмы «Атлантис» не могли выразить словами накатившее разнообразие ощущений, но чувствовали: в беленные второсортной известкой стены офиса пробрался чужак, пробрался хитро, под личиной безобидной чудачки, и теперь она подолгу останавливает взгляд на ком-нибудь из персонала, независимо от пола и возраста. И все затихает вокруг, когда этот странный, непонятный взгляд тяжелеет на секретарше, пробивает током старейшего менеджера компании Валентину Михайловну, мечется, выискивает, читает на всех то, что читать-то не следовало бы, вьется, кружит, как будто оценивает качество нижнего белья и даже проникает под него.

Коллективное сознание конторы медленно складывало мифы и сказания об Инке, о мистическом влиянии Инкиных раздумий, а также о том, что она делает в свободное от туристической компании время.

Плетение мифов и сказаний об Инке в ходе коллективного обеда

– Инка эта, не напоминай о ней лучше. Тебе что? Ты ее в коридоре встречаешь, ну девчонка и девчонка. Ну странненькая и страшненькая. А я с ней в одной комнате по двенадцать часов в день сижу. Представляешь, в воскресенье утром просыпаюсь, а перед глазами Инкино желтое лицо – сразу поясница болеть начинает. От ее духов у меня спазм, понимаешь, я когда-нибудь коньки откину, она на себя брызгает удобрения, – затягивал кто-нибудь из прямодушных коллег.

– Ладно напрягаться, ты у окна сидишь, спрячешься за монитор и классно тебе, а я напротив нее, ни спрятаться, ни скрыться, факсы шлю. Она передо мной целый день маячит, особенно ее ободранная челка, когда-нибудь возьму ножницы и отстригу. Она только прикидывается отморозком, а сама – настоящее западло. Она глазит, не смейся, я тебе реально говорю, как похвалит мою юбку, в тот же день – затяжка или просижу. Недавно смотрю на нее в упор и спрашиваю: «Чо, горю, смотришь, я тебе плакат „Миру – мир“, что ли?» И что ты думаешь, на следующий день дочке двойку по геометрии влепили. В школу вызвали, отнесла полтинник, чтобы заткнулись и оставили ребенка в покое.

Следом прокатывалось робкое:

– Короче, какая-то беда закралась в контору, а все эта Инка, все она наблюдает, всматривается и щупальцами своими энергию вытягивает. И Писсаридзе, как она появилась, подменили – еще злее стал.

– Нет, – подхватывал более звонкий голосок девочки-уборщицы, а ее приглушали:

– Тц, чего орешь.

– Нет, – повторяла она уже шепотом, – Писсаридзе самому неуютно, что-то выслеживает, вынюхивает. Раньше придет и в кабинете сидит, теперь целый день крутится, диктует, покрикивает. А что вы думаете, он мается. Может быть, подозревает, что есть подрывник из чужой конторы.

– Работа тяжелая, но так не хочется ее терять, – отвечало коллективное эхо.

– А вы присмотритесь к Инке, не знаю, на кого она там работает, но то, что она подтачивает нас, – сомнений нет. Сколько клиентов из-за нее сбежали – семнадцать, я считал, рекордная цифра. Почему? Все просто объясняется. Стоит только ее засечь, когда она замрет, уставится в одну точку и сидит, смотрит, сверлит. Это ужасно.

– Ты тоже заметил, – подливала ко всеобщему потоку свой низкий голос секретарша, – я уж давно наблюдаю, как она уставится, представляешь, неважно – в окно, на стену или на лицо, на мое, понимаешь, лицо, на Женькино лицо, в ухо Игорю… Я молчу и жду, когда она на Писсаридзе так глянет. Целыми днями только этого и жду, посмотрим, что тогда будет.

– А вы видели ее кеды. Я заметила, она никогда не надевает одну рубашку дважды. Где она только такие жалкие шмотки берет…

– Это что, в следующий раз обрати внимание, как она накидывает пальтецо и скорей бегом на улицу, ни с кем не прощается, сумку по земле волочет, как будто били ее.

– А по-моему, все дело в том, что она малость не в себе, – мягко поддакивал курьер.

– Да, понять я ее не могу, – подначивал рекламщик, – не целованная она, что ли. Федь, ты бы взялся за ее воспитание, вы же ровесники.

– Ну тебя, сам воспитывай, – бурчал курьер Федя.

– Честно говоря, вообще не пойму, чего ради ее держат…

– Чего непонятного, – обрывала секретарша, – может, Писсаридзе ее растит для себя. Вот я и жду, когда наконец наша Инка попадет в поле его обожания…

Тут все благоразумно замолкали, ведь мало кого обошло внимание Писсаридзе. Ни для кого не секрет – в турфирме все совмещают сразу несколько должностей, а женщины – тем более.

Климат ухудшался, среднегодовая температура офиса падала непоправимо. Но Инка не шла на контакт с коллегами, не бросалась развенчивать их заблуждения, не собиралась опровергать их подозрения, жила, как обычно, жадно, сквозь зубы процеживала приветствия, избегала совместных обедов, вечеринок и походов в сауну, не опускалась до низин коллективного разума и не прикладывала усилий разрядить раздражение. Климат ухудшался и подтачивал стойкость Инкиного самообнаружения. И мухой у виска начинало кружить: «Забудься, оставь этот бег из игры, затеряйся, и все наладится, пойдет как по маслу, как прежде».

Но разве захочешь потерять себя-солнце за дверью офиса или где бы то ни было, тем более если такое отступление может повредить поискам Уаскаро. Инка боялась, что, изменив духовным упражнениям, нарушит нечто важное, и тогда уже ни встречи, ни весточки от мистера латино не видать, как своих ушей, не слыхать, как песни рыб. А ведь это так необходимо – хоть намек, что Заклинатель все еще ее друг, что их встреча была неслучайна. Но тучи, тучи сгущались в конторе и застилали потолок и небо до горизонта сизыми клубящимися стадами.

Поэтому неудивительно, что с работы Инка еле-еле притаскивала домой ноги, бросалась на постель и, завернувшись в плед, искала забытья. Но божок-уака, застывший на тумбочке, не хотел доставлять ей такого удовольствия. Он брал Инку за руку и уводил в дымные, тревожные сны. Снова Инка терялась среди хмурых строений из голого бетона, брела по узкой улочке, кружила среди гаражей и сторожек угрожающего вида, слонялась, как бездомная, под окнами и просыпалась ни с чем. Правда, однажды, во сне, когда Инка шлепала по лужам под мелким дождем, ей открылось, что Уаскаро просто боится растрачивать свои чувства, ведь для заклинания встречи надо беречь вдохновение и копить силы. Ведь заклинание встречи – нелегкое дело, выжимает посильнее, чем работа под управлением Писсаридзе. Растеряешь свои силы, а сам останешься зажигалкой, в которой кончился весь бензин. Утром Инка обнаружила свое тело на остатках старенькой лисьей шубы, эффектно брошенной на пол жилища, здесь она и лежала, изучая трещины потолка, похожие на высохшие русла рек. Инка так увлеклась, что прослушала будильник. Через полчаса, после отчаянного бега, в офис было страшно входить: здесь все звенело, дрожало, ходило ходуном – точь-в-точь природа перед грозой. Кто не потеряется от беспокойства, когда охранник с порога заявляет, что доложит боссу о ежедневных опозданиях и приписках в журнале явок-исчезновений. Дальше Инка попала под обстрел придирками со стороны менеджера по рекламе за то, что буклет пестрит ошибками. То, что Писсаридзе, утвердивший буклет, спокойно плавал на поверхности языка, не вдаваясь в глубины, никто вспомнить не удосужился – клевали Инку. Потом последовал град стрел и копий сразу от двух клиентов, которым нагородили ошибок в авиабилетах, до неузнаваемости переврав их имена и фамилии. Была это женщина-енот, в мехах, она полоскала руками в воздухе, обвиняла Инку в издевательстве, а маленький ручной паренек выглядывал из-за широкой спины хозяйки и приговаривал: «Ну в самом деле, издевательство!» Устав объяснять, что билеты с тремя ошибками вполне годятся для авиаперелета, Инке все же пришлось заказывать новые, попутно приглядываясь к скандалящей парочке и разведывая, чем они живут, какие волшебства хранят. Раньше бы она решила, что эти клиенты относятся к разряду мумиеподобных, принадлежат к народу, дающему начало енотам и скунсам. Теперь Инка искоса поглядывала то на даму, то на ее зверька-паренька, выискивая приметы скрытого волшебства. Заметив только браслет с неизвестной висюлькой, Инка кое-как успокоила шумящую парочку, но после их ухода тут же получила недовольное письмо от пражского гида и почти одновременно была обстреляна замечаниями системного администратора за злоупотребление сетью и ее неэкономное расходование. Короче, Инка убедилась на собственной шкуре, день всеобщего нападения удивительно вяло тянется и кажется бесконечным. Одно успокаивало – босс прихворнул, его отсутствие скрашивало духоту и всеобщее озлобление, позволяло спокойно дочитать новости на astrohomo.ru, а ближе к вечеру благополучно обнаружить заново драгоценную себя – сокровище у зеркала в уборной. Это произошло, когда она никак не могла отмыть загрязненные пылью, усталые, нервные руки. А в маленьком круглом оконце туалетной клетушки нашлось Солнце На него было трудно смотреть, такое оно было яркое, а уж по сравнению с затененными пространствами офиса – тем более. На расстоянии оно пахло цветами, зрелыми сочными фруктами, жарким песком, морем, шерстью, оно так ярко сияло, что Инке стало стыдно за себя: «А я чем занимаюсь, что я приношу природе. Если я все-таки найду Уаскаро, может, он научит меня, как стать Заклинателем Встреч, и сколько людей будут рады и счастливы благодаря мне, найдут друг друга в этом городе, среди толп приезжих и местных, что снуют туда-сюда, засоряя все на своем пути». Встретившись с Солнцем глазами, Инка, сощурившись, рассматривала белый тонкий ореол, от жгучего, яркого света взгляд ее метнулся прочь. Однако яркий золотой шар проник внутрь ее глаз и еще долго был там, пятном ложась на нудную утварь офиса, на лицо секретарши, на широкую спину охранника, на запертую дверь кабинета Писсаридзе, на второсортную штукатурку, на экран, испещренный новостями из глубин Вселенной.

В этот день, уставшая до звона медного гонга в душе, Инка возвращалась домой в час пик, а людские волны шумели вокруг нее, захлестывали, сносили с пути. Инка ощущала себя тельцем, что случайно попало в воды граждан, пропитывалась их запахами, говорками, акцентиками и колебаниями. Стиснутая приливом Океана Людского, она медленно продвигалась домой по Гончарному переулку, тонула и не сопротивлялась, лишь бы скорей добраться домой после всех мучений этого бесконечного дня. Вдруг ей померещилась вдали знакомая фигура, легкие задумчивые движения Уаскаро трудно перепутать с кем бы то ни было, это он шел в глубине переулка на той стороне проспекта, он медленно поднимался в гору, к перекрестью улочек и таял. Инка рванулась за ним, через шоссе, скорей, отбросила аккуратное бережное хождение в толпе, отважно гребла то кролем, то брассом, локтями раздвигала препятствия в виде мужчин и женщин, при этом немыслимо вытянула шею и смотрела над головами закутанных, молчаливых и издерганных служащих, стараясь не упускать из виду удаляющегося Уаскаро. Двигаясь по следу Заклинателя и высматривая, куда он дальше свернет на перекрестке, Инка со всей силы столкнулась с каким-то дедом, укутанным в старенький плед. Дед был как скомканный клочок бумаги, его кожа темнела, впитав килограммы самосада, литры спирта и пощечины северных метелей. От этого дыхание деда было такое насыщенное, горючее, что казалось – чиркни нечаянно спичкой возле его рта – дыхание воспламенится и вспыхнет факелом, осветив путь людям и зверям в темноте. Огнеопасный дед преградил Инке дорогу, развел руки и не пропускал дальше, вместо этого хрипло пел, и песня неслась над Взморьем Людским: «Сиреневый туман над нами проплывает».

Пел дед, дымил кривой, скомканной папироской, попыхивал в лицо никотиновыми смолами и ни в какую не пропускал – Инка вправо, и он вправо, Инка влево, и дед бочком за ней и объятиями преграждает дорогу. Его ладони землисты, а пальцы невероятно толсты, словно дед всю жизнь гнул спину и ковырялся в земле. Глазки деда нахальные, весело рассматривают Инку с головы до ног. Можно выместить на нем всю несправедливость рабочего дня, всю усталость и горечь, шмякнуть его хорошенько сумкой по голове, но Инка не стала этого делать, ведь старик и так еле-еле держался на ногах и не благодаря силам истощенного тела, а так, из уважения к памяти всех прямоходящих стыдится перейти на четвереньки. Пришлось Инке поворачивать назад, бегом пересекать проспект без зебры, рискуя закончить жизнь под колесами самосвала. Бежала она изо всех сил, но когда наконец очутилась на месте, заветный переулок был уже пуст, как высокогорные скалы, а несколько соседних улочек с просыпающимися фонарями не содержали ничего примечательного: кошки, дворы, мамаша с коляской, несколько спешащих фигур. И она уже не могла точно сказать, был здесь Уаскаро или только показалось.

Ночью Инка спала и во сне блуждала по квартире. Она снова затерялась где-то на окраине города, в сумрачных, тенистых дворах, где развороченные скамейки и выкопанные траншеи вдоль тротуаров напоминают остатки доисторических алтарей. Одетая не по сезону, в желтом сарафанчике, она дрожала и обнимала плечи руками, но от леденящего ветра даже кости и те покрылись гусиной кожей. Устав бродить, она присела на бетонный низенький забор у какой-то школы и призналась себе, что ищет Уаскаро уже из упрямства, просто хочет найти его, все остальное не так важно – найти, вот главное, а что спросить, она сообразит на месте, нужно обязательно найти, не мог же он утонуть в Океане Людском. Кто-то подобрался к Инке сзади и проорал на ухо: «Сиреневый туман над нами проплывает».

Она обернулась и с удивлением узнала давешнего Огнеопасного деда, вот уж не ожидала повстречать его снова, да еще в таком неожиданном месте. Дед прилично заправился – он показывал ей полупустую бутылку и хвастал:

– Это… гм… огонь… только он спит. Спииить, понимаяшь. Сейчас он потекет внутрь и тама проснется, и будет дед – снова Человек.

Ветер клонил его как былинку из стороны в сторону, да и не надо ветру особенно утруждаться – любой легенький пинок сможет довершить дело: уложит заряженного деда спать прямо на землю. Зато дед кутается в старый, но очень толстый и пушистый, завидный плед, и ему, в отличие от Инки, тепло и очень радостно. Дед крякнул и, прежде чем удалиться, хитренькими смытыми глазами указал вдаль. Инка повернула голову туда, где за небольшой аллейкой заслонял горизонт огромный дом, похожий на ржавый нож из раскопок доисторических поселений. Дед кивнул и буркнул:

– А че ж, ты меня и давеча на улице не признала, и сейчас. Туда тебе, туда тридцать третья квартира, тама Аскар живет. А мы ведь с ним друзья-приятели, я и деда его знал, – тут он счел, что выболтал лишнего, оборвал хриплые речи как шерстяную нитку и побрел прочь, выписывая ногами зигзаги вдоль быстро забывающейся улочки, что пролегла меж гаражей и лип.

Инка соскользнула с забора, скорей, скорей к дому, бежала, задыхаясь, мимо черных колонн лип, торжественно и обреченно признавая на бегу: «Нет отдыха ни во сне, ни наяву. Еще пара таких деньков – сотрусь с лица земли, вымру, как редкая этническая разновидность».

От холода она дрожала, ее нижняя челюсть отбивала ритуальный костяной стук. Инка закинула на бегу голову, прищурившись, уперлась взглядом в завесу облаков, которые не пускали ее любопытство двигаться дальше, отбрасывая назад, как охранники ночного клуба, мол, катись-ка отсюда подобру-поздорову, пока цела. Но Инка вспомнила очевидное, облака лишь холодный пар, а за ним, как за старой занавеской, в нежно-голубом и безбрежном просторе, окутанное бело-розовой дымкой, плывет Солнце. Оно, наверное, сейчас вон там, а может быть, и правее, разлучено с Землей, поймано в западню облаков. То, что его не видно, ничего не значит, оно здесь, с Инкой, а тучи – это так, импровизация, не стоит принимать их всерьез. Уаскаро тоже где-то есть и надо его обязательно отыскать.

Женщина-голос у подъезда подтвердила слова Огнеопасного деда:

– Живет здесь перуанец один, с копной кос на голове, я знаю, я мою у него полы, пойдем, провожу.

Провожатую не было видно, был только ее голос, с хрипловатыми, насмешливыми интонациями, остальное угадывалось, например, как обладательница голоса настойчиво звонит в дверь, а потом вынимает из кармана фартука связки ключей, и все не те. Инка понимает, что Уаскаро дома нет, от этого она сдувается, как рыбий пузырь, и начинает плавно опускаться в глубины самообнаружения. Ключ найден, царапнул, дверь поддалась толчку натруженного плеча, распахнулась, Инка, оставив женщину на пороге, шагнула во владения Уаскаро. Квартирка маленькая, небрежно украшенная голубыми обоями и скудной утварью небогатых москвичей, которые живут сдачей внаем квартир. Ничего лишнего: диванчик, два кресла, комод, коврик с орнаментами. Все старенькое, заношенное, чужое. Вещей Уаскаро что-то не видно, ни пепельницы, ни бумаг, ни одежды. Инка разочарованно падает на диванчик и от огорчения не может сдвинуться с места. Уронив голову, как тяжелый, бесполезный камень, она смотрела на свои сбитые ноги в сандалиях и заметила торчащий из-под дивана провод-змею. Схватившись за него как за последнюю надежду, Инка вытянула из-под низенького дивана небольшой пыльный ноутбук, а вместе с ним на середину комнаты выкатилась твердая, как камень, розовая фасолина осыпанная узором черных пятнышек. Провод ноутбука весь в узелках, может быть, это что-нибудь значит, но гадать некогда. Женщина-голос маячит у двери, от нее доносятся настойчивое покашливание и недовольные вздохи, остальное нетрудно домыслить: как она, прищурившись, с хитрецой посматривает на Инку, как вытирает красные, натруженные руки о фартук, выгребает из кармана вековую шелуху, дует в ладонь, отделяя от мусора семечки, отправляет их в большой безгубый рот, при этом исподлобья поглядывает, что это девчонка хозяйничает. Ноутбук может содержать внутри послание, но как его прочтешь, если женщина-голос стряхнула шелуху в карман и, вытирая руки о фартук, громко напомнила о своем присутствии:

– А ты что ищешь-то в чужом доме?

Инка нагнулась, схватила фасолину и, сама не зная для чего, сжала в кулачке, потом она скромно пригладила челку, вздохнула, поправила съехавшее покрывало на диванчике и выбежала прочь. По двору ей навстречу плелся погрустневший Огнеопасный дед. Он истратил запас топлива, сделался вялым и сердитым, нехотя вскарабкался за руль автобуса, что стоял недалеко от подъезда. У этой колымаги о четырех колесах были всего две пары дверей и целая коллекция вмятин на боках, отчего автобус походил на старую клячу. Когда Инка проходила мимо, Огнеопасный дед только помахал в воздухе картонкой, на ней был номер тридцать четыре. Инка забралась в доисторический автобус, который, заполучив единственного пассажира, издал победоносное ржание и радостно сорвался с места. И еще долго, мягко покачиваясь и постукивая плечом в окно, она ехала, не догадываясь о конечном пункте своего маршрута. Но неожиданно Инка оказалась в ванной, сжавшись калачиком, лежала на полу, у холодной кафельной стены. Раздумывая о маршрутах своего передвижения во сне, Инка не знала, качать головой или смеяться. Посреди кухни валялась перевернутая табуретка, треугольник пиццы оказался размазан по полу, одеяло обнаружилось на балконе, а в прихожей рухнула вешалка, и все Инкины пальто, как пьяная компашка, разметались по коридору. Еще не расправившись от сна, Инка обнаружила, что рука зверски затекла, сжата в кулак и онемела. Она протерла глаза, разжала пальцы и нашла на ладони крупную розовую фасолину из тех, что одеты в толстую вощеную кожуру с узором черных точек. В следующие минуты произошло несколько важных событий: Инка, не раздумывая, рванулась к подоконнику, вечно нецветущая лилия, извлеченная из горшочка, в котором мило дремала много лет, отправилась в свой первый и последний полет через форточку в утреннюю прохладу. Большая розовая фасолина была ласково упрятана в землю небольшого керамического горшочка Инкиными трясущимися руками, они вскоре уже по локоть были разукрашены землей. Из лейки-куропатки место захоронения фасолины окроплено несколькими каплями влаги. Все это Инка проделала с непоколебимой серьезностью, сознанием важности мероприятия и таким рвением, как если бы от этого зависела вся ее дальнейшая жизнь.

В самый разгар дня, когда клиенты, как никогда, потекли рекой, служащие стали довольно потирать руки, не для того, чтобы таким образом согреться, а предвкушая неплохой процент с контрактов. И все бы хорошо, но ближе к обеду что-то грозно грохнуло и громко обвалилось, словно булыжник величиной с «мерседес» повлек за собой камнепад, и контора исчезла в клубах пыли. Служащие проявили большую сообразительность, выбираясь из обломков на спасительную улицу, воздух которой показался после всей этой давки не хуже горного. Однако и на улице дыма и пыли было достаточно, словно кто-то зарядил несколько пушек и с испугу одновременно пальнул из них. Писсаридзе еле-еле выбрался, был испуган, взбешен, но сумел обрести дар речи, метался по двору от одного согнутого сотрудника к другому, держащемуся за сердце, успокаивал, шутил, что вот и отдохнем несколько дней в счет предстоящих отпусков. Такая шутка никому не пришлась по душе, все молча старались отдышаться, оглядывали, какой ущерб нанесен одежде, с тревогой смотрели в сторону двери, за которой оказались погребены сумки и плащи. Все дружно застыли безмолвными истуканами среди снующих туда-сюда пожарных, воя сирен, кучи зевак и расспросов милиции. Инку чуть было не сочли пропавшей без вести, ведь она вырвалась на улицу последней, не найдя ни в ком из коллег ни участия, ни поддержки. Отползла в сторонку и обняла деревце, довольная тем, что жива-здорова, старалась не высказываться вслух и про себя, а только глотала кислород ободранными пылью легкими. Ей стало ясно как день – будь она Заклинателем Встреч, не всем и каждому из Океана Людского захотела бы она организовать удачу. Жители дома высыпали во двор, они качали головами, расспрашивали и суетились. Какая-то женщина выскочила в ночной рубашке, в обнимку с телевизором. Работники «Атлантиса», подавленные происходящим, быстро расползлись. Инка слабела, крепко вцепившись в шершавый спасительный ствол, который, не возражая против ее объятий, покачивался на ветру. А окружающие, как холодное течение Гумбольдта в Океане Людском, сновали мимо Инки, не замечая, словно она приросла к деревцу и была лишь выдолбленным на стволе ликом.

За две недели нежданного отпуска, что свалился на голову не как снег, а как небрежно залатанный потолок бывшей прачечной, Инка увлеклась поисками. К тому времени, когда землю керамического горшка пробил расточек фасоли Инка успела подробно исследовать маршрут автобуса номер тридцать четыре. Особенно ее интересовали окрестности ближе к конечной остановке. Там суеверная и упрямая Инка надеялась отыскать дом из сна, похожий на ржавое орудие труда со стоянок доисторического человека, а в доме том надеялась она узнать что-нибудь про Заклинателя и напасть на его след. Почти месяц прошел со времени исчезновения Уаскаро. Инка решила отыскать его в городе, не важно как, лишь бы удостовериться, что с Заклинателем все в порядке, что он жив, весел и здоров. Чтобы знать, что всему человечеству и каждому – в отдельности, а Инке – в частности, не угрожает опасность остаться в Океане Людском без указателей и ориентиров, без всякой волшебной, созидательной силы, которая радеет о встрече и направляет по тропе.

Инка приступила к поискам с невероятным рвением. Чтобы изучить окрестности маршрута автобуса номер тридцать четыре, пришлось выехать на унылую местность городских окраин. Продвигаясь по тропинке между незамысловатыми многоэтажными жилищами, слепленными тяп-ляп из цементных глыб, она вступала в контакт с местными жителями, среди которых все больше попадались настороженные, хмурые люди, стремящиеся поскорей сорваться с места и унестись прочь. Ей и самой не раз хотелось закутать лицо в шарф, чтобы не видеть сумерек во дворах и переулках окраин, хотелось бежать без оглядки, лишь бы поскорей отыскать тот ржавый дом из кирпича. Возобновляя поиски снова и снова, Инка нюхала день и всегда заранее знала, чем закончится очередная попытка. Однажды она почуяла, как тревожно на окраине, как много здесь угрожающих и непостижимых людей, чьи лица заношены, глаза – тусклы, а темные одежды – ветхи. И не разобрать: кто – чужеземец, а кто – свой. Напуганные чем-то люди пробегали мимо, не останавливаясь. Лишь взглядом, рывком, жестом намекали: «Отстань, девчонка, с расспросами, без тебя тошно». Это было оно же, холодное течение Гумбольдта в Океане Людском, воды которого так ледовиты, что сердце непроизвольно дрожит и трепещет от вечной мерзлоты. И разберись – стоящие это люди или так, дешевки, есть ли в них тайник волшебства или одна пакость и злость.

На окраине и улицы вели себя странно: кустились, разбегаясь веером от перекрестка, вились и беспорядочно ветвились, на манер лишайников и ломких сонных мхов, что норовят запутать и затянуть путника в свои скользкие холодные дебри. Идеальные улицы для того, кто хочет потеряться в городе, однако унылый и однообразный ландшафт окраин совсем не разжигал желания блуждать тут целый день. Короче говоря, ничто не облегчало ей поиски. Но когда тучи, как ветошь, становились все мягче, все тоньше, рвались и рассыпались на куски, Солнце, кивнув, выплывало, осыпало земли окраин, как щедрый меценат, золотом украшало скромные парки, газоны, оконные стекла и шерсть многочисленных дворовых псов, и все вокруг преображалось, веселело и сияло.

Когда силы покидали, а сонные, пустынные проулки нагоняли дрему, Инка судорожно начинала искать хоть что-то земное, но привлекательное, живое и вечное здесь, на планете, в городе, чтобы немного ободрить себя, чтобы вновь захотелось жить и дышать, несмотря на хмурые, тленные дома из цемента и песка. Она вглядывалась в глубь паршивеньких сквериков, всматривалась в молчаливые, равнодушно пустые дворы, окидывала взором обманчиво спокойные подъезды и с жалостью находила лишь сорванные качели и хромые скамейки. Потом, отчаявшись, взгляд ее становился рассеянным, уплывал в никуда и вдруг неожиданно находил прекрасное и вечное здесь, на планете, в городе – то недостижимое место вдалеке, где небо, дрожа, дотрагивается до Земли и укрывает ее своим легким, туманным телом.

Однажды, устав от поисков, она забрела в булочную и, притаившись в очереди за пригодной для еды лепешкой, подслушала разговор двух женщин. Были это две мрачные женщины, похожие на битых жизнью индюшек. Видно было, что они, как кувшины, питают родных и близких, а грядки морщин на лбах гласили, что мужья через соломинку вытягивают все их силы и средства. Шептались они о чем-то, что, видимо, их очень волновало. Уже подустав напрягать слух и начиная терять интерес, Инка уловила, распутала из шепота, что соседом той, что жирнее и румяней, три года назад был иностранец и вроде бы чем-то помог ее сыну. Почему-то обе они как-то странно вздохнули, покачали головами и стали причитать, что жалко этого иностранца, к хорошим людям судьба шакал. Но тут подошла очередь, разговор оборвался. Ничего так и не поняв, но получив две лепешки, Инка отправилась дальше на поиски с тяжелым сердцем.

Сведения приходилось вычерпывать из прохожих, как ряску, по крупицам, пока наконец из разрозненных оговорок не начало складываться отдаленное правдоподобие: возле конечной остановки тридцать четвертого автобуса когда-то маячил дом из ржавого кирпича, строение – ничего себе: щит от снегопадов и дождей, надежное укрытие для множества голубей, воробьев, перелетных птиц. Не дом – убежище, распахнувшее двери чердаков и подвалов для бомжей и кочевников, скопление глины, песка, бетона, яичного желтка и клея «момент», гостеприимно укрывшее толпу постоянных жителей от зимних стуж и летних гроз. Словоохотливый и довольно приветливый дворник, худой человек в шапке-петушке и старом лыжном комбинезоне, сказал, что этого дома теперь нет, дом умер и на его могиле развернулось большое строительство, говорят, будет концертный зал или спорткомплекс.

– Иностранец, смуглый, с косичками? Не знаю, тот ли, но жил в этом кирпичном доме один чудак с ястребом. Я сам не видел, но говорят, с ним несчастье приключилось, а я точно не знаю. Давно это было, года три как. Да ты не беспокойся, может, это кто другой.

Сердце Инкино провалилось в холодные воды пещер, скованное темнотой и тревогой, превратилось в птицу сасиу, чья песня услаждает усопших. Словно ужаленная, стараясь кое-как передвигать онемевшие ноги, Инка пошла туда, куда ей указал дворник. Она чувствовала: весть не принесет ей радости, от этого тело сопротивлялось, силилось замереть деревянным идолом посреди асфальтированной тропинки, но, преодолевая капризы собственных рук и ног, она наконец набрела на белую бетонную ограду стройки.

Карабкаясь взглядом на пик подъемного крана под серые залежи туч, она увидела скользящую по воздуху не ворону, не голубя, а неизвестную птицу, которая широко раскинула крылья, словно старалась обнять город.

– Это наша достопримечательность, – пояснил женский голос за Инкиной спиной, – говорят, ястреб. Здесь, на месте стройки был когда-то кирпичный дом, в нем жил иностранец, очень странный. Часто ходил вон туда, в сквер, с этим своим ястребом на плече. Потом, говорят, иностранца этого, бразилец он, что ли, сбила машина. А его птица никому не далась, так и сидела возле аварии и с тех пор живет здесь, у какого-то пьяницы.

Инка обернулась, чтобы увидеть, кто же это говорит такое. Похоже, обладательница глубокого грудного голоса была в своем уме. Рядом с Инкой стояла женщина дородная, степенная, один в один – самка-ондатра, такие знают, что говорят, и отмеряют каждое слово как золото, на вес, стремясь лучше недодать, чем слишком расщедриться.

Почуяв след, Инка отбросила дружелюбие, крепко схватила женщину-ондатру за воротник пальто и спросила прямо в лицо, внимательно вглядываясь в черноту горошин-зрачков:

– Когда это случилось и поподробнее.

Женщина-ондатра не скрывала волнения, она запричитала, но, почуяв, что так просто ей не уйти, немного задыхаясь, заголосила:

– Хамка. Хулиганье, отпусти, воротник порвешь. Я жила в доме, но теперь его снесли. Я прожила в этом доме двадцать лет и двадцать лет была старшей по подъезду – так меня уважали, не рви же воротник. Иностранец, его звали Аскар, снимал квартиру на третьем этаже. Он ходил гулять и в магазин со своей опасной, хищной птицей, и мы поставили его в известность, чтобы у птицы появился намордник и поводок. Он не возражал. Очень порядочный иностранец. Потом его сбили. Это было, только не порвите воротник, года три назад. А то и больше. Что тебе еще, пусти, а то милицию позову.

Инку больше упрашивать не пришлось, пальцы ее сами ослабли. Освободившись, женщина-ондатра убежала прочь. Услышанное лишило Инку способности двигаться, зато ускорило пульс. Инка осталась посреди улицы совсем одна, уровень ее самообнаружения катастрофически падал, стремительно приближаясь к нулю. Сомнения были, но такие хлипкие, робкие сомнения, что становилось душно. Ветер, словно приняв город за порт, а дома – за корабли, старался сдуть хоть один и бросить в открытое море, в странствия. Но Инке ветер казался теплым, даже жарким. Сердце ее так стучало, что хватило бы на двоих. Ее лоб горел, волосы разметались, ворот пальто стал удивительно мал, душил, хотелось сорвать пуговицу и высвободиться. И неизвестно, что стало бы с ней, если бы ее не увлекло следующее: кружась, мелькая, что-то плыло с неба. Что-то падало так плавно, так медленно, парило, играло на ветру, опускаясь все ниже и ниже, пока наконец острое, рябое перышко не легло к Инкиным ногам. Не дожидаясь, пока самообнаружение упрется в ноль, Инка схватила послание небес и стремительно бросилась со всех ног прочь от окраин к сердцу мегаполиса.

Инка неслась, рассыпая на бегу слезы. Неизвестно, что они означали, эти капли моря, текущие из ее глаз, то ли отчаяние, то ли тоску по Уаскаро, то ли усталость. Слезинки уже намочили ей подбородок и воротничок, еще немного, и глаза выскользнут, выплывут из глазниц. Услышанное обожгло Инку насквозь, оно шипело и безжалостно хозяйничало внутри, оно овладело Инкой, как ложный бог, который установил на ее выжженном острове свои каменные жернова. И вот Инкино прошлое истиралось в кукурузную муку.

Ноша такой муки – не из легких, тем более когда тащишь ее в тесноту своего вигвама-бедлама. Приближаясь к дому, Инка заметила невдалеке соседку Инквизицию, та рывками, скачками спешила домой, сжимая по сумке в каждой руке. «Эх, кецаль, только ее и не хватало», – Инка прибавила шагу, надеясь опередить, завладеть лифтом и ускользнуть. Однако соседка Инквизиция тоже прибавила шагу, к пущему гневу Инки, она проявляла необычайную прыть, перескакивая с авоськами наперевес через две-три ступени, и наконец решительно, с силой разжала закрывающиеся двери лифта, молчаливо и многозначительно протиснулась внутрь, заполнив весь лифт собой и своими крупными пузатыми авоськами.

Лифт превратился в западню, ускользнуть не было никакой возможности, а ехать в такой тесноте – напряженное и рискованное дело: того и гляди, Инквизиция начнет скандалить, отчитывать и попрекать. Случись подобное пару месяцев назад, Инка бы стояла пропащим истуканом, не зная, куда девать руки-ноги, истлевая от пристальных, цепких взглядов соседки. Теперь Инка не терялась, теряться вблизи Инквизиции было ни к чему, да и неинтересно. Вместо этого у Инки отыскались занятия в узкой камере разогнавшегося лифта. Она нюхала день этой женщины, наблюдала ее мир, гадала, удалось ли соседке намыть что-то в тайник волшебства или туда комом складывается всякое хозяйственное барахло: озлобление, мелкие распри с семейкой сверху, где всегда происходят потопы, портящие Инквизиции потолок. Еще Инка прикидывала, есть ли у этой женщины пальто удачи или хотя бы жалкий будничный пиджачок. Инка внимательно и спокойно изучала Инквизицию. Соседке стало не по себе, она искоса перехватывала Инкины взгляды, боевито сдирая их, как слизняков, отбрасывая на царапанные и жженые стены лифта, возводила глаза к потолку и ждала, когда достигнет нужного этажа, поскорей спрячется за картонными и фанерными стенами дома-крепости, выпустит авоськи из рук на пол, а потом и ругнет Инку как следует.

Инка предчувствовала, как мучительно, как пусто будет дома, лучше уж пусть лифт громыхает и трясется между этажами, лишь бы не оказаться в четырех стенах бедлама-вигвама, где бродить до скончания времен и миров туда-сюда со сгорбленной спиной, распутывая, как пучок гнилых ниток: что произошло с Уаскаро, где он, стоит ли верить всему, что стало известно, и что делать дальше? Раньше Инка обращала мало внимания на существование соседки Инквизиции, как и на прочих соседей, которых она знать не знала, не замечала и не здоровалась. Но теперь-то Инка волокла груз весьма сомнительной муки из своего прошлого, подпорченной непонятной муки, которую можно принять за соль с крупинками Инкиной слепоты, а можно – за тертое стекло с примесью сна и яви, а можно – за мел, где комки легенды о мистере латино хрустят вперемешку с Инкиным легковерием и подозрительностью. Непонятным был этот груз и мучительным, нужно было срочно отвлечься, бежать от этого мучения, поэтому Инка смело встретилась глазами с соседкой Инквизицией и сказала:

– Простите, я забыла купить сахар. У вас не найдется пакетика взаймы?

Инквизиция не скрыла удивления, она тут же выложила все свои упреки, победоносно оглядывая Инку сверху донизу:

– То ходишь мимо, не здороваисся, нос кверху и пошла, то ей сахар подавай. Магазин я тебе или что? Может, еще чего надо? Ладно, пошли, раз забыла купить, у меня на балконе есть пакетик. Мы люди ня гордыя. Но расплатисься сразу, а то я вас знаю.

В коридорчике у соседки Инквизиции темно и жара, как в летнюю засуху. Дверь в комнату приоткрыта, оттуда, из угла над комодом Инкины топтания на пороге наблюдает большая икона из фольги. Войдя в дом, соседка нарисовала в воздухе неровный крест и тихо доложила: «Вот, вернулась с покупками». Молча, оглядывая домашнюю утварь, все ли цело, вслушиваясь в тишь квартиры, Инквизиция кое-как сняла боты, аккуратно поставила их и босиком пошлепала в комнату. Инка тихонько заглянула туда и замерла на пороге прекрасно сохраненной комнатки-музея.

У стены напыщенно, с гордостью бедной провинциалки притаилась железная кровать, устланная кружевным белоснежным покрывалом. У окна, в углу затаилась тумбочка с телевизором, что бережно укрыт вязаной салфеткой. Пыль оседала на два ковра и почерневший комод. Все это стерегла из своего угла икона – хранитель домашнего очага, которую хорошо видно с лестничной клетки, если дверь отворить пошире. Никакая мелочь не выбивалась из стройного хора вещей, ни одной безделушке из товаров последнего времени не удалось просочиться сюда: ни пестрый календарь, ни пластмассовый столик, ни синтетический плед не заполз хитростью под видом подарка или необдуманной покупки. Ничто не нарушало покоя времени, его счастливого погребения в чистенькой гробнице-хранительнице с голубыми, чуть выцветшими обоями. Это была редкая гробница, где бедность создала все условия, чтобы прошлое, укутанное в кружева, счастливо дремало под медленный полет пылинок. И прошлое спокойно посапывало, вдыхая крахмал старых, застиранных штор, под жужжание древнего телевизора «Темп» со сломанной антенной. Комнатка-музей позволяла окунуться в быт, приметы которого, сваленные как попало на корабли, давно унеслись к землям забвения. Инка наслаждалась покоем усталой, замусоленной мебели, которая напряглась в ожидании неизбежного: у Инквизиции нет детей, когда-нибудь жилище перейдет во владение к чужому человеку. Очень вероятно, что новый властелин этих тридцати с хвостиком квадратных метров будет принадлежать к иному этносу и культуре, цель которой – побороть прошлое, забыть, приврать и прифантазировать. Внедрится новый властелин в гробницу, обдерет лентами старенькие обои – они уже сейчас кое-где пузырятся, потом накатает холодные воды эмульсионки на стены, вишневой или бежевой, смотря, какая будет моднее. Довольный, оботрет пот со лба, оглядит владения и начнет пичкать комнатку безделушками: подсвечниками, каменными пепельницами, низкими стеклянными столиками, стойками, фонтанчиками А прошлое, так бережно сохраняемое в квартирке-гробнице, как пугливая дичь, улетит без оглядки в старинные земли забвения. Там на дорожках идолы гипсовых горнистов и крепкие девушки-волейболистки из бронзы. Там были свои вожди и прорицатели, они старались накликать светлое будущее и выискивали его за каждым холмом, что преспокойно заслонял небо. Возможно, светлое будущее шло с ними параллельным курсом, так и не удосужившись пересечься. Со временем жрецы раскусили одну тайну светлого будущего – оно, как линия горизонта, всегда удаляется на почтительное расстояние от искателей и путешественников. От такого открытия не грех повесить головы, не грех и повеситься. О, старинные земли забвения! Там радиоактивные ученые соревнуются в любви к людям. Там избушки-уборные – бесплатно. Там громадные золотые самородки щедро приносят в дар многочисленным НИИ, а целые площади народу приносят в жертву просто так. Там цепи пищевые похожи на тюремные кандалы. Там божки в кепках или с бородами – по три на каждом перекрестье улиц. И ты там был, не отнекивайся. И тебя когда-то заметили там, но не волнуйся, они не скажут, они сами стесняются, что прибыли оттуда, они прикидываются, как будто ведут свое происхождение из далеких земель и древних времен.

Инку услаждал сон времени, но, выстукивая по полу тяжелые частые шажки, Инквизиция явилась с балкона, сжимая толстую пачку сахара под мышкой.

– Бери, деньги не забудь отдать. Сахар-рафинад. Кило.

Пачка была из старых запасов, которые уже давно пора истребить в чай, позванивая ложечкой в колокольчик чашки. Инка понюхала жесткую обертку, бумага старинная, выцвела, пачка эта затерялась на балконе и спокойно пролежала там со времен ушедшей цивилизации. Инка медленно насытила комнату долгим вздохом. Надо было предвидеть, что быт Инквизиции стукнет по молчащим доселе барабанам души. Инка уже взялась за дверную ручку, но рискнула выйти из игры, смело предложив соседке:

– А может быть, чаю? У меня тут с собой пирожные: корзиночки с желе и вафли.

Чайник огласил квартиру криком бойцового петуха, предлагая всем живым пробудиться. Кухню иконы не стерегли. Здесь царил свежий, сельский запах сена. Под потолком висели связки сухого укропа, зверобоя, плетеные венки из крупного чеснока. Соседка, горделиво подбоченившись, с удовольствием наблюдала, как Инка вдыхает аромат трав и кореньев:

– Собраны вот этими руками, – красные, пухлые руки соседки кружатся перед Инкиным лицом, – в деревне, ты глянь, как пахнет.

Интерьер оттеняло пятно на потолке, своими желто-ржавыми очертаниями напоминавшее карту мира в миниатюре: вон и Атлантический океан, и Скандинавия-рысь, и самая темная, много раз увлажняемая потопами клякса Центральной Америки. Инквизиция обжигалась чаем и скорей поглощала корзиночку целиком, словно за дверью кухни нависал великан – пожиратель пирожных, готовый тут же все угощение отнять. Перетирая пирожные железными зубами, она мычала:

– Потоп за потопом, бессовестные, а им все ничего не делается. Как нажрутся, снова потоп. Подкараулила я верхнего во дворе и советую: ты воду-то научись закрывать, а то и тресну в другой раз. А его вертлявой бабе говорю: ой, спущу, говорю, с крыши твово пса и тебя за ним следом, костей не соберете. А пес – это мужик ее, значит. Я раскрытые булавки им клала на порог. Ничего не помогает, заливают и все, каждую неделю потоп, как по расписанию.

– Ничего не поделаешь, расположение звезд предсказывает гибель мира от воды. Но как снова начнут заливать, – разговорилась Инка, – вы зайдите к ним, прямо скажите, без иносказаний, что у вас море сверху, что капает с потолка, проводите сюда, пусть глянут на пятно. Оно, кстати, кухню не портит. Даже, наоборот, с ним уютнее. А может, соседи ваши сами не знают, что устраивают потопы, и понять не могут, почему вы на них сердитесь.

На совет соседка набрала чай в рот, потом сглотнула и проворчала:

– Ладно, посмотрю, что дальше будет, а ты молода еще, думаешь, что люди вокруг, а они все чаще нелюди попадаются.

Потом они сидели молча, накрапывал дождь, слышались их легкие, сосредоточенные дуновения на чай и вкусные, обжигающиеся прихлебывания. Инка разглядывала сахарницу с давно потерянной крышечкой, такие раньше были у всех – одинаковые сахарницы, куклы и платья, телевизоры, утюги и диваны – что было в ходу, то и выменивали на трудовые рубли. Начало казаться, что они сидят глубоко под землей – Инка и соседка Инквизиция, чье время принесено в жертву Инкиным капризам. Сидят, пьют чай из луговых трав, а кухню укрывают пласты земли. Каждый пласт содержит свои мусорные кучи, останки своих миров и времен: черепки тарелок с оборванными на полуслове надписями, горбушки недоеденных хлебов, лоскутики тканей, шнурки, пояски, ржавые брошки, спутанные клочки волос. Все это вперемешку с торфом, песком, глиной и гуано плотно засыпало небольшую, компактную пирамиду, в глубине которой они хлебают чай, а из чашечек поднимается слабый пар. Где-то далеко шумят мегаполисы, бурлят ошалелые трассы, снуют течения Океана Людского. Где-то люди боятся, что из сумки вытащат кошелек, что из-за опоздания зарплату урежут, что автобус уже ушел. А здесь, на кухне, в глубине пирамиды – тишина и сухие букеты. Наконец Инквизиция изрекла:

– Разве можно сейчас с людьми по прямому-то. Вот суслик мой, – она многозначно кивнула головой в сторону пустой комнаты, – опять скрылся в известном направлении, к одной в Люблино, у него «одних» этих как ворон в каждом перекрестке – по одной. Я всегда знаю, когда он у одной, сразу принимаю меры. Уходит мужик к одной, а там и домой не является. Это я знаю, ученая семейной мудростью, я волосы себе попричитаю-порву, а через недельку уймусь и даю объявление в газете «Работа для всех». Пишу, значить: «Если, скотина, не вернешься домой, твой баян и дрель сброшу с балкона, так и знай». И всегда срабатывает. Скотина моя служит в этой газете грузчиком. Как объявление дам, к вечеру приходит, сразу проверять, цел ли баян, на месте ли дрель, живем – тише воды, ниже травы, только знает почесывается через майку да на баяне растягивает тоску. А ты говоришь, впрямую общаться с людьми, без посредников. Зелень.

Налила Инквизиция еще по чашке, еще посидели, совсем стало спокойно, а в душе у Инки начал устанавливаться мир после бури: душевный разговор, мягкий, ласковый свет из окна и незатейливая магия тесного московского жилища без очага. Потом эхом пронеслось по предгорьям Инкиного сознания: «Уаскаро исчез. Сны все чуднее, и еще Аскар какой-то три года назад погиб под колесами». Сразу бросило в открытое море, холодные волны забрызгали лицо, и захлестали порывы ветра, а берега нового не видно, только шторм да тревога.

– А я тоже сегодня одна дома не хочу быть, задыхаюсь, – проговорилась Инка.

– Повздорила что ли со своим?

– Не знаю, был один непонятный человек, а теперь пропал, как его не было, понимаете, – делилась Инка, тихо, нараспев произнося слова, входила, вплывала в признание и неожиданно для себя выдала – Он мой учитель. И вдруг пропал, не предупредил и ничего не сказал. Телефон не отвечает, электронная почта швыряет письма обратно, мобильник заблокирован.

– Что за человек-то?

Тут Инквизиция отряхнула одурь задушевной беседы и молниеносно вошла в свои обязанности, напряглась, насторожилась и, опустив подбородок в ковш ладони, приблизила к Инке ухо с золотой сережкой – шесть крючков, и в них зажат красный камешек – капелька крови.

Мгновение колебалась Инквизиция, глазами пересчитывала затертые овощи и фрукты на клеенке. Потом глотнула воздуха, словно делала редкое для себя напряжение всех душевных сил, и шепнула:

– Ладно, я уж тут собиралась к тебе зайти. В общем, вот что. Недели две, наверно, как. Искал тебя, с виду – стыдоба, а не мужик: смуглый, с косами до пят. Но приятный, расположительный. Мы сидели у подъезда, я и Зинаида, да ты ж никого знать не хочешь, три года ходишь нос кверху, не подступисся. Зинаида – это с третьего, уколы мне делает от давления. Сидим с Зинаидой у подъезда, и появляется этот, с косами, он в годах уже, но приятный, доброжелательный. Про тебя спрашивал, а в какой квартире, говорит, не знаю. Просил передать, говорит, все, что мог, рассказал, а остальное от тебя зависит. Говорил учено: чтоб ты не волновалась о нем, значит, мол, с ним все в порядке. Еще что-то говорил, не помню.

Инка сидела не на табурете – на морском еже. Долгожданная весть от Уаскаро была каплей и не напоила Инкино любопытство. Инка билась впустую, несколько раз аккуратно возвращала соседку к Уаскаро и просила повторить слово в слово, что он сказал. Повторив все в третий раз, соседка многозначительно посмотрела на часы и, сопровождая громким зевком, подвела черту:

– Хорошо посидели, а теперь пора по домам, – это означало завершение дружественного чаепития. Отношения мгновенно перешли в обычные, подозрительно-оборонительные. Соседка вслед раскатисто огласила лестничную клетку угрозой, что эхом разнеслась от подвала до чердака:

– Хоть иногда сквозь зубы «здравствуй» цеди.

Прижимая к груди пачку сахара, Инка несла домой весть – Уаскаро приходил, а соседка Инквизиция его видела, но это ничего не проясняло. Еще она тащила домой воз перемолотого между двумя жерновами прошлого, один из которых хрипел голосом женщины-ондатры, что Аскара три года назад сбила машина, а другим жерновом были все недавние события, включая знаменитую пляску «айлавмоска». Инкина мысль пугливой уткой уносилась в темноту сознания и ничего не различала. Шторм и дрожь внутренностей не утихали, полночь пахла старым мехом, глиной, ветерком, духами дождя, уснувшими цветами и сумраком. Полночь, как приоткрытая пасть – в ней намечались очертания будущего, его спелых, тугих зерен и влажно отблескивали контуры предстоящих встреч. Случайных и сокровенных. И не хотелось думать, что и все предстоящее попадет в жернова, перетрется в муку.

На следующий день Инка лежала на диване, свернувшись калачиком, запивая смятение кровью томатов, провожая взглядом плотные толстенные тучи, серые, стеганые, которые медленно ползли за окном, словно на краю земли кто-то взялся за уголок и тянул их на себя. После шторма Инке нездоровилось, она понятия не имела, позволит ли шестизубая судьба дотянуть этот год, сомкнуть цепочку его дней в бусы или зажарит как мелкого зверька в жертвенной печи. Инка так и провела день мумией на диване, сначала беспокоясь, потом уже безразлично, устало поглощала небо. Облака проплывали мимо окна чинно, каждое шипело на остальных, чтобы сограждане-тучи не торопили, не наседали, двигались медленнее, дали успокоить Инку. Облако в виде бело-розовой каравеллы причалило к дымной туче-берегу. Облако-волк убегал в предгорья, а вершина горы ослепляла искристо-белым ледником. Убегая, волк намочил кончик хвоста в голубизне ясного неба-озера и шепнул, что снег – это всего лишь холодные блестки, и солнце золотит каждую кисточкой. Облако-лиса нежилось посреди белой пустыни, а на горизонте паслись лама и детеныш. Было так-же много бесформенных облаков, они как пустые таблички или чеки: что напишешь, в то и превратятся. Было одно смеющееся облако, было облако-корзина с дырками и фруктами. А потом облака сгустились и поплыли молчаливо, задумчиво, как будто продрогли и устали.

К Инкиному горлу грубым ножом-камнетесом все плотнее прижимался день возвращения на работу.

Обвалившийся от древности потолок, а с ним и две хрупкие стены – и помещение бывшей прачечной изувечено не хуже, чем если бы попробовало выдержать осаду пушками. Но проломы наскоро залатали, осыпи штукатурки, песок, сор вымели, сквознячком через узенькие форточки как попало проветрили. Слишком хорошо уяснил и ежесекундно помнил Писсаридзе – после обвала потолка турфирма понесла большие убытки, половина команды «Атлантиса» разбежалась, как с тонущего корабля, куда попало, лишь бы спасти бюджет, шкуру и отпуск. Остальные страдальцы, молчаливые и бледные, возвращались в лоно конторы. И правильно делали – на экстренном собрании Писсаридзе обрисовал убытки и призвал на любые жертвы: если надо и кожу сдерем для процветания фирмы и возмещения затрат на ремонт.

Инка вернулась к рабочим обязанностям похудевшая, за отпуск она одичала и обрела прыткость ума. Теперь, загнанная в свой рабочий угол, она внимательными зоркими глазами перебирала, как камешки, лица коллег, словно чек под лупой осматривала в разных ракурсах лицо Писсаридзе, который, тихо покрикивая, бегал, суетился и ежеминутно призывал затянуть пояса – впереди настоящая битва с невзгодами. Она вдруг прояснила, что в усеченном черепе Писсаридзе заложена инструкция, кто такая Инка. И расписано в этой инструкции по пунктам, как к Инке следует относиться. Как на нее надавить, получить желаемое, как содрать с нее кожу, выжать из ее жизни лишний час, чтобы в полночь, скрюченная, с вспотевшими подмышками она выстукивала на компьютере диковатые ритмы нового яркого буклета о сладостном отдыхе в солнечных краях.

Как известно, телу требуется полгода, чтобы привыкнуть к воздуху высокогорий, а чтобы привыкнуть к предгрозовой атмосфере подвальчика турфирмы «Атлантис», Инке потребовалось бы несколько жизней.

Час рабочего времени после отпуска миновал, Инка со стороны представлялась самозабвенно выстукивающей танец радости на клавиатуре, а сама, прилежно составляя план на ближайшую неделю, напряглась, как струна, не позволяя изжоге и пасмурности души сказаться на выражении лица. Украдкой она разбрасывала по сторонам настороженные взгляды-дротики и обнаружила – коллеги-то, оказывается, тоже сидят внимательные и пугливые. Как хорьки, они вроде выстукивают: кто – танец радости, кто – погребальные песнопения, а на самом деле вынюхивают атмосферу конторы, выведывают, чем занят соплеменник по труду.

От такого открытия Инкино самообнаружение, несмотря на старания, столкнулось с давлением места, но заупрямилось – кто кого. В офисе жужжал телефон, бегала туда-сюда секретарша, из мелких турагентств приносила материалы на новую, дополнительную программу по лечебным грязям. Но это еще полбеды. Перед глазами маячили люди, они с порога начинали требовать отдыха и покоя, они колебались, не зная, где лучше прожечь деньги: в Париже или на горнолыжных курортах Черногории. Жадные и мумиеподобные, глухие, знающие, что хотят, жуя резину, они капризно гнули свое, тараторили настойчивые пожелания, строили глазки, показывали зубы, через всю комнату препирались и спорили со своими женщинами. Дети клиентов гудели, нетерпеливо ерзали на стульях, цокали языками да так резко подпрыгивали, выкрикивали, напевали, заглядывая Инке в лицо, что едва не делали ее заикой. Женщины клиентов и одинокие богатые дамы с лаковыми портмоне шелестели юбками, протирали губочками сапожки, расчесывали кудри, оставляя на Инкиных плечах свои волосы, вызывали в груди спазм щедрыми брызгами тяжелых духов, требовали кофе, курили, выпускали дым, куда вздумается, нервно смеялись, хамили, испепеляли взглядами. Вот что творилось, вот что кружило вокруг Инки, вихрь свивался в раковину и свистел отзвуками всех океанов. Становилось жутко. И вот самообнаружение напряглось из последних сил, замерло у края великой пропасти, слабело, теряло равновесие под грузом навалившихся обязанностей и уже летело вниз раненой птицей. Потом, забыв недавние победы, подрагивало отмороженной игуаной и наконец, забившись в старый, замерзший колодец, дремало обессиленным, малокровным кротом, лишенное воздуха и тепла, в окружении толщ почвы и глины с вкраплением пластов ушедших цивилизаций. Но Инка приняла поражение мудро: «Не беда, вечером найдусь». Еще показалось, что Писсаридзе слишком осмелел после отпуска, обрадованный притоком клиентов, он ласково потрепал Инку по щеке:

– Пчелка похорошела после отпуска. Давай поработаем, а усталость сауна смоет, и я тебе уж как следует спинку потру.

Нежность Писсаридзе не ободрила Инку, напротив, заставила брезгливо уткнуться в монитор и выстукивать устрашающе воинственные ритмы.

Однако это оказались не слова на ветру: весь следующий день Писсаридзе по любому поводу возникал неподалеку от Инки и напоминал о скором совместном посещении сауны. К концу дня ни от кого не укрылось, когда, застыв за спиной Инки, Писсаридзе задумчиво теребил воротник ее рубашечки, заглядывал поглубже в вырез, при этом пытаясь нежно погладить толстым неуклюжим пальцем скат Инкиного плечика. Инка объясняла про новый вариант злополучного буклета, который уже пару месяцев не получается утвердить. От негодования уголок ее губ подпрыгивал и отплясывал до тех пор, пока она не вскакивала с места, чтобы унестись якобы за новыми бланками и укрыться в спасительную крепость уборной. Когда она в очередной раз забилась в укрытие, ощущая на коже шершавые, безобразные пальцы, к ней заглянуло Солнце в маленькую, наполовину закрашенную форточку. Солнце нашло Инку и ужаснулось ее жалкому усталому тельцу, что съехало на пол и бездыханно замерло в углу. Инка, в свою очередь, привязывала взгляд к Солнцу и хныкала: «Побудь со мной, не закрывайся занавеской туч, не уходи, не оставляй меня, здесь тьма и глушь. В моей душе лед мерзлых луж, зову, окрась, осеребри, согрей, спаси меня. Писсаридзе – фруктоядная летучая мышь – уносит мое дыхание, хочет унести мое тело в сауну и завоевать меня». Так Инка жаловалась довольно долго, потом что-то очнулось в ней, возможно, Солнце сжалилось и подсказало действовать, являть лучи, которые незаметно струятся, не давая никому вскидывать ресницы и смотреть нагло в упор. Через десять минут, а может быть, и через полчаса Инка вылезла из укрытия. В ее отсеке была тишина. Секретарша уныло выстукивала марш, а сама наблюдала за происходящим. Писсаридзе не ушел из комнаты, он поджидал в сторонке, бормоча в телефон. Стоило Инке появиться, он снова стал маячить возле нее, исподтишка знакомясь с ландшафтом Инкиных плеч, которыми он, несмотря на худобу, остался доволен, – настойчиво пощекотал Инкину шею и затылок, потом осмелел, отыскал глазами и ущипнул под рубашонкой мятый, вялый Инкин сосок. Ничто из точных, обдуманных действий Писсаридзе, ни одна из его вкрадчивых, отработанных ласк не укрылись от секретарши, она лишь незаметно ухмыльнулась и критично осмотрела состояние маникюра – не пора ли подпилить когти, а заодно обмозговать увиденное.

Инка обмерла, застыла, она была – мумия и в то же время она была – мумия в бешенстве. Когда, спасая свою жизнь, дрожишь запуганной ланью – пощады не жди. Когда же рвешь и мечешь, как преследуемый охотниками ягуар, пощады тоже не жди, но все как-то приятнее пропадать гордым, бесстрашным существом.

Уворачиваясь от неистощимых ласк Писсаридзе, Инка двигалась резко и нервно, она выхватила из ящика стопку бумаг, а среди них и лезвие, голое опасное лезвие, что, бесхозное, тосковало по далеким бабушкиным временам, когда было нужной вещью не только для бритья, но и для аккуратного устранения помарок-ошибок в бумагах. Теперь лезвие ликует, извлеченное на свет дневной. Теперь Инка плотно сжала губки, она не ликует, она шипит себе под нос: «Посмотрим, так ли ты смел, как кажешься, грузинский путешественник».

И вот Инка, холодея от прикосновений Писсаридзе, одним взмахом руки отчаянно и глубоко рассекает себе указательный палец. Мгновение – Инкина кровь, густой вишневый сок, повсюду. Две косые полоски крови угрожающе алеют на щеках Инки, кровавый зигзаг на лбу, прядки волос окрасились в жертвенный черно-красный, а клавиатура приняла вызывающий вид окрашенной кровью клавиатуры. На стол, на экран падают, как тропическая листва, капли Инкиной крови. И в ее горсти полнится тяжелая блестящая, пахнущая солью жидкость, что погружает зверей и племена в ступор.

Писсаридзе здорово напуган. Упустив Инкин фокус-покус с лезвием, он ничего не может понять и никак не ожидал такого последствия ласк. От вида свежей крови его мутит. Крупные капли пота росой увлажнили его лоб, и под мышками голубой рубашки расползаются пятна, такие, что любой рекламист дезодоранта пришел бы в экстаз, особенно учуяв аромат свежевыжатого пота, не заглушенного чудесами косметики.

Пот путешественников – это ведь дань свободе передвижений. Пот путешественников богат, как каравеллы, вечен, как тяга к сокровищам новых земель, страшен, как войны с коренным населением. Да не испачкает он наши старенькие амулеты и не заполнит богатством эфирных масел наши скромные вигвамы. А в остальном пусть их бороздят земные моря, лишь бы в родники не ссали.

В общем, Инка истекала кровью, а ее рабочий стол покрывался липкими тяжелыми каплями. Ее лицо побледнело и стало безжизненным, словно его натерли белой глиной. Удерживать ее в офисе не было никакой необходимости, точнее, следовало поскорей, пока не пожаловали клиенты или партнеры фирмы, кровоточащую Инку из офиса удалить. Так двигалась слабеющая мысль Писсаридзе, для которого, кстати, так и оставалось настоящим чудом причина нескончаемого кровопролития. Инку церемонно обласкали, все крутились около ее стола, тыкали ей в лицо полупустые пузырьки духов, пихали ей в нос флакончики с нашатырем, подносили ко рту материализовавшиеся откуда-то фляжки. Чьи-то услужливые руки вытирали стол, компьютер, поскорее отмывали любые намеки на густую соленую жидкость, неприличную, которая совсем ни к чему в офисе и в любом другом месте. За коллективным тактом добродушно наблюдал Писсаридзе с порога кабинета и тихо шептал: «Пусть идет по домам. Проводитэ ее по домам».

Инку под локти извлекли из-за стола, облачили в пальто, накрутили шарф, вложили в руку ремешок сумочки, довели до выхода и мягким пинком дверью в спину выпроводили на одуряюще свежий шум улицы. Писсаридзе, оценив восстановленный порядок, закрылся в кабинете, где устало рухнул на кожаный диван. Эхо его мрачного, недовольного падения разнеслось по офису. Напряженная тишина сопровождала коллектив до вечера, высасывая силенки из пустых, сжатых желудков и доводя до изнеможения избитые клавишами пальцы.

Очутившись за тяжелой дверью конторы, Инка слышала, как кровожадно лязгнул за спиной шестизубый замок.

Можно было бы разразиться какой-нибудь резковатой бранью-заклинанием. Но Инка предпочла не высказываться. Она, шатаясь, брела по тротуару вдоль проспекта и была так слаба, что не задумывалась, куда ей идти и зачем. Поэтому неудивительно, что вскоре она сбилась с пути среди беспорядочного, бестолкового залегания домов.

Если бы кто-нибудь захотел отыскать Инку в мегаполисе, он сделал бы это без труда: капельки крови из ее рассеченного до кости пальца задумчиво плюхались на асфальт, на газоны, на перекрестья улиц, на выброшенные рекламки, на газеты, на распечатки тарифов – везде, где она, слабея, проходила. Инке казалось, что ее тело из серого целлофана, а еще, что близится окончательный выход из игры. Не хотелось высказывать опасение – больше в турфирму ее не пустят. Завтра она отдохнет, а послезавтра отправится в «Атлантис» собирать пожитки: флэшку, тюбик с кремом, амулет, часики, глиняную кружку. Ведь не выбросят же все это, не станут же копаться в ее столе. Или уже потрошат Инкины ящики и вытряхивают в мусорные пакеты? Брела Инка, отмечая свой путь на карте города густыми красными каплями. Она брела с растрепанными волосами, забывшими тепло фена и нежность рук парикмахера, бледная, словно, отвесив поклон, нечаянно угодила лицом в муку, усталая, будто все бессонницы мира подстерегли ее, худая разочаровывающей худобой мало евшей женщины. Украшая асфальт алыми цветочками, она впервые, по-птичьи пугливо, вглядывалась в оплывшие лица продавщиц из киосков. Что хранится в тайниках волшебства у бесцветных девушек из ларьков с шуршащими аналогами еды, какие сокровища берегут в душе сонные продавщицы газет? Вот бы угадать их тайные рецепты выживания: где они завязывают узелки, чей свитер носят задом наперед, что у них на цепочках, что зажато в кулачках, что они шепчут, какие татуировки на груди и лопатках, за что цепляется их жидкое бессознание, чем теплится воображение, что светлого в будущем заставляет их ползти вперед?

Она, словно корабль, нагруженный раздумьями, как шелками и пряностями, меньше, чем когда-либо, мечтала затеряться. Но сознание легчало, уплывало, перекрестки путались, казались одинаковыми, а переулки-дудки напевали одни и те же песни, тянули, уводили в дебри пыльных и безлюдных улочек. Инка ликовала, она восхищалась своей долгожданной удачей, она наслаждалась незнакомыми улочками, что неизвестно откуда исходят и неважно куда приведут. Она шла неизвестно куда и перестала обращать внимание на слабость и на красные бусины, что падали из ее пальца под ноги прохожим. Если бы вы видели ее в это время, то признали: она не могла не привлечь внимания своей глубокой задумчивостью и спокойствием на бледном, словно вырезанном из кости лице.

Вот удивилась бы Инка, если бы знала, какая гроза разразилась в «Атлантисе» за ее спиной. Ровно через час, когда все успели отойти от Инкиных фокусов, на головы служащих турфирмы обрушилась настоящая беда. На вид довольно скромный клиент направился в кабинет Писсаридзе, показал удостоверение, прикрыл дверь, и на некоторое время воцарилась тишина.

Как весть распространилась за двери кабинета, как просочилась в офис, остается только догадываться. Явление загадочного гостя сразу же связали с Инкиной выходкой. Как и всегда, коллективное сознание усмотрело мифическое следствие Инкиных выкрутасов, которые, как полагали в турфирме, все до одного имеют особый сверхъестественный смысл. Никто не сомневался – эти два происшествия связаны. Молчаливый и внимательный, со взглядом, проникающим в глубины сознаний и ящиков, попрыгунчик в сером костюме явился всего через час после Инкиного кровопролитного ухода. Вследствие рвения, упрямства или жажды хорошенько поиздеваться над смертными служащими «Атлантиса» он крутился в конторе до вечера. Из кабинета взъерошенного Писсаридзе гость перелетел к столам, елейно улыбнулся секретарше, придя в восторг от ее ногтей и грудей, но, увы, ни ногти, ни груди, ни другие части тела не могли задобрить и смягчить мучителя. Он выведывал, выспрашивал, вытягивал, да так бойко, что было бессмысленно юлить и отмалчиваться. Бодрый, чуткий до осуждающих и страдальческих взглядов, этот непонятный, некорыстный гость принадлежал к какому-то иноземному племени людей. Благодарность за визит он жестоко отклонил, откуп сдержанно выложил из кармана, от сауны отказался, взгляды опытных женщин «Атлантиса» замечать был не намерен, делая вид, что встречает недвусмысленные призывы со стороны женщин на каждом шагу как любой стриптизер, автогонщик или футболист. Не теряя бодрости, он перелетал от стола к столу, внимательно выслушивал растерянные реплики служащих, их витиеватое, испуганное вранье. Оказавшись возле Инкиного пустого стола, обратил внимание на амулет и глиняную кружку, поинтересовался, кто отсутствует, по какой причине, но ни у кого не осталось сомнений: он Инку давно знает, и, может быть, у скрытной девчонки уже давно есть любовник с удостоверением в кармане. Между тем неутомимым и юрким грызуном продвигался гость все глубже в контору. Добрался до бухгалтерии, выудил бухгалтершу, томную, усталую женщину, что всегда крадется, придерживаясь за стены. Долго вынюхивал, расспрашивал, доводя женщину-соню до отчаяния, листал журнал, снимал ксероксы с отчетов и платежек.

Когда наконец ненавистный грызун удалился, пообещав с порога заглянуть на днях, все долго еще сидели, затаив дыхание. В броне «Атлантиса» наметилась брешь. У всех без исключения служащих желудки затянули нервный вой, кислятина клюквы растеклась по ртам, накатила слабость, не меньшая, чем та, которую чувствовала Инка, блуждая по незнакомым улочкам и оставляя позади себя алые метки. Больше всех встревожился, понятное дело, Писсаридзе. Ни минуты не сомневаясь, грузинский путешественник прочно связал в своем отрезвевшем, охлажденном сознании обвал потолка, Инкин вялый сосок и явление попрыгунчика в сером костюме, грызуна, который задумал просеять через набор разнокалиберных ситечек бухгалтерию «Атлантиса». Коллективное мышление торжествовало – все разводили руками:

– Вот тебе Инка-тихоня.

– Да, поздно мы ее раскусили.

– Вот стерва. Не нравится в конторе, выметайся. А она мстить задумала.

Писсаридзе, теребя галстук, думал сначала Инку в офис не пропускать, без слов уволить, придержав зарплаты за тот и за текущий месяц. Но, поразмыслив, решил действовать осторожней, пусть девчонка немного покрутится в конторе – зарплату можно и так придержать, зато никто не станет по углам нашептывать и с попрыгунчиком, глядишь, удастся договориться. Все это немного нормализовало испуганное, возмущенное дыхание Писсаридзе. Но весь остаток вечера и ночь он вскипал без повода, вымещал раздражение на тех, кто под руку попался. Влетело даже любимице-дочке, которая из всех русских слов лучше всего выговаривала «Гуччи».

Затерявшись, наконец, в мегаполисе, Инка наблюдала за воплощением своей давней мечты. Поначалу было необычно – рассматривать незнакомые, пожилые строения, на лестничных клетках которых вместо окон витражи. Было интересно заглянуть в отдаленный уголок тенистого дворика, где свалены старые кресла из парикмахерской. Такие пыльные, с рваными сиденьями, из которых выглядывает поролон и торчат кудряшки пружин. Инка осторожно разведывала незнакомые места, рассматривала увитую плющом избушку, где, судя по табличке, находится забытый всеми склад лекарств. На детской площадке в этом дворе нашлись скрипучие качели – тяжелая доска на цепях. Инка упала на качели, затикала, как маятник, туда-сюда, роняя на песок ягодки-кровинки. Она тикала на нее, осматривая кусты сирени, бревно-скамейку, рядок пустых бутылок, стаканчики, которые ветер катает по затоптанной лысой лужайке. Она кусала и облизывала палец, но кровь не останавливалась, капала и капала, это портило Инке долгожданное ощущение – как-никак удалось затеряться в мегаполисе. Она расстегнула сумку, извлекла оттуда трубку, набитую собранными и высушенными травами, – мятой перечной, ромашкой аптечной, стеблями репейника, колокольчиками и подорожниками. Инка начала эксперименты с травами очень давно – тогда они с братом курили самокрутки из листьев яблони, вишни, лепестков календулы, можжевельника, рябины, и, случалось, их потом сильно рвало. В зарослях дикой малины, ежевики и лесных хвощей они пробовали на зуб каждую травинку-былинку в поисках листа коки. Они знали: растение кока[12] славится не только как ценная витаминная добавка, но, увы, оказалось, растение это обошло наши края своим драгоценным ареалом или было вырвано древними племенами задолго до нас. От отчаяния Инка и брат курили все, что попадалось на глаза, а потом брата увезли в больницу, и он неделю лежал под капельницей. Когда брата выписали, был разгар лета, и они вместе загорали на крыше.

Но сейчас, на качелях незнакомого двора, Инка ни о чем не жалела. Она чиркнула спичкой, и трава в трубке начала красно поеживаться под дымком. Эта была трубка доброжелательного и молчаливого примирения. Попыхивая, Инка успела простить брата и возлюбленного – он далеко, в другом мире, а в мире том далеком – нелегко. Ей нравился незнакомый двор и разбегающиеся от него в разные стороны улочки, которые небрежно виляли, словно живучие, цепкие вьюнки. Когда наконец с удовольствием затеряешься в городе, нет смысла быть куском целлофана, сразу в тебе все оживает, пробуждается чахлое, забитое, увядающее самообнаружение восстает из глубин, стряхивает заразу гипноза, дурь реклам и дым цивилизации. Сидишь, дышишь полной грудью в незнакомом дворе, никаких здравомыслящих целей не имея, отдыхаешь, чувствуя, как никогда, что вполне проснулся, что начисто жив, что до конца осуществлен. Так думала Инка, довольно оглядывая шумящие деревья и малоэтажные кирпичные дома, что, как стены крепости, окружали ее с разных сторон.

Полностью выбравшись из дыма повседневности, из игры в «куда-то спешить, успевать, получать, отрабатывать, покупать», сознание торжествовало и беспокоилось – как же так? Вот и мечта сбылась, но что за неясная тоска мнется в горле, тревожит в груди. Словно тело стало мало для всего, что внутри. Курила Инка трубку примирения, теряла кораллы крови, слабела и беспокоилась.

– Что же не так, что еще нужно? – вопрошала она тишину двора, обдуваемую ветром.

Мечта сбылась, самообнаружение установилось, дымок трубки пахнет мятой и деревенской печью. Но жалобная птица кецаль затянула в груди Инки грустную, волнующую песнь: «Брат потерян, Уаскаро ушел в неизвестном направлении, некому поведать, как хорошо затеряться среди незнакомых дворов и сидеть на качелях, рассматривая скамейки, незнакомые подъезды и блики оконных стекол. Какие красивые вон те два кота, когда они сидели, напоминали две глиняные копилки, а теперь, лениво виляя боками, идут. У одного хвост как хвост, а у другого – волочится несчастный, ободранный хвост-инвалид по пыли».

В следующее мгновение Инка познала истину – скучновато теряться в мегаполисе одной. Ну посидела на незнакомых качелях, ну выкурила трубку примирения, осмотрелась вокруг, самообнаружилась, подышала сыростью и дымом. Но если бы кто-нибудь был рядом, можно указать пальцем: смотри-ка, а на Солнце действительно заметны пятна. Если бы кто-нибудь был рядом, можно было бы поразмыслить вдвоем, например, о том, что лица в окнах незнакомого места мало отличаются от тех, что плывут вдоль знакомых улиц и площадей. А еще здорово замечать отличительные черты этого двора, его таинственную, ритуальную жизнь – потрепанный дождями, изъеденный морозами стол для игры в домино, а в соседней улочке есть крошечный дворик, пятачок между двумя забытыми цивилизацией деревянными лачужками. Там стоит, притихнув, железный ржавый конь – бывший памятник, декорация или какая-то примета жителей. А если спускаться и дальше, заметишь, как, ссутулившись, стоят в ряд старые фонари – совсем древние, с жестяными шляпками, а на проводах висят крупные разноцветные лампочки.

В незнакомом месте находишь много интересных, волнующих душу вещей, ну как о них молчать, как немо любоваться, как не превратить прелесть в заклинание: «Смотри, какие красивые деревья вон там, в конце двора». Но кому говорить все это, кому петь? Брат бы не поверил, что Инка ушла из конторы, чтобы сидеть на качелях здесь, в незнакомом дворе. А значит, какой он ей брат?

И вот на качелях, посреди незнакомого двора, пребывая в отличном самообнаружении и самочувствии, Инка снова тепло и заботливо заскучала по Уаскаро.

Вспомнилось ей, как Уаскаро любит шумные многолюдные места, где можно рассматривать лица городских жителей – богачей и бедноты, угадывать людские пороки и слабости, задумывать-намечать встречи. Стало Инке очень жаль, что Уаскаро нет рядом, в этом чудном, глухом местечке, среди мощного укрепления из четырех домов, что затерялись вдали от проспектов. Инка представила, как бы ему понравился этот тихий двор, плакучие ивы и тоскливые бескровные березки, как его лицо просияло бы улыбкой и морщинками-лучиками, что разбегаются от глаз. Инка всхлипнула – и зачем было примерять Уаскаро к масштабам своей жалкой карты, к амулетам, солнечным ваннам, ароматерапии на рынке, к конторской суете, к набегам и странствиям по бутикам – ко всему, что составляло Инкину жизнь до того дня, когда они повстречались в Звездной Реке. Теперь-то она поняла: Заклинатель искал в городе именно ее. И не затем, чтобы загорать на крыше. Инка всхлипнула сильнее: «Уаскаро, Уаскаро, ты подарил мне самообнаружение, ты научил меня покидать игру». Сквозь листву деревьев виднелись перины облаков, за которыми, Инка теперь точно знала, летело Солнце в розоватой дымке, ожидая прояснения погоды. Точно так же среди бурелома домов, в зарослях строений и жилищ, далеко-далеко скрывается Уаскаро, прячется, как Солнце, наблюдает издалека Инкину жизнь. На качелях неизвестного двора такое открытие не толкнуло Инку с утеса в шторм, напротив, в неизвестном дворе показалось: скоро придут добрые вести – клочок бумаги в бутылке, что оплыла многие заводи Океана Людского.

Познав эти разноперые истины, Инка заметила – кровь из пальца прекратила капать и глубокий порез начал медленно затягиваться.

Словно одинокая птица, предчувствующая весну с ее солнцем и теплым ветром, Инка осматривала двор. Но было пусто, молодые работали, школьники уже вернулись, студенты еще учились, а старушки спали. Инка еще немного позволила ветру ворошить свои волосы и приносить пыль – следствие плохой работы городских дворников. Потом слезла с качелей и, неся за спиной спокойствие воплотившейся мечты, радость познания истин, отправилась домой. Надо сказать, что это она сделала и вовремя, и несколько поспешно. Вовремя потому, что в ее бедламе-вигваме около часа настойчиво хрипит, воет и молит о пощаде телефон. Но никто ему не внимает, квартирка пуста и безлюдна, как некоторые говорят о Луне. Поэтому Инка вполне вовремя сорвалась с качелей, встрепенулась и принялась искать путь к ближайшему метро, довольная тем, что мечта сбылась, а кровопролитие – закончилось.

Но все же несколько поспешила она уйти потому, что в центре города один человек, пораньше отпросившись с работы, спешил домой, в тишину и одиночество московского дня. Он шел, мечтая о предстоящем вечере, и не замечал, что на улице довольно тепло и даже несколько тяжко для шерстяного пальто и накрученного на шею шарфа. Потом какая-то дама толкнула его своим грубым, спешащим телом, да так, что человек в шарфе потерял очки. Очки вскоре нашлись неподалеку, на асфальте, они поблескивали трещинкой и чудом не угодили под ноги прохожим. Человек нагнулся за очками, расстроенный грубостью, невежеством и хамством в лице пышнотелой дамы-выдры. Он тем более был расстроен, что с детства привык беречь от удара сокровище, так необходимое в его работе, – единственный глаз цвета неба, что едва-едва высвободилось от грозовой тучи. Другой глаз был стеклянный и коричневый, такой предложили за умеренную плату врачи. Вот почему этот человек очень обижался и расстраивался, когда его толкали-пинали на улицах. Но сегодня он не ругнулся и не всхлипнул, а поспешно надел очки, так как обнаружил на асфальте нечто интересное. Прямо под ногами прохожих заманчиво вилась цепочка мелких алых цветочков, она привлекла внимание человека и потянула его за собой. Раньше он видел на асфальте следы нарисованных оранжевых и зеленых ступней или подошв, но никогда бы не пошел по ним, зная, что придет в магазин обуви, а обувь его мало интересовала. Кровавые капли на асфальте тронули человека, они напоминали длинное созвездие, даже звездный путь, и человек отправился по нему. Он шел через газоны, мелкие площади, петлял по переулкам. Он думал, что найдет в конце пути раненого голубя или дворовую собаку, покусанную псами из чужой стаи, или какого-нибудь старичка с разбитым носом. От мысли об этих плачевных существах сердце сжималось, он чувствовал чужую боль и спешил, не замечая, по каким улицам идет. Человека, взявшего след, звали Звездная Пыль, он наслаждался этим маленьким расследованием, которое можно назвать настоящим событием последних нескольких месяцев его жизни, не считая фотографий Юпитера. Тем более удивился бы Звездная Пыль, если бы, оглянувшись назад, обнаружил, что красные цветочки исчезают у него за спиной с серого, чуть пыльного асфальта, на котором множество ног оставляют царапины-письмена.

Обычно, точнее, уже несколько лет, Звездная Пыль возвращается домой с работы, не глядя по сторонам, не рассматривая витрины, стараясь не замечать проносящиеся машины, ведь четко уяснил суть изречения: «Человек создан для счастья, как „вольво“ – для тебя». Путь домой он проделывал, заглядывая единственным глазом в глубины своих мыслей. Работал он менеджером по продаже антивирусных программ, на службе не отличался ни рвением, ни ленью. Изо дня в день, из месяца в месяц срывался с рабочего места ровно в три часа дня, неуклюже запихивал в рюкзак пустую бутербродницу, наматывал шарф, пулей вылетал из офиса. И ни одна скандальная офисная крыса, ни одна мокрая офисная свинья не решалась преградить ему дорогу, ведь начальницей была тетка, она же крестная Звездной Пыли.

Город дышал, шумел и портил воздух, но Звездная Пыль игнорировал дым мегаполиса, нервничая, спотыкаясь на ходу, изо дня в день, из месяца в месяц с одинаковым энтузиазмом он спешил домой наблюдать. И не за каким-то освещенным окном, не за дамами в сауне и не за соседом через щель в стене, а за целой Вселенной. По крайней мере, за той каплей Вселенной, которая доступна зрению телескопа. Поэтому Звездная Пыль с работы почти бежал, на ходу становясь мыслящей деталью цифрового глаза, который стоил его родителям небольшой дачки. Был Звездная Пыль по образованию и укладу жизни астрономом. Делал он это не украдкой, не урывками, а все свободное время: выдумывал себе задания, строил планы, намечал сроки. Несмотря на преданность Вселенной, из-за отсутствия глаза ни в одну из обсерваторий мира не брали его на работу. Правда, в Московский планетарий взяли бы лаборантом, протирать тряпочкой пыль с линз. Взяли бы, да планетарий не более жизнеспособен, чем стеклянный глаз Звездной Пыли. Поэтому почти все деньги Звездная Пыль пробалтывал по телефону со счастливыми звездочетами из маленькой датской обсерватории – эти два худых существа живут, едят и спят прямо возле телескопа, попеременно прикладывались к мощному глазу, не замечают друг друга и самозабвенно подглядывают за Вселенной.

И вот сегодня произошло нечто из ряда вон выходящее: кровавая тропинка приковала внимание Звездной Пыли, оторвала его от глубоких и важных раздумий. Звездная Пыль увлекся и шел по следам, что исчезали у него за спиной. Он думал о дрожащем существе, которое страдает в конце пути, ему представлялась маленькая, покусанная или избитая собачонка-шакал, он мечтал, как притащит ее домой, вымоет в ванной, перебинтует. И станет не так скучно целыми ночами возле телескопа, будет ради кого варить суп и кашу с тушенкой. Потом вдруг Звездная Пыль представил, что в конце пути обнаружится мертвая птица. И мечтает Звездная Пыль взять этот маленький, еще теплый комочек, прижать к груди и оживить, ведь если бы это получилось, тогда все не зря, все звезды, все галактики, весь менеджмент и маркетинг, все бирюльки иллюминации и побрякушки вывесок. С удивлением он убеждался, что дрожащее существо брело в направлении его дома. Тогда Звездная Пыль забыл обо всем на свете, ускорил шаг и размотал шарф. Эх, ему бы скинуть пальто и побежать так, чтобы только стертые, смятые подошвы сверкали, но Звездная Пыль шел степенно, ведь у него нет деда, который бы рассказал, что волшебство – это резкая и безжалостная смена ритмов. Звездная Пыль знать не знает ни о каком волшебстве, а сам так околдован, словно его тянут за тонкую красную ниточку. И он идет, как слепец, завороженный и растроганный чьей-то болью.

Волнуясь о раненом существе, Звездная Пыль совсем забыл, какие звездные туманности хотел до бесконечности разглядывать всю ночь. Он едва не налетал на фонарный столб, его чуть не сбил чудовище-самосвал, второпях зацепился он шарфом за сук дерева, и некогда было распутывать, пришлось отрывать. Наконец, следуя по каплям, Звездная Пыль вбежал прямехонько во двор своего дома. Возле качелей, на песке было несколько свежих беспорядочных капель и здесь все прерывалось. «Улетела?» – подумал он, посматривая сквозь листву на небо, но небо было устлано пушнинами облаков, были там и ясные, нежно-голубые просветы, редкие голуби парами или поодиночке перелетали с проводов – на крышу, с карниза – неизвестно куда. Впервые Звездная Пыль выискивал на небе кого-то, не имеющего ни малейшего отношения к галактикам и кометам, к планетам и астероидам. Раненое существо не показывалось, словно небо проглотило его. Расстроенный, запыхавшийся, окутанный тоской, Звездная Пыль побрел к своему подъезду, взобрался по лестнице на второй этаж, очутился в квартире, но красные цветочки на асфальте не давали ему покоя, вырвали его из действительности, и он слонялся по своей комнате-обсерватории, как бесхозная планета, сбившаяся с орбиты.

Инка, не стараясь сдерживать рывки, взбиралась по лестнице домой. Уже на полпути, когда она, задыхаясь, ворчала на сломанный лифт, было ясно – этот далекий, едва уловимый писк телефона происходит не где-нибудь еще, а в ее бедламе-вигваме. И пищит настойчиво, наверное, аппарат раскраснелся, а может быть, уже и обуглился. Инка ворвалась в квартиру, как встревоженная за своих птенцов птица-мать, и на прыжке сорвала трубку. Она ожидала услышать в телефоне расстроенные и скрипучие голоса предков, но надеялась, что это все-таки окажется Уаскаро. Хоть бы это был он, и своим усталым голосом с плетениями легкого акцента сказал, что отъезжал ненадолго по делам, а теперь привет и рассказывай, как живешь-самообнаружаешься.

В ответ на Инкино резкое: «Слушаю» – кто-то испуганно помолчал, потом ожившая трубка робко произнесла: «Халло». Голосок был женский, сиплый, как сломанная веточка. Но все это, в сущности, Инку не касалось, ведь в ее ухо застрекотало, зажужжало неизвестное наречие. Прижимая взволнованное щебетание к уху, Инка бросила сумку в угол, поправила съехавшую с кресла шкуру волка, упала на диван, пригладила волосы и уставилась в потолок. И если бы в ухо не журчал упорный, встревоженный голосок, Инка, наверное, сразу уснула, оставив раздумья и тревоги этого дня, как немодные платья, которые она покупала и складывала в кладовке и на антресолях «на потом».

Звонившая оказалась догадливой, пару минут она вышивала голоском всякие крестики-стежки, бурлила, как маленький ручеек, не трудно было представить ее зубки и мягкие, слегка асимметричные губы, наверняка накрашенные помадой с прохладно-сиреневым блеском, отчего несвязные, ссыпавшиеся в горсть буквы незнакомого языка начинали пахнуть ежевикой и сверкать. Наконец ломкий голосок запнулся, девушка нервно кашлянула и примолкла. Инка не решилась положить трубку – когда тебе по ошибке звонят с той стороны Земли, не стоит напоминать, что искусство бережного обращения с людьми окончательно и бесповоротно относится к числу утерянных. Инка вслушалась в тишину и далекий треск линии, уловила дрожащий вздох, и ломкий голосок расцвел, ожил, чуть задумчиво, с усилием закручивая английские интонации.

Синие человечки на обоях, с копьями и гарпунами скакали перед глазами, потом словно бы пошел тропический ливень – охотники и рыболовы стали расплываться, тут-то Инка припомнила, кто такая Азалия. Что там еще хотела сказать собеседница, осталось загадкой, но Инка поняла так: на том конце трубки – та самая Азалия, племянница Уаскаро. И тараторит она не откуда-нибудь, а из Лимы, это город, который так далеко, что воображение падает в обморок, не в силах представить какие там дома, улицы, площади и уж тем более кто там живет и чем занят. Даже блудливый ветер и тот бы струхнул, подавился от такого расстояния, и уж точно не всякой московской птице дано добраться туда целой и невредимой. Самолеты в Лиму вроде летают, но на билет надо пахать у Писсаридзе минимум года два и столько же, если хочешь вернуться к родным березкам и елкам. Английский в трубке был таков, что представлялась цыганка, которая жестикулирует и выплевывает слова в разные стороны, как шелуху семечек, от таких манер язык Шекспира и долларов звучал как-то живее и веселее. Что Азалия хотела сказать, знала только она одна, Инка же поняла, что в Лиму наконец добралась посылка, а в посылке прибыли записка и амулет. То есть посылка с амулетом шлялась где-то несколько месяцев. А теперь, наконец, посылка дошла, и это очень хорошо. И надо было бы радоваться, но Азалия почему-то разволновалась, от ее голоска Инке передавалось нетерпение, замешательство и нервная дрожь. Инка была уже готова покатиться в истерике по полу, но держалась.

Дальше пошли заросли вопросов, тут уж Инке пришлось поднатужиться, ловить разлетевшиеся из памяти английские слова и вязать в горе-венок.

– О, ес, ай ноу ю. Аскар толд ми абоут ю мени таймс. Хи толд зет ю ар э скульптор и зет ю невер вонтед то хир а стори эбаут пако. Хи аскт ми ту райт ю э капл оф вордс, а еще ви ар сент ю литл презент то э бездей. – Вся эта тирада далась Инке с трудом пахаря горных наделов.

Она сидела, изобразив телом напряженную кривую, трубку прижала головой к плечу, ноги переплела косицей, поспешно листая словарь. «Как там у них будет „просил“, и „амулет“, ершистый язык, ар, зет, как будто идет дикобраз и сорит иголками», – ворчала она про себя. Удивлять собеседницу чудесной лондонской артикуляцией было некогда, тут бы достичь, чтобы фразы боком, но все же встретили понимание.

От стараний Инка пропотела, как в ясный полдень в районе экватора.

Азалия не верила и все уточняла: когда, то есть вен. Дыхание Азалии стало тяжелым, словно в трубке дул ветер и вздымал разгоряченные вихри песка.

– Вен-вен, – бормотала Инка, – ну, э капал манф эго, а может быть, и хри манс эго.

Тут вперемежку с помехами и треском собеседница опять принялась строчить гирлянды склеенных между собой слов. Инка – ловец бабочек-слов – бегала то за одной, то за другой и поймала негусто. В общем, на этот раз Азалия донесла на волнах эмоций и всплесков акцента, что ее дядя давно погиб и никогда в Москве не был. Дальше Инка чуть приспособилась распутывать свалявшиеся ниточки ее фраз. Азалия пыталась объяснить, что ее дядя собирался в Москву, он был любителем всяких тайн и волшебных историй.

Косички слов и звуков надо было расчесывать, припоминая, что бы могла значить абракадабра «эдвантидж», и это здорово истощало Инкины силы. Азалия все старалась уточнить про Инкино недавнее знакомство с дядей.

– Раз ты уверена, что я вру, зачем звонишь? – возмутилась Инка. От ее голоса повеяло порывом северного ветра. – Я расскажу как есть, а ты сама решай, иф ай лай ор нот. В конце декабря я читала про Млечный Путь или что-то в этом роде, прямо на работе, понимаешь, в туристической компании. Иф ю вуд вок ин зис фирм, ю куд рид сомсинг ворст. Со ай ред, и потом появляется человек с целым лесом тоненьких косичек на голове, хи сед, зет хис нейм Уаскаро, и инвайт ми то дринк сам кафи.

Азалия не дослушала, оборвала и спросила о кольце. Это звучало с вызовом, мол, если ты знаешь моего дядю, то ты знаешь и какие кольца на нем. Но Инка без запинки ответила:

– Колец было немного. На левой руке ринг фром бон, марвелос костяное кольцо, оно старое и пожелтело эс фром музиум. Там орнамент, андерстенд, травы и зверюшки, которые у нас не водятся.

Азалия вдохнула и заявила, что вообще-то не верит ни в медиумов, ни тем более в лунных котов, но очень скучает по дяде, ведь, кроме него, у нее никого нет на всей Земле, поэтому нужно бы еще поговорить о нем, тем более что завтра она собирается приехать в Москву на недельку, погулять-побродить по городу.

Так поняла Инка и до полуночи бродила кругами по бедламу-вигваму, во время задумчивых остановок поправляя положение съехавшей, сдвинувшейся утвари: кресло придвинула поближе к окну, поправила штору, полила веточку, что пробилась в горшке, – клейкие листики фасоли, и только один нежный усик завивается, ища, за что бы ухватиться. Ожидая наступления завтрашнего дня под далекое мычанье водопроводных труб, Инка кружила все быстрее, ломая ритм, которым город заражает всех и вся, кружила, затаив дыхание, согреваясь и слегка оживая. «Уаскаро, Уаскаро, я подозреваю, что племянница – это и есть та самая причина, почему ты был так холоден со мной и оставил меня. Уаскаро, Уаскаро, не знаю, где ты, не знаю, что с тобой случилось, но я никогда не забуду тебя и все то, что ты дал мне». Инка бродила и пыталась разгадать предстоящую встречу, вникнуть в ее смысл.

Деревеньки, поля и шоссе по дороге в аэропорт пахли полынью, паленой древесиной, мокрым сеном и древностью. Рывками-скачками Инка освобождалась из автобуса, на ходу размышляя, чем сейчас заняты соплеменники по труду. Представить это было несложно, наверняка они делают вид, что сосредоточенно работают, а сами ждут ее появления с минуты на минуту, с напряжением зрителей остросюжетного шоу. Приближаясь к крупному ангару-улью аэропорта, Инка сообразила, что забыла отпроситься, это открытие бросило ее в холод, смутило и расстроило, учитывая изобилие ее служебных неприятностей. Не давая себе раскиснуть, она бодро отмахнулась от «Атлантиса» и помахала ручкой ускользающему за горизонт парусу: «Плыви вон, дай пожить спокойно». Вслед за этим она вмиг обнаружила свое тело живым и здоровым и, озираясь по сторонам, вошла в стеклянные двери аэропорта.

– Ладно, эти услужливые и скользкие существа, залитые в форму конторы, переживут денек без меня. Так-так, – бормотала она на ходу успокоительное заклинание для смелости и оптимизма. – Что я тут забыла? Мне надо встретить девушку-чужеземку, у нее черные волосы, черные джинсы, полосатый свитер, спортивная куртка и ее зовут цветочным именем Азалия. В справочнике садовода говорится, что азалия похожа на розу, только не пахнет и без шипов. «Уаскаро, Уаскаро, а я без тебя – дикая роза ветров, дикая роза ураганов. Без тебя я увядаю».

В аэропорту царило всеувлекающее волнение, шум и рев Океана Людского. Сновали туда-сюда всякие слишком деловые шустрики, полупьяные кидалы, тертые зубастики и скользкие скандалисты из знающих, чего хотят Среди них бегали дамочки, окутанные ароматом Kenzo цокали копытцами каблучков, шаркали каучуком подошв. Чьи-то детки хныкали, сновали тетки в униформе, скачками и рывками носились целеустремленные отъезжающие, задевали друг друга баулами самых неожиданных форм и расцветок. Вдоль стен, на скамейках и везде, где вздумается, сидели, лежали, курили среди груды тюков молодые и старые бомжи, воришки, ожидающие своего рейса и опоздавшие пассажиры и все в таком тесном соседстве, что не отличишь с первого взгляда, кто есть кто. От разгула стихии все мыслимые опоры так расшатались, что успокоительное заклинание отказало. На косынке, которую Инка отчаянно теребила, наметилась бахрома, и вещь безвозвратно портилась на глазах. Инка маячила возле табло, покупала соки и воды, отбрасывала тени на нечистый пол, привлекала внимание своей рассеянностью и затрапезной сумой. Все-таки, собравшись с мыслями, она двинулась искать зал прилета и там стала протискиваться среди чьих-то родственников и знакомых, толпящихся возле заветных дверей. Когда пришло время исполнять ритуальные танцы, Инка вставала на цыпочки, вытягивала шею, щурилась, высматривая, не идет ли Азалия среди бледнолицых и смуглых пассажиров прибывшего с опозданием самолета из Лимы. Она высматривала высокую девушку, худую и стройную, с кофейными и строгими, как у дяди, глазами. Еще, судя по голосу, у Азалии скорей всего прямые, жесткие и длинные волосы, цвета густого черного кофе. Вся ухоженная, как цветок она не может промелькнуть незамеченной и сразу должна выделиться в толпе. Когда радостные люди хлынули друг другу навстречу, когда зачмокали поцелуи и зашуршали объятия, Инку оттиснули к стене. Утонув в толпе, она не сдавалась, а барахталась, подпрыгивала и продолжала вытанцовывать-стараться, чтобы заполучить свою встречу. Приметы Азалии по отдельности замечались у многих, но никого безусловно похожего отследить не удалось. Догадки, вроде тех, что, может быть, чужеземка раздумала приезжать или все это вообще розыгрыш, бросали Инку в скудные кислородом высокогорья. Продолжая разглядывать людей, она теряла силы, как будто пассажиры и встречающие растаскивали ее самообнаружение по крупицам. Инка слабела, задыхалась и дрожала, как замерзающая среди ледников игуана. Отчаявшись, она повернулась прочь от толпы. Расстроенный взгляд, ничего особенного не ища, рыбкой скользнул вдаль и вдруг совершенно неожиданно натолкнулся на старого знакомого: среди колонн аэропорта топтался Огнеопасный дед. Дед был завернут в рваные шкуры, на плече у него, кажется, сидела птица, не чучело, не муляж, а настоящая, живая птица, какая именно – издали не разглядеть. Дед остановился, видимо, и ему ориентирование на местности аэропорта давалась с большим трудом. Дед застыл, казалось, вокруг него и время зазевалось и замерло, и вся эта картинка: рваные шкуры, птица на плече, мелькающие мимо люди – вдруг сверкнула удивляющей ясностью. Огнеопасный дед Инку не заметил, вспомнив что-то или сообразив, куда дальше идти, он сорвался с места и затерялся в толпах путешественников и аборигенов. Не зная, как понимать неожиданную встречу, искать в ней знак или списать на безмозглую случайность, Инка продолжила просеивать взглядом прибывающих. Ее попытки стойко оставались безуспешными, никто, совпадающий с горсткой примет-зарубок, наскоро вытянутых из Азалии, не появлялся. Все пассажиры из Лимы уже просочились в аэропорт. Некоторые счастливчики, путешествующие налегке, уже неслись по полям к сердцу города под причитания и расспросы родственников, друзей или таксистов, остальные нетерпеливо ждали багажа. На первый, равнодушный взгляд, эти взмыленные, надушенные, уставшие с дороги, раздраженные суетой люди, в общем, все похожи, все одинаковы, как анчоусы или креветки, как столбы в линии электропередач. Но стоило присмотреться более пристально, как если разглядываешь мех через серию разнокалиберных луп, обнаруживалось много мелких зацепок, примет, на которые последнее время Инка особенно обращала внимание, разыскивая признаки ритуалов и волшебства в самых непригодных людях, в самых бесхитростно прямых и пустых закоулках. Вот и здесь у бледнолицей стройной девушки на сумке отыскалась прохладительная брошь-снежинка, смуглый мачо крутил на пальце брелок с маленьким серебряным солнцем. Парень в широченной футболке нагнулся, уронил кепку, и сверкнули тщательно выбритые виски, порадовала глаз одинокая, спутанная дреда на затылке. Получалось, удивительные, волшебные подсказки так надежно спрятаны в каждом, прикрыты, закутаны, что сначала потрудись-ка их найти, а потом уж гадай, расшифровывай, о чем они шепчут, о чем поют.

День качнулся к вечеру.

Инка темнела в уголке огорченным истуканом, мало украшая своим расстроенным видом помещение. Охранники несколько раз уточняли, в чем, собственно, дело и недоверчиво косились на затрапезную суму с аппликацией в виде старенького медведя. Инка злилась: «И зачем взяла эту сумку, ведь знаю, что с этой сумкой ничего никогда не клеится, и надо же было сегодня пересыпать все огрызки косметических карандашей и остатки пудры именно в этот никчемный бесполезный предмет. Еловый чай». Она стояла в углу опустевшего зала, не зная, что предпринять, упрямо не двигалась с места, старалась доискаться причины невстречи, обвиняла в неудаче предметы одежды и обуви, а потом выбросила в переполненную урну несколько наиболее невезучих, на ее взгляд, окурков губной помады. Но это не помогло. Азалия не появлялась, а в зал прилета начали подходить ожидающие рейса из Канады.

Потом благополучно опустился самолет из Милана. Инкино самообнаружение истощилось, она двинулась к выходу, бездумно остановилась на полпути и, переступая с ноги на ногу, долго разглядывала табло, где самолетов из Лимы в ближайшие несколько дней не намечалось. По этому поводу она уронила свое тело в привыкшее к тяготам ожиданий откидное кресло аэропорта, уголок ее косынки успел истрепаться и прийти в негодность. Азалия не приехала и, наверное, правильно сделала, зачем тащиться на край света, чтобы намывать из прошлого песок и щебень. Странно, что она вообще решилась позвонить. Так думала Инка, пока не подвела черту успокоительным заклинанием: «Ладно, забудем». Она очнулась от ожидания, обнаружила в себе энергию окунувшейся в речные воды ламы, вскочила на ноги, вдохнула поглубже и побрела прочь от табло, удаляясь из зала прилета, который успел уже своими тусклыми стенами из ребристого алюминия да застывшими в ожидании фигурами хорошенько намозолить ей глаза. Шла Инка под высокими сводами аэропорта, была она не слишком довольна собой, в масштабах высоченных помещений казалась себе песчинкой на волнах Океана Людского, который здесь штормил с утроенной силой. Втянув голову в плечи, скрестив руки на груди – правая под левой, Инка шла, поглядывая, нет ли поблизости Огнеопасного деда, вот кто, наверное, мог бы объяснить все, что вторглось в ее жизнь и нарушило покой и неизменность годами выстраданных ритуалов. Когда объявили новый рейс, птица кецаль напомнила о своем присутствии в Инкиной груди грустной песней: столько разных уголков на Земле.

Инка набрела на маленькое подобие кафе, состоящее из нескольких одноразовых столиков, жалких табуретов и высоких цен. Тут она предалась практике выхода из игры, усадила сумку рядом с собой, заказала чашечку кофе и песочный кружок. Знакомясь с древним кружком, что негусто осыпан прогорклым арахисом, Инка рачительно похлебывала драгоценный кофе. Кофе в аэропорту на вкус оказался значительно хуже того, что готовишь наскоро дома из растворимых гранул, россыпи которых подозрительно напоминают наполнитель кошачьих туалетов. Заправский дегустатор кофе, Инка тянула во времени содержимое маленькой пластмассовой чашечки, наблюдая пеструю стайку детей что бегали на улице, возле туристического автобуса. Через стекло детские песни и препирательства были почти немы, только аккуратненькие чемоданы и сумки кричали о нетерпении оказаться в дебрях какой-нибудь чужой, далекой страны. Совершенно выйдя из игры, Инка откинулась на спинку стула, словно явилась в аэропорт не иначе, как отведать жидкий, горьковатый напиток таинственно-темного цвета. Она уселась поудобнее, с видом зрителя-знатока, словно приехала сюда через поля и деревеньки поглядеть на детей за окном, понаблюдать деловитые пробежки таксистов – земляков Писсаридзе, изучить лица торопливых посетителей рукотворного кафе-кочевника. С видом сортировщика-профессионала она просеивала лица, жесты, одежду, обувь и кулоны, выискивая, не выдаст ли какая-нибудь мелочь поверий и ритуалов, не намекнет ли на содержимое тайников волшебства у чужеземцев и местных жителей, что сновали вокруг. В углу, у окна поглощает салаты обычный московский абориген, его ушная раковина украшена рядком колец – от крошечного до весомого, что слегка оттягивает мочку. Инка не может решить, если снять эти кольца, будет ли человек прежним или все же что-то в нем изменится: проявится смытый офисный служащий или одиночка-предприниматель. Неподалеку от молодого московского аборигена, облокотясь на столик, тихонько сидит девушка, монголка. В ладно сшитом деловом костюмчике, таком, чтобы ничего лишнего не выдать, чтобы ни о чем личном не намекнуть. Но натуральная смоль густых, тяжелых волос привлекает внимание, напоминая теплые угли лесного пожарища, что дымится после грозы и, кажется, где-то там таится еще тлеющий огонек. Девушка поглядывает по сторонам, поеживаясь, пьет чай, похоже, ей немного не по себе от этого кафе: от больших, забрызганных окон и невесомых, пластиковых столиков. Она не находит ничего лучшего, как достать флакончик лака и углубиться в раскраску коготков. «Наверное, – подумала Инка, – везде, где этой девушке-монголке неуютно, она разукрашивает ногти, упирается пугливым взглядом узких черных глазок в свои длинные красивые пальцы, дует на них, не обращая внимания на происходящее вокруг, и забывает, где находится. Неплохой ритуал, и, как всякий неплохой ритуал, его стоит взять на вооружение, его стоит апробировать при случае, а почему бы и нет?»

Инке захотелось спросить:

«Люди, люди, поведайте мне, почему сидите по одному, почему не хотите замечать друг друга? Почему здесь, в этом скучном аэропорту, в самодельном, бумажном кафе, вы сидите словно мумии в одиночных, узких гробницах. Кто-то вам угрожает? Или пугает и прижимает к стене? Может быть, ваше зрение неисправно или вы онемели от скудных блюд. Кто возвел изгородь невстреч между вами, кто разобщил вас, посеяв боязнь и недоверие? Люди, люди, почему бы вам без тайных умыслов не посидеть со случайным попутчиком в аэропорту, почему не расспросить, как живется у них в городе, есть ли метро, сколько там стоит билет на автобус и ездят ли трамваи? Неужели неинтересно, какие в их далеком городе есть волшебные, единственные в мире места?»

Вместо ответа парень-абориген почесывал за ухом, уплетал снопы картофеля-фри и попивал пепси. Девушка-монголка за соседним с ним столиком на мгновение замерла под взглядом бармена и продолжила невозмутимо наносить на коготки уже второй слой лака. Бродяги в спортивных костюмах жадно поедали салат. Одинокая женщина, которая вместила бы в своем платье двух менее упитанных дам, обмахивалась газетой, скучала и поглощала кровь апельсинов. За окном по газону трусила большая лохматая дворняга стайку детей загоняли в туристический автобус. Бармен протирал прилавок, принюхивался и недовольно поглядывал на монголку. Все эти случайно очутившиеся в одном месте люди упорно продолжали заниматься своими делами, ни движением, ни жестом, ни намеком не желая отвечать на Инкины вопросы и призывы. Не было ответа, а были равнодушное и упорное молчание и безучастные осторожные взгляды.

От такого безразличия отчаяние овладело Инкой, и слезы наметились в уголках ее глаз. Наперекор безучастным, глухим людям Инка загорелась желанием, несмотря ни на что, как-то оправдать свое присутствие в этом аэропорту, а также в городе и на планете. Оправдать-то оправдать, только каким образом, если перечень твоих умений, как растительность высокогорий, крайне скуден, да еще после ожидания силы твои на исходе, а то, как дарить себе и прочим людям встречи, – пролетело мимо ушей и утонуло в Звездной Реке. «Эх, – бормотала Инка себе под нос, – как же ты могла прослушать про встречи, из-за этого Уаскаро обиделся и ушел. А все потому, что голова твоя набита кокосовой стружкой, как создавать встречи – не знаешь, любая старая викунья, и та – умнее тебя». Угрызение совести и причитания не мешали ей тянуть кофе с видом потрудившегося на славу и отдыхающего теперь божка-на-все-руки, который только и делает, что направо и налево оправдывает свое существование во Вселенной. Почти наслаждаясь жидким подобием кофе, Инка застыла с чашечкой меж большим и указательным пальцами правой руки.

«Наверное, я опять промахнулась мыслью. Безобидные бабочки копируют крапинки на крылышках ядовитых тварей, а ложные выводы копируют ясность мысли и правоту истинных», – с видом властителя племен подумала Инка. Между тем в импровизированном кафе настала нерушимая тишина, все замерло, все зависло, все умолкло и задумалось. В следующее мгновение неподалеку, как крылья стрекозы, распахнулись стеклянные двери: носильщик вывозил тележку, перегруженную несколькими чемоданами идущего поодаль джентльмена в белом льняном костюме. В кафе-времянку ворвался блудливый ветер, или попросту сквозняк. Сквозняк сдул салфетки, бармен дернулся их подбирать, девушка-монголка, испуганная резким движениям бармена, вообразив неизвестно что, вздрогнула, и флакон цвета леденцов метнулся к ногам молодого московского аборигена, оставив перламутровую печать на полу. Молодой абориген, застигнутый врасплох за дальними раздумьями-мечтами, сначала не понял, что произошло. Он рассеянно оглядел бармена, салфетки, восхитился ловко окрашенному перламутром полу, оглядел смущенную монголку и начал что-то соображать. Потом он все же неохотно привстал, поднял флакон и подал испуганной девушке, чьи волосы цвета углей после лесного пожара несказанно поразили воображение молодого аборигена:

– Не беспокойся, они уберут, это их работа. Хочешь еще кофе? Нам еще два кофе… На русском говоришь? Ну и славненько, а сама-то ты откуда?

Слышно было, что голос девушки-монголки певуч и нежен, как ручей в начале весны где-нибудь в предгорьях, и слова тают на полпути.

Инка некоторое время сидела, скрестив руки на груди, правую под левой.

Пытаясь разобрать письмена порезов на скатерти, Инка никак не может сообразить, а был ли какой-нибудь ее скромный магический вклад в дело знакомства этих людей. Московский абориген и девушка-монголка сидят за столиком и тихо разговаривают, они не обращают внимания на Инкины сомнения и на то, как недовольно уборщица поглядывает в их сторону, оттирая с пола леденечную печать. Природная скромность не позволяет Инке взять всю ответственность за происшедшую встречу на себя, но она хотела бы верить, что каким-нибудь худеньким боком причастна и от этого почти счастлива. «Уаскаро, Уаскаро, ты не видел, что твоя ученица оказалась не такой уж безнадежной, а жаль. Ах, Уаскаро, Уаскаро, будь я хоть немного внимательнее к твоим советам, может быть, ты бы стал хоть немного ласковей со мной, ты бы не ушел». Не в силах более сокрушаться, она медленно встает, стараясь двигаться, как учил Уаскаро: слитно и плавно, накидывает на ломкое плечико сумку и с неспешностью парусного судна выплывает вон из кафе. Там, позади, девушка-монголка что-то тихо объясняет молодому московскому аборигену, смотрит Инке вслед, жалея, что нет фотоаппарата запечатлеть странную девчонку в вельветовом пальто грязного цвета и в кедах, которые смотрятся слишком тяжелыми для косолапых не то в шутку, не то всерьез ножек-ниточек.

За спиной завязывалось крепким морским узлом новое знакомство, а усталость прожитого в аэропорту дня с каждым шагом утяжеляла Инкину сумку, не было сил ни самообнаружаться, ни выискивать затаенное волшебство в людях, в голове вертелось только: душ, чай и плед. Наплывали сумерки, грязь на окнах казалась поспешно оставленными заметками путешественников на неизвестном языке. Сквозь эти заметки и тусклые стекла на посиневшей вечерней улице виднелись машины и туристические автобусы, сновали утомленные перелетом люди, искали, кто бы добросил их до города, доносилась брань таксистов, не согласных сбить цену. Инка поглядывала на всю эту суету с завистью, сама она уже отчаялась выбраться наружу и глотнуть свежего воздуха и брела неизвестно куда, мимо лавок, торгующих бусами, зеркалами, цветными стекляшками и расческами. И тут впервые за день удача улыбнулась Инке широкой, глуповатой улыбкой: двери выхода, как оказалось, были не такой уж редкостью, просто их надежно скрывали лавки, горы чемоданов и толпы взволнованных, растерянных путешественников.

В небе поблескивали взлетающие с ревом самолеты, в воздухе пахло горелой резиной и мокрой травой. Инка притихла, придавленная в ней зверюшка все сильнее сжималась, кое-как устраиваясь в своей норе. Вопрос-жалоба пелся в Инкиной тишине:

«Почему я здесь, а не в том самолете? – Вот и сложилась и прозвучала песня, которая мучила ее уже давно. – Эх, мне бы полететь куда-нибудь, и чтоб меня там тепло встретили. А я почему-то остаюсь и завтра снова пойду в „Атлантис“, в этот трюм мира. Еловый чай».

Автобус из аэропорта набит, как желудок долго голодавшей и наконец вырвавшейся в поля морской свинки. Тут Инка прочувствовала на собственной шкуре каждый камешек шоссе, и любая мелкая кочка дороги отпечатывалась синяком на ее боках.

Ей наконец-то удалось изогнуться так, чтобы трястись с комфортом, получая минимум увечий. Она прикрыла глаза, немного опала, расслабилась и приспособилась задыхаться от спертого и разгоряченного автобусного воздуха, и тут кто-то начал настойчиво втыкать копья и дротики ей в спину. «Тауантинсуйу»[13], – бормотала Инка для смелости первый пришедший в голову набор букв, но сегодня, видимо, все заклинания отказали, отзвуки древних побед были немы, ничего не изменилось – все тот же автобус взбивает мусс из пассажиров, все тот же острый палец-дротик колет в спину. Инка похолодела и сжалась в предчувствии контролера. Вот оно – подступает со спины бесславная концовка дня, а вместе с ней все, что требуется для полного несчастья: сдерут штраф и высадят из автобуса. Она решила держаться до последнего, в целях самообороны зажмурила глаза и стояла как столб, не оборачиваясь и ничем не выдавая себя, словно заснуть стоя – выработанная миллионами лет традиция человека. Но атака продолжалась, кто-то еще разок хорошенько ткнул ее пальцем в спину, а со всех прочих сторон из Инки, как из редкого плода, силились выдавить соки тиски разгоряченных в давке пассажиров. Снова ткнули пальцем, послышался нетерпеливый рокот, словно прибой накатывал, грозя накрыть водами все, что попадется на его пути. Инка держалась, но оттягивать час расплаты становилось бессмысленным, все равно никуда не улизнешь из топи тел. Путаясь в своих руках и в чужих сумках, Инка смело развернулась и оказалась лицом к лицу не с грозным контролером, не с божеством расплаты и искупления, а с Огнеопасным дедом. И от этой нечаянной встречи она была так парализована, словно прикоснулась к маленькому электрическому скату, который был недостаточно крупен, чтобы убить наповал. Дед предстал перед Инкой во всем немыслимом великолепии, на которое только был способен. Над его лбом торчала сухая морда койота или дикой собаки, и две дыры на месте глаз зверя поражали пустотой. Головной убор прекрасно дополнялся побитым жизнью тулупом. Волосы деда, обильно смазанные салом, несли в себе множество случайных украшений: соломинок, ниток и перышек. По лбу от виска и до виска раскинулся шрам после аварии, как видно, наспех выполненный в клоповнике-больничке, где знать не знали, что шрамы такие – большая роскошь и прекрасный отличительный знак для любого, от мала до велика. Дыхание деда было таким, что чиркни спичкой – изо рта вырвутся снопы огня и спалят все вокруг. Старик, подозревая, что неотразим, хитровато улыбался и, прищурившись, оглядывал Инку. Искорки, вспыхивающие в его взгляде, наводили на мысль, что за бурым и выдубленным лицом, за этой маской, овеянной многими ветрами и песчаными бурями, прячется молодой человек без руля, без ветрил и без якоря. А подбирающийся прибой брани – это шепот и более громкие, с угрозами, высказывания возмущенных пассажиров. Эти усталые батраки, убаюканные странники, пропотевшие туристы и бойкие воришки из аэропорта с одинаковой опаской поглядывают на ястреба, гордо и чинно восседающего на плече у деда. По их вскрикиваниям, по силе прибоя становилось ясно: они готовы вытолкнуть деда с его птицей из автобуса и ждут только знака, клича. Но в автобусе пока не сыскался, не выделился вождь-предводитель, клича никто не издавал, и все нервно, недовольно тряслись дальше. Смутившись от хитрого взгляда из-под кустистых рыжеватых бровей, Инка попыталась оборониться и обезоружить Огнеопасного деда вопросом в лоб:

– Вы ведь меня искали в аэропорту?

– Почем знаешь? – ухмыльнулся дед.

На его неподвижном буром лице царило спокойствие деревянной раскрашенной маски. Ни жилка, ни морщинка не выдали, что он там себе думает, подмечает.

В черном глазу ястреба, окруженном крошечными ресничками, тусклые лампочки автобуса жонглировали серебристой чешуей. Птица, восседая на плече деда, оглядывала прически и лысины пассажиров, прислушивалась, не возится ли где сладенький хомяк, не шебаршит ли сочная откормленная полевочка в сумке вон той дамы возле оконца водителя, не снует ли у кого под ногами серебристо-серая крыса-толстушка? Но ни мышей, ни песчанок, ни хомяков в волосах и плащах пассажиров не водилось, и ястреб потерял к люду в автобусе всякий интерес. Посмотрел на Инку долго и внимательно черной горошиной глаза, гордо выпрямился и продолжил трястись с достоинством на плече деда. А прибой недовольства между тем с неотвратимостью стихии подступал. Даже самые спокойные, безучастные к окружающему работяги поддались всеобщей панике и опасливо озирались на крючковатый клюв ястреба, и беспокойство захлестнуло даже отдаленные части автобуса.

Потом какой-то грубый голос не выдержал и громко предложил выставить деда. Так отыскался вожак, клич был подан и сильные руки тут же, без промедлений стали послушно пихать деда, грубо и жестоко подталкивали его к дверям. И тут выяснилось, что Инкино запястье попало в капкан чьей-то сухой, хваткой руки, которая неуклонно тащит ее к выходу. Да еще волны Океана Людского шумят, ругаются, играют Инкой, как пробковым поплавком, письмом в бутылке или любым другим легким безвольным предметом, оказавшимся в пене бури. Тем временем экспресс проносился мимо тонущих в темени хижин местного населения, мимо почерневших лачуг, которые пригибались все ниже к земле, уступая место многоэтажным кирпичным замкам путешественников, дельцов и воротил. Деда с птицей на плече, а вместе с ними – Инку, крепко закованную в капкан, как оказалось, дедовой руки, вытолкнули на островок одиноко обдуваемой ветрами остановки, осыпая вслед суровыми морскими ругательствами и зверскими пиратскими пожеланиями. По обе стороны шоссе ветер ворошил сорные травы темных полей. На горизонте таяли розоватые и фиолетовые туманности, словно остатки света допивал жадный ненасытный великан.

Стены остановки украшали примечательные наскальные рисунки углем но их уже было не разглядеть без фонарика. Инка высвободила руку, воспользовавшись тем, что Огнеопасный дед и ястреб, многозначительно помалкивая, глядели вслед убегающему в мегаполис экспрессу. Порывы ветра укладывали, ворошили птичьи перья и ставили ирокезом волосы на Инкиной голове. Наблюдая, как хладнокровно и стремительно отдаляется экспресс, огорченный и обиженный дед выпустил вслед негостеприимному автобусу столб огня изо рта. В свете пламени лицо деда выглядело недоброжелательным и мрачным, губы его шевелились и, как шелуху, выплевывали новые и новые всполохи. От золотистого пламени занялись было травинки на обочине, запахло подпаленной весной, но придорожная сырость победила огонь, и все быстро укуталось обратно в свежие синие сумерки. Ястреб каменным изваянием чернел в темноте, внимательно разглядывал Инку при новых вспышках дедова гнева. И вот, когда снова рыжие языки пламени вырвались изо рта старика, Инка заметила на чешуйчатой лапке ястреба кольцо. Она пригляделась, ветер вдруг показался ей обжигающе холодным, почти ледяным, ведь она узнала костяное кольцо, старинное, как из музея, желтое с орнаментами в виде зверюшек и трав. Когда пламя угасло, бывалая в набегах и странствиях по бутикам города, Инка-знаток, кошачьим взглядом разъяв темноту, не выпускала кольцо из виду. Огнедышащий дед бормотал обидные слова по адресу давно скрывшегося за горой автобуса, искры снопами сыпались из его рта, являя пустынным полям бесплатный фейерверк. Инка прищурилась, сомнений быть не могло: на ноге птицы висит то самое костяное кольцо. «Уаскаро, Уаскаро, это твое кольцо, я уверена, ведь все, что связано с тобой, Уаскаро, забыть невозможно».

– Слышала, птица, – хмыкнул дед ястребу, – о чем я и говорил: дедов автобус всегда идет туда, где удача, но выбрасывает деда на полпути.

Проснулась Мама Килья, выплыла из фиолетовых покрывал, томно осыпала поля серебряными чешуйками-монетками, и все стало таинственным в ее сиянии.

В ответ на дедовы жалобы черное изваяние ястреба ожило, шевельнулось, оттолкнулось от стариковского плеча, оставив, наверное, рваный след когтей на тулупе. Крылья распахнулись, хлестнули воздух, и этот звук призван был привести в содрогание все полевое воинство: откормленных юрких мышек и медлительных пузатых крыс. Черный точеный силуэт птицы устремился к Маме Килье, словно нес к ее щекастому молочному лицу дедовы жалобы и обиды. Инка и дед не без зависти наблюдали, как ястреб парит над полем и, раскинув крылья, обнимает темные, шепчущиеся с ветром травы.

– Положим, и вправду, легенды о вас, как перелетные птицы, летают по миру. Пусть себе дальше летят. А я хочу знать, зачем вы меня искали в аэропорту? Уж объясните, а то вы меня здорово отвлекли, я человека пропустила, не встретила из-за вас, – распалилась Инка.

– Брешешь, я тебя и знать-то не знаю, – прищурился дед, и в густеющей ночи его глазенки хитровато блеснули.

Он поглядывал на Инку искоса, как на зверька в силке, выжидал, как она выпутается, что скажет или все-таки не найдется, сдастся.

– Не врите, вам про меня Уаскаро наверняка рассказывал!

– Как же, жаловался, – дед ухмыльнулся, – что спешишь и думаешь не о том.

– А еще, что он еще говорил обо мне? И вообще, где он? – почти крикнула Инка. Неожиданный возглас заставил содрогнуться деда, разбудил темные, дремлющие поля, встревожил задумчиво кружащего ястреба и привел в панику добродушную ленивую Маму Килью.

Возможно, тут-то Инка и срезалась, нарушила покой сумерек и спугнула готовность деда пооткровенничать. В этом была ее ошибка, согласно ритуалу надо было двигаться плавно и медленно, надо было выдувать слова осторожно, как легкий ветерок, не спеша выжидать и почтительно вытягивать тайны. «Эх, – опомнилась Инка, – надо было вначале спросить про него самого, про пламя изо рта, про дым из носа, а потом тактично поинтересоваться, что это за легенды, как перелетные птицы, щебечут о нем на разных материках и островах». Но, кажется, было уже поздно.

Такую грубую оплошность дед не простил, он потух и потерял к Инке всякий интерес.

Инка смущена, она почесывает затылок, приглаживает волосы, словно ищет в них совет, как бы положение выправить, как бы ошибку замять. Но все уже произошло, дед отвернулся и двинулся прочь. Вот он уже бочком входит в темное море трав. Он медленно бредет по полю, покачивается среди сорных цветов и былинок, оступается на кочках и колдобинах. Запрокинув голову, он кричит в небо на неизвестном языке: «Киу-киу». А об Инке и думать забыл.

Инка стоит на шоссе, ветер треплет ее сарафанчик, как рваный парус. Она жалобно смотрит вслед Огнеопасному деду, который темной каменной глыбой, пловцом в море трав, отдаляется все дальше. Инка то делает шаг за ним, то нерешительно отступает назад, не зная, стоит ли бросаться вдогонку, нужно ли кричать и плакать. Дай ей волю, так она с удовольствием бы осыпала деда оплеухами и выпытала про Уаскаро, где он и что с ним. Но дед быстро удаляется, его темная фигурка сливается с сумерками. Инка застыла и нерешительно смотрела ему вслед. Никогда ни один человек не расстраивал ее так, как это лукавое нетрезвое существо со шрамом вдоль лба. Ни один человек так не растравливал ее любопытство, как этот дед, который уносит с собой разгадку Уаскаро и ключи к его тайне. Инка защищает плечи от налетов порывистого ветра, она боится, что больше никогда не встретит этого человека в шкурах, легенды о котором перелетными птицами мечутся по планете. Огнеопасный дед сливается с темнотой, а птица кецаль поет ему вдогонку жалобную песнь. А что, если любой человек несет разгадки каких-то великих тайн? А что, если в каждом среди барахла, в вигваме-бедламе бессознания затеряны ответы на великие вопросы? Тогда каждого человека надо вот так, жалобно, с тоской, с грустной песней кецали провожать к темному горизонту.

Познав великие истины, но так ничего и не решившись предпринять, Инка побрела по шоссе, не оборачиваясь, не глядя туда, где по морю трав плыл в темноте неразгаданный огнедышащий человек. Инка шла не спеша, кофейник ночи был еще полон густой и медленной темноты. С асфальта поднималось накопленное за день тепло вперемежку с парами нефти, керосина и каучука, изредка ветер одаривал Инку бодрящим вдохом, свежим запахом сена и сырым, тревожным туманом.

Но как ни печальны песни, они рано или поздно замолкают, и как ни полон кофейник, он не тянется вечно, а ухабистый путь в итоге приводит куда-то. И вот почти растаяла, как мятный леденец, Мама Килья в бело-голубых чистых простынях утреннего неба. В ногах Инки гудят, роятся полчища мошек, тело стало легким, и кажется, только пальцем шевельни, только захоти, и взлетишь. Вон уже виднеется сухое крылышко зеленого жука, козырек «Атлантиса»: все Инкины тропы сходятся к нему, и не стоит сокрушаться и бессмысленно поминать еловый чай. Раз так, то нужно спешить: она услужливо прибавила шаг, пригладила на ходу взъерошенные, нечесаные волосы, расправила сарафанчик, тщетно надеясь, что эти незамысловатые меры приведут ее в порядок, сделают хоть немного похожей на старательных девушек, которые окончательно и бесповоротно залили себя в форму конторы.

Приближалась Инка к «Атлантису», усердно преображая себя для службы, была она – пугливый дикарь женского пола, измотанный, но довольно привлекательный и гордый. Облачение Инки, вытерпевшее ночную пешую экспедицию из аэропорта, не радовало мир свежестью, не поражало чистотой, а наскоро состряпанная где-то в подвалах обувь, все те же бордовые кеды об одном развязанном, истрепанном шнурке, и вовсе имели плачевный, убитый вид. Однако изматывающие душу сны и поиски Уаскаро пошли Инке на пользу: превратили ее в бледное, но живое, бойкое существо с недоверчивым острым взглядом черненьких, умилительно косящих глазенок. Последние метры до «Атлантиса» преодолела она бодро, расправив спину и плечи, на ходу не высказывалась, а была готова ко всему: к любым грубостям охранника, к любым нападкам Писсаридзе, и знала, что перенесет что угодно, лишь бы пустили внутрь, дали сесть, согреться и глотнуть обжигающий черный кофе. Утренний ветер выдул из нее остатки тепла, до дрожи бодрил, не давая прикорнуть на ходу, и от этого в голове были тишь, прозрачность и бессловесная, голодная ясность.

На пороге под пытливым взглядом камеры она немного отдышалась, скривила подобострастную физиономию, напряглась и еще разок, уже картинно поправила сарафанчик, демонстрируя готовность к работе. Потом она нажала что есть силы на кнопку звонка, пнула железную дверь боком, подтолкнула ногой, не без тоски заметив, что бордовые кеды утеряли цвет и щедро обросли грязью. Дверь не поддавалась, словно вросла в стену. Инка занервничала, вот ладошки ее уже стали совсем ледяными, влажными, вот она уже перестала прятать волнение от пристального взгляда камеры. Протекла целая река времени, две мухи досаждали и были наконец отогнаны, бабочка мелькнула и скрылась, какая-то машина остановилась у подъезда, проглотила мальчишку с оранжевым рюкзаком и, пыхнув дымком, отчалила. Потом вдруг тяжелая бронированная дверь, тихо скрипнув, отворилась, на пороге возник не охранник с усами и не тот, другой, чья жена никак не может похудеть, а совершенно незнакомый, коренастый человек в черной униформе. Инку он осмотрел с недовольной ухмылкой, стараясь показать, что кислая мина на его лице – не иначе как отражение Инки. Но она не обратила ни малейшего внимания на тонкую игру мимических мышц незнакомца и, тесня черного, как заморский таракан человека, шагнула внутрь, деловито шепнув:

– Быстрее надо соображать.

Весь вид человека в черном внушал Инке тревогу и не предвещал ничего хорошего. Она была готова к обороне, если надо – оправдать свое опоздание, объяснить вчерашнее отсутствие, растолковать, почему квартальный отчет еще не сдан. Она была напряжена, сбита в тугую, несъедобную женщину, которую невозможно ни распилить, ни разжевать. Но то, что она увидела в конце коридора, превзошло все ее таланты по самообороне, все навыки ее проницательности, а также ростки предвидения. В дальнем конце коридора маячили двое в черной пыльной униформе, ухмылки на их наскоро вырубленных из дешевых пород дерева лицах что-то да значили. Инка смешалась, забыла, зачем пришла, и нерешительным идолом застыла посреди коридора. Будь уши подлинней, она прижала бы их, как испуганный кролик, и, настороженно поглядывая вокруг, забилась бы в угол.

– Ты что тут потеряла, тощая женщина?

Косые улыбки на суровых лицах, пустые, выветренные взгляды и еще один тип в униформе, выползающий из кабинета Писсаридзе, заставили Инку насторожиться. Она на всякий случай соврала первое пришедшее на ум, мол, зашла справиться о расценках. Четыре настороженно ползущих из разных концов офиса больших черных таракана смотрели на нее ласково и грубо, как нежные маньяки, как обходительные убийцы:

– О каких таких расценках, тощая женщина, ты пришла спросить, пройдем-ка в кабинет, расскажешь.

Следуя в кабинет хозяина, Инка сжималась, как запуганный еж, судорожно подмечая весьма подозрительные приметы: в коридоре было темно, столик с сувенирами и грамотами был похож на поле боя, а предметы культа конторы валялись жалким и бесхозным барахлом. И вот что совсем уж удивило Инку: в кабинете Писсаридзе не оказалось, стояла несказанная духота и густой, плотный табачный чад, какой исходит только от дешевых солдатских папирос. На столе хозяина царил разгром, валялись незнакомые предметы, парочка пистолетов, кобура, целый листопад документов, а на полу был беспорядок, бедлам и щепки безжалостно раскуроченной кабинетной утвари. Инка никого из знакомых и коллег не обнаружила. Она упала в кожаное кресло Писсаридзе, посидеть в котором не только не мечтала, но даже в кошмарных снах не предполагала вообразить такое кощунство над собственной персоной. Вокруг все плотней и уже до неприличия плотней стягивалось кольцо потных мужчин в черной униформе, они пахли машинным маслом и перхотью. Они, как голодные тараканы, наконец набрели на ароматный съедобный кусок и вот готовились накинуться и силой отвоевывать друг у друга добычу. От своего явного неведения Инке становилось тревожно, от мятого и несвежего сарафанчика – неуютно, а сомнительная, растрепанная прическа и грязь на кедах не позволяли ей уверенно и нагло поглядывать поверх голов. Она ссутулилась и сжалась в кресле, неохотно выжидая, что будет дальше. Кто-то из толпившихся вокруг наклонился, царапнул щетиной Инкину щечку, пыхнув луком и колбасой, грубовато поинтересовался:

– Так о каких расценках, милая, ты пришла спросить в такую рань?

Инка, утратив способность говорить, сидела, как неподвижный, отпахавший все свое волшебство идол, и смотрела на вопрошавшего бессмысленным, испуганным взглядом. Облепивший ее фигурку сарафанчик приводил тараканов в похотливый восторг, кое-кто из них умиленно жевал резину, кое-кто другой подмигивал и улыбался, а тот, самый первый, встретивший ее у двери таракан-крепыш устрашающе выпятил нижнюю челюсть и повторял, зловеще и громко рыча:

– Оглохла? Отвечай, о каких р-р-р-асценках пр-р-р-ишла узнать?

Излишняя близость целой стаи диких, грубых мужчин с оружием, которые непонятно чего хотят, очень смутила Инку. Отсутствие коллег и погром в кабинете хозяина заставили насторожиться и быть начеку. Она напряглась и навострила ушки, как маленький, но юркий зверек. Тяжелое, горячее дыхание тараканов жгло виски и щеки, их черные униформы оскорбляли грубостью ткани, резкими, тревожными запахами и заношенной нечистотой. Но, несмотря на все это, Инка не дала себе пропасть. Она собралась, вдохнула поглубже спертый офисный воздух и, кое-как сплетая слова родного языка, выдавила, не заботясь о правдоподобии, что пришла узнать, сколько стоит билет до Лимы. В Лиме живет подруга, Азалия, скоро в школе каникулы, вот она и пришла узнать, сколько надо копить, а то очень уж хочется повидаться с подругой. Произнося слова спокойно и неспешно, стараясь не делать резких движений и не махать руками, чтобы не спугнуть налаживающееся доверие, она попутно очищала свои коленки, локти, груди и подмышки от жадно припиявленных взглядов. В какой-то момент ей почти удалось своим испуганным, но неспешным голоском всех успокоить, и стеклянные взгляды, потеплев, привязались за невидимые ниточки к задумчивому танцу ее рук. Ответ прозвучал мирно, беспомощно и от этого убедительно. Знай хоть кто-нибудь из умиленных тараканов, что Лима, «этот населенный пункт расположен» на той, обратной стороне Земли, они бы не простили такого бесстыдного вранья. А так ответ внушал доверие, заражал симпатией к какому-то странному миру девчонок-пигалиц, обольстительных, но пока запретных школьниц-синиц с голыми плечиками и коленками. Напряжение спало, на лицах морщины разгладились, усмешки, улыбки и недвусмысленные кивки означали, что вопросы исчерпаны, а Инка – свободна и может идти, правда, не пояснили, куда ей теперь идти.

От толпы отделился сероглазый тараканчик, был он еще молод, небрит, по всему видно, новичок на службе и поэтому не утратил дружелюбие, не окончательно залил себя в черную хитиновую униформу. Повиливая перед Инкой узкими бедрами и тугими подтянутыми ягодицами, он шел вразвалочку, как-то боком, широкими, тяжелыми шагами, наверное, он старательно маскировался под матерого вояку, но его незамысловатая, нерадивая мимикрия вызывала только улыбку. Вот уже тревожно щелкнул замок, бронированная дверь пропела последний раз Инке вслед скрипучую, жалобную песнь и выпустила ее на волю. Выглянув резко из темноты коридора на свет дневной, мужичок сощурился и от этого на мгновение утерял всю служебную древесину с лица, стало видно, что он совсем еще молодой паренек с мягкими, ни разу не бритыми волосиками на подбородке. Глотнув свежего воздуха и ощутив себя снова на свободе живой и здоровой, Инка перехватила ласковый взгляд парня. Она приблизилась на неприличное расстояние к хитину его куртки, к его затянутому до треска ремню и, выгодно выставив колено вперед, наконец задала мучивший вопрос: что вообще все это значит, где сотрудники и не стряслось ли чего с фирмой?

Паренек сначала смутился, на щеках его разлились два пунцовых озерца, но потом он нахохлился, расправил спину и попытался объяснить. Говорил он с трудом, долго и кропотливо подбирая слова, словно изъяснялся на иноземном, но недавно освоенном языке. Но, несмотря на его сбивчивый рассказ, Инкины глазенки все более округлялись, тревожно увлажнялись, растерянно бегали и метались. Крохи, шелуху, неказисто подклеенные друг к другу, раскуроченные, лишенные ударений и блеска слова тараканчика приходилось очищать, промывать, лечить, полировать, а потом уж переводить на понятный и привычный для Инки язык. Те скудные, обрывочные факты, которые ей удалось расшифровать, понять и домыслить, развернулись в ее сознании в виде трагических, полных страдания, слез и боли картин, что достойны кисти ведущих живописцев и резца лучших скульпторов мира.

Песнь о затонувшем корабле

Как всегда торжественно вплывал «Атлантис» в новое рабочее утро, только что ушел мойщик окон, стекла переливались радугами шампуня, искрили алмазами, и зеленый козырек не отставал, поблескивал, начищенный, дразнил серые, тусклые тучи. Не спеша отворялась дверь, камера придирчиво осматривала служащих, охранник прилежно фиксировал в тетрадке время прихода. Команда постепенно собиралась, все кое-как дошли, доехали, доковыляли. Многие старательные работники поспели вовремя и вошли на борт степенно, а растяпы, опоздавшие на три минутки, унижались до бега, а потом, задыхаясь, цедили сослуживцам приветствия и сбивчиво, с одышкой отвечали на нетерпеливые звонки. Зашумело все, ожило в конторе. Осторожно, покачиваясь на ходу, «Атлантис»-бриг расправлял паруса, плавно набирал скорость и ловил попутный ветер, чтобы поскорее достичь новых богатых земель. Писсаридзе в своем кубрике с надеждой всматривался в сторону горизонта, предвкушая богатые дары от окутанных дымкой и еще неразличимых земель. Он старался не думать о тревожном, оттолкнулся, как от берега, от забот и неприятностей. И утро это было еще вчера. В общем, ничего примечательного не произошло, никакое знамение или накладка не отметили новый день, и отплытие прошло, как всегда, успешно: постепенно стих шум, и через каких-то пятнадцать минут вымуштрованная команда уже слаженно, тихо и энергично трудилась, каждый винтиком в мощном, многосильном двигателе. Вкалывали молча, на ходу внимательно наблюдали за посторонними звуками и фразами, что проносились в различных уголках офиса. Всем было интересно, что стряслось с Инкой, почему ее еще нет на месте и какие последствия повлечет визит грызуна со зловещим удостоверением. Набрались терпения и ждали, что будет дальше. В воздухе металось возбужденное, радостное торжество, все чувствовали себя веско и уверенно по сравнению с Инкой, все высокомерно сочувствовали ей, свысока покачивали головами и не одобряли. И от этого настроение в конторе было, как никогда, позитивное, приподнятое.

Около одиннадцати стих ритуальный марш по клавишам под пальцами секретарши, она птичкой встрепенулась, сорвалась с места и полетела, легкая и гибкая, в кабинет Писсаридзе: насвистеть, кто к этому времени пришел, кто опоздал и какие слышны разговоры. Писсаридзе пребывал в утомленном спокойствии. Его ярость накалилась до предела глубоко заполночь, он метался среди домашнего уюта, швырял на пол подушки и пуфики с диванчика. Встревоженные жена и дочери хныкали, бились в запертую дверь и просили впустить, сплетая в тугую косу густые грузинские придыхания, секущиеся русские вихри и редкие волосенки древних наречий. Теперь светило грузинских путешественников утопал в бордовом кресле на шкуре барана, плевал в потолок дым с крупицами табака, утомленно поглаживал бедро секретарши, услаждая слух офисными сплетнями. Немного оживившись, Писсаридзе пухлыми, сытыми пальцами выловил из ящика стола еще сигарету, по традиции не предложил секретарше, дождался, пока она услужливо чиркнет зажигалкой, и, пыхнув в потолок, загудел:

– Наша Инка обнаглэла, ищ-щ-щь, что о себе представляет. Из нее слова живого не вытянешь, улыбки не дождешься. Уже двенадцатый час, ее все нет. Охамэла. Уволю ее сегодняшним днем, посмотрим, как она запоет и что сплящет.

Секретарша была сильно огорчена нетерпеливым, жалящим разочарованием недосмотревшей сериал женщины: Инкин стол – по соседству, девчонку видно как на ладони. С увольнением Инки жизнь секретарши резко пустела, теряла много острых минут и восторгов. Но секретарша Лана была девушка не раз стреляная, наученная жизнью, она ни слова не проронила, не высказалась «за» или «против». Соблюдая форму конторы, она позволила хозяину насладиться неробкой округлостью бедра и, утомленно выписывая задом знаки бесконечности, удалилась. Писсаридзе, томно провожая все то, что так туго было затянуто в короткое шерстяное платье, опал в кресле и предался мечтам, потом он сладко вздремнул, как любой, кто провел ночь без сна, на нервах и ножах. Плаванье шло удачно, корабль, не уклоняясь от курса, несся на всех парусах в открытом море бизнеса, завоевывая сердца клиентов и пополняя запасы валюты в трюме. Соседняя пекарня испустила в небо аромат ванили и жженого сахара, а значит, приближался полдень. Деловито перебрасываясь словцом-другим, команда слаженно и самоотверженно трудилась, коллективно гордая тем, что есть где трудиться и на кого. Все ждали в этом месяце скудную горстку премиальных и даже попрыгунчик-грызун не мог омрачить это напряженное, трепетное ожидание. В общем, склонили головы, уперлись в экраны, выстукивали быстрыми пальчиками бодрые танго – вкалывали как миленькие, и корабль плыл, устремленный к горизонту.

Потом в проходной «Атлантиса» стало что-то происходить, все отчетливей слышалась непрекращаемая возня, а вслед за тем стали доноситься препирательства. Писсаридзе нервно поежился: «Ну что еще, нэт покоя». Менеджеры многозначительно переглянулись: «Неужели Инка прикатила с опозданием в четыре часа, вот дуреха-то».

Возня в проходной усиливалась, кажется, что-то легонько стукнуло и еще разок, послышался уже громкий стук, а потом и настоящий гром. Когда гром и грохот достигли такой силы, что служащие посчитали приличным выглянуть в коридор из закутков офиса, они увидели нечто, запоминающееся на всю жизнь, страшное и торжественное. В распахнутую дверь «Атлантиса», как в огромную пробоину, с улицы парами врывались люди в черных масках и с автоматами. Точные, обдуманные и гневные движения придавали им сходство с хищными животными, какими именно, некогда было определять, так молниеносно и слаженно врывались они в «Атлантис». Хищников было так много, что помещение они забили битком. И, увы, было очевидно, что пришельцы мрачного вида уж точно явились не искать отдыха и покоя, они знали, что хотели, и времени не теряли. Вот уже двое выводят с заломленными за спину руками из кабинета испуганного и пристыженного Писсаридзе, его замасленные глазки бегают, и он судорожно соображает, как отвертеться. Следом волокут рыдающую секретаршу, она бьется, как большая очумевшая рыбина. Все это явилось онемевшей команде «Атлантиса» как кошмарный сон, и стало ясно: происходит что-то непоправимое и бесповоротное, жестоко проводящее черту между сегодняшним и завтрашним утром. В кабинете хозяина крутился полк людей в черных масках: двигали мебель, вырывали ящики, взламывали запертые дверцы тумбочек и настенных шкафов, опечатывали компьютер, снимали на любительскую кинокамеру какие-то пакетики, разложенные на столе. Остальные бодрые люди в масках, увы, двинулись ловить служащих и вязать им руки за спиной. Уже визжала бухгалтер, в перекошенной юбке, в пиджаке с отодранными пуговицами ее тащили к выходу, а она, ничего не понимая, упиралась ногами во все, что попадалось на пути: в стол вахтера, в ножки тумбочки с самодельными кубками и медалями за отличную работу фирмы. По офису расползлось обреченное: «Ребят, у нас пробоина, мы тонем, мы стремительно идем ко дну…» Команда сбилась в дальней комнатке-буфете, все в панике жались к подоконнику, пытались открыть окно, но вылезти и скрыться успел только системный администратор Саша. Потом искали, нет ли где двери, тоненькой стеночки – выломать и юркнуть в соседнее помещение, пусть даже в подвал. Потом, отчаявшись, прикладывали ухо к стеклянной двери, прислушивались к разгулу стихии: к шагам и грохоту падающей мебели, к шуршанию бумаг, к хриплым, резким высказываниям и, наконец, неумолимо приближающимся шагам не одной, не двух пар ног в стоптанных башмаках.

Шустрая самка кецали не успела бы перелететь с ветки на ветку, а уже наполовину скрылся под водой «Атлантис», стремительно исчезал красавец-бриг о семи мачтах, жалобно помахивая небу на прощание платочками белых парусов. Пираты выводили служащих по одному, по двое, с заломленными за спину руками. Выпроваживали коллектив из тесных тенистых кулуаров офиса на ветер улицы, подбадривали легкими пинками, подгоняя поскорей пройти мимо кабинета Писсаридзе. Там, в кабинете хозяина, копошились люди в черном хитине, гудели, в спешке швыряли целый листопад документов на пол, что-то фотографировали, курили. Но служащим не дали насытить любопытство и тревогу, не позволили догадаться, прозреть всю скорбь создавшейся драмы, люди в масках неумолимо пинали плененных дальше, забыв об уважении и сдержанности. Недовольных и бунтарей, которые возмущались и пытались возразить свирепой воле пиратов, карали глухими ударами дубинки меж ребер, слегка оглушали крепким словцом и пихали в лодки с зарешеченными окнами. Пошатываясь от резких скачков, служащие со слезами и воплями провожали в прошлое сорванную с петель дверь «Атлантиса», который плавно и навсегда скрылся под водой, оставив после себя лишь водоворот пены, мусора, щепок и бумаг. Беспокойно двигался коллектив фирмы куда-то в другую жизнь, в другой мир, в неведомые, но страшные и холодящие кожу дебри. В тюремные камеры-лачуги ехали они, дружно слагая в умах ужасные картины предстоящих унижений, испытаний и лишений. Об Инке никто не вспомнил. В бумагах Писсаридзе она значилась как уволенная, поэтому ее решили пока не трогать, у пиратов было и без нее достаточно беспокойных бледнолицых пленных.

Паренек в униформе выдавливал краткое содержание песни путано и сбивчиво. Он вполне удовлетворительно справился, а Инка успешно его слова разобрала, распутала, перевела, вникла в общий смысл песни, а потом уж загрустила и оторопела. Паренек же кое-как сипел и мычал, а сам, забыв, что находится в униформе, косился на голенькую коленку, это старое, как мир, и безупречное оружие действовало безотказно, и он был сражен наповал. Он счел, что вопрос – лишь повод поболтать на свежем воздухе, лишь хитрость задержаться немного вдвоем и приготовился потребовать телефончик. Но Инка, разочаровав поспешностью, кивнула в ответ на его незамысловатое гудение и, к великому изумлению побежденного, повернулась к нему спиной и решительно двинулась прочь. Она была так ошеломлена, что даже не поблагодарила и не обернулась, а растерянный паренек с сожалением смотрел ей вслед, не решаясь по долгу службы догнать, ведь форма сдерживала его и сковывала движения.

Инка была пуста, как тыквенная бутыль: ночной переход из аэропорта в город и потрясение гибелью «Атлантиса» дали о себе знать, окуренная, как дымом, неопределенностью, душимая отчаянием и беспокойством, она не представляла, куда в таком состоянии лучше пойти, и поэтому отправилась домой. Здесь, на ходу сбросив кеды, швырнув сумку в угол и сорвав пальто, она кинулась на диван, свернулась в тугой клубок и, как мумия Хуанита, скрестила руки на груди, правую над левой.

Ночью кто-то одинокий тихонько, потом все сильнее застучал ладошками по тугой коже барабана. К нему присоединялись другие энтузиасты, и в общем страстном порыве все они наяривали, долбили так, что, наверное, сбили руки в кровь, старательно выстукивали неясный, неуловимый ритм, самозабвенно колотили, лупили все громче, все чаще, а потом громыхали Инке в ухо, и она в ответ от неожиданности вся покрывалась мурашками. Инка проснулась, окно было распахнуто, в комнату врывался дождь, а на небе во всю разошелся Ильяпа – отец грома и молний.

На подоконнике разлилось озеро, посреди миражом маячил цветочный горшок, стебель фасоли обвивал тростниковую подпорку, под ударами капель листья шевелились, перешептывались, а клейкая кудряшка-верхушка тянулась к солнцу, которое в это утро, увы, пропадало глубоко за толщами туч. Устраняя тряпочкой наводнение с подоконника, Инка вдруг приостановилась, пригляделась и огласила комнатку радостным воплем, первобытное бесстыдство которого смогло бы возмутить толпы чопорных, пугливых интеллигентов. Но разве можно сдержаться и придушить, как колибри, в груди крик, когда вдруг замечаешь, что покачивается на ветру среди листьев фасоли нежный, белый цветок. Инка затаила дыхание, а кораблик-цветок, расправив паруса лепестков, казалось, плыл к ней. Многие комнатные растения побывали в Инкином доме, но почему-то все они засыхали или загнивали в ее бедламе-вигваме, словно хотели поскорее сбежать, но не могли сдвинуться с места и загибались. А о цветах и говорить нечего, цветов Инке не дарили ни лилия, ни фиалка, ни кактусы. И вот совершенно неожиданно кустик фасоли протягивает Инке цветок-парусник. В комнатке тихо, пыльные шкуры, старое кресло, амулеты, раковины и засушенные ветвистые коренья на кожаных нитках, бусы из сушеных ягод и крашеных пробок, шерстяные накидки, покрывала, плетенные из ветоши, многотомные чемоданы с гардеробом, скрипящие от сухости паркетины – все приветствовало долгожданное цветение, все ликовало, радовалось и пело: «Наконец-то, наконец-то нашей Инке преподнесли подарок, может быть, теперь она согреется, повеселеет и на радостях приберется в квартире!!!»

За окном дождь не сдается, все колотит в ритуальные барабаны кленовых и липовых листьев, долбит в мелкие бубны березовой зелени, стучит в погремушки ясеневых летучек, березовых сережек, желудей, колючек репейника. Дождь слизывает пыльцу, пыль, пух, усыпает лужи всхлипами.

Ветер трепал серую марлю в форточке, листья фасоли лениво покачивались, на языке растительных телодвижений – кокетливо приветствовали хозяйку. Цветок тоже шевелился, что-то говорил, да Инка никак не могла понять. С утра мысли неохотно подымались с подстилок. И все же, несмотря на необычайную схожесть содержимого головы с подмоченным пеплом, Инка кое-что сообразила и замерла, как это обычно делают все суеверные существа. Белый кораблик-цветок подрагивает на ветру, и кажется, что он нетерпеливо и повелительно указывает Инке путь, скорей отсылает куда-то в коридор и дальше, за дверь, в дождь, в город.

– Э нет, дудки, все это хриплые тростниковые дудки. В такую погоду собаку или другое зубастое существо не выгонишь на улицу. И я не пойду. А куда мне идти, мне лучше дома сидеть, думать, чем я теперь займусь и кому я такая нужна.

Со стороны могло показаться, что она исполняет ритуальный танец: размахивает руками, отступает и потряхивает головой. Но пляска, порывистая и несдержанная, ничего не в силах изменить: цветок-лодка строго указывает направление, жестоко гонит вон из дома в дождь по безлюдным, мокрым улицам, неизвестно куда. Тут Инка припоминает: розовая фасолина выкатилась из-под дивана в одном тревожном сне. Фасолина не относится к разряду личных вещей, по ней нельзя определить, кто был ее хозяином, кто покупателем и кто – последним владельцем, но все же, извлеченная из сна на свет дневной, даже фасолина заставляет прислушаться к себе. Инка волнуется, как молодая курочка, когда ее пытаются поймать несколько человек. Ее сборы быстрее мерцания непонятных огоньков на кофейной гуще полуночных небес: навесила на шею кожаный шнурок с золотой пластиной-солнцем[14] натянула желтенький сарафанчик, надела поверх желтую кофту, украшенную вязаными цветочками и травками, заключила ноги в мокасины и накинула на плечо полупустую сумку.

Инка чувствует себя авантюристом, отправляющимся в сумасбродное, рискованное плавание. Ну куда ей теперь идти и зачем. Лучше бы дома подумать-похныкать. Поэтому она недовольно движется к выходу из квартиры. По пути она обозревает карту своего нынешнего положения, ей неуютно и тревожно, как на островке, который с минуты на минуту накроет прибоем, а когда ждать отлива, кто бы сказал?

Не имея ни малейшего представления, куда деваться, Инка заглянула в сумку, выловила оттуда кошелек-камбалу, с тревогой исследовала тертое замшевое нутро, там были еще крупицы тугриков и бумажек, подкрепленных золотыми запасами дальних стран. Но решение принято, в ожидании лифта Инка бездумно, но фигурно ковыряет краску со стены, и в память о ее смятении получается лысое пятнышко в форме медузы.

Вот Инка уже скачет мимо упрятанной за журнал вахтерши, пулей вылетает из скрипучих исцарапанных доисторическими письменами дверей. Она ненадолго останавливается под козырьком подъезда, раздумывая, не вернуться ли за зонтиком, а то тут такой ливень, но, махнув рукой, отдается воле стихии, смело шагает прямехонько под дождь, в чистый, сырой озоновый воздух, от которого легкие удивились: неужели такая свежесть еще возможна где-то на Земле.

Осыпаемая на ходу каплями, она продолжает рыться в необъятной хранительнице барахла, что таит в закромах много стоящих и не стоящих ни гроша вещиц. Инка находит пудру, трубку, огрызки помад, осколки зеркалец, бумажки, давно потерянные пилочки, щипчики, ссохшиеся пастилки и вот извлекает на свет дневной из темноты сумки перышко ястреба, что однажды опустилось с неба к ее ногам. Инка разглядывает перышко, кепа-рожок дудит грустную песнь в ее груди, а ястреб с кольцом Уаскаро на лапке кружит где-то над полями. Но цветок фасоли строг, не дает остановиться и подумать, и она продолжает идти под дождем, жалея, что Уаскаро нет рядом и никто ничего не советует, никто ничего не объясняет. Чувствует себя Инка в дурацком положении, что всегда бывает, если идешь, сам не зная, зачем и куда, поэтому судорожно ищет для своей прогулки под ливнем цель. Она вспоминает, что стены ее квартирки голые, холодные, не согреты ни коврами, ни шкурами, как горные наделы, ожидают своего часа. Стены Инка берегла, надеясь, что когда-нибудь удастся купить домашний кинотеатр и посмотреть фильмы о косулях, бобрах и ястребах, живых и диких. У гуанако и страусов, свободных от клеток, самые счастливые и красивые в мире глаза, в них стоит заглянуть, и посредничество хорошего телевизора с крупным и плоским экраном может здорово обогатить впечатления. Фильмы о природе могли бы здорово скрасить Инкину жизнь, ей нравилось, что лесные, горные звери и те, что пасутся возле рек и озер, не знают зависти и зла, едят друг друга только от голода, не задаются и не хвастают по пустякам. Инка тоскует по дикой природе, по нехоженым лесным чащам, скучает по предгорьям и задумчивой зелени рек, но не может она даже мечтать, что когда-нибудь туда попадет. А кинотеатр она теперь купить не надеялась, теперь она не знала, что будет пить и есть через пару недель. Предчувствуя муки нехватки денег наперед, чтобы как-нибудь скрасить голодные безработные вечера, она решила купить большущую карту звездного неба. Вот и сыскалась цель для прогулки, к тому же можно было на время выйти из игры в оплакивании гибели «Атлантиса» и своей печальной безработицы, можно было пока не замечать, что направление ветра поменялось, и не волноваться, что близок день, когда придется тянуть корабли на бечевке.

Позволив дождю смыть с себя печаль и пыль, Инка старалась двигаться плавно, словно сдавала долгожданный экзамен. Шла она по стрелке, разрешая ветру надувать сарафанчик желтым парусом, трепать волосы и отнимать у худенького тельца остатки тепла.

Ручьи текут вниз по улице, а сочные капли дождя – разбиваются об асфальт и мелкими брызгами разлетаются во все стороны. С радостными воплями шлепают прохожие по щиколотку в воде, прикрывшись кто сумкой, кто целлофановым пакетом, а пугливые и суеверные люди в страхе озираются на гром, который бурчит из большого глухого барабана небес.

Фыркают мокрые джинсы, хлюпают юбки, неуклюжие прыжки разбрызгивают лужи, визг заглушает шум дождя, и только разноцветные бабочки-зонты пролетают с чинным достоинством. Машины плывут в потоках улиц, обдавая прохожих брызгами из-под колес, а небо цвета мокко с черничным сиропом нахмурилось, словно город спрятали от Солнца под чехлом из толстого брезента.

Инка послушно идет по указателю, старается не уклоняться от заданного направления. Она вымокла, с сарафанчика капает не меньше, чем с карнизов и козырьков, кофточка отяжелела, потемнела и превратилась в щедро смоченную губку. Инке хочется отругать себя за всю эту бестолковщину, но она твердо усвоила: «Не высказывайся на пути», – и это удерживает ее и не дает еще одной грубости просочиться в мир.

Но недолго Инке удается соблюдать плавные, размеренные движения. Выйдя на проспект, она не выдерживает, срывается на бег и, с визгом перелетая через лужи, рывками, пунктиром, скачками и прыжками дикаря, приближается к задумчивому и усыпленному дождем сердцу мегаполиса. Океан Людской заметно убыл, редкие прохожие встречаются на пути, и те бегут к укрытию. Машины, помахивая дворниками, пронося мимо тепло, музыку и сонные изнеженные тела ездоков. Инка так слушалась указателя, что даже пересекла крупный газон, зеленеющий прической-бобриком и редкими лютиками-цветиками среди канав и глины. Там ноги ее разъехались, мокасины заметно прибавили в весе, обросли внушительной подошвой из земли и травинок. Вскоре Инка стала похожа на замороженного цыпленка, тельце ее дрожало, а улицы намекали на приближение к центру запахами жаркого, мясным дымом, черным ароматом кофе и ванильным ветром, а также пестрыми козырьками магазинчиков, зеркальными окнами офисов и контор. Окраинные дома-времянки, симулянты жилищ, известковые ракушки-дома, пристанища на одну жизнь-ночь для случайных, нечаянных людей таяли, пятились в глубь переулков, терялись за гордыми зданиями из серо-бурого камня. Все чаще на Инкином пути попадались новенькие пластмассовые особняки, пахнущие краской, стеклянные новостройки, что похожи на яркие брелоки-безделушки и готовы приютить в свои извилистые пещеры сотни никому неизвестных и бесполезных контор, консалтингов и офисов.

Инка бежала быстро и хотелось бежать еще быстрее, оттолкнуться и улететь прочь, куда глаза глядят. Но улететь прочь не удавалось, сил не хватало и духу тоже, зато ноги согрелись, разбрызгивали капли-осколки луж вместе с отражениями домов, сворачивающих вбок улочек, дворов-ущелий и побрякушек в витринах. Бежала Инка, капли в разные стороны разлетались с ее желтенькой кофточки и сарафана. Плечико ее оголилось, мокрые волосы слились, легкие, незатейливые мазки макияжа давно смылись дождем. Бежала Инка, на ее щеках наметился румянец, в горле – небольшой морской еж в груди – волнение от пережитого, золотая пластинка плясала на ее шейке, рассыпая по сторонам тусклые отблески, а сердце скакало, как гуанако по камням. В голове проснулась умная мысль: «Уаскаро, Уаскаро, ты ошибся. Не надо было меня замедлять, эта заумная осторожность мне ни к чему. Я – лепешка из другой муки. Надо было подтолкнуть меня, вскинуть вверх, придать смелости, чтобы я сорвалась и полетела…» Такие астероиды-думы проносились, сталкивались, потом уже крупицы, а вскоре и вовсе пыль закружила в ее голове настоящим торнадо. Дождь упрямо преследовал, восполняя рассыпанные с сарафанчика капли новыми. По проспекту проносились ездоки-хамы в натопленных салонах, они накрывали Инку с головы до пят лохмотьями грязных брызг и за это обжигались, замечая в зеркале заднего вида, как девчонка посылает вслед безупречное SOS-I на языке резких жестов и гневных прыжков.

На одном конце города дождь выстукивает по карнизам, колотит по стеклам, мечтательно щелкает и загадочно цокает. На другом тучи истощили обиду на весь мир, на лужах круги поредели, но изредка падает запоздалая, зазевавшаяся капля. Потом все немного утихло и замерло. Одна из туч треснула, болезненный, слабый выглянул в щель клочок неба, вырвалось из западни Солнце Над площадями и скверами города перекинулись две радуги. Прохожие не спешили выходить из укрытий, еще покапывало с карнизов, с листвы и запахло зареванным фиолетовым небом.

Улицы пусты, толпы Океана Людского прячутся под козырьками и в подъездах, не имея оружия защититься. Некоторые проницательные прохожие запаслись на случай дождя, нет да и проплывет по улице, не спеша, синий, розовый или сочно-зеленый цветок зонта, а иногда деловито прошуршит спешащую, нетерпеливую песнь сиреневый дождевик, голубой непромокаемый плащик. Какая-то совсем мокрая девушка легонько бежит на худых ножках, да так быстро, почти летит, она в коротеньком сарафанчике, и кофточка промокла насквозь, а волосы слились в шлем. Она бежит, улыбается и жадно вдыхает светлеющее небо. Она одна несется по улице, и ее прыжки по мокрому асфальту служат сигналом для многих, что можно выбираться из укрытий.

Инка запыхалась, остановилась, а недалеко по странной случайности нашелся книжный магазин. Входя в стеклянные двери, она пригладила волосы и смахнула с ресниц капельки дождя. Тут золотая пластинка поймав Солнце, блеснула у нее на шее, ослепила ярким лучом московского аборигена, что стоял в дверях, не решаясь высунуться из укрытия, и держал на оттянутых руках целую колонну новеньких толстенных книг. Он зажмурился, не успев понять, что это его ослепило. Инка окинула любителя книг безразличным взглядом, не ожидая увидеть ничего волшебного. Парень, прислонив нос к стеклу, наблюдал за истощившемся дождем, он не показался Инке интересным, какой-то ботаник в очках, стоит в обнимку с целой кучей новеньких книг, боится намокнуть и простудиться, старается, чтобы проходившие мимо не попортили переплеты. «Фу», – подумала Инка. Но все же, по недавно приобретенной привычке не верить первому впечатлению, а искать ключи и намеки на волшебство в любом прямоходящем, она окинула парня еще одним безразличным взглядом с головы до пят, убеждаясь, что ничего-то хоть капельку чудесного и отличительного в этом ботанике нет. Хотя, постой, почему же тогда на его рюкзаке, по школьной привычке разукрашивать рюкзаки, нацарапано astrohomo.ru? И этой надписи черной тушью вполне достаточно, чтобы Инка застыла в дверях, преграждая путь рвущимся на свободу, под свежее послегрозовое небо. Это astrohomo.ru подействовало хлеще любого заклинания: она остолбенела и прищурилась – точно, не ошиблась ли? От усиленного внимания ботаник поежился, словно ему за пазуху пустили мышь, которая энергично разведывает пространство под его рубашкой.

Убедившись, что не ошиблась, Инка кивнула на рюкзак и веско поинтересовалась, откуда абориген столицы знает про astrohomo.ru. Парень от неожиданности вздрогнул, и колонна книг выскользнула у него из рук. Подбирая почти не попорченные, а так, немного забрызганные кирпичи-тома, Инка получила робкий ответ, из которого следовало, что это очкастое, подмокшее существо в стареньком шарфе и есть Звездная Пыль. Тут Инка потеряла остатки важности и совершенно по-дружески объявила, что она – постоянный гость и единственный почитатель сайта. Она смягчилась и с мирной улыбкой, не предвещающей опасности, помогла уложить кирпичи-тома в рюкзак.

В тот день утром Звездная Пыль поймал на себе жалостливый взгляд тетки и уловил ее тихое нытье:

– Ты очень бледный, давай-ка, пойди проветрись, только не домой в духоту, а пройдись, воздухом подыши. Нет, я не как с маленьким, это задание, зайди в книжный, купи мне русско-испанский разговорник, хочу в Испанию летом рвануть. Работы сегодня немного. Иди-иди, пройдись-ка, а то ты совсем зеленый.

Она нежно взяла его за запястье, как берут непослушных детей, вытащила из-за рабочего стола и еще раз покачала головой. Игру в заботливую тетку прервал телефон. Она мгновенно превратилась в начальницу, хлесткими сухими вопросами подавила звонившего, а ее лицо стало неузнаваемым и чужим. Звездная Пыль не переставал удивляться, как точно срабатывает теткина мимикрия под женщину-грозу. Откуда им, этим сусликам, дрожащим перед аспидом, знать, какая она, его тетка. Какая она, когда сбросит с себя змеиную кожу и усталой зверушкой пробирается на стареньких «жигулях» по темным, тревожным переулкам к пустой квартире.

Выполнять монотонную работу, казаться услужливым в тот день было ему особенно невмоготу, он послушался тетю, набросил рюкзак на плечо, намотал шарф, ответил на завистливый кивок еще не расшевелившегося с утра напарника и тихонько побрел к выходу. Уже много дней Звездная Пыль чувствовал себя совершенно разбитым. Он шел от работы произвольно, не задумываясь, куда и зачем. Небо кривило гримасу, все настойчивей расставляло мокрые точки и запятые на пиджак опечаленного астронома.

Прибавив шагу, Звездная Пыль поглядывал по сторонам, не видно ли книжного, а сам ломал голову над загадкой: куда делся постоянный и единственный посетитель сайта, что могло случиться, стало скучно и тесно на маленьком astrohomo, показалась ветреной и скудной лента статей. Глубоко задумался Звездная Пыль, а тут еще совершенно некстати разразился такой ливень, словно опрокинули целое море, море упало, забрызгало астронома с головы до ног, закапало очки, утяжелило и сделало холодным пальто, захлюпало в ботинках, потекло по спине.

Небо потемнело, стало вечерним, хныкало, а само готовило новые и новые бочки, которые вот-вот опрокинет на головы прохожих. Посыпались ветки, подмокший мусор закружился в урагане. Звездная Пыль заметил неподалеку вывеску «Книги» и поскорей, сгорбившись под ударами капель, бросился к стеклянным дверям книжного, стараясь не натыкаться на бегущих врассыпную прохожих, лавируя, чтобы эти испуганные люди спицами разноцветных зонтов не выкололи ему единственный глаз. Как-никак без последнего глаза астрономия не получится, да и вообще: без глаз жизнь – дрянь и Солнца не видать.

Попав в укрытие, Звездная Пыль стряхнул капли и нырнул внутрь. В тепле мокрая одежда стала еще неуютней, но через пару мгновений он забыл обо всем на свете, скрючившись в три погибели перед полками с томами по астрономии. Дождь, мегаполис, слякоть и визг за окном потеряли для него всякий смысл, а бледные щеки порозовели. Чтобы спокойно полистать шершавые страницы, пахнущие краской, картоном, клеем, он забился в уголок и, словно в библиотеке, пробегал глазами содержание, заглатывал наскоро текст.

Все еще шумел дождь, а Звездная Пыль с целой стопкой разноцветных томов, среди которых был и разговорник для тетки, продвигался к кассе, раздумывая, останутся ли после этого деньги или придется до конца месяца заглядывать в кабинет тетки под разными предлогами, а она уж обязательно усадит перекусить.

Расплатившись за невысокую колонну книг, Звездная Пыль терпеливо дожидался просветления на небе, прижав лицо к стеклянной двери. Он наблюдал, как текут вниз по улице ручьи, а сочные капли дождя – разбиваются об асфальт и мелкими брызгами разлетаются во все стороны.

А через десять минут Инка и Звездная Пыль, как давние знакомые, шли по городу. Небо просветлело, виноватое, имело заплаканный, но сияюще-голубой оттенок, что предвещало ясную, звездную ночь, а воздух был сырой, насыщенный и ароматный, как свежевыжатый сок.

Звездная Пыль рассказывал про Венеру, а Инка поправляла: Венера больше похожа на звезду с взъерошенными голубыми волосами, встряхивает ими на рассвете и роняет на Землю росу. Инку совершенно не удивляло, что они так нечаянно встретились с астрономом, а разве могло быть иначе, ведь бредущие по Звездной Реке рано или поздно встречают друг друга.

Они перескакивали через зеркальца луж и болтали о стареньких телескопах, с этими старенькими телескопами, как и на плотах с тростниковым парусом, – далеко не уедешь. Потом они вспомнили о старых быкадорах, которые выкупают названия звезд и пачкают карту неба именами своих любовниц, собак и лошадей. Инка поправляла, что правильнее не Млечный Путь, а Звездная Река, по ней бродят души умерших и живых, и Звездная Река сближает всех стоящих в ней по колено. Астроном притих и не возражал, с улыбкой слушая сказки о том, что удобнее измерять градусы звезд ладонью, что Сатурн – жестокий старик с посохом, отец времени, и если носишь его знак на шее, то время можно обмануть. Инка осмелела, пользуясь ласковым вниманием Звездной Пыли, объясняла, что ведет происхождение от Солнца и национальность ее от Солнца, поэтому от нее иногда разбегаются в разные стороны блики и солнечные зайчики, один из которых едва не ослепил астронома в книжном. На это ее ученый собеседник ничего не отвечал, а про себя думал, что, конечно, такие сказки бесполезны, как паруса, шитые из плащей, но как-то мило завораживают, высекают улыбку в душе и на губах.

Подобно плывущим вниз по реке на лодках и плотах, они отдались воле течения и до полуночи пили густой и крепкий кофе на кухоньке Звездной Пыли. Тут уж настала его очередь в состязании великих языков-сказителей, и он бойко поведал о недавних исследованиях космоса, о солнечных пятнах и о десятой планете из голубого льда. Было ему с Инкой на удивление легко и тепло, как будто из холодной чащи вышел на полянку, сел у костра и протянул руки к огню. Они мастерски поглощали кофе, молниеносно опустошили кофейник, пришлось намолоть еще зерен, и древняя кофемолка шаманила-громыхала на многие этажи. А варили новый густой, как ночь, отвар в большой алюминиевой кастрюле, неухоженный вид которой выжал бы слезу у самого бессердечного и жестокого дикаря-каннибала. Инка похлебывала осторожно, чтобы не обжечься, слушала про Вселенную, потом делала вид, что слушает, а сама осторожно, с нарастающим интересом и тревогой изучала окрестности тесной и давно неприбранной квартирки астронома. В этом строгом, пустынном жилище, не ждущем гостей, была всего одна пара тапочек, распотрошенных не то грифами, не то шакалами. Да и букет ароматов пыли, какого-то несъедобного масла, гуталина, тины указывал на то, что в квартирку никогда не ступала женская нога. Все в необитаемом женщинами острове удивляло по-холостяцки незамысловатым ландшафтом. В коридорчике не было зеркала, зато вдоль стен громоздилась нерушимая пирамида фанерных коробок, на ступеньках которой таились отвертки, лупы, сверла, газетки, значки и ключи. На кухне шторка на веки залатана толстенной шерстяной ниткой, а доисторическая клееночка обильно изрезана ножом по живому и в двух местах аккуратно прихвачена изолентой. Инкино сердце сжалось окончательно: в приоткрытую дверь старенького холодильника она заметила баночку с супом, на которую рукой заботливой мамы или любящей бездетной тетки резинкой намотано послание, и гласило оно: «Съешь не позже 21, обязательно разогрей, зря не кипяти». Быт и нравы необитаемого женщинами острова произвели на Инку неизгладимое впечатление, она расстроилась и погрустнела, напрочь прослушав рассказ про недавние астероидные дожди и про последние метеориты. А полночь уже миновала, наступило время медленных, тревожных движений, ведь когда Земля отворачивает лицо от Солнца – все другое, все не так: недосказано, загадочно, и можно понимать друг друга без слов и без знаков. Второй кофейник опустел, сердце забилось, пробужденное кофе, вдохновленное для многих важных дел и открытий. И пришло время перемещаться. В комнате, где они исчезли, затворив за собой дверь, было тихо. Лишь изредка раздавался усталый Инкин голос, она жалобно умоляла: «Дай», а потом нетерпеливо шептала: «Ну дай, пожалуйста, чуть-чуть». В комнатке все шерстинки, вся пыль, спутанные волосы Звездной Пыли и приглаженные дождем волосы Инки пахли густым, горьковатым кофе. Когда Инка трясла Звездную Пыль за плечо, когда она недовольно вонзала в его кожу короткие, острые ноготки, запах кофе оживал с новой силой и пел бессонную, бодрую песню. Ненадолго наступала тишина. Потом и Звездная Пыль тихонько умолял: «Ну дай», – и, дотронувшись до Инкиного плеча, умилялся ее худобе.

Эту ночь ни он, ни она не сомкнули глаз. Когда Венера стала расчесывать взъерошенные волосы и ронять на Землю росу, когда Бог Мира вылил в блюдце ночи молоко, они еще не легли, и кровать Звездной Пыли встретила новый день несмятой. Ловя последние минуты, они сидели у окна, Инка – в желтеньком сарафанчике, астроном – в старенькой футболке и в тертых, растрепанных вельветках. Иногда, нарушая тишину, Инка шептала: «Ну дай», – и легонько, бочком старалась пробраться к глазу телескопа. Звездная Пыль отрывался не сразу, смакуя последние секунды, он разрешал себя упрашивать, подталкивать, с улыбкой выслушивал грубости и ежился от щекотки. Когда Инка наконец отвоевывала дальновидный глаз, астроном сидел возле нее, брал гитару, задумчиво перебирал струны, наигрывая печальные песни. Небо было ясное, Инка, заглянув в окуляр, уносилась к далеким скоплениям звезд. Она не знала ни их имена, ни возраст, ни кто из них – красный и кто – белый. Не представляла она и размеров этих звезд, где карлики, а где гиганты, понятия не имела, сколько каждой из них суждено мерцать и кипеть. Инка присматривала за небом по-хозяйски, как там поживают звезды-птицы: стриж, кондор и сокол, разлетелись в разные стороны, никак их не найти, уж не обидела ли их злобная Мама Миркук[15], поедательница звезд. И небо, позволившее заглянуть в свои тайники, так закружило Инку, что совершенно невозможно было оторваться, и Звездной Пыли приходилось настойчиво трясти ее за плечико, худенькое, как у молодой, едва оперившейся цапли. Одинокая Мама Килья неспешно прогуливалась над домами, грустила, зябла и обижалась, что на нее сегодня не обратили внимания. Когда Звездная Пыль отвоевывал телескоп, Инка клала голову ему на плечо и ласково осматривала оспинки и царапинки на круглом лице Мамы Кильи, закрывала глаза, слушала тихие печальные песни и ждала своей очереди. Утро медленно подступало, волоча по небу светлеющий шлейф. Инка согрелась и повеселела, она нюхала день и особенно остро чуяла: ветер поменялся, старый мир остался в стороне. Инка вздыхала: теперь вокруг нее устанавливался другой, еще не знакомый мир – без «Атлантиса», без Уаскаро, и в этом незнакомом мире она должна жить и утверждаться, собирая вокруг себя земли и людей. От этого птица кецаль затянула взволнованную песнь, а в душу врывались восторг, печаль и страх.

Рассвело, звезды исчезли, Мама Килья, закончив ночную прогулку, скрылась из виду. Было около шести, когда Инка и Звездная Пыль, молча, раздумывая об увиденных явлениях, пили кофе на неубранной с вечера кухне. Как ни хорошо было первое знакомство Инки с небом, как ни тянуло ее остаться в этой милой маленькой комнатке со своим новым другом, жизнь трубила в большие морские раковины, призывая что-то делать, бежать, скитаться в поисках работы. Натянув еще сырую кофточку, Инка поймала в ладони бледное лицо Звездной Пыли, посмотрела ему в глаза, не догадавшись, что один из них – ненастоящий. Затем она нежно и повелительно наклонила ему голову. Все это она делала уверенно и плавно, поэтому не оставалось сомнений в правоте ее действий, особенно, когда она легонько, благодарно коснулась губами его лба и без лишних слов выскользнула из квартиры. Звездная Пыль несколько минут топтался на пороге, наблюдая, как фигурка в сарафане, вспрыгивая на ступеньках, уносилась желтой птичкой. Потом он вздрогнул от далекого удара двери, выпустившей Инку на зябкую с утра улицу. Он снова почувствовал себя как потерявшая орбиту планета, не выспавшийся, вспомнил, что нынче не суббота, а пятница, и стал рассеянно собираться на работу, то и дело застывал на месте, растерянно глядел перед собой, как всегда после ночи у телескопа.

Инка спешила домой не потому, что ей нужно было совершить успокоительное омовение под душем. Домой легче притащить и сгрузить всю повозку недавних происшествий. У подъезда хором с какой-то доисторической старушенцией оглашала утренние дворы соседка Инквизиция. Заметив Инку, которая подозрительно рано и подозрительно бледная откуда-то возвращается, соседка позволила старушенции ползти восвояси и двинулась к новой жертве. Бессмысленно было что-то скрывать и тем более не поздороваться с ней. Инка приподняла уголки губ в улыбку, кивнула головой «здрасьте» и виновато, сама не зная, почему, стала оправдываться: «Фирму закрыли, я теперь без работы». Инка знала: новость как на хвосте сороки быстро облетит подъезд и соседние дворы, все их обитатели, знающие и не знающие ее, будут обсуждать на скамеечках утром, вечером и в сумерках, как много фирм ежесекундно рождается и умирает в городе. Инквизиция внимательно вглядывалась в Инкино лицо, стараясь прочитать по нему, что еще из недосказанного произошло в Инкиной жизни, и тоном прорицательницы, всегда догадывающейся о большем, покачав головой, сухо предложила:

– Как тот, с косичками, встречаешься? Зайди, что ли, дам газет с объявлениями, мне их девать некуда, муж-то приносит с работы и складывает. Сейчас зайдешь или потом?

– Потом. Нет, давайте сейчас, – зевнула Инка, тронутая неожиданным участием, но все же спрятала глаза от взгляда Инквизиции, рвущегося в глубины. А резкий вопрос об Уаскаро разбудил птицу кецаль и ее тоскующую, пронзительную песнь.

«Уаскаро, Уаскаро, я – молчаливая, покорная планета буду вечно кружить вокруг тебя и, наверное, никогда не смогу приблизиться. Уаскаро, Уаскаро, а как можно тебя забыть, мы тянули кофе во времени, и по сей день горький запах молотых зерен напоминает о тебе, а в дымящейся чашке я вижу цвет твоих глаз».

С такими песнями и со свернутыми трубочкой листками объявлений возвращалась Инка в бедлам-вигвам, но жаловаться не приходилось, ведь за один день она обрела двух новых друзей: Звездную Пыль и ночное небо. При воспоминании о минувшей ночи легкая улыбка-мотылек порхала в уголках Инкиных губ. Но улыбке этой суждено было прожить до боли короткую жизнь, вмиг вся Инкина мечтательность улетучилась, когда оказалось, что один из замков зверски выкорчеван из двери, а другой – сорван. Швырнув на пол газетки и скинув кое-как мокасины, Инка встревоженной птицей полетела обследовать свое гнездо. Она кружила по дому, хотелось ошибиться и вздохнуть с облегчением, но вокруг обнаруживались все новые и новые подтверждения злодейства: на полу там и тут виднелись отпечатки чужих грязных ботинок с рифленой подошвой, сброшенные, порванные амулеты валялись где попало, бусины, как крокодиловы слезы, раскатились по всей квартире. Инка испуганной птицей билась, перелетая с одного места на другое, натыкаясь на новые потери. Тут ее ударил током уж точно крупный электрический скат, убил наповал: тумбочка, где раньше стояла старенькая радиола, опустела, пустое место чудовищно зияло, внушая первобытный, дикий ужас, а подоконник, почему же пуст подоконник, здесь же еще утром был-цвел куст фасоли и белый цветок-кораблик своим носом указывал путь… Холодящий ужас, какой бывает, когда находишь свое жилище растерзанным после вторжения чужих, сковал Инку. Но она оказалась еще довольно крепкой, с каменным спокойствием обнаружила пропажу чемоданов с тряпьем, ни одна жилка не дрогнула на ее лице в ответ на исчезновение ящиков с зимней одеждой. Она лишь покачала головой, обнаружив отсутствие неповторимого вельветового пальто, драгоценного синего пончо и исчезновение коврика с орнаментами и лейки-куропатки. Но когда оказалось, окончательно и бесповоротно, что пробковый божок, напоминающий об Уаскаро, пропал, – Инка расплакалась, упала на диван и спрятала лицо в пыльные подушки, с которых грабители содрали расшитые льняные наволочки.

Немного освежив горящую голову свежим ветром, что врывался в окно, Инка удивилась, зачем этим грязным чужакам понадобилась старенькая, хриплая радиола с оголенным проводом, шепелявая и капризная развалина. Потом пронзительная догадка ударила стрелой в висок – радиолу завернули в пончо гиенины щенки. Когда Инка уже немного остыла и начала дремать, тревога зажужжала москитом у виска, приближаясь все ближе, впилась в висок, укусила и заразила разгадкой.

«Уаскаро, Уаскаро, они ворвались в мой дом не за стареньким пальто и не за синим пончо, они унесли радиолу, а на боку радиолы – самое ценное, что у меня было, – номер твоего мобильного. Уаскаро, Уаскаро, останься я дома, они бы запросто свернули мне шею, как молодой индюшке».

Весь вечер и еще полночи Инка не могла успокоиться, все сильнее душили ее слезы и кололся в горле беспощадный морской еж. Она вздыхала и всхлипывала о том, что, не дай небо, пережить: чужие озверевшие существа ворвались в дом, хватали грязными лапами амулеты, шкуры и подушки, крушили все подряд, искали сокровище, нашли и унесли его с собой. Чужие ворвались в дом, нарушили волшебство, убили покой и унесли самое дорогое – надпись черным маркером на боку радиолы. Теперь жилище – голые стены, холодный, ничем не укрытый пол, разрушенный стеллаж в кладовке, взломанные, опустевшие чемоданы. Инка была уверена: чемоданы, лейку, шмотки гиенины щенки прихватили так, чтобы сломить и унизить ее. Но нет теперь радиолы, нет мобильного Уаскаро, Заклинателя Встреч. И голос-шаман Моррисона, проживающий в радиоле, тоже унесли, ублюдки. И как же теперь дальше и что же теперь будет? Так причитала Инка, расстроенной птицей кружа над разоренным гнездом. Убытки были невелики, но все, что она заработала-наскребла в «Атлантисе», благополучно исчезло, и могучей волной беды Инку сбило с ног, отнесло назад, к самому началу пути. Ночью она, всхлипывая, бродила по комнате, подбирала, сминала в горсть разбросанные амулеты и бусы. Потом, вздыхая, прятала их, как сорванные и увядшие цветы с глаз долой, в чемодан. Горечь и обида жгли ее, она поскорее набивала печальное судно оскверненными амулетами и засунула отлежаться до лучших времен в кладовке. Потом она сидела на диванчике, как в лодке, которая только кажется неподвижной, а на самом деле задумчиво направляется из залива в открытое море.

Хоть тоска и выжигала орнаменты в Инкиной душе, уже ранним утром с энергией восстанавливающего кров после землетрясения, она принялась залатывать свой мир. Вооружившись терпением и дымящимся кофейником, она звонила по объявлениям. Чаще после короткого разговора Инка разочарованно бросала трубку и делала по рассеянности излишне резкий и обжигающий глоток. Но кофе с корицей придавал сил, не позволял пасть духом и опустить крылья, приободренная, она отпускала меткие замечания в адрес обидчиков:

– Людоеды. Клопы. Анаконды.

Уже полдень, а Инка все еще названивает в разные концы города с терпением голодной пумы. В трубку сипло осведомляются, есть ли у Инки хоть какая-то завалящаяся «вышка», услышав, что никакой, даже самой ничтожно низенькой «вышки» нет, продолжать разговор отказываются, швыряют трубку или гундосят советы заложенными носами. Тем временем в окно врывается полчище кухонных ароматов. Где-то готовят картофельное пюре, пекут пирожки с капустой, жарят рыбу, яичницу с мясом, тушат овощи, запекают рулеты с повидлом, помешивают курицу с грибами – все это приводит в восторг Инкин желудок, извлекая из него отчаянный, голодный рык.

Огромное море профессий раскинулось перед Инкой, было это море обманчиво-спокойно, а на мелководьях не вздумай выкупаться, тоненькие, как волосок, и веселые рыбки вплывут куда не следует и сожрут заживо внутренности. Требовались помощники кондитеров, сварщики, разыскивались целые полки менеджеров по рекламе и стада веб-дизайнеров, отдельные секретарши и сантехники тоже были нужны, но и торговые представители и администраторы складов также с нетерпением разыскивались среди безработного и жадного до заработка люда. Но Инку нигде не ждали. Может быть, на том конце провода чувствовали голодные нетерпеливые нотки в ее голосе или излишние рвение и поспешность вызывали подозрение искателей рабочей силы. Никуда Инка не годилась, даже на должность захудалого сантехника, даже на тертое хиленькое кресло секретарши в контору по реализации пуха и пера домашних птиц. К вечеру ее ухо вспотело и отекло от трубки, в голове отпечатались гудки. Четкие каменные голоса, отшлифованные по форме контор, метали в нее дротики высокомерия и стреляли из пращи отказами. Они допрашивали и обрывали Инку, как хитрые старые рыбы, знавшие сети и гарпуны. Они без слов, по одному дыханию, чуяли фальшь, догадывались о недосказанном, жестоко разоблачали приукрашенное, не испытывая ни капли сострадания. Они стояли на своем крепко, как многовековые каменные скалы, они все, как один, принадлежали к числу знающих, что хотят, поэтому теснили и не желали пропускать негодного чужака в свой мир. Похоже, Инкина лодка села на мель и застыла посреди моря профессий, не двигаясь с места, несмотря на все приложенные за день усилия. А время теперь стало для Инки важнейшим природным ресурсом. Измерялось Инкино время теперь толщиной кошелька-камбалы. За недолгую жизнь этой замшевой рыбки до плачевного дня, когда рыбка окончательно похудеет, опустеет и загнется, надо было найти себе островок в море профессий, хоть какое-нибудь захудалое острие кораллового рифа выгадать. На ужин пришлось грызть сухари с кефиром, холодильник был пуст, как ритуальный барабан, на нем Инка и сорвала все отчаяние, отпечатав на дверце парочку вмятин тревоги и меланхолии. К полудню следующего дня наметилось несколько зыбких согласий, и на бумажке возникла парочка безнадежных адресов, куда надо было скорей тащиться на собеседование. Инка догадывалась, что там никакого улова не предвидится, тем не менее с упорством заядлого рыболова, что втыкает гарпун наобум, она натянула жалкие остатки одежды, которыми грабители побрезговали, пшикнула на затылок экстрактом зеленого помидора и отправилась в город бороться с безработицей.

Стараясь обмануть предчувствия, она двигалась гордо и уверенно, как искатель сокровищ, который не подвергает сомнению карту с указанием клада. Однако вечером, на ходу сдуваясь, как кожаный сосуд, Инка, запыленная и задымленная городскими ветрами, возвращалась домой ни с чем. Поддержав себя сухим картофелем и вялой сосиской, она засыпала, встревоженная наметившимся худением кошелька-камбалы. В темноте опустошенный бедлам-вигвам и так-то производил плачевное впечатление, да еще Инка предчувствовала: к дому подступают голод и нищета.

Так и в таком духе пролетела неделя. Предчувствия не обманули, кошелек-камбала худел, уменьшался, содержал в своем животе лишь несколько крупных родных купюр, о чужеземных бумажках и говорить не приходилось – все вытянул натуральный обмен. Кошелек стал подвижной маленькой рыбкой, эта юная и беспечная камбала зарывалась за подкладку сумки, всегда не вовремя пропадала, стараясь спрятаться и отлежаться, но худела с каждым часом все больше. Негазированная родниковая вода, песочное колечко, земляные орехи, дорога на бесполезное собеседование, дорога на другое бесполезное собеседование и на третье собеседование, которое точно так же не принесло результата, новые газетки с объявлениями – все это истощало Инкин кошелек, обедняло ее обеды и ужины, а о завтраках приходилось как бы случайно позабывать. Инка старалась игнорировать голод как каприз природы, как водопад, рядом с которым живешь и привык, но голод был сильнее. Он окрашивал Инкины щеки и кожицу над ключицами в зеленоватый цвет, накладывал на веки иссиня-черные тени, придавал походке мечтательную шаткость, а самообнаружению – легкость маленькой птички. От голода Инка казалась беспокойной, глаза ее воровато блестели, движения были юркие и резкие, а речи немногословные, тихие и неуверенные, это очень мешало войти в доверие, настораживало и пугало работодателей, сеяло подозрения и колебания. Все чаще Инку выпроваживали ни с чем, швырнув в спину безнадежное: «Мы подумаем, и вам позвонят». Но никто, конечно, не звонил. Однако нельзя сказать, что в Инкину жизнь нагрянула полярная ночь. Как раз наоборот, дома к ее приходу покорно молчавший телефон начинал шуметь, и тихий, успокаивающий, как коренья бузины, голос Звездной Пыли освещал потемки безработицы и отчаяния, а коротенькие справки о состоянии Вселенной придавали сил для новых скитаний по собеседованиям.

Силы были ей ох как нужны, хотя бы чтоб преодолеть бесконечные коридоры с Водами Эмульсионки и отыскать нужную дверь. Силы нужны были, чтобы избавиться от удручающих, холодящих тело воспоминаний. Навязчиво всплывала в памяти девушка-тростник из крупной компании, торговавшей недвижимостью, которая сначала согласилась, а потом передумала и, покрикивая, выставила за дверь. Перекрывали кислород полуголые груди женщины-козы из процветающей мебельной фирмы, которая, с порога вскользь глянув на запыхавшуюся Инку, тут же хлестнула отказом. Больнее всего царапали Инкину кожу ритуальные ножи маникюра незабываемой начальницы, которая вертела перед смущенной Инкой брелоком-пенисом. Принадлежала эта воительница к племени жестоких и бессердечных каннибалов. Язык, образ мысли и традиции этого племени покрыты густым, непролазным туманом, и пойди разберись, как им угодить. Не давая жертве сориентироваться и что-либо для спасения предпринять, агрессивная начальница, жадная до свежей крови, загоняла дрожащее самообнаружение в землянки и подвалы, резала Инку по живому, беспорядочно кромсала и пожирала заживо, стыдя за полную непригодность к работе в крупной фирме по производству косметики для интимных мест. Тут силы и покинули Инку, она заглянула в сумку, извлекла раковину чулуп-уфанью[16], дунула в нее и выпустила чарующую песнь. Надежно и надолго окаменев, злосчастная начальница не нашла, чем бы оборониться, стояла и беспомощно размахивала руками. А Инка, упрятав музыкальный инструмент до следующего подходящего случая, уже петляла по коридорам-сорнякам, по коридорам-вьюнкам, где совсем не хочется затеряться, но почему-то получается легче всего. На ходу она бранилась и отсылала целые племена в самые неподходящие для жизни места, но ссылки эти не помогали трудоустройству, не проясняли мо2рок ближайшего будущего. Когда же Инка наконец вырвалась из зеркального здания на волю, ветерок фамильярно ворошил ей волосы, вплетал ленты ароматов от ближайших харчевен и баров, не освежал, а пробуждал аппетит и заставлял шевелиться. И все же ни голод, ни безнадега, ни унижения не могли Инку сломить, и свою тертую шкурку она бы не променяла ни на одну из тех роскошных драгоценных пушнин, что движутся по проспекту в «ниссанах» и «вольвах». Шкурку свою захудалую Инка со скрипом решилась бы поменять только на оперение живого и здорового Джима Моррисона, и то с условием, чтобы в горле проживал голос-шаман а в голове – складывались песни.

Но главное – ни тревога, ни грусть, ни угроза безденежья не могли помешать Инке находить волшебное на Земле и на небе. Спеша по тропе на новое собеседование, она вылавливала среди облаков свежий голубой лоскут или выхватывала то прекрасное и недостижимое место, где вдалеке небо трогает покорную Маму-Землю. Небо это теперь для Инки не чужое, а родное и близкое, за ним обязательно нужно приглядывать ночью в глазок телескопа, чтобы сторожить и беречь. И, убедившись, что красота не покинула мир, вспомнив, что есть еще волшебные, чудные места на планете, Инка вновь загорается желанием жить. Она сжимает в кулачке похудевший кошелек-камбалу, суетится, ободряет себя, спешит на следующее собеседование, хоть и предчувствует: этот унизительный ритуал и на этот раз не принесет ни надежды, ни облегчения, как глоток морской воды в жажду.

Шестой день Инкиных скитаний по собеседованиям тихонько струился к вечеру. Радостные, но утомленные люди бойко двигались с работы к магазинам. Океан Людской волновался легкой рябью, как после пронесшегося у берега парусника. Инке казалось, что она одна устала так, словно пешей прогулкой пересекла земной шар, безостановочно бредя по воде и по суше. Шестой день скитаний по разным компаниям, фирмам, конторам не принес никакой надежды.

Остался последний адрес. Инка быстро нашла нужный офис в глубине сиреневого коридора с черными истуканами железных дверей. Пришлось долго топтаться на пороге, опустив голову и скрестив на груди руки – правую над левой, ждать, когда начальник по набору кадров, медлительный божок безразличия, снизойдет до беседы. Войдя в переговорную, стены которой украшены алюминиевыми пластинами, Инка почему-то потеряла дыхание. Вроде бы надо уже привыкнуть к ритуалу собеседования и входить смело и бодро, но почему-то силы отказали. Не спасала даже предстоящая радость этого сумбурного дня: ночью Звездная Пыль собирался приступить к наблюдению планет и пригласил присутствовать и помочь. Инке не терпелось закончить это последнее собеседование, но тщательно выбритый кроманьонец за сорок, закованный в костюм, полчаса допрашивал Инку об ее судьбе, жестами выдавая старого быкадора без средств. Полчаса Инка металась, судорожно подбирая тот единственно правильный ответ, который от нее хотят услышать. Все это давалось ей с трудом: она врала, задыхалась, путалась, краснела, чесала коленку, порывалась вдохнуть, но не могла. Инка чувствовала, что уже раза два поймана на лжи, она теребила краешек косынки, сжимала худенькую камбалу-кошелек с мелкими бумажными купюрами, терялась и, наконец, запутавшись окончательно, замолкла. Истукан каменным голосом объяснял, что покушения на чужое время могут ей дорого обойтись, а она, оставив без особого внимания его наставления, выплыла из переговорной. Осыпая ее затылок пеплом высокомерных замечаний, обиженный быкадор, как камень из пращи, пульнул вдогонку, что ему Инка не пригодится даже как уборщица туалетов.

Она уклонилась от плети советов, увернулась от камня оскорблений, обрела вдох и выдох. По коридорам и лестницам выбралась на улицу, постаралась стряхнуть с души валун безработицы и заспешила радостно на легоньких, худеньких ножках. Она щедро выпотрошила из кошелька-камбалы две потертые десятирублевки – на баранки. Она суетилась, как можно киснуть, когда у нее в городе есть друзья: Звездная Пыль, ночное небо и Солнце. Инка совсем забыла за эти дни и только теперь припоминает: Солнце всегда рядом, вон оно сияет в небе Только кажется, что оно застыло и отдыхает, на самом деле крутится как угорелое, спешит, несется по своей орбите. А Венера с взъерошенными волосами, Земля в голубой косынке, громада-Юпитер, Сатурн с посохом, всякие безымянные камни и пыль пляшут, как задумчивые шаманы, чтобы Солнце не скучало, чтобы оно не болело. И танец их происходил во время позорного собеседования, не прервался, даже когда быкадор кричал, не прекратился и сейчас, не оборвется и впредь. Потому что каннибалы-начальницы, козы-секретарши, стервятники-менеджеры и людоеды-маркетологи перед Солнцем – пыль и нечего о них вспоминать.

Так Инка постановила и еще решила, что лучше всего – великодушно предать забвению прожитый день. Так она и поступила, поскорей скинув его в братскую могилу безвестных и ничем не примечательных мумий-дней, каких, увы, немало наберется за жизнь. Освободившись от мертвого груза, она просветлела лицом, утратила сутулость спины и обрела легкость походки. Почти счастливая, не шла, а летела, легонькая от голода и от нетерпения скорей встретиться с ночным небом. Победоносно ворвалась она в хижинку остановки, завоевала лучший кусочек лавочки, уселась и дала наконец отдых гудящим ногам. Никто не помешал ей, никто не воспрепятствовал ее вторжению, ведь остановка была пуста, видно, автобус проглотил всех и недавно ушел. Инка с блаженством вытянула затекшие ноги, в которых жужжали и сновали тучи мошкары, припала разгоряченным виском к холодному поручню, не высказывалась, а провожала машины, снующие туда-сюда по шоссе. И так заразителен был ее молчаливый отдых, что старина Сатурн видно, тоже замечтался и забыл выдувать время из своего посоха.

Совсем рядом зацокали, да так громко и тревожно, что спугнули стайку воробьев, купавшихся в лужице, старина Сатурн хлопнул себя по лбу, опомнился и начал энергично выдувать время, а Инка недовольно огляделась по сторонам, желая узнать, кто это шумит и нарушает зыбкое, израненное в собеседованиях самообнаружение. Прямо на Инкиных глазах в хижину остановки уверенно врывается девушка, кожа у нее цвета кофе со сливками, а улыбка такая милая и мирная, что пришлось потесниться, подвинуться. Хитрюга с наивным видом отвоевала большую часть скамейки, присела и рядышком бросила мягонький, полупустой рюкзачок. Кожа у нее действительно цвета чуть разбавленного сливками кофе и пахнет сладкими цветочками ванили. Автобус все не приходит, ну и пускай, наблюдать за незнакомкой интереснее, чем за дорогой. Инка покосилась на острые, как дротики, и тоненькие, как рыбьи косточки, каблуки: как они только не ломаются, смуглянка маленькая, зато пухленькая, бойкая. Вертится, смотрит по сторонам, расчесала пальцами гриву, пригладила лохмотья волос, что падают на скуластое, пряное лицо, в рюкзачок заглянула, нацепила заколку-цветок, отцепила заколку-цветок, почесала плечо, ремешок на босоножках поправила, сложила ладони лодочкой, сжала коленками, покачивается-греется, тихонько напевает и улыбается чему-то своему. Инка притаилась рядышком, воспользовавшись мимолетным спокойствием соседки, занялась изучением чудного замшевого платьица, коротенького и тесного для такой сдобной фигурки. Тут настало время всхлипнуть по разнокалиберным лупам, охнуть по расхищенным ящичкам, комодам и чемоданам, хорошенько взгрустнуть о давних скитаниях по магазинам центральных улиц мегаполиса. Инка, видимо, вздохнула громче приличного, девушка вздрогнула, жемчужинки-зубки блеснули в миролюбивой улыбке, и надо сказать, оружие это было непобедимое. Инка смутилась и потупилась, но это не помешало ей бросить последний, не лишенный зависти и тоски взгляд на замшевое платье. Она хотела потопить прощальный горький вздох и заняться проводами машин туда-сюда. Но что-то помешало ей воплотить задуманное, Инка запнулась, отбросила всякое приличие и беспорядочно замахала ручонками, подобно всем утопающим, которые спасают сами себя. Тонула Инка в волнах восторга, укрывшего ее с головой, захлебываясь от радости, только и могла промычать нечленораздельное, древнее как мир: «У-у-у-в-а-у-у!»

Смуглянка ничего не понимала, но всем своим видом хотела сказать, что готова радость разделить и восторг поддержать: всплеснула руками, улыбнулась и ожидала, что же будет дальше. Надо сказать, немало волшебного платью и всему облику девушки придает смешная меховая штуковина на шее, что раскачивается при малейшем движении на тоненьком кожаном ремешке. Инка присмотрелась: кусочек волчьего меха, расшитый черно-белыми пуговицами, золотистыми и бирюзовыми бусинами. Сомнений и быть не могло – в долине меж высокогорными грудями незнакомки залегает амулет и этот амулет – детище Инкиных рук, исколотых под рабочим столом в «Атлантисе», маленькое событие одного суетного дня, что покоится в братской могиле бесполезных, никчемных дней. Не этот ли самый амулет Инка однажды сняла со своей худенькой шейки и протянула Уаскаро: «Не подойдет в подарок племяннице?»

Девушка ничего не понимала, от души смеялась за компанию и с интересом следила за Инкой зелеными глазищами ламы. Она была не из робких, с доброй улыбкой рассматривала диковинное существо, тактично не замечала взъерошенные волосы и предметы одежды, подогнанные кое-как в пестрый ансамбль. В один миг тяготы недели собеседований и полуголодные скитания по городу в поисках работы отступили, Инка забыла обо всем на свете, осмелела, вскочила, коснулась смуглого плеча девушки и скрепила догадки уверенным утверждением:

– Ю – Азалия.

Услышанное сбило соседку с толку, она вспыхнула, дернулась, на всякий случай схватила рюкзачок и прижала к себе. В общем, проверку неожиданным выдержала она сносно, а потом молча и недоверчиво слушала Инкины витиеватые объяснения. Она, по-видимому, мало что поняла из щебетания утопающей в восторге Инки, но зато узнала незабываемый рукодельный английский, который если раз слышал по телефону, вовек не забыть. Прилив неловкости начал медленно рассеиваться, Инка убедилась: перед ней Азалия, кто бы мог подумать, вот она, оказывается, какая.

Они обе так разволновались, что не мешало немного пройтись, проветрить горящие, дымящиеся головы, тем более что автобусы дружно вымерли в этих местах. Азалия с готовностью вспорхнула и энергично зацокала рядом. Они быстро петляли по улочкам, срезали углы, крупными и мелкими зигзагами передвижений украшали бульвары и площади. Сначала вблизи Азалии самообнаружение подкачивало: Инка, обезоруженная ласковой улыбкой, запиналась, заплеталась, не успевала собрать горстку нужных слов, покашливала и вспоминала, как в стародавние времена предки советовали: «Нечем заняться, учи языки». Очень нелегко было заплетать слова в косы и расплетать услышанное, но тут в дело пошли вспомогательные телодвижения, жесты и рисуночки мыском на земле. Постепенно Инка освоилась и с осторожностью змеелова, который запускает руку в мешок с добычей, стала хитрыми намеками подталкивать разговор к нужной теме. Она так старалась не ошибиться, так боялась спугнуть откровенность, что неожиданно для себя стала двигаться плавно и медленно, все тело ее струилось мягко и бесшумно, словно пума выбралась на ночную прогулку. Шаг за шагом, улочка за улочкой, как плот из веток тростника, сложилось: Уаскаро исчез десять лет назад, поиски не дали никаких результатов, шептались, что его украли горные духи, потом шептались громче, обвиняли во всем старшего брата, отца Азалии, шушукались, что всему виной – деньги, земли и стада альпак, а некоторые говорили в полный голос, даже кричали, что Уаскаро сбежал куда-то, там ему легко и свободно, и правильно сделал. Азалия слышать не хотела, что Уаскаро – Заклинатель Встреч, она грустно улыбалась и качала головой: это дядя-то Уаскаро – Заклинатель Встреч? Подумать только, и кто только мог такое наболтать. Если действительно, как ты говоришь, что вы познакомились недавно, значит, он просто сбежал от нас. Вроде бы он с детства мечтал жить там, где снег. Азалия грустно пожимала плечами, при этом амулет на ее груди раскачивался, как маятник.

«Уаскаро, Уаскаро, она не верит, что ты Заклинатель, но это пройдет, это поправимо. Но теперь я, кажется, догадываюсь, к кому летел твой задумчивый взгляд».

В шатре-киоске на горстку медных монет они выменяли два дымящихся бумажных стаканчика, присели в тенистом скверике, тянули кофе с корицей, грызли баранки и говорили о разных пустяках, а скамейка, как лодка, вплывала в сумерки. Потом Азалия прищурилась и, совершенно не заботясь об осторожности, безо всяких намеков и ухищрений забросала Инку острыми и прямыми дротиками-вопросами: а что дядя Уаскаро, он тебя не обидел, он тебе нравится, у вас что-то было, почему же он ушел, ты не стала требовать слишком много, ты ему нравилась, что он говорил, что обещал? Осыпанная дождем всех этих дротиков, Инка раскраснелась, запылала, вспотела, смешалась, можно было не отвечать, все ясно изобразилось и прекрасно читалось по румянцу на ее щеках, по краешку стаканчика, который она усиленно теребила, и по двум половинкам пластмассовой ложечки, которую она нечаянно сломала. Азалия хлебнула кофе и чуть улыбнулась глазами на сбивчивые оправдания и на растерянное Инкино молчание. После этого они придвинулись поближе, пошушукались жестами, рисуночками и подмокшим английским и решили вместе найти Уаскаро, живого или мертвого, найти дядю, раз уж он так околдовал кое-кого.

Инке давно не было так хорошо, тепло и приятно, ведь в плодородные земли ее души щедро швыряли маисовые зерна надежды. От этого самообнаружение стало выбираться на солнечные предгорья, вело оно себя как-то непривычно, галопом неслось по новой, нехоженой и доселе неведомой тропе, запыхавшееся, вырывалось из привычных нор и пещер, бескровное, обрело силы и летело под самые облака, к неизвестной вершине. Инкино сердце трубило в гигантские эрке[17] из камыша, дудело в трубы-тыквы, гудело в рожки-кепы и бряцало в сакапы[18]. Инка, затаив дыхание, разглядывала свое отражение в дымящемся зрачке кофе и вслушивалась, что это делается, ждала, что это будет? Было темно и неспокойно в горной стране. Сыпались камни, все дрожало, гудело, ревело, с грохотом падали целые глыбы и утесы крошились, как гнилые, старые зубы. Гора тряслась, рыдала, кричала от боли, потом с грохотом треснула и выпустила в небо огонь. В одно мгновение тяжесть отступила, темень рассеялась, и там, среди вершин и пропастей горной страны, Инка обнаружила странное существо, которое парило, расправив крылья, и золотом перьев рассыпало повсюду драгоценные блики. Странное существо прошептало Инке, что он – Виракоча[19], белый человек, сотворивший себя и других, тот, к кому выходят из лесов дикие звери, из полей, саванн и предгорий робко, с надеждой сходятся смуглые и бледнолицые люди. Больше он ничего не сказал, не посчитал нужным свое появление объяснить. По виду он был горд, щедр, бесстрашен, и сила его была необъятна.

Вот какое существо обнаружила Инка в своей горной стране, стараясь не подавать виду, а как можно спокойнее потягивать кофе с корицей.

А Виракоча не дремал, вырвавшись из мучительной тесноты, он не желал более покоряться, отказывался ютиться в норах и пещерах, а намеревался безраздельно царить и подчинять все своей благородной воле. Не особенно церемонясь, Оперенный Золотом изгонял из горной страны всяких игуан, лам, ястребов и кротов, населявших предгорья, лощины, пропасти, ручьи и скалы. Он выталкивал сонное, ленное самообнаружение из обычных землянок и нор на острие горы, откуда ни сбежать, ни укрыться, где каждый жест, вздох на виду и сразу сложнее жить и дышать. Так чувствовала Инка, а сама потихоньку допивала кофе, и вот донышко стало сухим, а значит, надо отправляться дальше. И тут ночное небо взяло верх над Инкиной усталостью, пересилило желание побродить, выспросить еще и еще про Уаскаро, побороло любопытство разузнать о подружках Заклинателя, о его детстве, одолело небо и желание еще понаблюдать, как Азалия будет говорить о дяде. Все победило ночное небо, ведь было оно крепкое, как настоящий, собранный с плантации кофе, кружилось оно над головой, безграничное и таинственное, моргало лучиками звезд, манило и беспокоило Инку, ведь будет оно и потом, когда все давно рассыплется в прах. Небо всех побеждает, поэтому поспешно вскакивает Инка со скамейки, разминает затекшие ноги: все, пора идти в гости к Звездной Пыли, пора собираться в путь.

Пришло время прощаться, но благородный Виракоча непобедим, он не позволяет оставить девушку одну в чужом городе, не разрешает бросить ее вот так, посреди дороги, вечером, без языка и в коротеньком замшевом платьице, среди выбравшихся на охоту авантюристов, грабителей, хулиганов, разбойничьих шаек и одиноких, озабоченных пиратов Действительно, а не зайти ли нам в гости к одному замечательному человеку и знаменитому на весь интернет астроному? Сегодня он будет подглядывать за планетами, следить, что они там делают, в темноте, это очень важный и ответственный для него шаг, а мы и не собираемся ему мешать, тихонько посидим рядом, может быть, он разрешит и нам побродить по Звездной Реке. Азалия рассеянно согласилась: ну пойдем, поглядим на твои планеты, она скрутила волосы жгутом и потянулась так, что Инка прикусила язык: стоит ли впускать женственную стихию такой силы в квартирку к робкому астроному, выдержит ли необитаемый, нехоженый остров такое потрясение. Не собьет ли ученого с мысли вторжение двух, считай, целого племени женщин, не отвлечет ли такая неожиданность его от работы. Инка припомнила: Звездная Пыль и ей-то скрепя сердце разрешил прийти, взял обещание, что не будет мешать. «Ой, что же я наделала!» – запричитала она. Зачем, не подумав, позвала, любая старая, выжившая из ума черепаха и то умнее меня. Мучается Инка, пираньи сомнений крошат ее внутренности, мурены тоски сочат яд в ее сердце. Но Виракоча не дает извернуться, не позволяет спастись бегством. Азалия уже собирается в дорогу, причесывается и подкрашивает губы помадой с запахом ежевики, с блестками, которые придают ее рассеянной улыбке влажность.

Позвала, так что ж мы сидим, пошли. Инка поникла, тяжелы ее первые шаги с Виракочей, на каждом перекрестке поминает она змеиную мать, взглядом загнанной пумы потрошит встречных, счастливых на вид и спокойных людей, а на Азалию не решается взглянуть, чтобы глазами не выдать беспокойство и тревогу.

Вон уже из-за деревьев выглянул дом астронома. Они шли через парк вековых ив, кленов и лип, а темные крепкие стволы деревьев напоминали лапы слонов и носорогов, пасущихся среди жилищ. Инка вела Азалию, а воробьи, синицы и прочие дворовые пичуги тревожно, жалобно предостерегали из листвы: мол, только безмозглые и неотесанные идолы ведут таких красавиц в гости к астроному, если он тебя хоть немного интересует. «Заткнитесь, не о том вы думаете, ветер у вас в голове, – возмущалась Инка. – Этот астроном мне ближе брата родного, и не могу же я бросить Азалию в незнакомом городе». Уже около подъезда Инка пожала плечами: ерунда какая-то, что они щебечут, что орут, вот увидите, ничего особенного не произойдет.

Ответом на хриплый звонок была тишина, только где-то этажа на три повыше заорали коты, Инка уже вздохнула с облегчением: «Нет дома», но там, в глубине квартирки, послышалось шуршание, затем легонько шлепали, приближались шаги, лязгнул железными челюстями замок, дверь скрипнула, отворилась, и на пороге возник Звездная Пыль. По мягким, вымытым волосам астронома, по новой оправе его очков, по чистой, отглаженной рубашке Инка прочла – ее ждали, она почувствовала смятение, грустную нежность, и птица кецаль в сердце жалобно затянула. Но делать нечего, Инка под руку ввела Азалию с темной лестничной клетки в квартирку. Закрутив на ходу волосы жгутом и тут же разметав гриву за спиной, Азалия, завораживающе цокая подковками, вошла и внимательно, во все глаза, стала разглядывать астронома, как новый, доселе не открытый вид диковинных существ. От ее неожиданного, сияющего появления Звездная Пыль попятился, забыл, что хотел сказать, и потерялся в углу. Он подумал, что сама Венера, звезда с голубыми волосами, снизошла до его скромной квартирки. Инке, побежденной Виракочей, пришлось взвалить на себя хлопоты хозяина: прицепить рюкзак Азалии на вешалку, грозящую обвалом, пригласить всех на кухню и, наблюдая, как сгущается смущение, босиком замыкать шествие.

На кухне дымился кофе, а стол украшали сливы, вареная кукуруза, печенье – и все это выдавало нетерпеливое ожидание астронома. Виракоча парил не сложа руки, а понукал Инку оторваться от табуретки и кружить у плиты, как добрый дух домашнего очага. Она и сама, безо всяких понуканий, старалась разрядить напряжение: разливала кофе, шутила, угощала и украдкой следила, как развиваются события. Робость астронома оказалась заразительной, Азалия растерялась и нерешительно застыла, поглядывая на Звездную Пыль. Потом все трое растягивали кофе во времени. Чашки опустели и снова наполнились, груши и персики, заботливо извлеченные из холодильника, заполнили равнину стола. Когда половина кофейника была такова, Звездная Пыль наконец решился и заглянул в добрые, ласковые глаза Азалии, заметил, что они цвета запыленной летней листвы, а зрачки – расширены от кофе и поблескивают. Вскоре он уже без смущения мог выдержать ее приветливый, изучающий взгляд, и каждый раз они оба дружно над чем-то смеялись, перебрасываясь бумерангами им одним понятных улыбок. Азалия смеялась, Звездная Пыль поднимал глаза, улыбался, смеялся и прятал лицо в ладони. О значении всего этого Инке оставалось только догадываться. Когда беседа только-только шатко намечалась, ей еще удавалось втиснуть словечко-другое. Но вскоре она оказалась в стороне, все высматривала, чем бы еще угодить. Бабочка цвета древесной коры прижимается поближе к стволу, чтобы слиться и остаться незамеченной, а Инка воссоздает на лице беспечное, умиротворенное выражение, чтобы никто не обнаружил ее тревог. Она тянет кофе и теряет время, беспечно растрачивая свой важнейший природный ресурс. Стараясь казаться счастливой, Инка думает о том, что могла бы прийти в гости одна и на месте этого мира был бы другой: они вдвоем тянули бы кофе, болтали о пустяках, и, змеиная мать, кто знает, что бы из этого вышло. Инка чувствует: сегодня состоялось ее первое человеческое жертвоприношение во имя неизвестных божеств, и принесла она в жертву не кого-нибудь, а себя.

Скрывала Инка вздох, воссоздавала на лице мир и покой, по-хозяйски суетясь, угощала болтающую без умолка парочку, пододвигала к ним поближе кукурузу и соль, предлагала печенье и груши. Ей с благодарностью кивали и уносились прочь, в открытое море, оставляя Инку в одиночестве по кругу выедать печенье и с наигранным интересом следить, как покачивается за окном клен. Еще недавно, пару недель назад, она бы и ухом не повела: смело вклинившись в разговор, постаралась бы оседлать ситуацию. Но теперь, когда благородный Виракоча родился и царствует в ее душе, Инка молчит, приглаживает волосы и украдкой наблюдает то странное, что творится с Азалией и Звездной Пылью. Они сидят друг напротив друга, с легкостью объясняются на междуречье английского, французского и испанского языков, а когда слов не хватает, в дело идут жесты и знаки. Оба ошпарены, как люди, встреча которых не случайна. Азалия, кажется, рассказывает про созвездия, что украшают ночи над крышей ее дома в Лиме, а Звездная Пыль, совершенно околдованный, боится пошевелиться и следит за ее губами.

Отчаявшись влить в беседу хотя бы тихое «угу», Инка роется в кармане и нечаянно нащупывает кошелек-камбалу Неожиданная худоба кошелька, его истощенность и невесомость заставляют забыть о мимикрии под счастливого человека. Инка увядает лицом и качает головой. Ее перемена остается незамеченной – обсуждают перуанские блюда, одно из которых, кажется, договорились приготовить вместе на выходных. Инка сидит, как идол с деревянными глазами, потихоньку глотает непроизнесенные слова, слезинки и кусочки груши. Она испытывает непреодолимую жажду припасть к какому-нибудь целебному источнику, приободриться и укрепить свой дух. Но в ручейке памяти нет чистой воды, все перегородил золотой слиток: тот день, когда они с Уаскаро встретились, бредя по колено в Звездной Реке. Инка припоминает, однажды они с Уаскаро тянули мокко во времени, он что-то рассказывал без умолку, сорок с лишним косиц обрамляли его мечтательное лицо, а истории были такие, что любой великий сказитель позавидовал бы.

На ее глазах двое уплывают в лодке, не замечая, что вокруг уже открытое море. «Уаскаро, Уаскаро, кажется, стала я Заклинателем Встреч, как ты и хотел. До этого я жила в гармонии с природой, была веселой и не знала уныния, а теперь я едва сдерживаю слезы и давлю вздохи в груди. Зря я слушала твои советы. Надо было взять тебя за руку и повести загорать на крышу. Сахарная моя голова годится только к столу вождей».

У них уже сложился особый язык, так что со стороны и не понять, о чем они говорят, и щебет их можно принять за одну из четырехсот песен птицы сенсонтль[20], скорей всего это весенняя песнь. Грустно слушать весеннюю песнь, если она обращена не к тебе, печально в одиночестве оставаться на берегу. Инка решает, что пришло время припомнить практику выхода из игры, настал момент поскорей спасаться бегством, как духи, которых выкуривают из жилища перцем[21]. И она тихонько пробирается в коридор, стараясь сохранять на лице мир и покой, – редкие явления современной физиогномики. На рассеянные и внимательные взгляды – блестящий, увлажненный Азалии и отрешенный, далекий Звездной Пыли Инка шепчет, что направляется перекурить и дирижирует трубкой так прилежно, что забитый туда лекарственный сбор осыпает пол кухни.

Вот она уже стоит на лестничной клетке, у окошка, чмокает трубкой, выпускает дым лекарственных растений в черные дебри небес. Инка застыла, замерла, держит трубку недалеко от лица, а сама всматривается в небо: что бы могла значить такая пиктограмма? И тут ученые – историки, этнографы, археологи, перекрикивая друг друга, начнут объяснять, что такая пиктограмма означает «попытки души сумбурной, Инкиной, постичь величие и бесконечность небес, уловить шуршание звезд, которые и сию секунду куда-то плывут по пустоте».

Нет, ученые – историки, этнографы и археологи ошиблись, пиктограмма, изображающая Инку с трубкой в руке, только внешне может расшифровываться подобным образом. На самом деле Инка прислушивается, не зовут ли ее друзья, не обеспокоились ли они, заметив, как много тепла уходит с ее отсутствием. Обида рвет когтями ее сердце. Шорохи на лестнице случайные: где-то лязгнул замок, лифт пыхнул и остановился на пару этажей ниже. И опять тишина тянется, как нитка из шелковичного червя. Убедившись, что ее отсутствием не тяготятся, и еще раз убедившись, что ее отсутствием не тяготятся, Инка стала медленно спускаться вниз, все прислушиваясь, не зовут ли ее. Так, не спеша, в полной тишине, добрела Инка до первого этажа и вышла в пахнущую черемухой свежесть вечера. Там, на улице, она высыпала остатки монет на ладонь, выменяла все до одной на пакетик орехов и засоряла окружающую среду шелухой, продвигаясь по улицам к дому. Бредя по набережной, она выловила из кармана опустевший кошелек-камбалу и выпустила слабую маленькую рыбку в Яузу. Кстати, с тех самых пор в этой реке никаких других рыб не водится, да и камбалы прячутся в ил дна, попробуй вылови их. Город напялил вечерний балахон, нацепил амулеты огней и вывесок, и на фоне этого блеска и роскоши образ Инки, нищего туземца, здорово контрастировал с величественной картиной богатейших земель мегаполиса, с шумом и ароматами улочек, с пестрым оперением казино, со стекляшками и бусами витрин. Несмотря на то что усталость сделала ноги словно высеченными из камня, а в ладони ветер-карлик приносил пыль шоссе, Инка возвращалась к домашнему очагу как гордый вождь дружного племени, про себя обзывая прохожих индигоносами[22]. Виракоча наконец притомился и затих, норовя отряхнуть оперение от каждого нового изречения, но родину не выбирают, и он парил в Инкиной душе, осуждающе шипя на грубости, а она коротко отрезала: «Объявился без спросу, не ной».

Рассвет застал Инку врасплох, она стояла недалеко от дома и, запрокинув голову, из-под козырька ладони расшифровывала письмена, которые ласточки выстригали в небе. Они повествовали о погоде, жаловались на холодное лето, ворчали, что в этой местности слишком мало деревьев, а об Инкиных бедах – молчок, ни звука, ни намека.

Проигнорированная ласточками, Инка сжала губы, сдвинула брови, скрестила руки на груди, правую над левой, и решительно направилась в сторону дома. На ходу она не высказывалась и не раздумывала, а была быстрее смерча. Даже Виракоча понятия не имел, что у нее на уме, и от неизвестности тревожно сверкал оперением. Ворвавшись в дом, Инка металась как слепой, одинокий дух: спрятала в носок кухонный топорик-томагавк, за марлевую сетку лифчика прибрала монетку в пятьдесят центов, в горло влила скисший брусничный морс, ныне отличное пиво. Легкий удар браги по мозгам придал ее действиям больше смекалки – без помощи табурета она вытянула с антресоли чемодан, клацнула клыками замков, откинула крышку, безразлично и придирчиво осмотрела амулеты, наплетенные на борту затонувшего «Атлантиса» и оскверненные лапами грабителей, шакальих детей. Вздохнув, она закрыла крышку и с чемоданом в руке, деловитым шагом, на ходу влив внутрь еще немного брусничного пива и захватив под мышку тыквенную бутыль, сунула ноги в старенькие мокасины и вырвалась вон из дома. Шагами, сотрясающими землю, Инка быстро продвигалась в известном лишь ей одной направлении. По дороге она не высказывалась, а только чувствовала: холодят грудь пятьдесят центов, остужает щиколотку лезвие кухонного ножа-томагавка, мерзнет в душе недовольный Виракоча, не зная, к чему приложить свою вселенскую благотворительность. Замеряя шагами улицу с серьезностью собирателя земель и завоевателя соседних племен, Инка, ни жестом, ни мыслью не выдавая себя, ворвалась в пирамидальный комплекс того самого крытого рынка, где раньше вдыхала ароматерапию маринованных овощей. Рынок вползает в раннее утро с праздничным оживлением. Торговки выстраивают пирамиды из персиков и помидоров, девочки-помощницы брызгают водой на петрушку и укроп, быстрые руки раскладывают на прилавках окорока, поворачивая лучшей стороной к проходу, по которому носятся какие-то мальчики с ящиками, сиплый голос кричит «придавлю», и на пятки чудом не наезжает телега, груженная коробками с мандаринами и лимонами. Все оживлены и взволнованны, шуршат целлофаном, звенят бутылями, перекусывают зубами бечевки, поблескивая золотыми зубами. Бойкие торговки переговариваются через проход, вытирают землю с ладоней о фартук, добавляют рассол в маринованные огурчики, нагибаются, демонстрируя добротные зады, подбирают раскатившиеся яблоки, поправляют перед боем калькуляторы и весы, упирают руки в широкие, мясистые бока, всем видом указывая, что готовы сражаться за место под солнцем. Сутулой тенью скользнув мимо рядов с фруктами, окороками и медом, задевая чемоданом покупателей и зевак, Инка направляется к незанятому, пустому уголку и успешно захватывает его. Возражений не слышно, раскрасневшиеся торговки, сосредоточенные торговцы крутятся за прилавками, ни до кого им дела нет, вон чудак натирает тряпочкой до блеска сливы. И все же на всякий случай с видом воинственной женщины, дротики которой пропитаны ядом двуглавой жабы[23] Инка опустила чемодан на земляной пол и раскрыла его на всеобщее обозрение. Сама она скромненько разместилась рядом, тщетно старалась забить голод брусничным пивом, оглядывала рынок со вниманием осторожного дозорного, выясняя, много ли недовольных ее появлением. От нее не укрылось, что вон там, через два прохода, две торговки рыбой искоса поглядывают и шушукаются, заметили, чулья-чаки. Сидит Инка, насторожилась, готова она в любую минуту отразить обидчиков, а еще с волнением ждет покупателей, расчесывает прилично отросшие волосы гребнями пальцев и наплетает из них косицы.

Подошел некто, представился как Человек-Краб, полагая, что все и каждый должны знать, кто он такой. По старой привычке опытного классификатора Инка прищурилась и безошибочно определила: принадлежит к мифическим, а еще у него много рук, и в каждой с утра пораньше уже шуршит громадный пакет с покупками. Человек-Краб долго топтался возле чемодана, хотел что-то спросить, не решился, наклонился, повертел один амулет, понюхал другой, спросил, сколько. Инка промолчала, ответил за нее Виракоча, душа душ, чье призвание – благотворительность, ответил он пространно – а сколько не жалко за ручной труд, столько и бросьте в чемодан. Видимо, постеснявшись дать меньше и не пожелав оказаться излишне щедрым, Человек-Краб попятился и был таков.

К полудню Инка выменяла на пирожки два амулета и тут же почувствовала себя на рынке как рыба в воде. Но немного погодя, осмотревшись, она начала догадываться, что амулеты не идут нарасхват, и подходят к ним в основном ложные покупатели, задают кучу глупых вопросов. Переберут, померят, замусолят и уходят ни с чем. Зато как бойко торгуется соседям: эти путешественники с юга выменивают на монетки яркие пластмассовые открывалки, разноцветные губки, прищепки, отвертки и брелоки. Инка всхлипнула: «Над нами гармоничный небосвод, а под ним – запутанный клубок противоречий. Если уж с неба упал, хорошего не жди, а жди, что завоюют, повяжут, пленят, сломают пару костей, набьют голову мишурой и только потом выпустят: плыви, дружок, существуй». Продумав все это, Инка пустила в проход между прилавками длинный плевок, полный отчаяния и, съежившись, перестала высказываться.

Задетый грубостью, проснулся Виракоча и тут же начал творить добро: Инкина бутыль с пивом поплыла по торговым рядам, осушаемая и нахваливаемая сухими губами чужеземцев, Инкина кофточка укрыла голенького чумазого дитенка, что бегал под ногами у покупателей, один из амулетов был добродушно подарен всхлипывающей девочке. Инка выполняла все это покорно, Виракоча полноправно властвовал в ее душе, внося туда свет, свежесть и жертвенность. Инка махнула рукой и складывала из камешков на земляном полу мозаики. Она догадалась, Виракоча – бездомное и бедное существо, каждый, кто обнаружит его в себе, становится бродячим торговцем и воином, вынужденным кочевать с места на место. Она не ошиблась. Все шло довольно неплохо, и вот неожиданно свет померк, нет, это было не затмение солнца и не надвигающаяся гроза – неизвестно откуда возник перед Инкой огромный быкадор-неандерталец, затянутый в доспехи дешевой черной кожи. Он вырос из земляного пола как разъяренный гриб и начал орать: «Отвали отсюда» и «Гони деньгу», но руки в ход не пускал и правильно делал, а то Инка приготовилась в любую минуту выхватить из носка кухонный топор-томагавк и метнуть его в окорок обидчику. Однако обошлось без драки: соседи, отведавшие из Инкиной бутыли, стали тихонько заступаться: мол, оставь девчонку, у нее и так-то дела плохи, продает чепуху, пусть сидит, она не мешает. Когда быкадор удалился, ей намекнули: с тебя еще пива, такого же. Так что благотворительность Виракочи принесла хоть какую-то пользу, правда, пришлось переместиться в дальний угол возле труб.

Вечером чемодан стал легче всего на четыре амулета и тяжелее на сторублевую бумажку, пять монет по два рубля и еще на две чужеземные монеты с дырочкой посередине, с которыми нечего делать, кроме как нанизать на нитку погремушку-сакапу. Пересчитав выручку, Инка печально сверкнула на весь свет оскалом желтых зубов. Восвояси она ушла лишь к полуночи – когда ангар рынка заметали и разгоняли бродяг. От усталости первого рабочего дня в пирамидальном комплексе рынка чемодан казался таким тяжелым, словно был набит сокровищами. К дому она подбиралась уставшая, как потерпевший кораблекрушение, что очнулся на неизвестном и обдуваемом ветрами морском берегу.

Неделю Инка продавала амулеты, с трудом наскребая на лепешки, сливы и вареную кукурузу. Потом пару дней все шло как нельзя лучше, и она, решив шикануть, купила у соседки юбку с большими пестрыми цветами. На рынок она приносила бутыли с пивом, а варево это готовила из забродившей брусники, кукурузных зерен и овощных очистков. Бутыль плавала по рядам, и сухие губы туземцев жадно припадали к горлышку. Заглотнув холодное пиво, они отирали подбородки заношенными рукавами, довольно причмокивали, хвалили, посылали дальше, щурились на солнце, что пробивалось в полумрак рынка через дыры в крыше. Они были хитры, эти туземцы, а в то же время – просты, как дротики прямые. За глоток пива туземцы Инку прикармливали – подгнившим с бочка персиком, кусочком сала на хлебце, дырявым пирожком, вчерашним пирожным и следили, чтобы она угощение съедала, укрепляла свой дух, правда, не всегда во благо желудку. За подаренный амулет ее оберегали от лазутчиков, попрошаек и быкадоров-потрошителей.

Теперь она с утра до вечера маячит на рынке в углу. День под дырявой крышей тянется медленно. Ожидание покупателей дается Инке нелегко, она вздыхает, озирается по сторонам, цедит сквозь зубы всякие недобрые пожелания, теряет силы и, не выдержав, выходит из игры – опускает глаза и плетет амулеты из цветных ниток, нанизывает бусики из сушеных плодов, вяжет ожерелья из кусочков кожи. Как Инка ни старается, заметно: когда делаешь амулет на продажу, он выходит кособокий и скорченный, узелки и бахрома ложатся криво, пуговицы, стеклышки, сушеные плоды выстраиваются вразнобой. Когда же она плетет амулет в подарок, да хоть соседке справа, той, что продает картофель и свеклу, – сразу работать в радость: иголка легко протыкает самую грубую кожу, нитка намертво прикрепляет пуговицы и стекляшки, узор складывается без сбоев, не узор – загляденье, Инка шьет и любуется. Потом она снова возвращается в напряженное ожидание покупателей, нервничает и ревностно следит за каждым проходящим мимо существом, мучение засевает в ее горло морских ежей в желудок швыряет горсть раскаленных камней, а в спину втыкает пропитанный ядом дротик. Она сидит тихонько в своем уголке, на фанерке, кромсает подпорченный, негодный персик, внимательно следит за прохожими, пытаясь понять, почему же их не интересует ее товар, почему они равнодушно проходят мимо, кажется, даже не замечая, что в чемодане. Инка безмолвствует, не высказывается, а сама плывет к озеру отчаяния, туда если попадешь, выбраться и не надейся. Но ни самодовольные лица покупателей, ни пренебрежительные, высокомерные вопросы зевак, которые уйдут ни с чем, ни высказывания сквозь зубы, которыми они осыпают Инку как пеплом, ни пустота в ее карманах, ни тревога за вероятное отсутствие ужина, ни тем более маячащий вон там, в двух проходах, быкадор не способны помешать Инке выискивать маленькие волшебства во всем, на что только падает ее взгляд. И вот она сидит, катает за щекой еще сочную, волокнистую косточку персика и, снова выходя из игры, начинает искать волшебство. Идти никуда не надо, иногда достаточно чуть повернуть голову, и волшебство, как редкая бабочка, мелькнет и снова затеряется в толпе.

Например, соседки: у торговки картофелем большие, крепкие руки всегда в земле, а у той, что через проход продает персики, – ручки маленькие, быстрые и остаются чистенькими почти весь день. Ну если только иногда, уже под вечер въедается в пальцы всякая пыль и сор с порченых фруктов. Торговка картофелем женщина широкая и крикливая, умеет за себя постоять, чуть что, первая заголосит. Торговка персиками – худенькая, тихая и услужливая, любую ссору старается решать улыбкой, поблескивая золотом зубов. У торговки картофелем часто побаливает правый бок, она хмурится и привязывает капустный лист, надеясь, что он вытянет хворь. Торговка персиками, если у нее стреляет в висок или покалывает сердце, катает по больному месту виноградину, говорит, так можно болезнь обмануть. Обе они юркие, как ящерицы, немного мухлюют, обвешивают себе на крем, на пиво, волосы у них черные, как угли, и глаза живые, блестят. И обе они одинаково опешили, онемели, даже толком ничего не поняли. Зато Инка все усекла на лету, в ту же секунду по зову древнего, как голые камни, инстинкта, сорвалась она с места, быстрее молнии понеслась по проходу, стараясь бережно расчищать себе дорогу, ну если только парочку широких дам пришлось отпихнуть к прилавкам. Неслась Инка быстро, как оскорбленный и разгневанный ягуар, неумолимо приближалась она к цели, словно голод и природный инстинкт охоты делали прыжки ее мягкими и пружинистыми. Тело ее стало легким и слитым, на лице несла она встревоженное и воинственное выражение, которое придавало немало величия облику ее. Вон, среди расступающихся, обеспокоенных зевак и взволнованных покупателей мелькает, вьется, петляет серый крысиный затылок. К нему рвется разъяренная Инка, огибая, расталкивая препятствия из медлительных и непонятливых тел. Вот уже выбрасывает она руку вперед, хватает крысу за воротник, да так, что трещит ткань, трясет Инка воришку, да так, что хрустят его позвонки. Но тут слезы выступают и на ее глазах: жжет укушенная рука, саднит разбитая скула, а на кофточке что это за вишневые зигзаги, уж не пролилась ли опять Инкина кровь? Крыса упирается, рассыпает тумаки и зуботычины, шипит проклятия, рвет в клочья Инкину кофточку, выкручивает руки, царапается и вырывается так, что нет возможности выхватить кухонный топор-томагавк, нечем защититься. Но подтягивается подмога, кажется, стало доходить до зевак, что какая-то неприятность стряслась, они подошли, остановились и замерли. Но почему же они стоят столбами, почему никак не решаются помочь? Неужели они все, как один, из племени трусливых истуканов-недоумков Или люди эти боятся вмешательством нарушить кровавые ритуалы рынка, рассердить и оскорбить его владык. Крыса бьется, но слабеет, истерзанный, швыряет Инке украденную сетку с киви, десяток твердых волосатых кулачков что есть силы бьют ее в лицо. Юркий, злобно поблескивая глазенками, крыса теряется в толпе, ускользает мимо безучастных, торопливых людей, озабоченных лишь содержимым своих шуршащих пакетов и скрипящих от тяжести авосек. Но справедливость восстановлена, крыса получил по заслугам, он, хромая, вырывается вон с рынка и не скоро теперь сюда придет. Еле волоча ноги, возвращается Инка на место, отирает рукавом кровь из носа, она игнорирует участливые расспросы зевак и торжественно вручает онемевшей торговке ее киви. Только один фрукт в сетке помялся, остальные как новые, молодые и крепкие киви, готовы побороться с любыми холеными плодами из нераспечатанных еще ящиков. Ликуют торговки, поют Инке песнь благодарности, несут щедрые дары победительнице: два персика, свеклу, виноград и пакетик фасоли. Ликует Виракоча, и оперение его блестит ярче, чем золотые зубы торговок. Инка скромненько сидит в уголке, с тревогой ощупывает свое израненное тело, проверяет, целы ли ребра, не треснула ли скула, видит ли правый глаз. Но нельзя сказать, что Инка уж совсем равнодушна к своей победе, честно говоря, она тоже ликует, но не подает вида. Пусть царапины жгут и ушибы саднят, укушенные места ноют, а тело объято болью, сегодня ее день, соседка, та, что торгует картофелем, тряпочкой вытирает кровь с ее плеча, а продавец колбас великодушно протягивает сверток, упоительно пахнущий свежей розовой бужениной.

Приглядевшись к туземцам, Инка начала понемногу их различать. Люди Первого Века работают на рынке недавно, они блуждают по земле, ведя кочевой образ жизни. Люди Второго Века торгуют уже год, они живут оседлыми поселениями, ютясь в грубых жилищах. Люди Третьего Века размножились подобно морскому песку, они умеют ткать и возводить строения, имеют обычаи вступать в брак и проживают сообща в гармонии, копя деньги на комнатку в коммуналке. Люди Четвертого Века уже купили в Москве жилье, поэтому они свирепо конфликтуют со всеми, разрушают мосты и обижают безропотных соседей. Представитель Пятого Века – Инка, белый человек, выброшена на берег с затонувшего корабля и старается привыкнуть к новой жизни.

Дома Инка усидеть не могла – этажом выше и ниже выли псы, а соседка Инквизиция при встрече выпытывала, куда устроилась, да как дела с работой. Не желая выдавать свое новое пристанище, чтобы не сглазить торговлю и не спугнуть покупателей, Инка врала. Она забывала, что врала в прошлый раз, и поэтому врала каждый раз новое: то работает в офисе, то трудится в магазинчике для животных, то вкалывает в турфирме, то пашет в парикмахерской, поэтому соседка Инквизиция недоверчиво разглядывала ее, щуря маленькие глазки.

Неделю спустя ее хватились: позвонил Звездная Пыль, сдержанно поинтересовался, как дела, упрекнул, что смылась не попрощавшись. «Кстати, – сбивчиво добавил он, – Азалия задержалась в Москве и теперь поживет у меня». Подглядывать за звездами втроем Инка отказалась – троим тесно у телескопа. Сводки новостей о Вселенной прослушала она с наигранным равнодушием, хотя и ловила каждое слово как глоток чистой воды в засуху: какая-то, говорит, комета объявилась и движется прямехонько к Солнцу, заденет ли Землю или нет, пока неясно. Она не стала стращать астронома, что кометы – вестники смерти властителей или гонений на целые племена. О себе она тоже умолчала – зачем пугать домашнего астронома картинами дикой жизни рынка. После разговора Инку как подменили, надо было спешить на работу, чемодан в руку и вперед, а она заупрямилась, уселась с ногами на диван и захныкала. После сведений о Вселенной на рынок идти стало стыдно, как будто эта самая жалкая комета несется и хохочет во все горло над Инкиной участью, как будто Азалия и Звездная Пыль наблюдают за ней в телескоп и сдержанно покачивают головой.

«Уаскаро, Уаскаро, страшно подумать, что бы сказал ты, увидев меня сейчас. В цветастой юбке, заткнутой за пояс, с бутылью пива под мышкой я иду работать на рынок, и мои движения резки и порывисты. Да ты бы и не узнал меня, Уаскаро, Солнце моей жизни, самая близкая моя звезда…»

Медленно брела Инка на рынок в тот день, чемодан словно почувствовал бури, что разразилась у нее внутри, он стал неподъемным и непослушным, брыкался, вертелся, задевал за столбы, цеплялся за сумочки, толкал прохожих. За его буйство Инку наказывали пинками и недобрыми пожеланиями, от этого она шла еще медленнее, опустила голову и рассматривала асфальт. Волшебство оказалось и здесь: она углядела и тут же подобрала бусину и болтик, пригодятся для какого-нибудь амулета, все пойдет в дело. Чуть приободренная находкой, поглядела она на небо, что за комета еще вздумала угрожать Инке, или мало у нее других неприятностей? В тот день небо было прозрачное и не предвещало беды, только над пирамидой рынка кружила какая-то птица. Инка остановилась, прищурилась и приложила руку козырьком ко лбу. От волнения она забыла, что надо наскрести горстку мелочи на обед и что какая-то комета несется к Земле, как огромный камень из пращи, упустила она из виду и то, что давненько не платила за газ, свет и телефон, утеряла из памяти, что сегодня – ее очередь мести проход, и о многом другом она совершенно позабыла, даже вдохнуть толком не смогла, стояла и, затаив дыхание, глядела на небо, где, раскинув крылья в объятии, медленно и плавно кружил ястреб. В миг потеряла Инка покой, хочется ей куда-то нестись, кричать «киу» и размахивать руками, но она не шевелится и молчит, как же побежишь, когда чемодан такой тяжелый, словно набит сокровищами, не бросать же его на дороге. Ястреб кружит в небе легко и свободно, от этого рев всех океанов сложился в стон Инкиной груди, и волны всех морей слились в один вал в ее душе. Но некогда стоять, нужно поторапливаться, а то место займут или, чего доброго, вообще не пустят торговать, скажут, знать не знаем, прикрикнут, чтобы убиралась. Надо идти, а как уйдешь, не разузнав, тот ли это ястреб, может быть, он прилетел к ней и пишет послание по голубому льну неба. Сердце Инки разрывается, мертвеет от тоски, стервятники слетелись и треплют еще живое, сочащееся кровью сердце, когда она, сгорбившись, раскрывает чемодан и устраивается в своем уголке, на фанерке, а сама все думает-гадает, улетел ли ястреб или все кружит над крышей. Как зашла Инка на рынок без песни, так ей и торгуется не с той ноги, покупатели обходят ее стороной, даже не смотрят, и быкадор опять нагрянул, требовал денег, угрожал, что отнимет все, если Инка не будет платить за место, зачерпнул горсть амулетов и унес. Вечером небо было черное, как кофейная гуща, и не разобрать, кто там есть, кроме Мамы Кильи, которая повернулась в профиль, словно обиделась. Ничего Инка так и не узнала, от этого ветры всех морей ворвались и трепали ее в разные стороны, как розу ветров, розу ураганов. На следующий день пришлось покинуть уже родной, обжитой уголок возле труб, пришлось перебраться на второй этаж рынка, на незнакомое место. Теперь она тихонько сидела между лавкой дешевых джинсов и небольшим перевозным лотком с овощерезками. Чужеземцы-продавцы были здесь сытые и юркие, хмурые и неразговорчивые, а пиво Инкино им по вкусу не пришлось, поэтому работалось неуютно и тревожно. Прошла неделя, быкадоры не приходили, но никаких припасов Инка не накопила, все проела-пропила и устала, как загнанный зверь, истыканный копьями, израненный томагавками.

И вот наступило утро, когда Инка изо всех сил впилась ноготками в подлокотник дивана и закричала: «Не пойду на рынок, катись все к змеиной матери». Виракоча ее смятение игнорировал и безжалостно тянул к выходу, в толкотню и духоту рыночного ангара, он отрывал Инкины ручонки от мебели, за которые она пыталась ухватиться, и волочил ее, как усталого обессиленного зверя к двери, толкал в спину пинками вон из квартиры. Он опять жертвовал ею ради людей, ради этих пугливых и нерешительных существ, которые боятся злых духов и мыслей друг друга, и поэтому им нужны обереги и амулеты, чтобы жизнь стала комфортнее, а жить – увереннее. Инка огрызалась и грубила, она не хотела ни вредить людям, ни помогать им, а хотела одного – свернувшись мумией-зародышем на диване, продремать денек-другой и проснуться, забыв прошлое. Но Виракоча совершенно игнорировал ее желания и тащил за шиворот в ангар рынка.

Очутившись опять в жужжащей духоте, она почувствовала, как руки становятся липкими, а на лбу вызревает урожай пота. Расстроенная, ногой откинула крышку чемодана, съехала по стене, спрятала лицо в гнездышке ладоней и всплакнула. Так она и сидела, сжавшись всем телом в кулак, когда услышала голос. Она не двигалась, а голос, тактичный и бархатный, как тропический цветок, не замолкал, из чего она догадалась, что обращаются к ней. Тогда нехотя заплаканное личико покинуло свое убежище, а фигурка распрямилась и оказалась пред Человеком-Крабом. Он тихо, вкрадчиво, в четвертый раз спрашивал одно и то же, тыча пальцем в разинутую пасть чемодана:

– Твоя работа?

– Угу, – промычала Инка первобытное согласие.

– И давно плетешь?

– Угу, – ей уже стали надоедать расспросы.

– И все это для тебя – всерьез или так, баловство на булавки?

– Угу, серьезно, – еще вопрос, и она снова сожмется в кулак-зародыш, будет дремать у стены, пока не онемеют ноги.

Человек-Краб одет, словно охотится на ягуаров – брюки с множеством карманов, бежевая ковбойка и охотничья сума через плечо. Вопросами он не докучал, а тихо пояснил:

– Я собираюсь открыть небольшую лавку изысканных, дорогих украшений: амулетов, ожерелий, всяких красивых вещиц для дома. Мне нужен администратор, толковый человек, который бы тонко чувствовал дело, любил и понимал, чтобы не объяснять на пальцах. Понимаешь? У тебя, по всей видимости, опыт есть, потому что амулеты твои – потрясающие. Ты согласна поработать?

Можно было не спрашивать. Без лишних раздумий, что, как пчелы жалят и отравляют ядом подозрений, Инка решилась, стремительно захлопнула чемодан и двинулась туда, куда звал ее Человек-Краб. По дороге она пела Виракоче благодарственный гимн: «Спасибо тебе, Оперенный, за то, что вытащил меня сегодня из дома. И что бы я делала без тебя, не знаю».

День осеннего равноденствия совпал с судом над верхушкой и низами «Атлантиса». Вся команда, проигравшая морской бой, кое-как разместилась на трех скамьях подсудимых, которые оказались жестки для исхудавших за предварительное заключение коллективных ягодиц. Несчастные на вид и поникшие менеджеры, посеревшая как от долгой морской болезни бухгалтерша, девочка-курьер с флюсом, секретарша, беременная от кого-то, – оставляли своим видом желать лучшего и, как подгнившие тыквенные корки, ни на что не годились. Один Писсаридзе взъерошенным грифом выделялся на фоне ссутуленных спин гордой, но изможденной фигурой. Он старался держаться невозмутимо, как в лучшие времена, выпячивал пузо, да не тут-то было: пузо исчезло, как украденная дыня. Зато собравшиеся в маленьком, не больше кают-компании, зале суда отличались румянцем, особенно судьи, чья белая кожа добротно обтягивала жиры, припасенные не на один сезон холодов и невзгод. Были судьи невозмутимы, вид имели как сытые хищники – ленивый и спокойный. Жизнь их сегодня не решалась, всего лишь тянулась, как шелковая нить из червя, рутина рабочих обязанностей. Ничего нового от заседания они не ждали: выступят свидетели, зачитают приговор, и по домам.

Однако посреди слушания дела произошло из ряда вон выходящее: дверки кают-компании распахнулись, и в зал, где люди, созерцая торжество закона, затаили дыхание, как кролики перед змеей, вплыла, с достоинством неся свое тело, девушка или женщина, а может, просто существо. Была она с прической из сорока с лишним косиц, походку имела уверенную, как тот, кто привык странствовать в одиночку. Пальто на ней было бежевое, а ее лицо удивляло царственным хладнокровием, миром и покоем, что присущи далеко не всем лицам на Земле. Она источала пряные ароматы, видно, косицы были пропитаны благовониями, а еще казалось, от женщины этой идет дым. Вплыла она как военный фрегат, гордо расправив плечи, и ее груди были похожи на паруса, раздутые ветром. С торжествующим видом, пользуясь всеобщим замешательством, заняла она место за конторкой свидетеля, на жужжание зрителей, на строгие замечания судей лишь подняла руку, ловя тишину ладонью или демонстрируя, что на каждом из пальцев у нее – по увесистому золотому кольцу ручной работы. Никто не признал Инку в этом загадочном пришельце. Она же, завладев конторкой свидетеля, сумела перекричать и недовольное шипение зрителей, и громогласные замечания судей, и удары разъяренного молоточка. Инка раскрыла рот, и полилась песня необыкновенно стройная. Было это сказание об «Атлантисе», о славном корабле, о его безоблачных буднях, о дальних странах, куда «Атлантис» доставлял многие толпы соотечественников. Пела Инка о мирной команде, не забыла она упомянуть о нравах и обычаях, царивших на корабле, припомнила, что хозяин, бывало, открывал новые звезды у отелей, соблазнял секретаршу-другую, но никогда не порочил честное имя турфирмы, и ни одна тень не упала на незапятнанный и праведный курс ее.

Так пела Инка, и надо сказать, получалось у нее неплохо. Об одном она забыла: когда содержимое песни идет вразрез с мнением слушателей, они хлопают глазами, отказываются понимать и делают вид, что лопочешь ты на древнем наречии кечуа[24], которое знать не знают, ведать не ведают в этих краях. Запыхавшись от пламенных песнопений, Инка потеряла надежду быть понятой, но это не могло нарушить ее крепкое самообнаружение, не могло поранить ее нерушимое спокойствие. Возмущенная, рассерженная, вихрем уносилась она из зала суда, оставляя за спиной, увы, тот же приговор, какой изначально и наметили. От былой Инки не осталось следа, сотрудники «Атлантиса» так и не узнали, что это за чудо в перьях явилось их защищать, но, растроганные участием, они рыдали, глядя ей вослед. Дочки Писсаридзе тоже плакали навзрыд, им было о чем причитать, ведь «Гуччи» становился теперь для них недоступнее Эльдорадо и запредельнее Титикаки.

В Инкиных глазах завелся огонек, на ее шейке сияет золотая пластинка, искрят золотые кольца и перстни на ее тонких пальцах, волосы, заплетенные во множество косиц, блестят на солнце и в тени, днем и ночью источают ароматы благовоний. Ее плавные движения стремительны, шаги – мягкие, но твердые, ее кожа растеряла серые тени, стала гладкая и белая, как отполированный ветром известняк. Теперь Инка – администратор в лавке диковинных вещиц. Большую часть дня она проводит в зале. В синем платье прижимается Инка к синей стене, как бабочка становится незаметной для посторонних глаз. Застыв у стены, идолом зоркой, проницательной женщины наблюдает она за происходящим в лавке, и камера для отлова воришек не нужна, за все время украли, кажется, только браслетик на ногу.

Внимательно следит Инка и за продавцами: со старанием подбирают они амулет покупателю или так, впаривают первое попавшееся, лишь бы поскорее продать. Затаив дыхание, она недоверчиво высматривает, не привирают ли цен ее юркие подчиненные, не обсчитывают ли, не обделяют ли сдачей мечтательных, беззащитных существ. Инка администратор суровый, если заметит что-нибудь подозрительное, как бог дождя хмурится на пугливую стайку продавцов, гремит, шумит, безжалостно выпалывает оплошности, как сорняки.

Убедившись, что никто не грубит и не самоуправствует, Инка выходит из игры в администратора и предается изучению посетителей. От нее не укрылось, что чаще других забредают в лавку существа, имеющие особую связь с дождем а также мифические и глухие Зеваки, напевающие себе под нос, долго и подозрительно бродят по залу, а неподдающиеся пониманию особы чаще всего покупают неприметные деревянные коробочки и сушеные растения.

Если прилежно занимаешься изучением гостей лавки, нетрудно отличать верных посетителей от случайно заглянувших зевак. Инка пошла и дальше, она безошибочно угадывает, кто уйдет с пустыми руками, кто бездумно купит браслетик из ракушек, а кто просияет молнией радости и тут же купит предмет мечтаний, не оглядываясь на ценник.

Незаметная для посторонних глаз, Инка замирает и нюхает день посетителей, теперь она знает: каждый человек окутан собственным запахом, как огонь – дымом. Аромат людской следует нюхать не носом, а сердцем, тогда становится ясно: у иных запах сильный, стойкий, но приветливый, а у других слабый, зато прекрасно отпугивает соплеменников, чужеземцев, зверей и птиц, всех без разбора обращает в бегство, как фумигатор – москитов. От некоторых людей попахивает тревогой, у других кожа испускает аромат лени и водорослей, а находятся и такие, от кого тянет хрустом и усталостью.

Частенько духовные упражнения прерывают, кто-нибудь кружит по лавке, мозолит глаза, заглядывает в калабасы, нюхает свечи, пробует на зуб кольца, хватает браслеты, примеряет ожерелья, взвешивает на руке глиняные горшки. Снуют по лавке эти случайно заблудшие, подозрительные существа у них запах едкий, навязчивый, кислый, как бессонная ночь, и тревожный. Хочешь не хочешь, надо накидывать шкуру строгого администратора, существа с железными нервами, которому палец в рот не клади и слово в глаза не шипи.

Лавка маленькая, но ни дня здесь не обходится без происшествий. Вчера к Инке подскочил великан в косухе, ткнул локтем в бок и затрубил что-то в самое ухо. Своим неожиданным нападением он здорово напугал Инку, она задрожала как лист на ветру, не сразу сообразив, что от нее хотят. Оглушенная, она собиралась поразить обидчика возмущенным рыком, обезоружить его замечанием, но вовремя заметила на большом пальце великана два серебряных перстня ручной работы. Оказалось, иной с пушистым хвостом и широкими скулами искал метро и забрел в лавку. Сам не зная, зачем пришел, долго кружил он по залу, пригибаясь, чтобы не задеть потолок, потом, заметив Инку, двинулся к ней:

– Офигел выбирать, какой перстень круче, помоги.

Пахло от него сеном. Сообразив, что от нее хотят, Инка осмотрела сначала один перстень, потом другой, заглянула глубоко в глаза беспомощному великану, привела его в смятение, обезвредила и тогда веско, но мягко высказалась:

– Среди этих перстней один – твой, а другой – чужой, дальше решай сам, – и ее совет попал прямо в цель. Ободренный великан побежал к кассе расплачиваться, махая Инке в знак благодарности рукой, что на вид была не меньше лодки из пальмовых листьев.

Целый день теперь проводит Инка в оазисе, среди браслетов, амулетов, бус и колец, когда надоедает стоять истуканом, она хлопочет, поправляет на полочках бруски мыла и тяжелые восковые свечи, стирает пыль с глиняных горшков и каменных ваз, пересчитывает пакетики с благовониями и специями. Целый день проводит Инка среди браслетов и бус, а под вечер сервизы для кофе, чая и мате, статуэтки из дерева, кости и серебра, циновки, тыквенные бутыли и прочие мелочи, бессмысленные на вид, но пригодные для поддержания маленьких личных чудес, кружатся у нее перед глазами в медленном, усыпляющем танце.

Когда силы покидают Инку, взгляд ее угасает как у сытой и разморенной солнцем змеи. Тогда она прячется в укрытии, в четырех стенах маленького кабинета. Здесь, в своей крепости-вилькабамбе[25], в магическом кругу мягкого ковра из ламы, она сидит лицом к окну, развернув ладони к Солнцу Виракоча ее души торжественно пьет тепло лучей, от проспектов доносится приглушенный шум, напоминающий шептание волн, и ни одному из демонов мегаполиса не под силу пробиться сюда и потревожить Инкин покой. Здесь, в своей крепости, Инка задумчиво плетет амулеты, которые и продаются лучше всех остальных, она учится разговаривать с духами амулетов хочет выведать, что они оберегают и как, но духи отмалчиваются или хамят. Инка недовольна, она чувствует: не обойтись без опытного настройщика, который бы укротил духов, вдохнул в амулет силы и укрепил против любых невзгод. Раздумывая, царственно бродит она по кабинету-крепости, при этом длинная юбка колышется и шелестит, ноги в мокасинах ступают мягко и твердо, руки не висят, как лианы, а величаво подпирают бока. Но и кроме укрепления амулетов, есть о чем призадуматься Инке, есть о чем поболеть ее сердцу. Вот снова останавливается она посреди кабинета-крепости, маска спокойствия стекает с ее лица, жалобно привязывает Инка взгляд к Солнцу, и кецаль в ее груди щебечет пронзительно и печально. «Уаскаро, Уаскаро, ты меня, наверное, уже не помнишь, и я задыхаюсь в море забвения, ползаю по каменистому дну, среди водорослей, губок и мурен».

Чтобы торговля шла удачнее, Инка молит Солнце о хорошей погоде и небо – о попутном ветре. Закрывшись в вилькабамбе, она застывает, оборотив лицо к маленькому оконцу под потолком. Солнце пробивается и подмигивает ей длинными ресницами лучей, ручное, лижет ей лоб, наносит на щеки стойкий северный загар. В такие минуты даже хозяина, Человека-Краба, к Инке не допускают – продавцы, верные как прирученные койоты, даже ему преграждают дорогу и говорят: «Администратор занята, подождите, она вас вызовет, когда освободится». Никто не может проникнуть в крепость-кабинет, прервав Инкину молитву. И торговля кое-как продвигается.

Человек-Краб не нарушает Инкины традиции, не лезет внутрь ритуальных барабанов, не заглядывает в сакральные пещеры, предоставив полную свободу работать с той руки, с какой удобнее. На доходы он не жалуется, даже задумал открыть смежное с лавкой кафе. В присутствии Инки, как в присутствии любого идола-хранителя Человек-Краб теряет дыхание, слова его разлетаются как испуганные галки, кажется, что он пугливее мокрицы и скользкий, как мидия.

Однажды он обмолвился, что где-то в городе живет Огнеопасный человек, который, как говорят, любые невзрачные бусики превращает в орудие удачи, а непокорных духов укрощает как дрессировщик – ядовитых змей. Тихие речи хозяина Инка слушала внимательно, лицо ее не выдавало волнения, и нельзя было предположить, глядя на царственное спокойствие ее черт, что сердце ее трубит в большие тростниковые дудки. И вот, внимательно вглядываясь в лицо хозяина, задает ему Инка вопрос, меткий, как камень, пущенный из пращи: говори, откуда тебе известно про Огнеопасного человека.

– Откуда, откуда, – растерянно разводит руками и пятится от нее Человек-Краб, – легенды об Огнеопасном человеке как стая перелетных птиц мечутся по всей земле. Пролетели они как-то и над моим домом, прокричали, что упрятан Огнеопасный человек среди горного массива небоскребов и хрущоб, что надежно затерян он в городе, как дротик в зарослях, искать его бесполезно. Вот и все, что я знаю.

Прищурившись, смотрит на него Инка, пытается прочитать по его лицу, много ли он скрыл, почему недосказал. Но Человек-Краб пятится от нее, выскальзывает из кабинета-крепости, оставляет Инке на сердце тревогу. Грустная песня кецали звучит в ее душе: вот опять повстречался на пути Огнеопасный человек, надо разузнать, кто же он такой, и найти его.

Когда торговля замирает, Инка беспокоится, слоняется по лавке, взъерошенная как сова, поправляет бусы и амулеты, перевешивает браслеты и ожерелья, словно от того, на какой стене они пылятся, зависит, оживет ли торговля или будет дремать черепахой в летаргическом сне. Продавцы всегда чувствуют Инкины страдания, стараются успокоить, что амулеты лучше пойдут летом, статуэтки и свечи разойдутся под Новый год, а каменные вазы и горшки все, как один, сметут к восьмому марта. Но Инка отмахивается, просит не рассказывать сказки морских свинок, шипит, что надо отрывать зады от стульев. Она мечется от кассы к витрине и срывает зло на чужих покупателях, чьи спины вплывают в галантерейную и ювелирную лавки, при этом ее юбка, обшитая сверчками, шуршит, а Виракоча без дела парит над штормом ее души.

Однажды, когда торговля совсем остановилась, Инка принесла себя в жертву – проткнула язык и ухо в трех местах. После этого она потеряла способность щебетать как птичка – золотой дротик, пробив раз и навсегда ее язык, сделал его медлительным и мудрым. Никогда теперь с языка не срывалось словцо, которое прежде не было бы прокручено в голове в виде змеи, жующей собственный хвост.

По вечерам продавцы не спешат расходиться, пугливая стайка влетает в кабинет-крепость, здесь все вмиг теряют былую скованность, шумно, оживленно чирикают, тыквенная бутыль плывет по кругу, булькает брусничное пиво и летят дротики в большущую, украшенную перьями и лентами мишень И сама администратор, Инка, шуршит юбкой, выгибается так, что швы на боках трещат, швыряет дротики в самый центр круга, туда, где все сходится и откуда все исходит. И редко попадает мимо цели. Но вот в соседних лавках гаснет свет, улица за окнами тонет, как кусок сахара в чашке густой ночи, волны освобожденных от офисов и контор спадают, настает время возвращаться домой. Если за день торговля ползла разморенной на солнце рептилией, то Инка бредет в свой бедлам-вигвам как рыбак с рваными, пустыми сетями. Если же полки опустели, а крючки и вешалки остались к вечеру без дела, то Инка, торжествуя, несется восвояси, и все празднично блестит вокруг нее, и все кипит в ее руках.

Дома Инку ждала прохлада голых стен, голос-шаман молчал в новой радиоле, подаренной Инке Человеком-Крабом за самопожертвование в работе, за старание и преданность делу. Дома в холодильнике сбраживались плоды, пригодные для еды. Дома волны добрых желаний начинали накатывать на сердце Инки морским прибоем – Виракоча просыпался и требовал от сердца благих дел, от ног – великих походов, а от рук – новых творений. Вот и получалось, что вместо сна Инка помогала соседке Инквизиции искать мужа в ближайших подворотнях, где он почти всегда обнаруживался, и каждый раз – с новой знакомой. На другой день те же прибои несли Инку в гнездышко Азалии и Звездной Пыли – кто же им поможет белить потолок, кто сварит им ароматный кофе, не забыв добавить сахар и лимон, кто угостит их орехами и персиками? Вечером, пока парочка на понятном только им двоим языке, жестикулируя, обсуждает, какой кафель лучше купить на кухню, Инка, сдувшись для подвигов, превращается в усталое, медлительное существо. Но сил ей все же хватает, чтобы добрести до подоконника, где она припадет усталым глазом к цифровому телескопу и глаз начнет блестеть по направлению к темноте небес. Инка тонет все глубже в кофейной тьме, уносится туда, где парят светлячки звезд, она уверена: у всех зверей и птиц, которые водятся на земле, есть подобие на небесах, поэтому для каждого зверя и птицы она подыскивает звезду и так увлекается, что от телескопа ее не оторвать.

Иногда случается, что целый день Инка вихрем носится по городу, и ее синяя юбка волнуется как море в ночную бурю. С открытым лбом и строгим взором мечется Инка, только что мелькнула в центре и вот уже бежит по окраине, болтливый ветер и тот отчаялся ее догнать. Не зная усталости, Инка навещает мастеров, тех, кто болен, кто не имеет ног или так слаб, что путешествие через мегаполис не осилит. Она раздает заказы, напоминает о сроках, торгуется, подбирает товар, а попадающимся на пути аборигенам и чужеземцам советует: есть одна лавка амулетов, и туда стоит заглянуть. Теперь Инка знает многие пешие тропы и умеет выбираться из любой хрущобы. Связать ей руки не может даже время, Инка быстро бегает, старается всюду успеть, да еще длинная юбка, обшитая сверчками, отлично заметает следы, так что и судьба, старая пума с гнилыми клыками, сбилась и не может ее настичь.

Во время кочеваний по городу Инка настороже, не дремлет, не дичится, а взглядом опытного ныряльщика пронзает толщи Океана Людского, среди землевладельцев и батраков, путешественников и прачек, торговцев и каменщиков высматривает Огнеопасного деда, не бредет ли он с птицей на плече, горючим дыханием распугивая горожан. Как-то керамист обмолвился, что Огнеопасного человека можно встретить только случайно, а ловить – бессмысленно, он кочует по городу, заметает следы, меняет телефоны и адреса. Бузина – ас в нанизывании бус из стручков и сухофруктов, ароматических бус из глины, пропитанной благовониями, бус из пенопласта, макарон, жемчуга и пробки, на Инкины расспросы загадочно прищуривался и шептал:

– Когда разыскиваешь что-нибудь одно, непременно обретаешь другое. Потому что находишь только то, что ищет твое сердце. Ищешь Огнеопасного человека, а найдешь мужа – это закон природы, и тебе уже пора.

– И не надейся, – отсекала Инка все попытки сближения с Бузиной, и он понуро плелся вон из лавки.

В сердце своем Инка таит надежду, даже Виракоча и тот не подозревает, о чем она грезит, ныряя в толпу, и почему так блестят ее глаза, когда, вытянув шею, она парусником-взглядом скользит над головами. «Уаскаро, Уаскаро, к тебе бреду я наугад по колено в Звездной Реке, тебя ищу, кружу среди лабиринта домов, не чувствуя усталости и холода. Уаскаро, Уаскаро, я выловлю тебя из Океана Людского, тебя, чудо-рыбу, из необъятного и бесконечного Океана Людского достану». Вот что таится у Инка на уме, вот о чем болит и поет ее сердце, даже когда ступает она царственно, не позволяя прочесть лишнего на спокойном и бесстрастном лице.

Когда у Инки дела в городе, ее место пустует, не трепещет бабочка в синем платье у синей стены, не пронзает лавку зорким, пристальным взглядом, и воришки уносят в карманах бусы и перстни. А вечером Инка, скрипя зубами, подсчитывает убытки. Раздираемая злобой, она запирается в крепости, садится спиной к двери, лицом к окну, и ее нервные, кипящие руки наплетают кожаные косицы, меховые медальоны, нанизывают нитки бирюзовых, опаловых и глиняных бус, строчат на швейной машинке «Восход» крошечные кошелечки, обшивают их ракушками, а сумки украшают висюльками из тростника. И вещицы эти бесценные моментально разбирают худые, трясущиеся ручонки городских жителей, пугливых существ, ищущих защиты и покоя. Человек-Краб доволен: слава о лавке пеленает город не хуже, чем дым фабрик и угарный газ трасс.

Осторожно, едва дыша и ничем не выдавая себя, что и требуется от опытного охотника, Инка иногда отклоняется от рабочих маршрутов, выходит из игры – разыскивает Уаскаро. В посольстве Перу ее хорошо знают и никак не могут понять, что это существо хочет, что ей нужно от этого перуанца, одного из миллионов перуанцев, рассыпанных по Америке и миру. Ничего не проясняется, мертвый или живой исчез Уаскаро, Заклинатель Встреч, в неизвестном направлении, затерялся на просторах планеты. Лишь однажды, когда Инка спряталась от жара полуденного в тенистых коридорах посольства, щуплый, похожий на тощую норку мужчина из персонала сощурился на ее вопрос, прижался к стене коридора и уточнил:

– Уаскаро, с ястребом? Тот, о котором говорят, что он – Заклинатель Встреч?

Жадным, энергичным кивком Инка подтвердила и, пихнув в ладонь щуплому норке купюру, убедила продолжать.

– И вы туда же. Тут, в Москве, все мечтают его найти. Всякие коммерсанты, банкиры, валютные проститутки, олигархи и государственные служащие терзали его, требовали встреч. Сами подумайте, что значит быть Заклинателем Встреч и жить при этом в Москве.

– А он все еще в городе?

– Он не такой, как мы с вами. Надо помнить, он не такой, как мы. Он помогает всем, он везде и нигде, – испугавшись, что наболтал больше, чем цена купюры, смятой в его сухощавом кулачке, норка ссутулился, буркнул, что занят, и заторопился по коридору, свистя тканью летнего парусинового костюма. Он пару раз воровато обернулся и, перейдя на бег, исчез за одной из многочисленных дверей. Задетая поспешным бегством, Инка немного пошатнулась в самообнаружении, но, вовремя опомнившись, обняла руками плечи и вывела себя во двор, где почувствовала усталость шамана, который танцевал три ночи и вдруг выдохся совершенно.

В конце месяца в лавку стекаются мастера, приносят товары, и начинается торг. Лавка заполняется запыхавшимися людьми, у которых что-то гремит в мешках, звенит в рюкзаках, перекатывается в карманах и бряцает в авоськах. Инка кивком головы приветствует каждого, высыпает на прилавок товар, любую бусину, любой замочек осматривает придирчиво, ни царапина, ни трещина не укроется от ее внимательных глаз. Торгуется Инка хладнокровно, цены сбивает тихо, вкрадчиво, и последнее слово и последний смех остаются за ней. Не всегда мастера довольны ценой, начинают бормотать, верещат как саранча машут руками и выкрикивают угрозы. Бурю протестов пережидает Инка в крепости, теребит узелок с косточками кролика, тянет кофе во времени, прислушивается, не успокоилось ли возмущение, нельзя ли продолжить торги.

Дольше всего приходится ждать заказа от Зюба. Никто никогда не видел Зюба в лицо, говорят, он – собачий дантист. Еще болтают, что иногда он вырывает клык-другой у лаек и доберманов и делает из них древние, как мир, и очень дорогие амулеты. А кто откажется привесить на шею живой, здоровый клык, пусть клык этот на самом деле и вырван у добермана начальника бензоколонки? Зюба никто не видел в лицо – в корзинке приносит работы его дочка. Оказывается, ей только на вид десять лет, а на самом деле, может быть, и за двадцать, шепчут, что горбунья умеет оживлять птиц.

И вот однажды, отобрав товары и раздав заказы на следующий месяц, Инка отправилась в крепость отдохнуть. Обезоруженная неожиданностью, она остановилась на пороге, наблюдая странное существо, что прокралось в кабинет и без зазрения совести копается в ящиках. Маленькая, смятая девочка, как большой, неказистый птенец, внимательно обыскивала комнатку-крепость, от такой наглости по Инкиной спине побежала сороконожка: все обслюнявила, замусолила, все нарушила непрошеная гостья. Но она вовремя догадывается, что это не злой дух и не демон мегаполиса, а всего лишь посланница от Зюба явилась показать товар. Инка взяла себя в руки, захлопнула дверь, поймала девочку за шиворот и, глядя в косые испуганные глазки, потребовала:

– Оставь мои вещи в покое и расскажи-ка, где искать Огнеопасного человека, твой папаша наверняка его знает.

Девочка была из дикарей, ее взгляд мышкой метался по комнате, искал норку, где бы спрятаться. Не найдя убежища, она жалобно завыла.

– Не бойся, я тебе больно не сделаю, рассказывай. Пока не расскажешь, не выпущу, – пригрозила Инка.

Девочка задрожала, метнула испуганные глазки на дверь и промямлила:

– Огнеопасного человека трудно найти. У него две жизни, одна обманка, а другая – поддельная. Он ходит по городу и умеет напустить на себя незаметный вид. По вечерам он гуляет вдоль реки, но никогда не знаешь, на какой набережной его искать.

Инка нащупала взглядом в уголке оконца луч, за ним вытянула к себе Солнце и тихонько всхлипнула. Эх, с каким удовольствием она вышибла бы горбунью из крепости хорошим пинком под зад. Ох, тяжело носить в душе Виракочу, благородного и великодушного. Ласково обернулась она к девчонке, протянула ей браслетик из ракушек:

– Держи. А кролика могла бы оживить?

Горбунья, сжавшись, пятилась к двери и пищала на ходу:

– Не-а, только птиц могу, маленьких, мертвых, которые дня три как умерли, не больше, а то будет уродец, вроде меня. Кому мы такие нужны? Меня ведь Огнеопасный человек оживил, я мертвая родилась.

Когда горбунья исчезла за дверью, Инка внимательно осмотрелась: не пропало ли чего. Кружит Инка по крепости-вилькабамбе, высматривает последствия вторжения непрошеной гостьи. С тревогой выдвигает она ящики стола и внимательно просеивает их содержимое: на месте ли узелок с косточками кролика, цела ли любимая кружка, не уплыл ли в вечное плавание новенький, обшитый перламутром кошелек-форель, тут ли косынки, чтоб их теребить, все ли кусочки кожи и пуговицы целы? В самом верхнем ящике, поверх коробки с иголками и нитками, что это такое лежит, ничего тут раньше не было. Находит Инка нитку бус, с волнением берет знакомую вещь в руки, чувствует горький аромат кофе, что разгоняет другие запахи, будит от снов, тревожит и отпугивает все воспоминания, кроме одного. Падает Инка в кресло, сердце в ее груди мечется, беспорядочно гремит в погремушки и дует изо всей силы в толстые тростниковые дудки, сердце требует действий, заставляет куда-то бежать, шумит и рвется на части. Снова кецаль в груди поет о Заклинателе Встреч, но Инка никуда не бежит, она сидит неподвижно, пытается собрать в горсть осколки того, что слышала и знает об Уаскаро. Но разрозненные черепки отполированы морем, не подходят один к другому, все пути ведут к Огнеопасному деду, без него заблудишься в горной стране, без него не будут покорны духи амулетов, без него не найти Уаскаро. Инка запустила пальцы гребнями в косицы, застыла, не дышит и не высказывается. От любой жизни рано или поздно накатывает усталость и, как волна в шторм, достает тебя.

Теперь по дороге домой Инка сворачивает к набережным, бродит одна вдоль реки, пока силы окончательно не истощатся, пока усталые ноги и руки не задрожат. Прогулки эти здорово увеличивают расстояние от лавки до ее бедлама-вигвама, иногда она гуляет полночи, дышит сырым, безрыбным воздухом реки. Чтобы чем-то остудить горящую голову, мечтает Инка соорудить плот и уплыть на нем в Новый Свет, там можно будет так же медленно и задумчиво гулять по кромке моря, выискивая диковинные раковины, разрешая волнам облизывать босые ноги.

Городские набережные пусты, немногие чужаки оставили здесь след – народы все больше толпятся на улицах и площадях в центре, суетятся по ущельям универмагов, рынков и офисов, снуют по хрущобам окраин. Инка идет быстро, и ветер напевает ей на ухо городские сплетни.

– Так они говорят, что их Бог умер? – уточняет Инка у болтливого ветра и, указывая глазами на заходящее Солнце, отвечает – А мой бог все еще жив, вон он.

Инка идет быстро, губы ее обветрены, а в горле наметился маленький полярный островок. Несмотря на старания, никто, кого можно хотя бы издали принять за Огнеопасного деда, ни разу не встретился ей. Возможно, Огнеопасный дед чувствует погоню и тенью пробирается вдоль набережной Яузы по маленьким, скользким мосткам, невидимый, вдыхает запах ряски на Воробьевых горах или стоит в темноте, провожая взглядом шумящие ржавые баржи, что, как скелеты доисторических рыб, проплывают мимо Кремля.

Порой на пути попадается шатающийся силуэт, пугливый, как дикий индюк. Такие прохожие, подобно Инке, не владеющие колесом, неумело пользуются и сетью пешеходных дорог, бредут качаясь, словно на палубе корабля, застигнутого ночной бурей. Редко встретишь на набережных трезвого путника, но если уж случится увидеть такое, скорей всего это задумчивый старичок, совершенно не похожий на Настройщика Амулетов, выгуливает облезлую, старенькую лису.

Осенью торговля ползла медленно, как теряющая кожу змея. Не исправляли дело и новые работы Зюба – клыки, в царапины которых вкраплены золото – пот Солнца и серебро – слезы Луны.

Осенью зябко спешащие прохожие озадачены поисками теплой одежды: курток из шкур и брюк из замши. Они пробегают, не замечая лавочку амулетов и бус, и спешат по переходу дальше – утеплять отвыкшие от холода, дрожащие тела. Осенью батарея еще кое-как согревает крепость-вилькабамбу. Инка хохлится и грустит, словно кто-то наступил на ее тень и упрямо продолжает стоять. И Солнце все реже проведывает Инку, все реже дарит снопы лучей. Одеяло туч набили ватой, оно становится все толще с каждым днем, потом не выдерживает, трещит, рвется, и медленно кружит над городом первый снежок. А потом снегопад накрывает улицы и крыши белым.

В крепости холодно, нижняя челюсть Инки выстукивает костяную песнь, на оконце изнутри и снаружи одинаковые сосульки, и Виракоча замерзает от бездействия. Все меньше зевак забредает в лавку, в подчинении Инки остался всего один хмурый и задумчивый продавец-панк, остальных пришлось уволить.

Под Новый год в лавке так холодно, словно стужа далеких галактик ворвалась и бесцеремонно хозяйничает, замораживая все и вся. Инка и хмурый продавец мечутся в четырех стенах, как звери по пещере, а зеваки уносят ноги как испуганные резким шорохом грызуны. Уже поздно, но Инка домой не спешит, в ее квартире теперь склад ожерелий, бус и поясков, подходящих больше для лета или для теплых стран, куда никогда не заглядывает зима. Дома Инка опускается устало на баул с украшениями, роняет голову на кулак и выпускает голос-шаман Моррисона из радиолы полетать над районом, полечить вздохами окрестных птиц и старух. Когда же волна прошлого уже грозит замочить мыски, Инка поспешно разглаживает складки на юбке, обшитой сверчками, и несется по делам, болтливый ветер и тот не надеется ее догнать.

Из отпущенных на волю сотрудников «Атлантиса» только Инка раз в неделю навещает Писсаридзе, который похудел и ослаб хуже любого бездомного пса. Она носит передачи инкогнито, подкармливает грузинского путешественника кукурузными лепешками, пивом собственного изготовления, фруктами, дарит ему живые деревца в кадках, толстые серые носки из грубой козьей шерсти, собачьи и крысиные зубы на ниточках, чтобы спасали от тюремных духов, ремни с тяжелыми пряжками, чтобы оберегали от сокамерников. На просьбы представиться Инка шипит, обида еще разъедает ей сердце, напоминает белым шрамом на пальце. Однако невиновность Писсаридзе и «Атлантиса» тревожит Инку, будит Виракочу ее души, толкает во вьюгу и в мороз плестись к тюрьме, прижимая к груди передачу, чтобы суп в бидончике не остыл. На все ее попытки защитить горе-авантюриста правосудие отвечает непониманием, словно Инка говорит на чужом языке кечуа, слова сливаются в неясную, бессмысленную песнь, и пиратам ее не понять.

Прядет ледяные нитки северная зима-злюка, но даже в мороз Инка сворачивает к набережной по дороге домой. Вечером в свете фонарей снег светится осколками горного хрусталя. Чтобы не тосковать одной, скитаясь без сна вдоль затянутой льдом реки, Инка берет с собой узелок с косточками кролика. Она ведет с ними тихие неспешные беседы о том, как хорошо обнять цветущий каштан, как спокойно сидеть в зарослях на берегу пруда, наблюдая водомерок и стрекоз. Хорошо также гулять по лесу и чувствовать на себе зорко следящие из чащи глаза зверей. Лето слишком спешит в этих местах, скупо одаривает плодами, пригодными для еды, неохотно греет воду в реках, быстро сворачивает ковры на лугах. И хочется уехать далеко, на юг и затеряться в белом, пыльном городе, где дома дымятся на жаре. Хочется бродить по берегу моря и собирать ракушки, сердолики и черепки древних ваз.

Однажды вечером, когда Инка тенью плелась с работы домой, недалеко от нее мягко притормозила маленькая машинка-жук Стекло опустилось, мягкий голос вторгся в Инкину тишину. От неожиданности по спине юркнула холодная ящерка. А как не испугаться, в крепкий кофе позднего вечера лишь Мама Килья и ленные фонари вливали жидкое, разбавленное молоко. Но Инка не знает страха, решительно ныряет она в машину, и промерзшая юбка шуршит как неведомый доселе музыкальный инструмент. Мужчина за рулем не дает ей ехать молча, он старательно исполняет ритуал знакомства, сверкает глазами, искрит камушком в перстне, тихо и нежно что-то рассказывает. Инка сидит, как впавший в транс зверек, теребит косточки в узелке, рассеянно пропускает вопросы мимо промерзших ушей, бурчит обветренными губами крупицы слов, которых требует приличие, если ты просишь человека прокатиться по всем набережным города. На вопросы водителя Инка отвечает невпопад и с видом коршуна-охотника отслеживает происходящее у реки. Полоса набережных пуста, рядом с Киевским вокзалом продвигается шумный рой молодежи. Две высокие девицы-цапли вышагивают, пошатываясь, но все же удерживаются на длиннющих каблуках. После того как Инка заявила, что работает в лавчонке амулетов и «по национальности я – Солнце», в салоне настала долгожданная тишина, обогретая мощной печкой. Они ехали быстро и долго, петляя вдоль реки. На душе Инки простиралась равнина: ни один холм, ни одна возвышенность не нарушали крепкого, неукротимого спокойствия и хладнокровия, каким и ягуар бы позавидовал. Не удивляясь надломившейся беседе и тяжелому, тягучему, как горячий воск, молчанию, Инка следит, что делается на набережной.

А водитель молчит разочарованно, он обижен невниманием, он оскорблен безразличием, играет желваками, потеет и все сильнее разгорается от равнодушия пассажирки. Вот его рука-анаконда отрывается от руля и ползет к Инкиной коленке, надо что-то сказать, надо спугнуть непрошеную ласку. Инка подвинулась поближе к двери, чтобы не встречаться с глазами водителя, в которых кипит расплавленное золото, она упустила взгляд в окно и заметила огонек. Огонек мерцал недалеко от моста, там, где по ту сторону реки чернели скалистые стены заводов и рога труб бодали ночное небо. Взбив все мелкие и крупные предметы в сумке-мешке, она выудила мятую купюру и сунула водителю: «Все, приехали, будь здоров». Инка выпрыгивает в объятия холода, по снежным холмам, загребая снег в сапоги, приближается она к костру, начинает отделять от темноты фигуры, собравшиеся вокруг огня. Подобравшись ближе, она различила спокойные позы сидящих, всполохи огня делали их лица похожими на глиняные маски, пламя металось в их глазах, преисполненных внимания к какому-то рассказу, который сорвался и улетел, стоило Инке вынырнуть из темноты.

Костер приветствует Инку, трещит поленьями, осыпает ночное небо снопами искр. Какой-то улыбающийся человек одним прыжком оказался на ногах, плеснул в кружку из бутыли, протянул Инке и молча указал на свободное местечко. Инка уселась на пустой ящик, протянула руки к огню, хлебнула из кружки, обожгла язык и горло, сморщилась, и в груди у нее стало разливаться огненное озеро, и уши заныли, оттаивая. Молча приняли ее в компанию, не мелькнул ни у кого в глазах интерес, все задумчиво смотрели на огонь, словно привыкли, что прохожие подходят погреться и уходят, когда надоест. Тех, кто сидит напротив, Инке не видно: пламя высокое и говорливое, трещит подмокшими дровами, швыряет по сторонам рои мошек-искр, всполохами превращает лица в глиняные маски. Человек с улыбающимся, рябым лицом смотрит в огонь, куртка его расстегнута, а поверх свитера между хвостами старенького шарфа висит на кожаном ремешке маленький рог. Его тучный друг из тех, кто дает начало крупным, энергичным грызунам-капибарам, пыхтит, роется в карманах, никак не может найти сигареты. Рядом с ними поправляет палкой полено иной в очках, в ушах у него покачиваются огромные золотые серьги, а в руке – четки из сухофруктов. Около иного жадно лакает из кружки замотанное в тряпье и дрожащее от холода существо, бродяга, наверное. Не смущаясь, что ее сосед – бродяга, откинув голову, полулежит у огня девица, из диких, неприручаемых женщин, томно поправляет водопад волос и позвякивает тонкими серебряными браслетами. Инка, согреваясь, похлебывает горьковатый и крепкий напиток из кружки, все шире разливается огненное озеро у нее в груди, уши закладывает, и мысль ползет медленно, как черепаха. Все отступило и отпустило Инку, шумит, трещит огонь, тихонько позвякивают серебряные браслеты, где-то вдалеке, за спиной шуршат, проносятся одинокие машины, над рогами труб по ту сторону реки бродит по небу завернутая в шали Мама Килья, нашептывает что-то себе под нос, собирает яркие, спелые ягоды звезд. Тишина и молчание убаюкивают, обогретая, разрумяненная Инка уплывает от своих берегов и завороженно следит, как пламя выбрасывает к небу рваные лисьи лоскуты и капроновые космы сизого дыма. Вдруг кто-то поперхнулся, заставив Инку вздрогнуть. Жалкое, укутанное в тряпье существо откашлялось, зашевелилось, брызнуло остатки из кружки в огонь. Потревоженное пламя проснулось, вспыхнуло и зашумело, довольное, что его подкормили. Отбросив кружку, бродяга сладко потянулся, как тянутся, прогоняя лень и дремоту из тела коты, мыши-полевки, собаки, ягуары и куницы. Бродяга не спешил, действовал степенно и с расстановкой, наслаждаясь дюжиной внимательных, с благоговением обращенных на него глаз. Довольный, он неспешно скидывал тряпье, медленно превращаясь в сухого, подвижного, выдубленного алкоголем мужичка. Не чувствуя мороз, он разминал руки, морщась, выгибал спину, похрустывая позвонками, а дикая девица, откидывая за спину непослушные струи волос, создавала аккомпанемент: вытянула руки и бряцала браслетами, отгоняя вон тишину. Когда огонь в очередной раз беспокойно вспыхнул, лицо пританцовывающего мужичка осветил всполох. Инка удивленно подалась вперед, рискуя, что огонь опалит косицы, она пригляделась и уверена, вновь ей встретился Огнеопасный дед. Инка нюхает ночь, тепло огня переплетается с колким, рвущимся в горло морозцем, надо сегодня не упустить случая, надо поймать этого деда и заставить его говорить. Однако поведение деда, как всегда, идет вразрез с Инкиными планами. В такт бряцанью браслетов он раскачивается, выводит ладонями и плечами всякие рисунки и надписи, а сидящие вокруг костра улыбаясь, почтительно прихлопывают в ладоши и притопывают ногами. Инка не растерялась, легонько ткнула соседа локтем вбок, наклонилась и шепнула на ушко:

– Это и есть Огнеопасный человек, легенды о котором мечутся туда-сюда, не зная покоя, и будят спящих в городах и селах?

Заглянув ей в глаза, улыбчивый сосед кивнул, и в Инкино ушко полетела отбившаяся от стаи, едва оперившаяся легенда-птенец.

Обзорная легенда о дяде Васе Пачакути

Многие ищут Огнеопасного человека, а находят его всегда случайно.

Найти и встретить его – еще полдела, а самое трудное – разгадать, кто он такой, ведь представляется Огнеопасный человек не иначе, как дядя Вася, бывший водитель автобуса, и отпугивает большинство людей своим горючим дыханием и затрапезным видом. Так дядя Вася поступает осознанно, он уточняет истинные чаяния ищущего и выявляет высоты горной страны. Людям, которые не пугаются огненного выдоха и нечистого пледа дяди Васи, тем, кто ласково говорит с ним, не замечая мусора в его волосах, он меняет жизнь к лучшему, и для них он навсегда становится Пачакути[26]. Только избранным, чей взгляд, не задерживаясь на лохмотьях, ищет сокровища и волшебство собеседника, дано узнать о дяде Васе, о его исканиях и мечтах.

Поэтому полдела найти и встретить Огнеопасного человека, полдела его узнать, а главное, чтобы он не ушел, чтобы сам захотел продолжить разговор.

И если уж настроен поговорить дядя Вася, то многое собеседнику поведает. Мне он объяснял, что любой человек – посланник-часкис[27]. Бежит любой человек из своего прошлого в свое будущее, странствует по горной стране, мечется по жизни, важно не только найти тропу, важно не только выбраться, не заблудиться, не упасть в каньон, не стать жертвой ягуаров и камнепада. Главное, в пути не потерять послание, письмо, которое несешь из своего прошлого себе в будущее. Что собой представляет это письмо, никого не касается, кроме тебя. Иной в двух словах напомнит, что неплохо бы обзавестись аккордеоном, и все на этом, а другой нудит весь план по порядку, на трех листах. Не важно, как написано письмо, впопыхах или вдумчиво, за раз или день ото дня, будь оно хоть веревочное, хоть буквенное, будь оно писано справа налево или слева направо, пальцем, кисточкой, ногой, губами, главное, его дорогой не потерять, а доставить по назначению.

Еще дядя Вася говорил, что, даже изменяясь к лучшему, открывая новые вершины и всякие каньоны, путешественник по горной стране не должен забывать, что он – прежде всего гонец-часкис, и его долг – донести письмо. Потерявший послание превращается в камень, стоит, печальный, скованный и холодный. Ветер полирует его, море шлифует, песок колет, зверь может наступить на него или нагадить, любой прохожий может пнуть его ногой или схватит и швырнет, куда вздумается. А если случилось, что не превратился в камень потерявший послание гонец-часкис, то все равно живется ему не сладко. Любой может подчинить своей воле человека, одомашнить его как морскую свинку или овцу, если у него нет письма и он себе не хозяин.

Никто не читал, какое письмо несет дядя Вася себе в будущее, да и неприлично это – читать чужие письма. А вот угадывать, что в чужом письме может скрываться, – не запрещается. Тем, кто его давно знает, известно, что дядя Вася избегает удачи как ложного бога. «Удача ослепляет, – говорит он, – удача не для меня. Тот, кто ищет удачи, мечется по городу и оказывается в сетях, а я иду по своим делам, никем не пойман и всем доволен. Везение всегда следует по установленному пути, выполняет определенную задачу и подчиняется точному времени, подобно обыкновенному батраку. А нужно оно, чтобы было теплее и суше, чтобы сладко спалось». Дядя Вася говорит, что надо быть спокойным и под проливным дождем, учит спать сладко на любой скамейке под снегопадом. Он выбирает самый паршивый автобус и едет спокойно, ничем не обременяя себя. Он знает, что и на этот раз его непременно высадят, и не ошибается, его всегда высаживают где-нибудь на полпути, в ливень, среди хрущоб, среди полей, в спальном районе, в снегопад, в серые, пасмурные будни. Наш дядя Вася преодолевает серые будни, как никто другой, в его горной стране всегда солнечно, он продвигается в повседневности безболезненно, радостно, сохраняет неизменной уака-вершину, бредет налегке, зигзагом и несет свое письмо. Предпочитая жить в неизвестности, без средств и без крыши над головой, дядя Вася привлекает к себе людей не только многими удивительными талантами и умениями, он учит проживать пасмурные дни празднично и советует не приносить себя в жертву ложным идолам.

Дядя Вася говорит, что рано или поздно на лице земли установится мир и покой, тогда наступит время великого воссоединения, койот с запада и шакал с востока будут жить в одной стае, а орел с севера и кондор с юга будут лететь бок о бок в любви и сострадании.

Дядя Вася Пачакути собирает вокруг себя людей как земли, владения его велики, сосчитать всех, так наберется, наверное, целая империя больших рыб Океана Людского, целая страна золотых людей. Дядя Вася щедр, каждому заготовил подарок. Он дарит веселый синий огонь, чтоб блестел в глазах, жалует памятку, как пробираться по серым кварталам и приходить куда наметил, преподносит путеводитель по горным вершинам, а в придачу дает охотничью сумку, чтобы письмо не потерялось, чтоб было оно доставлено в срок и по назначению.

За это стая легенд о дяде Васе Пачакуте, об Огнеопасном человеке перелетными птицами носится по миру. Ученые давно хотят навести порядок и для этого мотаются по планете, куда летят легенды, туда едут и ученые. Чтобы как-то упорядочить разгул перелетов, приходится отлавливать, кольцевать и помечать легенды, обозначать их маршруты на карте, высчитывать сроки стоянок, потом снова вылавливать и отмечать пополнения. Оказалось, что половина легенд о дяде Васе Пачакути придумана им самим, от нечего делать, спьяну или чтобы как-то себя занять, придумана и пущена скитаться в мир. Четверть из всех легенд придумана тоже самим дядей Васей, чтобы запутать и сбить со следа истребителей легенд, чтобы помешать браконьерам и охотникам нарушить баланс легенд в природе. И вот оставшаяся четверть легенд – истинные свидетельства о Пачакути, ценный и достоверный источник знаний о нем.

Много еще собирался рассказать улыбчивый Инкин сосед, но голос его потонул в бурном потоке музыки. Звякают браслеты, стучат по земле каблуки, тучный добряк-капибара хлопает бумажником о ладонь, иной изо всех сил трясет коробочкой с леденцами, те, кого Инке не видно из-за пламени, тоже чем-то гремят, стучат кружкой о кружку, шуршат и позвякивают. Замолчал улыбчивый, огляделся и, не желая отставать, громко задудел в рог. Ободренный вниманием, Огнеопасный дед танцует с усердием, руками и ногами рубит воздух и сдирает шкуры с невидимых врагов. Сухое, дубленое водкой тело на глазах ожило, кажется, привязано оно к ансамблю за тонкие шелковые нитки и во всем послушно музыке.

Хлопки все громче кромсали тишину ночной набережной, а пляска становилась все жарче. Огнеопасный дед взмок, кожа его блестела, по лбу катились тяжелые капли, а изо рта вырывалось веселое синее пламя. Руки деда выводили в морозном воздухе орнаменты, его талия освободилась, стала гибкой и подвижной, острые, костлявые плечи обрели мягкость очертаний, поблескивали потом. Дед загадочно ухмылялся, хитро поглядывал на собравшихся, вот, освещенное всполохом огня, его лицо как будто помолодело, растеряло морщины, а глаза отрешенно и нежно устремились в огонь.

Только один человек с нетерпением ждет, когда же наконец пляска закончится. Прокрался к огню чужак, не хлопает, не гремит, не вдохновляет музыкой танцующего. И все же для виду Инка тихонько притопывает каблуком, она затаилась, ждет конца представления, готова она в любую минуту двинуться к деду и начать расспросы, и от волнения ладошки ее мокрые, словно она опускала их в горячий источник. Но Огнеопасный дед и не думает сворачивать представление, он самозабвенно выделывает телом немыслимые ужимки, качается и машет руками под нарастающий стук, звяканье и хлопки. Сидящие изумленно следят за танцем, их нисколько не удивляет, что через некоторое время перед ними уже извивается в забытьи белая хрупкая женщина, чьи огненно-рыжие волосы взмокли от пота, сосцы упругих грудей рисуют в нагретом воздухе тропические цветы, тело сотрясается и бедра мечутся, рассыпая искры. Огонек вмиг присмирел как ручной ягуар-унди, тихо, покорно мурчит. Бряцают браслеты, ладони раскраснелись и болят от хлопков, трубит рог, звякает бумажник о ладонь, постукивает каучук подошв о землю. Только Инка выбивается из ансамбля, осматривается по сторонам как встревоженная сова, руки ее лежат на коленях, ноги бездействуют, тело не качается, губы не улюлюкают, она упрямо сопротивляется, хочет одурь прогнать, недоверчиво потряхивает головой и протирает глаза. Но монисто из монет на груди танцующей весело поблескивает, фонари мерцают в такт пляске, а на клочке свободного от туч неба звезды хором подпевают под музыку Инкины соседи ликуют, наяривают в погремушки, стучат, гремят, сбивают ладони в кровь, они восторженно наблюдают за танцующей, что трясется, качается и рассыпает по сторонам капли пота с разгоряченной кожи. Вблизи неведомого Инке дышится тяжело, от изумления она утратила произвольность движений – сидит как идол, наблюдая пляску, не может пошевелить ни рукой, ни пальцем ноги. Чем все это закончится, Инка понятия не имеет, но на всякий случай старается всеобщего веселья не нарушать, легонько улыбается и ждет, что будет дальше. А дальше происходит и вовсе немыслимое – разгоряченная женщинка, извиваясь, входит в огонь, ее босые ножки топчутся на раскаленных углях, красные полена рассыпаются под ее прыжками, а пламя шипит, со всех сторон лижет ей тело, щекочет и гладит пупок и бедра. Инка нетерпеливо отбивает ритм мыском, скрипит зубами, сплевывает с языка недобрые пожелания, ждет, чем же закончится безобразие. Вдруг совсем рядом слышит она крик птицы, тревожно оглядывается Инка по сторонам, что еще за птица, откуда она взялась и почему не спит в такой поздний час. Пугливый, осторожный взгляд ее встречается с парой черных глаз, кто-то внимательно разглядывает Инку через распаляющееся пламя, не видит он ни танца, ни огня, а наблюдает за ней. Пламя вспыхнуло, выбросило в небо пригоршню искр, женщинка затряслась, раскаленная докрасна, зашипела, вскрикнула и застонала. Музыканты ликуют, гремят, хлопают и звенят, на лицах их восторженные улыбки, щеки их раскраснелись, как глиняные горшки в огне, волосы слиплись, а на лбу выступил пот. Одной Инке холодно и жутко, а тут еще кто-то дернул ее за косицу, холодная бабочка коснулась крылом ее щеки, чьи-то руки опустились Инке на плечи. Она окаменела, надеется, может, это только показалось, может, это все с похмелья, но уже льется ей в самое ушко тихий, вкрадчивый голос:

– Ты украла мои косички.

Инка насторожилась, не решается обернуться и сидит неподвижно. Больше она не слышит бряцания браслетов, не замечает исступленный танец женщинки, а сосредоточенно старается уловить, что делается там, у нее за спиной. И пламя всполохами освещает ее бледное, испуганное лицо. Не в силах больше таиться, Инка с достоинством выпрямляется, резко, одним прыжком оборачивается и вмиг рассыпает, теряет все, что собиралась сказать. Засвистели, закружили вихри в ее ушах, зашумели ветра всех океанов, разорвали сердце на части. Инка снова стала розой ветров, розой ураганов уронила руки, нерешительно заглядывает она в кофейные глаза, подмечает, как блестят черные волосы в томном свете Мамы Кильи. В ответ на ее молчание разбегаются знакомые лучики-морщинки по щекам, мечутся в глазах отсветы пламени, поблескивает на лбу золотая нитка, черные волосы как огромные крылья парят на ветру. Небо, небо, уж не огненное ли озеро тому виной, не сон ли это, не колдовство ли Огнеопасного дяди Васи. Жадно глотает Инка морозный воздух. Никак не может она поверить, что перед ней не дух города, не речной демон, не мираж, на который дунешь и рассеется, не призрак-пересмешник и не мумия, чтоб выпить с ней вина на площади. Вот он, совсем рядом Уаскаро, живой и здоровый, откуда он взялся, потом выясним, а сейчас главное, что на лице его царят не только знакомые мир и покой, еще какая-то новая ласковая улыбка омолодила черты Заклинателя, и тихо повторяет он:

– Ты украла мои косицы, как тебе это удалось?

Плавный и сдержанный, он не спешит, спокойный, не выдает удивления, а сам не может опомниться. Это ли та девушка-тень, та ли маленькая рыбка, которую он выудил из Океана Людского год назад? Разве эту царственную женщину с тяжелыми косами он оставил одну за столиком в кофейне, возле чашечки кофе, что напоминала Луну на фоне ночи ее волос? Знал ли я, что она отыщет Виракочу в горной стране?

Сначала Инка всеми силами сдавливала в груди бури всех океанов, ее только и хватало, чтобы скрывать волнение, поддерживать на лице спокойствие и ничем не выдавать себя. Потом она опомнилась, нашлась, больше не дрожит уголок ее губ, не блестят слезинки в глазах, руки не теребят пуговицу пальто, тревоги упрятала она за спокойствием лица, бури всех океанов скрыла за почтительной улыбкой, вздохи тяжелым грузом сдавила в груди, а слезы оставила на потом, когда можно будет нареветься всласть.

Бок о бок, молча, побрели они вдоль голубого льда Москвы-реки, прочь от костра. Как всегда, медленно и плавно идет Уаскаро, но трудно ему сохранять покой, удивленно поглядывает он на свою ученицу, кусает губы и внимательно прислушивается к ее молчанию.

«Уаскаро, Уаскаро, – молчит Инка, – ответь, почему ты так неожиданно ушел, почему не попрощался и никак не предупредил меня?»

Уаскаро не нарушает тишину, ждет, улыбается и смотрит вдаль.

«Наверное, мое обучение подошло к концу, – думает Инка, – а я была такой рассеянной, половину прослушала и упустила. А правда, что ты ушел и оставил мне самой решить, куда двигаться и как. Но что стоило написать пару слов, что ты жив и здоров, что тебе ничего не угрожает?»

«Что сказать, вижу, я не ошибся, ты всему научилась сама, – молчит Уаскаро в ответ. – Но был ли я так жесток и бездушен, что не предупредил? Разве соседка не передала, что я приходил к твоему дому, разве фасолина не подарила тебе белый цветок. Много ниток с узелками я рассыпал у тебя на пути, а ты не хотела читать по ним, много знаков я подавал тебе, а ты отказывалась их понимать».

Они идут, не оглядываясь, за их спинами огонька уже не видно, женщинка, дойдя в танце до исступления, вскрикнула, упала без сил. В затухающем костре, на углях, как сброшенная змеиная кожа, остался лежать бездыханный, измученный дядя Вася. Музыка смолкла. Зрители потихоньку припомнили свои имена и фамилии, и сколько им лет, и в каком городе они теперь, и что их сюда занесло. Огорченно вздохнули они, пожалели, что все так быстро закончилось, покачали головами, что все проходит, подули на отбитые до мозолей ладони, упрятали музыкальные инструменты в карманы, укрыли Огнеопасного деда его тряпьем и стали потихоньку расходиться. Кто-то перед уходом бережно вложил в руку обессиленного дяди Васи десятидолларовую бумажку, кто-то забыл рядом с ним недопитую бутылку виски.

«Уаскаро, Уаскаро, – молчит Инка, – скажи, что же было написано теми узелками, которые ты рассыпал у меня на пути? О чем говорили те знаки, которые ты подавал мне?»

«Они говорили о том, – думает он, – чтобы ты не терялась, чтобы не грустила, а смело пробиралась по горной стране как гонец-часкис и несла свое письмо».

«До встречи с тобой мое письмо было легкое, один тетрадный листочек, написанный корявым детским почерком, – безмолвствует Инка. – Его я порвала однажды вместе со старыми фотографиями, порвала и бросила кружиться в небо над городом. Но я живу не с пустыми руками, через горную страну, через серые будни я несу в своей сумке единственную книгу, и эта книга – о тебе, Уаскаро, о том, что ты говорил и о чем ты молчишь. И эта книга – самое дорогое, что у меня есть. Уж ее-то я донесу по назначению, будь уверен».

Морозная ночь кусает щеки мелкими, острыми зубками. Инка прижала голову к плечу Заклинателя, не высказывается, ничего не объясняет и готова так идти вечно. Она не заметила, как затянутая голубым льдом Москва-река осталась где-то позади. Инка не знала, как они забрели в эту крепкую свежую ночь, на высоту, от которой кружится голова и дыхание теплится в груди маленькой, обессиленной птичкой.

Идут они молча, по колено в реке, темные камни, камешки и песчинки, потревоженные, шуршат и скрипят у них под ногами, а если приглядеться, на дне тут и там мерцают белые, голубые и фиолетовые звезды нагнись, протяни руку и подбирай, какую хочешь. Инка не удивилась тому, как плавно и медленно струится под ногами мягкий свет. Зато она удивилась и задрожала, когда Уаскаро ласково обнял ее. Рука у Заклинателя теплая, едва касаясь, лежит на талии, и тело пробивают, одна за другой, фиолетовые и синие молнии. Так бредут они по колено в сияющих водах, мимо затянутых тьмой, диких и нехоженых берегов. Иней украсил Инкины ресницы, а пальто Уаскаро и его брюки обшил светлячками. Они идут, обнявшись, задумчиво наблюдают сияние Звездной Реки и всматриваются в глубь мерцающих вод. На дне встречаются одинокие голубые звезды, красные, синие, белые, если присмотреться, можно отыскать цепочки и узоры из маленьких звезд. Кое-где попадаются и звезды-гиганты, их Инка сначала находила с восторгом, а потом с прищуром знатока прикидывала, вот бы из них получилось ожерелье. Попалась среди звезд одна совсем слабая, мигала мутным, рассеянным светом и, кажется, умирала на глазах. Уаскаро остановился, нагнулся, протянул руку, и вот обессиленная звезда бусиной догорает в его пальцах. Инка никогда не видела звезды вблизи, и не представляла она, что так тихо и покорно теряют они свет и безмолвно уходят в темноту. Инка так прикована к тусклому сиянию, что вздрагивает, когда рука Уаскаро убирает с ее лица непослушные прядки, поправляет косички, чтобы они снопами падали на плечи. Вот стоят они лицом друг к другу в тишине, и слышно только, как скачет взволнованное сердце, как оно дрожит и рвется в разные стороны на бегу. Инка растерялась, ее взгляд улетел в бесконечную темноту, расшитую светлячками, и никак не может она поднять глаза и посмотреть в лицо Заклинателю. Не высказываясь, ничего не объясняя, он нежно гладит ее лицо и касается пальцами ее губ. Инка замерла, только ресницы-бабочки тревожно хлопают крыльями, она глянула на Уаскаро украдкой, и этого достаточно, чтобы он поймал ее взгляд как маленькую, испуганную птичку и больше не выпускал. Не узнать Заклинателя, ветер сдул и унес с его лица мир и покой, губы его дрожат, в глазах мечутся языки пламени, а волосы жесткие, как трава ичу, блестят в сиянии Звездной Реки, их раздувает ветер, от этого кажется, что он и она летят над бездной. Ничего Уаскаро не говорит, ни о чем не молчит, он гладит Инкино лицо, гладит губы и хоронит в ее рот умирающую звезду. Инка боится шевельнуться и спугнуть тишину, Инка боится шепнуть и спугнуть молчание, умирающая звезда шипит у нее во рту и обжигает горло, на зуб она твердая, а на вкус – горькая, как кофейный порошок. Инка глотает эту горячую, шипящую бусину, и глаза ее полны слез.

Рассвет медленно добавляет жидкое козье молоко в чашку с тьмой. Слезинка разрастается и вот стекает по Инкиной щеке. Уаскаро обнимает ее и шепчет что-то на ухо, но Инка закрыла глаза, не слушает и прячет голову у него на груди. И в тот самый момент, когда она уже готова крепко-крепко прижаться к нему, ее объятие оказывается пустым. Из ее рук в предрассветное небо вырывается ястреб. Набрав высоту, птица кружит и будит город тревожными всхлипываниями «киу-киу». Инка стоит взъерошенная, задрав голову, растерянно смотрит на каракули, которые чертит птица на шкурах проплывающих облаков. Долгий печальный выдох покидает Инкину грудь, дымком врывается в морозный воздух зимнего утра. Рано, улицы пусты, мостовые скованы льдом, на деревьях иней, и город – вмерзшая в глыбу льда стрекоза. В такую рань все видится особенно ясным и от усталости штормит. Между домами Инка замечает Огнеопасного деда, он устало удаляется, закутанный в тряпье. «Эх, – думает Инка, – надо догнать дядю Васю, может, на этот раз он захочет поговорить. Надо предложить ему пальто, он согреется и не станет дичиться, может быть, он захочет изменить ее жизнь к лучшему?» Так думает Инка и не двигается с места. Она еще долго стоит в переулке, наблюдая кружение ястреба над домами. Она бы хотела разрыдаться, да нет слез в ее глазах, она бы хотела убежать, да нет сил в ее ногах, она бы хотела пропеть грустную песню на прощание, но тихо в ее душе и кецаль не поет. И ястреб видит, как слабый свет окутывает Инку со всех сторон, это бусина-кофе тонет в ее теле, это звезда, умирая, отдает ей последние силы.

Индейское лето торжествует, улица убрана как перед большим праздником. Куда ни глянь, повсюду рассыпаны бурые, желтые, красные, оранжевые, пурпурные пятна, полоски, зигзаги. Дорожки, газоны и даже строгие, пыльные шоссе украшены орнаментами. На деревья нацепили пестрое оперенье, а в голубом воздухе выплясывают целые хороводы кленовых листьев. Эх, убежать бы в парк, побродить, да что есть силы пнуть разок толстый шуршащий ковер, чтоб сырой туманистый воздух окрасился пляской липовых сердечек, а потом, замерев по-охотничьи, вслушиваться, как падает с ветки на землю, степенно и медленно танцуя, лисий, прохладный лист. Вот о чем мечтает Инка, а сама изо всех сил старается вырваться из сильных, неукротимых рук. Но руки эти жестокие вцепились в тельце, держат железной хваткой, да так крепко, что по коже, наверное, расплываются синяки и остаются кровоподтеки. Чем сильнее Инка извивается, тем яростнее прижимают ее к мокрой от пота простыни. Она мечется, издает бессвязные возгласы, пахнущие древностью, бесстыдством и волей. Все ее косички пропитались соленым потом, привяли как скошенные цветы. И сама Инка неузнаваема: брыкается, кричит, плачет, она – увядающая роза ветров, увядающая роза ураганов. От ее древних, непонятных, но грубых криков проснулись духи, и последствие их пробуждения не замедлило сказаться – электричество отключилось.

В полутьме наплывающего вечера, при свете далекой и маленькой Мамы Кильи, что затянула осенние песни, все стало таинственным и голубым. Болтливый ветер дрожал и тихонько шептал в форточку о том, что лужицы на ночь затянулись первым льдом.

Чужаки, чьи руки больно вторгались в Инкино тело, видимо, решили ее убить, сделав посланником к звездам, или принести в жертву неизвестным и суровым идолам. И принесли: все исчезло, не стало ни тяжести, ни луны, ни ветра, наступило полное ничто, после издевательства чужаков в нем оказалось не так уж плохо, а даже прохладно и легко. Черная дыра, в которую Инка попала, уравнивала землевладельцев и батраков, зверей и птиц, прорицателей и авантюристов, всех заставляла молчать, лишала пожитков и сбережений, делала кроткими, послушными и смешивала в одно черное, густое месиво. Инка переходит реку, покачивается на подвесном мосту, сплетенном из волос, на том берегу уже ждет ее дикая собака, чтобы проводить в темноту. Инке осталось всего несколько шагов, она готова влиться в общий котел, но ее не пускают, бьют по щекам и суют под нос тряпку, пропитанную застарелой мочой. Разве можно влиться в вечность, когда так обращаются с твоим бездыханным телом, хочешь не хочешь, накатывает возмущение и приходится оживать. Пусть жизнь и кусает гиеной за бока, а все хоть какая-то определенность в жизни этой собачьей имеется. Инка медленно приходит в себя, возвращается в горящее, мокрое, стонущее тело. Воздух пахнет свежей кровью, болит прикушенный язык и ужасно хочется пить, но все это пустяки. Было бы почти хорошо, если б рядом так не орал, обезумев от страсти, кот. Безудержный кошачий крик заставлял похолодеть, казался бесконечным, видно, сам рекуай вырвался из своих гробниц и затянул гимн жизни, невыносимую брачную песнь. Инка пытается сесть, чтобы сорваться и убежать босиком, она смогла легонько приподнять голову, но удерживать ее не было сил, и голова, как спелая тяжеленькая дыня, упала назад. Инка вскрикнула, как не вскрикнуть, если в животе все окаменело от боли. Как не испугаться, когда простыня-то, оказывается, вся в крови. А еще ее, словно старую альпаку привязали, чтобы не ушла, какая-то окровавленная бечевка уходит туда, внутрь, не отпускает, не дает улизнуть. От беспокойства и негодования белые стены медленно пошли водить хоровод. Мучители подскочили, трясут тело, опять тычут Инке под нос отрезвляющий запах застарелой мочи, теперь их лица бледные, словно облеплены мукой, а глаза в панике бегают туда-сюда. Кто-то набивает Инкины уши желтыми осенними листьями. Худая и сердитая женщина что-то говорит, а сама держит на руках съеженного, окровавленного зверя. Зверь сопротивляется, брыкается, бьется, видно, ему тоже невмоготу, хочет вырваться и убежать. Оглохшая от боли, Инка узнает – голое, окровавленное существо привязано к ней бечевой, именно оно, безумное от испуга, кричит как ошалевший от любви кот, а к недоумению всех бледнолицых, неведомый зверь светится не хуже любого электричества. Инка осматривает существо недоверчиво – уж очень оно дикое и напоминает детеныша обезьяны, а мордочка и зажмуренные глазки точь-в-точь как у слепого котенка. Боль продолжает набивать Инкины уши листвой, теперь ее голова – пробковая. Тут только Инка замечает на голенькой головке черное перышко и длинные реснички на крошечных, зажмуренных в ужасе глазенках. Тогда она облегченно вздыхает, на ее бескровном, сером лице намечается гримаска-улыбка. Инка шепчет болтливому ветру что ворвался в форточку и освежил ее лицо, усеянное росой пота: «Передай Уаскаро: только безмозглая женщина наступает на грабли два раза. Скажи, только женщина, которой грифы начисто выклевали мозги, могла найти, а потом снова потерять его…»

А мучители перешептываются, галдят, снуют туда-сюда, звенят и звякают стекляшками. Об Инке они забыли, бросили ее, бледную, лежать и задыхаться от боли. Теперь они суетятся вокруг детеныша, укололи крошечный пальчик, выдавили ягодку крови, хотят втянуть ее через трубочку, но маленькое существо не сдается, извивается, оглашая окрестности криком, в ответ на который проснулись, потянулись и хором заорали все холостые и женатые коты ближайших дворов.

Было около полуночи, когда Звездная Пыль обнаружил в телескопе бурное рождение новой галактики, в эту осень они возникали как грибы, заполняя пустоты небес. «Еще немного, и в мире совсем не останется пустоты», – думал он.

Вскоре Инка спряталась от мук в толще сна, в щелку форточки прокрался к ней болтливый ветер, прохладный, принялся нашептывать на ушко спящей последние новости.

Сказки ветра

Все понемногу успокоилось, все потихоньку улеглось. Суматоха стихла, коридоры опустели, собрался на боковую и Васька, очень утомленный за день больничный кот. Любимец персонала и рожениц, теперь вытертый, блеклый, растерявший все зубы старик, и преклонный возраст придает ему сходство с кусочком старенькой шубы, которую кладут для мягкости на сиденье синих «жигулей». Вполз Васька потихоньку в палату новорожденных, остановился в проходе, вылизал лапку, раздумывая, где бы прикорнуть, вскарабкался на подоконник, а уж оттуда запрыгнул прямехонько в кроватку нашего хорошего знакомого, того, кто орал как рекуай и растревожил старика Ваську, а вместе с ним и всех остальных котов в округе, дворовых и домашних. Теперь детеныша стянули в тугой кулек, кричать ему не дает резиновая соска, и только свет, исходящий от его кожи, не удалось затушить. Лежит наш друг, испуганными глазенками глядит в потолок, не может понять, куда попал и за что связан, боится, что будет ему тут всегда одиноко и тоскливо, от этого он сопит, всхлипывает и хнычет, освещая палату не хуже любого ночника нежным неоном, какому позавидовал бы любой производитель галогеновых ламп. Кот заботливо заглянул в глаза малышу, пощекотал усами, мягонький, облизал щечки шершавым языком, отмыл от материнской крови, приободрил, мол, не мурлычь, ты не один, успокоил, мол, все как-нибудь уладится, главное, ты приземляйся всегда на четыре лапы и держи хвост дымом. Малыш затих, улыбнулся, а его урчащий друг улегся рядышком и мигом задремал.

За происходящим наблюдал внимательный оникс-глаз ястреба, что притаился на карнизе у окна. Когда малыш заснул, птица оттолкнулась от карниза и взмыла к чернильным тучам.

Скользит ястреб над городом, а улицы внизу ветвятся как облетевшие осенние кусты боярышника, тычут в небо иглами шпилей. От площадей улочки разбегаются лианами, что увенчаны яркими цветками новеньких офисов и банков. В центре по веткам-переулкам бегают мошки-прохожие, ястреб следит за ними, видит всех и каждого, знает: кое-кто сегодня нечаянно встретит в городе забытого друга, а другой – встретит бывшего соседа, а третий – одноклассника. Ястреб знает, что встречи эти не случайны, надо только их разгадать, надо только не теряться, а это уж дело тех, кто там, внизу. Птица проплыла круг над городом, медленно и степенно взбивая крыльями мокрое, густое небо. Над хребтами крыш, что с виду мало чем отличаются от других, ястреб медленно соскальзывает с высоты, камнем падает в тихий, невзрачный переулок.

Минуту спустя плавными, но быстрыми шагами какой-то человек скользнул мимо кондитерской на углу, соседняя дверь скрипнула, пожаловалась и мягко затворилась, впустив посетителя внутрь маленькой кофейни с тремя круглыми столиками.

И вот сидит Уаскаро, Заклинатель Встреч, тянет во времени латте, кофе, пропущенный сквозь молоко. На лице Уаскаро не день, а вечер с затаенной грозой. Приходит час, и даже Заклинателю Встреч не мешает выйти из игры, потянуть через трубочку латте, вспомнить, что время имеет вкус крепкого горького кофе, и решить, наконец, как же быть.

«Инка, Инка, сейчас ты, обессиленная, шевелишь губами, перебираешь в кулачке косточки кролика, как утопленник выпускаешь из глубины сна редкие неразборчивые стоны. Инка, Инка, в твоих губах нет трубочки-усну, как же напоить тебя надеждой, чем успокоить?»

Уаскаро смотрит в окно, на улице зажглись ожерелья фонарей, люди чуть съежились и опасливо прибавили шаг. Даже выход из игры не спасает Уаскаро от обязанностей, здесь, в крошечном кафе, его зоркий взгляд связывает и затягивает все встречи, которые произойдут этим вечером в городе. Перебирает Уаскаро шерстяные нитки встреч, только ему доступно прочитать по узелкам тайнопись, только ему подвластно выдернуть нитку, предотвратить свидание. Все может Уаскаро, все исходит от него и все тянется к нему. Одно ему недоступно – выйти, как следует, из игры, насладиться сладковатым латте и решить, как же быть дальше, что же делать с Инкой.

Пятьсот лет трудится, не покладая рук, Заклинатель Встреч. Его творения не блестят как бижутерия городских огней, не выставлены в витрину, не кричат и не привлекают внимания – дела его кажутся должным, единственно правильным порядком вещей, ведь иначе и быть не могло, ведь встреча состоялась. Но выйди из игры Заклинатель, сразу станет понятно, как туго без его поддержки, как случайно и небрежно все вокруг. Пятьсот лет вкалывает Уаскаро, Единственный и Верховный Заклинатель Встреч, без праздников, без благодарности и без зарплаты поддерживает людей, связывает или разделяет их. Пятьсот лет проработать на одном месте без выходных и отпусков – дело нешуточное, только ему одному ведомо, как он устал. Здорово утомился Уаскаро и решил незаметно уйти на покой. Он нашел в глубинах Океана Людского, выследил и выловил девушку, помог ей отыскать в горной стране Виракочу, душу-чудо, душу-сокровище, собирался передать ей свой дар и уйти.

«Но Инка, Инка, ты сильнее, чем я ожидал, ты была моим учителем, ты учила меня улыбаться, ты научила мою душу любить, я потерял покой, и я потерян навеки».

Вздыхает Уаскаро, а сам завязывает узелки встреч, помогает одному нерешительному менеджеру, этот робкий паренек на другом конце города предлагает девушке из соседнего офиса пойти вечером в кино.

Вздыхает Уаскаро, он взволнован, все волнуются, когда надо решать, сейчас или никогда. Но Уаскаро тяжело вдвойне – мольбы городов шумят в нем, плач брошенных и разделенных, всхлипы и стоны одиноких все настойчивей молят о встрече. Уаскаро отодвигает рюмку с латте и сдавливает ладонями виски – раньше на лице у него были мир и покой, а теперь – вечер и шторм.

«Инка, Инка, я гнал тебя по улицам города, я сталкивал тебя с разными людьми и часто был незаслуженно жесток. Но ты сопротивлялась, ты действовала вопреки и даже в тесной клетушке „Атлантиса“ ты оставалась собой. Потом я бережно направлял тебя, но ты не слушалась и сопротивлялась, ты была упряма, ты не хотела разгадывать тайный смысл своих встреч и ничего не хотела понимать. Я подстроил твою встречу с астрономом, но ты не приняла мой дар, я подослал к тебе Бузину, знающего все премудрости бус и ожерелий, а ты подшучивала над ним, я свел тебя с редким, светлым человеком, а ты прозвала его Человек-Краб. И вот теперь ты совсем одна, у тебя на руках наш сын, и все твои встречи исчерпаны».

Печален Заклинатель, его взгляд летит вдаль, минуя ближайшие к кофейне дома, его взгляд летит в небо. Приходит час, и даже Заклинателю Встреч не мешает побродить по горной стране и вспомнить, кто он такой. Когда Заклинатель Встреч самообнаружается, лучше ему не мешать. Девушки из кафе, не стучите каблучками, не суетитесь, вытирая со столика крошки, не отвлекайте, он расплатится и даже оставит чаевые, только не мешайте Уаскаро искать себя и свою вершину в горной стране, дайте ему покой.

«Инка, Инка, пятьсот лет я трудился, не покладая рук, вязал узлы встреч и был уверен, что я на своей высоте, что я на месте. А теперь почва уходит у меня из-под ног, все плывет перед глазами, словно в латте добавили виски, впервые я не уверен, правильно ли иду, не сбился ли с пути? Впервые я не вижу тропы под ногами – только жесткая трава ичу и бледные горные цветы».

Никогда Заклинателю в его пути не выпадало распутье, поэтому теперь лицо его сумрачно и надо выбрать, надо решиться.

«Инка, Инка, наступает час, и даже мне надо выбирать – оставить мир без Заклинателя, пустить все по течению случая или быть с тобой».

Вздыхает Уаскаро, он взволнован, все волнуются, когда надо выбрать одно из двух. Но Уаскаро тяжело вдвойне – мольбы городов шумят в нем, плач брошенных и разделенных, всхлипы и стоны одиноких все настойчивей молят о встрече. Даже самообнаружение не спасает его от повседневных обязанностей, даже сейчас он помогает двум очень робким людям заговорить друг с другом в парфюмерной лавке и шепотом подсказывает нужные слова. Потом смотрит в остывший кофейник небес и вздыхает: над нами гармоничный небосвод, а под ним – запутанный клубок противоречий, без жертв не обойтись, и выбора не избежать, даже если ты – Верховный и Единственный Заклинатель Встреч.

«Инка, Инка, я и не думал, что бусина-кофе, умирающая звезда может иметь такие последствия».

На следующий день Инка просыпается рано утром, ее соседки, натянув одеяла на затылки, беспробудно посапывают на скрипучих койках. Минуя утварь палаты, оставив без внимания халатики, смятые на стульях, фрукты и овощи, раскатившиеся по тумбочкам, Инкины глаза смотрят на небо, что плывет по ту сторону закапанного, осыпанного пылью стекла. Небо встречает выжидающий взгляд сдержанно, по едва заметному перемещению дымных туч Инка угадывает: небо сегодня безразлично и занято срочными делами – укутывает, укладывает Солнце на зиму в старые одеяла облаков. На Инкином лице, как в зеркале, отразилась пасмурность пронизанного ветрами осеннего неба, но она не опустила глаза, не вернулась в милый, жаркий беспорядок палаты, не захотела бездумно прыгать взглядом-кузнечиком по незатейливым больничным предметам: яблоко, стакан соседки, тумбочка, шкафчик с оторванной ручкой. Наоборот, холодные ветра этого серого неба здорово охлаждали Инку, и она, обдуваемая со всех сторон, отправилась на всех парусах в открытое море раздумий над своей предстоящей жизнью.

Не надо быть прорицателем, и так нетрудно сообразить, что тяжеловато будет Инке ехать домой, держа кулек с детенышем под мышкой, а режущий ладоньцеллофановый пакет, набитый всякими зубными щетками и пеленками, – тащить в руке. Не надо погружаться глубоко в транс, нетрудно догадаться, как холодно и скучно в квартирке, по которой давненько не металась половая тряпка, а мебель и предметы кухонной утвари основательно позабыли прикосновения пылесоса и лоскутка для сбора сора и пыли. Не надо натягивать поводья фантазии, легко представить, как недовольны будут соседи ее возвращению, соседка Инквизиция постаралась, кричала на весь двор, что Инка виновна в потопах и в вечном засоре канализационных труб, ворчала по углам, что Инка отключает во всем подъезде свет, нашептывала любопытным старушкам, что Инка устраивает беды и хвори всем без исключения, а крысы завелись в лифте, отчего бы вы думали?! Возможно, причиной такого резкого охлаждения недавней дружбы стала Инкина беременность, неожиданно совпавшая с окончательным побегом мужа Инквизиции. В общем, никакое, даже мелкое Солнце не озаряло Инкино возвращение домой, а лишь облачность повседневных хлопот пугала ее однообразием, бросала в дрожь безденежья, устрашала долговременным заключением в четырех стенах в компании с диким, по-кошачьи хнычущим, светящимся почему-то существом.

Но на этом не ограничивалась карта Инкиных невзгод.

После Инкиного знакомства с Огнеопасным человеком духи амулетов неохотно, но все же выслушивали ее просьбы, в ответ они ничего не обещали, в основном помалкивали, но все же не отказывали и не хамили, как раньше. На умиротворенное молчание духов покупатели потянулись из разных концов улочки, отвлеченные от ювелирных украшений, от белья, сумок и мобильных телефонов. Завороженные прохожие, что обычно быстрым шагом спешат по делам, подняв воротники и прикрывшись от ветра кейсом, и гуляющие по городу приезжие, и продавцы из соседних киосков вдруг, сами того не желая, останавливались у витрины. Они перебирали глазами рассыпанные зернышки кофе, украшенные сухими плодами кувшины, сумочки, расшитые ароматными глиняными бусинами, амулеты из сухих фасолин, бобов и чечевицы, браслетики из кофе. Сбитые с толку прохожие вдруг забывали, куда спешили, потом, двигаясь плавно и медленно, касались они двери из настоящего дуба и робко проникали в лавочку, где окончательно терялись от обилия бус, керамики, сумок, амулетов и ожерелий. Взволнованные, они вдруг вспоминали, что давно уже жизнь их продумана до мелочей, а каждый шаг – расписан и занесен в ежедневник. Освежив в памяти, что жизнь – светлое пятно во мраке неизвестности, они растроганно покупали бусики дочерям, обереги для дома, маленькие веники от ссор с тещей. Некоторые предпочитали сумочки – чтобы ключи не терялись, или расшитые морскими камешками кошельки – чтобы в них водились деньги, а еще хорошо шли ежедневники в переплете из домотканого льна – чтобы жизнь, которая расписывается в них по минутам, содержала оконца свободы и праздные вздохи. Торговля продвигалась как никогда, а Инкину радость не могли омрачить ни легкие недомогания, ни то, что Уаскаро снова исчез и не подавал никаких вестей. Не удручали ее и ухаживания хозяина, Человека-Краба, он все более смущался в присутствии Инки, лицо его становилось то бледным, как у настоящего европейца, то таким пунцовым, словно мать его была из индейцев. Он заикался, сипел, комкал бланки в дрожащих руках, беспомощно пятился, когда Инка предлагала ему еловый чай, напиток, сулящий долгую жизнь, полную побед. Но, кроме глиняной чашечки елового чая и отчетов о росте продаж, Инка не предлагала ничего Человеку-Крабу, к великой его печали. Он похудел, стал нервный и дерганый, а его щеки провисли, как стены заброшенной хижины под напором ливней.

Потом и успехи торговли, и нежная, робкая любовь Человека-Краба отошли на второй план, отправились в дальнее странствие и растворились в тумане. Два года Инкино тело не знало мужских рук, два года ее кожа охлаждалась без ласк, но отчего же, спрашивала она себя, норкой снуя из конца в конец вилькабамбы, отчего эта странная тошнота, почему все плывет, хочется вгрызаться зубами в меловые скалы и терзать плоды грейпфрута. Отчего так хочется спелых аллигаторовых груш, соленого арахиса и мяты, мяты пожевать? Отчего, волновалась она, тело ее полнокровное никак не треснет, не окропит белый алтарь каплями, тяжелыми и густыми, окрашивая воды соленым вином? Неужели это ты, Уаскаро, опять ты ворвался в мою жизнь и разрушил весь порядок вещей? Неужели умирающая звезда что крошилась на зубах и горчила кофейным зерном, может так подействовать на женщину? Инка подозревает, что лодка ее идет ко дну, она горько оплакивает свое неудачное плавание, слизывая языком с губ соленые крупные слезы, оплакивает она заранее и туманные берега, на которые вскоре выбросит ее, потерпевшую кораблекрушение, и неведомые земли, где предстоит доживать жизнь. С таким дождливым, сумрачным настроением переживала она первые обмороки, нырнув поглубже в молчание, наносила первые визиты к врачам. Окутанная тугими серыми облаками печалей, она не могла заметить, что спелыми персиками зарозовели ее щеки и сочными декоративными тыквами налились груди, что походка ее теперь мягкая и плавная, утеряла резкие движения, а тело стало тугим и статным, как у царицы пчел Когда она появлялась в лавке, витая мыслями среди своих бед, продавцы и покупатели с благоговением расступались и, согреваясь теплом, исходящим от ее кожи, вдыхали нежные пряные ароматы, струящиеся от ее волос. Не упустил это преображение и Человек-Краб, его нежные, трепетные ухаживания не могла нарушить исчезнувшая Инкина талия и явная округлость под платьем. Молчаливый, обходительный, Человек-Краб, кажется, догадывался о розе ветров, царапающей Инкину душу, не нарушал грусти громкими словами, ходил по пятам, дарил мешочки с лавандой от мигрени и яркие заколки, украшенные цветами. Он держал себя в руках, ни одна жилка на его лице не дрогнула, когда Инка впервые намекнула, что скоро уйдет в свой первый и длительный отпуск. Держался он спокойно и сдержанно, когда Инка честно призналась, что через полтора месяца – рожать, хотя она могла бы и не говорить – это уже прекрасно читалось на ее лице и вычислялось по фигуре. Стараясь не вспоминать, что Уаскаро снова покинул ее, пытаясь не проживать шаг за шагом ту прогулку по Звездной Реке и не слышать в голове снова и снова его слова, Инка утонула в работе. Она плела коврики и вязала сумки из соломки, украшала грубые льняные юбки сверчками, пела грустные песни, вытягивая иглу из холста или втыкая шило в грубую кожу быка, и посматривала в окно – как там поживает Солнце, не вздумало ли оно покинуть Инку. Но Солнце заглядывало в окошко под потолком и щедро золотило мебель крепости, набрасывало медовый блеск на сорок с лишним косиц, играло с бусинами из стекла, с браслетами из перламутра, даже глиняную чашку с еловым чаем и ту золотило. А Инка покорно улыбалась, обозревая свои владения, и начинала задаваться вопросом: а может, все не так плохо?

Грозовые тучи начали медленно уплывать, облегчая сердце Инки, которая знать не могла, что новая невзгода притаилась и готовится к прыжку пантеры. Быкадоры заметили, что лавочка процветает, они не стали долго раздумывать, нагрянули, заполнив своими мыльными духами воздух. От их затылков несло потом ночей, проведенных в угаре казино, из их хриплых глоток вырывались запахи аджики и чеснока, они требовали денег и грозили, что если денег не будет завтра к полудню, то лавочку разнесут в щепки, а товары разбросают по всей округе и притопчут подошвами тяжелых нечищеных штиблет. Они ушли, перегородив улочку широкими спинами, оставили в лавке смятение и отчаяние. Продавцы затихли, взволнованно поправляли бусы и сумочки, рассеянно пропускали мимо пирсингованных ушей расспросы покупателей. Инка, укрывшись в вилькабамбе, упала в тростниковое кресло, а ее остановившийся взгляд прилип присоской к стене. По мнению Инки, Человек-Краб, хозяин лавки, проявлял странное легкомыслие. Его не испугали угрозы быкадоров. Он был невероятно спокоен и невозмутим, не чувствовал беду и не замечал нависшие над делом тучи. Единственное, о чем тревожился Человек-Краб весь остаток дня, – как бы успокоить Инку, что сделать, чтобы она поменьше волновалась, чтобы ее взгляд-присоска отцепился от стены и снова заблестел веселым, задорным огоньком.

А потом наступили и вовсе тяжелые времена, о которых Инка старается не вспоминать, ведь была она словно в дыму, который исторгали из глотки не то злые духи, не то неведомые орудия судьбы. Деньги наскрести, конечно, не удалось, несмотря на то, что Человек-Краб был не из бедных, а Инка была готова пожертвовать все свои сбережения. Назавтра, в полдень, свет в лавке померк – мощные тела быкадоров ворвались внутрь. К их появлению все глиняные вазы были аккуратно упакованы в газеты и уложены в ящики, тыквы-сосуды увязаны в баулы, бусики, амулеты, ожерелья и кольца ссыпаны в сумки, а разная мелочь засунута в спешке куда придется. К приходу быкадоров помещение опустело, только вешалки, комки бумаги и клочки целлофана валялись среди голых холодных стен как сухие листья. Сдана без боя, без шума была вилькабамба, а Солнце, бессильное противостоять экспансии, растерянно поблескивало на паркете, с которого впопыхах сорвали, скомкали и унесли плетеные коврики, тростниковые кресла, подушки, столики и горшки с еловым чаем. На двери, забытая в панике, красовалась пестрая мишень, утыканная дротиками. Эта игрушка показалась быкадорам устрашающей, они почувствовали исходящую от нее угрозу, они ведь суеверны, быкадоры, боятся колдовства и порчи, поэтому мишень, содранная двумя мясистыми пальцами, тут же полетела в окошко, навстречу Солнцу. А там, под Солнцем, по улицам бежали подальше от родной лавки люди, навьюченные сумками и огромными неподъемными баулами. Бежали они без оглядки от быкадоров, как от чумы, уносили ноги от тяжелых кулаков, натренированных тугих тел, от пистолетов, заткнутых за пояса, от слюнявых плевков, от грубых, резких речей. Спасались бегством бесприютные, потерявшие средства к существованию люди, не замечая на спинах неподъемные баулы с вазами, с россыпями амулетов и бус. Неслись из любимой, уютной лавки по городу, волоча за собой свои тени.

Инка едет в набитой битком машине Человека-Краба, молчит, слез на ее лице не видно – слезы текут по внутренней стороне Инкиной души, и благородный Виракоча бьется там же, в дожде и сырости. Довольный уже тем, что удалось вовремя, удачно и без драки унести ноги, а также тем, что ничего ценного не оставлено на радость чужакам, Человек-Краб поглядывает на Инку, догадываясь, какие горечь и опустошение скрывает она под спокойным взглядом, обращенным за окно. Инка проносится по проспекту, прыгает глазами с дома на дом, она оплакивает то время, когда все было веками неизменно, а булочная и галантерея были всегда, железно, в доме напротив. И парикмахерская никуда не переезжала, а оседло брила и стригла всех внутри неприметного низенького здания, и прачечная, та, у которой отнял помещение Писсаридзе, годами обстирывала людей. А теперь все сдвинулись, все потеряли места, стали кочевниками, скитаются бесприютные, обреченные на вечные странствия среди домов-времянок, среди городов, сел и стран. Нет покоя и нет тишины. Так думает Инка, горестно поглядывая на свой живот, и грустит об участи того, кто в нем безмятежно шевелится и пихается плечиком изнутри.

Человек-Краб перехватил ее взгляд и прочитал все, что нужно, по Инкиному лицу. Обходительный, Человек-Краб тихим голосом аккуратно нарушает раздумье, справляясь, не дует ли. Инка отрывается от заоконных пейзажей, светит в лицо хозяину благодарностью за его доброту, отвечает, что все хорошо, улыбается без тени улыбки, а сама душит в груди растроганные рыдания и скорое прощание приводит ее в отчаяние. Чувствуя в ее глазах дождь и осенние тягучие дни, Человек-Краб понимает, что момент бабочкой опустился на ладонь, надо момент не спугнуть, надо его скорее ловить, сейчас или никогда. Скромный и сдержанный, малословный Человек-Краб вдруг побеждает робость. Его песнь изумляет Инку неожиданным своим рождением. Изумляет и открытие. Вроде бы этот аккуратный человек, бывший хозяин, фантазер, путешественник был до сего дня еще и удачливым бизнесменом, но не все потеряно, у него еще две крошечные кофейни в подвальчиках и какой-то туманный интернет-магазин. Вроде бы этот человек, как странник по болотистой местности жизни – боязлив, осторожен и хваток. Он несется по городу со скоростью 75 км/час, спасается от быкадоров, а сам признается, что Инка – Единственная и Высшая, что он, как маленький атолл Тихого океана, ложится к ее ногам, приносит свои богатства на ее корабли, почтет за честь внести ее в свой дом и усыновит того, кто лягается и зреет в ее теле. Так пел Человек-Краб, и его лысина жалобно поблескивала испариной, и глаза блестели накатившей слезой. Изумленная и растроганная Инка молчит, чувствует она то, что чувствует путешественник, который ехал в Китай, а попал на незнакомый чудной остров, и бродят там не китайцы, а неведомые дикие звери и в зарослях поют незнакомые птицы. Машина несется по городу, несет в себе тишину, дорога врывается в изумленные, распахнутые Инкины глаза, ветер фамильярно ворошит ее косицы и треплет ворот платья.

Так было месяц назад, а теперь Инка всплывает из воспоминаний, тревожно перебирая узелок с косточками кролика, в голове у нее шумит море, видно, болтливый ветер своими сказками продул ей ухо. Небо молчит ей в ответ прохладным серым утром, спящие соседки нет-нет, да и пугнут задумчивую Инку низким свиным храпом, их вздохи, стоны и сонное бормотание прокатываются холодком по телу.

Потом тишину и уединение прерывают, некогда больше раздумывать, стихия потревожена, начинается ленное пробуждение, сладкие зевки, потягивания рук и шуршание налетающих на плечи бесформенных, цветастых халатов. Чтобы скрыться от женственности во всем ее безудержном цвету, Инка заваливается на бок, натягивает одеяло на голову, а ее самообнаружение сжимается и горчит. Со стороны она кажется себе разбитой женщиной с сиреневой от холода кожей, окаменевшей женщиной, у которой болит голова и нутро, ухо истыкано ядовитыми дротиками, а из соска придавленной левой груди сочится молоко. Со стороны она кажется себе отцветающей розой ветров, розой ураганов которой больше незачем дуть, с которой все уже произошло и больше нечего ждать. Заключенная в склеп нового мира, Инка не знает, как спасаться, куда бежать от тоски, чем ободрить тающего в душе Виракочу, куда деваться от слабости, от нужды и от недоверия ко всей предстоящей жизни. Она дышит в щелочку между одеялом и простыней, а сама жалеет, что оставила на щеке Человека-Краба такой холодный поцелуй на прощание, без надежды на новую встречу. Инка вздыхает: и зачем она так безжалостно щекотнула его скулу пушком щеки, неумело выбралась на улицу и жуком побрела к подъезду, туда, где скрывается гневная соседка Инквизиция, где косые осуждающие взгляды соседей, а жилище убогое, тесное содержит в окнах агонию лета. Правда, около подъезда она все же оглянулась, но Человек-Краб уже унесся в машине, набитой тростниковыми креслами, баулами, сумочками и бусами, увез неизвестно куда самое спокойное время в Инкиной жизни. Вот и сдана без боя крепость вилькабамба, и растаяла без следа лавочка амулетов.

Такое настроение нарушил кошачий визг, к нему присоединился другой, третий. Инку легонько пихнули в спину, когда же она неохотно выбралась из укрытия, вложили в ее растерянные руки тугой кулек, а в нем посапывает существо со светящимся личиком, оно внимательно смотрит на Инку черными, как густой кофе, глазенками. Ничего ей не остается, как оголить грудь – вершину уака Анд. Когда же существо впервые заполучило долгожданный сосок, оно засопело и окутало палату таким ласковым светом, что даже день смутился, стушевался и оказался тусклым. «Уаскаро, Уаскаро, кто бы мог подумать, что умирающая звезда имеет такое воздействие на кожу младенца».

Когда детеныша только-только принесли, Инка была окутана мороком своих бед и печалей. Но потом некогда было предаваться тоске, некогда было зарываться в низины. Скорей выбираясь из подземелий на свет, Инка с интересом наблюдает, как крошечное существо, подобно миллиардам детенышей самых разных видов и пород, припало к груди и тянет содержимое, зажмурив глазенки от удовольствия.

К полудню Инка, закатав рукава, замерла над голым, худеньким детенышем, который упорно продолжает светиться и тем волнует всех присутствующих в палате женщин и младенцев. Инке очень хочется, подобно мудрым лесным матерям, обнюхать и унести беспомощное существо от чужих глаз, от шума и шелеста. Но некуда убегать, надо менять поскорее пеленки, Инка замешкалась, растерялась, а тут еще крошечная ручонка ухватила реликвию, узелок с косточками кролика, капризно отнимает у Инки единственного утешителя и слушателя. При этом детеныш так настойчиво и повелительно мяукает, что несколько крупных муравьев побежали по Инкиной спине туда и обратно. Старается она бережно и нежно реликвию отвоевать, но ручонка крепко держит узелок, не желая отдавать первую игрушку. Осторожно отгибает Инка маленькие пальчики один за другим, а они снова сжимаются, не выпускают, не отдают утешителя. И вот в замусоленной тряпочке что-то тихонько и жалобно пискнуло, вмиг испуганно разжались крошечные пальчики, шевелится узелок в Инкиных руках, ветхая ткань треснула и высунулась на свет дневной ушастая головка белого крольчонка.

Первым движением Инки было стыдливо заслонить, спрятать телом происшедшее, не дать чужакам, случайно оказавшимся в палате, увидеть и сглазить. Она придвинулась, склонилась, просвечиваемая насквозь в тоненькой льняной рубахе, превратившись в горный массив, скрыла происходящее от чужих глаз, пихнула кролика под одеяло, пусть пока отлежится, а там что-нибудь придумаем, как-нибудь выкрутимся – и дрожь трепала ее, как травку треплют ветра далеко-далеко от города.

Инка скрыла появление кролика, но, наверное, она замешкалась или побледнела, а может быть, рубаха ее неприлично просвечивала, только все соседки, все, кто был в палате, перестали шуметь-переругиваться, перестали браниться на яркий свет, не гремели, не топтались, а затихли, застыли и уставились в Инкину сторону. Опять завязывается неудовольствие, снова в воздухе чувствуется неодобрение, уже, наверное, сложили коллективные мифы, а в душе каждая соседка явно готовится к выпаду. Снова Инка знай отражай экспансию, защищай себя и слабое светящееся, еловый чай, существо. Неужели соседки, чье зрение и раздражение обострены от материнства, заметили, как судорожно Инка прятала кролика под одеялом, а если нет, почему тогда все они застыли с пеленками, со стаканами в руках и смотрят в Инкину сторону. Не разберешь, что написано на их лицах – каракули домашней брани или древние, как мир, письмена, повествующие о борьбе за существование, о том, что большие рыбы едят малых, а богатые – бедных, что у всех – разные цепи на шее и разные пищевые цепи на столе. И еще написано много такого, где слова не властны, а властны лишь древние возгласы, заклинания и всхлипы.

А тут еще, то ли от волнения, то ли от причуд организма, ветер окутал Инку запахом цветущего мандарина, ароматами целой рощи цветущих лимонов и магнолий. Это тихий ветер гладит золотое поле, это голос, мягкий, знакомый до слез, дротиком пробивая сердце-мишень, шепчет Инке на ухо: «Возлюбленная моя, ты дурманишь не хуже, чем лист коки. Косы твои – молодой маис, груди твои – спелые ананасы, аромат твой – пачули и дикий каштан, твои пальцы – сахарный тростник. Движения твои теперь плавные и статные, льняная твоя рубашка просвечивает, тело твое – сладкое и белое, как кокосовое молоко, а смоль твоих волос – летняя ночь. Единственная моя, я пришел потому, что ты загрустила, потому, что не озаряешь улыбками день, а Виракоча твоей души тает в печалях. Высшая моя, я пришел, чтобы осыпать тебя лепестками магнолий и роз, колокольчиками, дикими гвоздиками и васильками. Я решился, пришел и больше никогда не оставлю тебя».

И летят на Инку нежные лепестки, маленькие полевые цветочки, сотканные Солнцем, вплетаются в Инкины волосы, осыпают плечи, льняную рубаху и пол у ее ног.

Соседки и нянечки замерли, только хлопают глазами, кто – со стаканом, кто – с яблоком, кто – с пеленкой в руке, у кого оголена правая грудь, у кого – левая грудь оголена и младенец на руках. Все замерли, с интересом тянут букет ароматов и выплетают из него свой: кто – гвоздики, кто – лимона, кто – магнолии или шиповника. Взгляды соседок уплывают вдаль, туда, где весна, туда, где ветер перебирает майские цветы, кажется им, что волосы – длинные и неостриженные, что тела девственны и нежнее лепестков, что не все еще встречи свершились, будет еще ясный, солнечный день, и таит он в своих створках как жемчужница – встречу.

Им в ответ улыбается Уаскаро в дверях палаты, что-то случилось с Заклинателем, сразу и не поймешь, не разгадаешь. Лицо его просветлело и сияет, а лучики-морщинки разбегаются от улыбки по щекам. Брови его не сдвинуты и тучи рассеялись, лицо его просветлело и сияет покоем, взгляд его не летит вдаль и шум городов не беспокоит криками и мольбами. Видно, прав оказался мастер Бузина, знаток бус и ожерелий, прав, когда говорил: «Ты ищешь Огнеопасного человека, а найдешь мужа. Ты ищешь ученицу, а находишь возлюбленную». Соседки, молодые матери с детьми на руках, и те взволнованы, с интересом, со слезами на глазах они поглядывают, как нежно обнимает смуглый красавец возлюбленную, волосы его черные падают на ее плечи и закрывают от чужих глаз поцелуй. Мечтательно вздыхают соседки, тихонько подмигивают друг другу и, не дыша, чтобы не спугнуть событий, следят, что будет дальше. С ними затихли и нянечки, каких только историй ни услышишь в роддоме, каких сплетен ни подслушаешь, по сравнению с ними любой телевизор – погремушка.

Уаскаро, Заклинатель Встреч, осторожно берет малыша на руки, первый ли это его сын или у него много детей, спросите сами, но сейчас лицо его светится радостью и покоем, а соседки по палате и нянечки растроганно всхлипывают и роняют на пол слезинки. Инка впервые чувствует, как натянулась материнская струна, Инка занервничала, пододвинулась, готовая подхватить, спасти родное существо, ведь оно цепляется за воздух ручонками и вот-вот снова затянет от испуга пронзительный кошачий концерт. Но Уаскаро, Заклинатель Встреч, знает не только искусство бережного обращения с людьми, знает он, как надо держать совсем маленького человека на руках. Смотрит Уаскаро на сына, и Море Имен шумит у него в голове, самые разные, таинственные и сильные имена всплывают на поверхность и, отвергнутые, исчезают в волнах, опускаются на глубину ждать своего часа. Смотрит Уаскаро в глаза маленькому человеку, ищет в Море Имен подходящее для него, но потревоженное море беспокойно шумит, волнуется, грохотом волн мешает сосредоточиться и прячет свои сокровища на глубине. Попробуй нырни в темные холодные глубины Моря Имен. Но Уаскаро бесстрашен, он видит в маленьких черных глазенках золотые самородки, он смело ныряет в Море Имен, царапает рукой по самому дну, ищет, как бы назвать маленького человека, и вдруг улыбка озаряет его лицо.

И нежно уложив малыша в люльку рук, он что-то говорит, но ни няньки, ни соседки, ни даже Инка не слышат, что шепчет Уаскаро сыну. А говорит он следующее: «Здравствуй, милый мой Манко[28], нет ни на Земле, ни за ее пределами таких славных и светлых дел, ради которых я пожертвовал бы тобой, ради которых я оставил бы тебя. Нет на Земле и на небе таких славных и светлых дел, ради которых можно жертвовать человеком. Не плачь, Манко, малыш, твой папа с тобой, и это главное».

В тот же день, сорвав много восторженных взглядов у соседок и нянечек, Инка вырвалась из роддома. В руке у нее, как она и представляла, был небольшой пакетик с пеленкой и полотенцем, но, что она представить не могла ни раньше, во что не верила теперь, к груди ее пугливо припадал пушистый белый кролик дрожал от осеннего ветра и прижимал ушки от шума мегаполиса. Впереди Инки шествовал красавец с кожей цвета спелого миндаля, длинноногий, с узкими бедрами, от которых у всех нянечек начались прибои и штормы, он шел, прижимая к груди белый бутон одеял, излучающий мягкий неоновый свет. И когда из бутона слышался недовольный писк, нежный этот человек склонял голову, заглядывал туда и шептал: «Не плачь, не плачь, милый Манко, твой отец никому не даст тебя в обиду». Нянечки и сестры, молодые матери с детьми на руках и с детенышами в животах, все восхищаются: «Ну и красив этот смуглый мужчина, его волосы блестят на осеннем солнце, лучики-морщинки озаряют лицо радостью. А вы обратили внимание, как он нежно, ласково поправлял чепчик малышу. А правда, хорошо, до слез хорошо, когда отец заботливо прижимает сына к груди». Еще долго радостное, оживленное настроение не рассеивалось, по углам шептались, всхлипывали, а в воздухе стоял аромат магнолий и роз.

Несколько дней спустя Уаскаро с семьей отправился в путешествие, которое его возлюбленная, Инка, так давно и мучительно ждала. На стареньком «мерседесе» двинулись они в путь в те далекие края, откуда родом их души, – душа Уаскаро и душа Инки, туда, где берет начало Звездная Река, впадающая во все земные и лунные моря.

Не спеша петляли они по городу, выезжая на дорогу, и вот на одной из улочек им встретился жалкий, голодный и бездомный дядя Вася. Вид у него был угасающий, от отчаяния и раздражения изо рта у него валил дым. Чтобы спасти дядю Васю от голода и от верной гибели, они взяли его с собой. Дед по-хозяйски обустроил заднее сиденье для долгой дороги, обложился подушками и термосами, жевал уже шестой бутерброд с ветчиной, нянчил малыша и показывал всякие фокусы, например, отрывал клочок газеты, комкал в кулаке, а выпускал оттуда живую огненную бабочку. И сотни бабочек летели им вслед. Дядя Вася Пачакути оказался образцовой нянькой, он шипел и требовал не шуметь, чтобы не спугнуть сон младенца. Правда, иногда он нечаянно забывался, шумно грыз персики двумя передними зубами, косточки бросал в окно, и косточки эти метеоритами плыли вслед за машиной, каждая, шаря, нет ли поблизости звезды, чтоб прибрала к себе, нет ли незанятой орбиты.

Долго ехать к истокам Звездной Реки, но любая, даже очень длинная дорога приятна в хорошей компании и с хорошими песнями. Уаскаро счастлив, он в кругу самых близких ему людей. Удаляется машина, огненные бабочки кажутся искрами по кофейной гуще небес, уезжает Уаскаро, уходит на покой, на отдых, он выбрал семью и движется к истокам Звездной Реки.

«Но что же делать нам, что делать тем, кто не рассекает гармоничный небосвод, а остается здесь, в клубке противоречий, на земле, в городе Москве и курит один», – спрашивает мастер бус и ожерелий Бузина, разглядывая созвездия ночного неба со своего балкона и окуривая небо и созвездия никотиновыми смолами.

«Уаскаро, Уаскаро, ты выбрал покой, ты выбрал семью, ты не оставил сына и возлюбленную ради своих дел. Ты не принес в жертву любимых, и это твое право, так ты решил. Но что делать нам, мы остались совсем одни, без опоры. Ты уехал, Уаскаро, Заклинатель Встреч, и теперь никто не ведет нас, не указывает дорогу, не связывает наши пути, не ограждает от случайных людей. Как же быть?», – так грустит перед сном Человек-Краб, книга выскальзывает из его рук, а глаза устремляются в потолок, словно там должен появиться ответ.

«Э-э-э-э-х, Аскар, Аскар, куды мине теперь обращаться, бэзнадега мне, всем бэзнадега, кагда ты уехал», – бормочет Писсаридзе во сне, а сокамерники шикают и не могут догадаться, кого он имеет в виду. И сам Писсаридзе толком не знает, но отчего-то всхлипывает и вздыхает сквозь сон.

Ночь проглотила город, все его улицы и все его тропы. Азалия давно спит. Звездная Пыль снял ее руку со своего плеча, аккуратно и медленно поднялся, без тапочек прокрался к окну, уселся на табурет и, не обращая внимания на болтовню осеннего ветра, припал единственным глазом к мощному цифровому оку. Как же можно спать спокойно, зарываясь лицом в пушистую гриву любимой, когда астрономы всего мира не спят, а щурятся в телескопы, ведь уже который день на небе возникают странные сияния то тут, то там. Промерзнув насквозь, дрожа от холода, не чувствуя щеки от усталости и напряжения, Звездная Пыль шепчет: «Вот они, вот неизвестные огоньки, где телефон? Подайте его сюда, эх, надо дозвониться друзьям, в датскую обсерваторию и сообщить – явления пойманы и зафиксированы». Он снова припадает к нагретой его дыханием линзе, чтобы убедиться: вот они, новые и новые сияния на небе. Откуда они, Звездная Пыль пока не знает и вряд ли поверит, если ему сказать, что это Уаскаро и Инка едут к истокам Звездной Реки, что это огненные бабочки, дело рук дяди Васи Пачакути, летят за их стареньким «мерседесом». Похожие сказки ему рассказывала Инка, Звездная Пыль считает, что они здорово украшают жизнь, поэтому он улыбнется в ответ, а про себя возразит – это новые звезды рождаются, и вокруг каждой – свой мир. Так думает Звездная Пыль, и вряд ли стоит спорить с ним, ведь он по складу ума и по образу жизни – астроном. Живет Звездная Пыль на окраине и не знает, что люди вышли ночью на улицы, на балконы, забрались на крыши, запрокинули головы и смотрят на небо, где льется звездный дождь. В эту ночь взволновались люди, смятение происходит в душах, слезы сверкают в глазах. Туда, в кофейную гущу небес уехал Уаскаро, Заклинатель Встреч, а как теперь жить и что теперь делать без него, не понятно. Уехал Уаскаро, бросил работу, ушел на покой, он еще молод, еще полон сил, мог бы многие века помогать людям. Но случилось непредвиденное, он так решил, сделал выбор и уехал. Нет больше на Земле Верховного Заклинателя Встреч, и люди обеспокоены, они вышли на улицы, они выбрались на балконы, они вырвались на крыши, они спрашивают, каждый в отдельности и все вместе, хором шевелят губами: «Уаскаро, Уаскаро, о чем же ты думал, как же нам теперь быть?»

Им в ответ Уаскаро молчит, шум мегаполисов, мольбы, просьбы и крики о помощи больше не теснятся в его голове, не сковывают виски, не давят на затылок, не вызывают мигрень и усталость. Уаскаро свободен, он вышел из игры, он едет на родину своей души и везет туда возлюбленную, Высшую и Единственную Маму Инку. Но почему тогда на его губах спокойная, ласковая, щедрая и добрая улыбка? Разве так улыбается тот, кто бежит с поля битвы, бросая соплеменников на произвол судьбы?

Ответил Уаскаро уже давно, тем вечером, когда тянул во времени латте через соломинку, раздумывая, как быть дальше. И ответил Уаскаро так: каждый может выйти из игры, каждый может встретить себя и стать Заклинателем Встреч, не Верховным и Единственным, на это нужен особый дар, а хотя бы Заклинателем своих встреч, знатоком милой домашней магии и отважным путешественником по Океану Людскому.

А еще Уаскаро спокоен потому, что не надо быть прорицателем, чтобы угадать: завтра его племянница Азалия проснется как всегда, около двенадцати, и первое, что она сделает, – улыбнется в постели и еще раз улыбнется, красивая, смуглая девушка с глазами цвета запыленной летней листвы. Не надо быть прорицателем, чтобы знать, – Азалия немного потянет кофе во времени, взгрустнет, что Инка уехала, вздохнет, что Звездная Пыль на работе, а потом ей захочется вдохнуть сырость омытой дождем осенней Москвы, побродить, помолчать вдоль узеньких улочек с желтыми особняками которые кажутся сгорбленными старушками вблизи соседей-высоток. Не надо быть гадателем, чтобы предвидеть: по пути она заглянет в парикмахерскую подравнять волосы и сделать маникюр. Там, в парикмахерской, пока над ней колдуют девушки, она раскроет книгу, которую посоветовал ей Звездная Пыль. Раскроет книгу и прочитает на испанском: «Из года в год, изо дня в день втайне ждешь только одного – счастливой любовной встречи, живешь, в сущности, только надеждой на эту встречу – и все напрасно». Азалия всхлипнет над этим признанием. В парикмахерской, пока девушки колдуют над ней, она вдруг поймет: хочешь не хочешь, надо чем-то заняться. Без Заклинателя Встреч пусто и горько жить на земле, ну кому, как не ей, быть Заклинателем, может, и не Верховным, но кто еще сможет справиться с таким ответственным делом? Сначала Азалия возмутится, начнет спорить и жестикулировать. «Уаскаро, Уаскаро, какой ты ловкий, хитро подослал такие мысли, взял и перевалил всю работу на меня. А ты спросил, хочу я этого или нет? Дядя, дядя, ты же знаешь, что я не люблю твои сказки, они хороши для ребенка, а я уже не ребенок». Парикмахер и маникюрша не поймут ни одного слова горячей перуанки. Они подумают, что девушка недовольна, руки их дрогнут, но доведут работу до конца и будут за старание и за отвагу щедро вознаграждены.

Не надо быть провидцем, чтобы знать: целый день будет возмущаться Азалия, бедная, одна будет сновать по городу, раздумывать, жестикулировать, мучиться от мигрени, от криков, от мольбы городов, от просьб и всхлипов. Но к вечеру она смирится, она же сильная девочка, все обдумает и поймет, что быть Заклинателем Встреч – не самая худшая работа. И тогда ее походка снова станет плавной, а движения – размеренными и величественными, как у гонца, который обрел свое письмо и теперь несет его по назначению. Усталая, но спокойная, она отправится домой, на ходу разбирая, распутывая кипу веревок-судеб: «Дядя, дядя, ты, видно, вправду устал, раз у тебя тут такой беспорядок и все перепутано».

Поэтому Уаскаро спокоен, он знает: на всей Земле не сыщешь девушки аккуратнее, умнее и рассудительнее, чем Азалия, на всей Земле не сыщешь девушки красивее, ну кому, как не ей, быть Заклинателем Встреч, кому, как не ей, завязывать узелки свиданий и разгадывать их тайнопись.

Всякая мифология строит свою особую систему понимания мира. Однажды древнее волшебство, проснувшись, может неожиданно прийти на помощь каждому из нас: направить, объяснить мир, сделать все осмысленным и понятным. Главную героиню романа зовут Инка неслучайно. Мифология инков, их яркое, богатое мировосприятие живет в ней, насыщает московскую действительность неожиданными, выразительными деталями и помогает найти себя в современном мире.

Инкские религиозные воззрения были основаны на обожествлении сил природы, в первую очередь – Солнца (Инти) – главного бога инкского пантеона, наместником которого на Земле являлся император – сапа инка (верховный инка). Демиургом, создателем Вселенной, людей и животных, был бог Виракоча, который также являлся культурным героем древних перуанцев, научившим их различным ремеслам. Согласно одной из легенд, Виракоча явился во сне первому инкскому правителю – Пачакути Юпанкии помог ему в ходе решающей битвы против врагов инков – чанка. После победы благодарный Пачакути воздвиг в Куско храм Виракочи. Согласно другому мифу, Виракоча уплыл на запад из современного Эквадора или ушел по воде. По этой причине пришедших в XVI веке испанцев порой называли виракочами, и они, хотя и безуспешно, пытались на начальном этапе конкисты выдать себя за божественных существ.

Помимо Инти-Солнца, отца-правителя и покровителя земледельцев, ключевыми божествами инкского пантеона были Мама Килья, богиня Луны, и сестра-жена Инти, покровительница женщин, а также Апу Ильяпу, бог дождя, обитавший на Млечном Пути, откуда он черпал воду для дождей. Храмы Апу Ильяпу, как правило, строили на возвышенностях, именно туда устремлялись перуанские крестьяне, чтобы просить его о дождях во время засухи.

Хотя инки и активно насаждали «официальную» религию, она (как и христианство позднее) не смогла полностью вытеснить верования в местных божков, которые восходили к доинкским временам. Важным элементом местных магических и религиозных верований являлись так называемые уака – священные места и предметы, число которых исчислялось тысячами. Уака могли являться как элементы ландшафта (горы, холмы, источники), так и постройки и предметы (мосты, храмы, гробницы или мумии, особенно правителей). Отдельной формой уака являлись так называемые апачета – большие груды камней, оставленные на андских перевалах. Считалось, что путешественник, оставивший там камешек, таким образом облегчал себе обратный путь.

Д. С. Матерновский

Примечания

1

Птица кецаль. Кецаль (Рhаromachrus mocinno) – птица с ярким оперением, распространенная в тропических районах Центральной Америки. Играет чрезвычайно важную роль в месоамериканской мифологии, это подчеркивается тем фактом, что слово «кецаль» на ряде местных языков означает «священный» или «драгоценный». Из перьев кецали делали головные уборы доколумбовых правителей и верховных жрецов региона.

2

Уака – святыня. Уака – согласно инкской религии, святые места, предметы или природные явления, наделенные сверхъестественными силами. Часто были ориентированы по движению Солнца. К уака относились горы и источники, а также поля крупных сражений или гробницы.

3

Мумия Хуанита. «Инкская принцесса» – прекрасно сохранившаяся благодаря низкой температуре мумия 12–14-летней девочки, датированная приблизительно XV веком н. э. Обнаружена в 1995 году на горе Ампато рядом с Арекипой (Перу).

4

Мама Килья. В инкской мифологии богиня Луны, сестра и жена бога Солнца Инти, дочь верховного бога Виракочи, создателя Вселенной. Наиболее почитаемое женское божество. Земным воплощением Луны считалась сестра-жена Верховного Инки.

5

Птицы – громовники. В ряде мифологических систем птицы или крылатые существа, вызывающие грозу, связанные с небесными божествами или Луной. Наибольшее распространение представление о птицах – провозвестниках грома получило в Сибири и Северной Америке.

6

Горбатые зайцы, или агути (Dasyprocta aguti), – млекопитающее рода грызунов золотистой или красноватой окраски, с выгнутой спиной и очень коротким хвостом. Обитают в тропических лесах Южной и Центральной Америки. Представление о «лунном зайце» широко распространено в Северной и Центральной Америке, а также в Китае и Японии. В ряде культур заяц ассоциировался с Луной, так как именно его часто видят в узоре лунных пятен. Подобные представления встречаются у бушменов, у индейцев Северной Америки и Мексики, в Индии, Китае и Японии. Заяц нередко выступает посредником между человеком и лунными божествами, которые, в свою очередь, ассоциируются с возрождением и бессмертием (Луна – вечно умирающая и вновь рождающаяся). По представлениям древних китайцев, лунный заяц обитает на Луне, где в ступке толчет порошок бессмертия.

А у бушменов есть такой миф: в начале времен, когда Заяц был человеком, у него умерла мать, и он так громко причитал о ее смерти, что его услышала Луна. Она просила его успокоиться, обещая, что его мать оживет. Но Заяц не поверил, и в наказание Луна ударила его, раздвоив губу, и превратила в животное. А люди с тех пор потеряли бессмертие из-за недоверия Зайца. Согласно другому бушменскому мифу, в разных вариантах распространенному по всей Африке, Луна послала Зайца к людям, чтобы сообщить им, что отныне они, подобно ей, будут возвращаться к жизни после смерти. Но Заяц перепутал послание, сообщив людям, что они будут умирать и никогда не воскреснут. Луна в наказание раздвоила Зайцу губу, а люди стали смертны.

7

Звездная Река. Представление о Млечном Пути как о «звездной реке» или «небесной реке» чрезвычайно широко распространено в различных культурах. В доколумбовом Перу Млечный Путь называли «река» (mayo/mayu). Считалось, что она образует единую систему с земными реками, а на их слиянии стоит инкская столица Куско. Уаймара Большая Река – место сотворения животных богом Солнца.

8

Уаскаро. Уаскар и Атауальпа были сыновьями инкского императора Уайна Капака, умершего в 1525 году – предположительно во время эпидемии оспы, опустошившей Тауантинсуйу за несколько лет до прихода испанцев. У жителей Нового Света не было иммунитета к ряду европейских болезней, поэтому они не только катастрофически уменьшили индейское население, но и нередко передвигались в глубь континента, опережая испанцев.

Уаскар был старшим сыном и законным наследником (то есть сыном от сестры-жены), в то время как Атауальпа был сыном от эквадорской принцессы. Если Уаскар, унаследовавший трон, пользовался поддержкой аристократии Куско, столицы империи, то эквадорская аристократия поддерживала кандидатуру Атауальпы. Вскоре империя де-факто раскололась на две части – северную и южную, началась гражданская война, окончившаяся решительной победой Атауальпы и пленением Уаскара буквально накануне прихода испанцев в 1532 году. Когда сам Атауальпа оказался пленником Писарро, то он отдал приказ умертвить своего брата, опасаясь, что испанцы могут вновь возвести его на престол. А в 1533 и сам Атауальпа был казнен испанцами в Кахамарке.

9

Кипу – узелковое письмо, распространенное в империи инков. Представляло собой сложную систему разноцветных шнурков разной длины и узелков, прикрепленных к палке или толстому шнуру. Кипу использовались для сохранения числовой информации и широко применялись для учета имперской бухгалтерией. Современные кечуа пользуются кипу для подсчета домашних животных.

10

Атауальпа. Атауальпа (ок. 1502–1533) – последний император инкской империи (1532–1533), взят в плен, а затем казнен предводителем испанских конкистадоров Франсиско Писарро.

11

Рекуай – в перуанской мифологии злой зверь-демон, антагонист культурных героев-близнецов. Живет на Луне. Лунные пятна – его следы.

12

Кока. Листья коки, кустарника, выращиваемого на восточных склонах Анд, славятся своим возбуждающим воздействием. Так как жевание листьев коки помогает восстанавливать силы, они пользовались большой популярностью у работников высокогорных рудников. В инкской империи кока выполняла важную церемониальную роль.

13

Тауантинсуйу – официальное название инкской империи, означающее «четыре соединенные стороны света». Империя была разделена на четыре части (суйу), ориентированные по сторонам света.

14

Кожаный шнурок с золотой пластиной. Речь, судя по всему, идет о льяуту – многоцветном шнуре или жгуте, удерживающем на лбу золотую пластину, головной убор инкской знати.

15

Мама Миркук. «Миркук» буквально означает «некто, кто пожирает свою мать и отца». Историки предполагают, что так инки называли скопление звезд вблизи Южного Креста.

16

Чулуп – уфанья – перуанские трубы-раковины.

17

Эрке – перуанский музыкальный инструмент, длинные камышовые трубы с раструбом на конце, достигавшие нескольких метров в длину.

18

Сакапы – перуанские металлические подвески-браслеты, перкуссионный инструмент, использовавшийся в танцах.

19

Виракоча – верховный бог инков, создатель мира и людей. Отец бога Солнца Инти и его сестры-жены Мамы Кильи.

20

Сенсонтль (сенсонтле) – небольшая певчая птица, распространенная в Центральной Америке.

21

…как духи, которых выкуривают из жилища перцем, – изгнание духов путем сжигания перца – распространенный в амазонских мифах мотив.

22

Индигоносы. Индигонос, индигофера (indigofera). Род кустарников семейства бобовых. Содержит гликозид индикан, из которого получают индиго (синий краситель).

23

Двуглавая жаба – мифологическое существо, обладающее волшебными свойствами. Двуглавая жаба в перуанской традиции вызывает болезни и может свести с ума. Согласно якутским поверьям, поймавший двуглавую лягушку (аптах-бага) получает власть над людьми, в то же время ее крик может накликать смерть.

24

Кечуа (кичуа). Самый крупный современный индейский народ Южной Америки, составляет значительную часть населения современных Перу, Боливии и Эквадора. Язык кечуа – официальный язык империи инков.

25

Вилькабамба – горная провинция к северу от инкской столицы Куско, где между 1537 и 1572 годами существовало так называемое Ново-Инкское царство, крохотное государство, в котором укрылись участники неудачного восстания против испанских завоевателей.

26

Пачакути (Пачакутек) – основатель инкского государства и первый его правитель (1438–1471). Объединил земли Южного Перу вокруг Куско, а затем подчинил территории севера до Кито (Эквадор).

27

Часкис. Часки – в инкской империи бегуны-гонцы. Благодаря существовавшей вдоль дорог системе почтовых станций сообщения могли поступать из одного конца империи в другой в кратчайшие сроки.

28

Манко. Манко Капак – инкский культурный герой, легендарный первый правитель инков и основатель Куско. Сын бога Солнца Инти и богини Луны Мамы Кильи. Согласно легенде, вместе со своей женой-сестрой Мамой Окльо вышел из вод озера Титикака. Это же имя носил и младший брат Атауальпы и Уаскара – Инка Манко Капак (1516–1545), назначенный Франсиско Писарро марионеточным императором после казни Атауальпы и захвата Куско. В 1536 году возглавил общеперуанское восстание против испанцев. После поражения укрылся в провинции Вилькабамба, став основателем Ново-Инкского царства, просуществовавшего до 1572 года.

Content

Улья Нова
Инка

Огнеопасный человек

Путеводитель по вершинам

Плетение мифов и сказаний об Инке в ходе коллективного обеда

Песнь о затонувшем корабле

Обзорная легенда о дяде Васе Пачакути

Сказки ветра

Примечания