Павел Гейцман.

Тайник.

Роман

Только на спине животного, принесенного в жертву, можно перейти мост Сират, который тонок, как волос, остер, как меч, и горяч, как пламя над пеклом.

Коран

Глава I

— Мы под защитой ООН! — в ужасе закричал доктор Тиссо, размахивая паспортом этой всемогущей организации, будто красной книжицей с цитатами великого Мао.

Войтех Винтер вытер лоб, покрытый холодным потом.

Хватит форсить, мелькнуло у него в голове. Какое значение имеют все эти учреждения, организации, комитеты и подкомитеты? Хорошо им там разглагольствовать о правах человека и соблюдении международных договоров, а нас тут просто пристрелят.

— Кланяйся кибле! Время утренней молитвы! — заорал парень с замотанным тряпкой лицом и прикладом сразил ничего не понимающего араба-таксиста на землю.

Автомат загремел.

И наступило утро…

Безжизненные хребты Джебел Дахара мягко выступили из пепельной предрассветной мглы. Было еще холодно, еще никто не разжигал костер Великого Восточного Эрга. Только через час или два опалит он шпалеры пальм жаром жгучего дыхания. С побережья тянуло влажным ароматом моря.

Таксист, головой обращенный к Мекке, был пригвожден автоматной очередью к груди Великого Эрга, не успев прочитать и двух стихов утренней молитвы.

— Болван! — раздраженно выдохнул парень с автоматом, будто извиняясь. — И чего ему тут надо было с утра? Бросьте его в кузов! — и мотнул головой в сторону автофургона, стоящего поперек шоссе.

«Лендровер» с надписью «Геологическая разведка, база Бир-Резене» беспомощно стоял с открытыми дверцами перед загородившим дорогу фургоном, а сзади уткнулся в него помятый ржавый таксомотор с номером габесской провинции. Жалкий остов автомобиля, а не таксомотор.

— А эта машина должна исчезнуть, уберите ее кто-нибудь! — приказал парень с замотанным лицом и выхватил из рук доктора Тиссо предостерегающе поднятый паспорт. Он отдавал приказы на французском, но этот язык не был ему родным. Двое подхватили тело таксиста, вдавленное в красную от крови глину, потащили к фургону. Их лица тоже были замотаны, видны только глаза. Третий побежал к таксомотору.

Парень с автоматом осторожно, двумя пальцами раскрыл твердые корочки, полистал паспорт Тиссо, глянул на фотографию.

— Раймонд Тиссо… в машину его! — Те двое, что уволокли труп, схватили доктора и под руки потащили к фургону.

— Да вы!… Вы знаете!…

— Заткнись! А ты… — парень не договорил, ствол автомата поднялся до уровня груди Винтера, который так и стоял, ошеломленный, у дверцы «лендровера» с той самой минуты, как фургон внезапно перекрыл дорогу. — Ты тоже под защитой ООН?

Свободной рукой террорист грубо шарил у него в карманах, пока не нащупал паспорт.

Войтех Винтер, чехо… Все верно! — Дуло автомата врезалось в грудь. — Теперь слушай! Доктора Тиссо мы возьмем с собой… — Прямо над ними раздался натужный рев авиационных моторов. Самолет, выполняющий рейс «Габес — Тунис», вылетел точно по расписанию. До аэропорта отсюда самое большее пять километров… — Он как раз улетел в отпуск, ясно? — Парень кивнул вслед исчезающему самолету. — Ну а ты… Вернешься в Габес, веди себя тихо. Никакой полиции, никакого посольства — если хочешь, чтобы твой приятель остался в живых… да и ты тоже. В восемь тридцать в кафе «Оазис» получишь дальнейшие указания. А сейчас у нас нет времени. И предупреждаю тебя: это не шутка! Мы ни перед чем не остановимся. Подождешь здесь пятнадцать минут, потом можешь ехать. Не забудь — кафе «Оазис»! Если тебя там не окажется — Тиссо крышка!

Он резко оттолкнул Винтера дулом автомата и запрыгнул в кабину фургона. Заработали моторы. Сначала двинулся дряхлый таксомотор, следом — грузовик с закрытым брезентом кузовом. Только «лендровер» геологической разведки стоял на обочине асфальтированного шоссе, ведущего к аэропорту Габеса. Влажный соленый аромат стал еще сильнее перед восходом солнца. До моря несколько шагов. Как только солнце раскалит топку Великого Эрга, от запаха моря и памяти не останется. Свежее дыхание Малого Сырта увянет в огненной печи Сахары.

Доктор естественных наук Войтех Винтер, ведущий геолог, заместитель руководителя проекта доктора Раймонда Тиссо, в отчаянии рухнул на капот машины, спрятал лицо в ладонях. Желудок сводило судорогой, он не мог распрямиться. Не мог собраться с мыслями, попробовать рассуждать логически.

Похищение! Похитили Тиссо!

Приятный и гостеприимный Тунис вдруг обернулся к нему другим, звериным ликом. На его глазах пристрелили незнакомого человека, который случайно подвернулся со своей развалиной. Боже ты мой, почему? Это просто невозможно…

Но постепенно возвращалась способность к логическому мышлению. Откуда они узнали, что доктор Тиссо собрался в отпуск и что именно он, Винтер, повезет его на аэродром? Он пошевелился. Солнце обжигало шею. День! Через минуту капот раскалится добела. Он с трудом выпрямился. Дорога была безлюдной. Только солнце поднималось над горизонтом — вечный и неутомимый странник, молчаливый свидетель всего, что случилось на грешной Земле с библейских времен, что случается и поныне.

Солнце высушило темное влажное пятно на земле. Никто здесь не умер, ничего не произошло.

Он отвернулся. Прямая линия шоссе и там, вдали, Габес. «Подождешь пятнадцать минут и можешь ехать!» — сказал парень и толкнул его стволом автомата. Он не знал, сколько сейчас времени, не знал, как долго он стоит здесь.

Около четырех они выехали из отеля «Магриб», чтобы Тиссо успел на первый рейс до Туниса, а оттуда международным рейсом — в Париж. После года каторжного труда на этой иссушенной зноем земле наконец-то три месяца отдыха. Для человека, который полжизни провел в невыносимых условиях, пустыня начисто лишена ореола романтики. Романтика — это снег и центральное отопление, переполненные улицы и девичьи лица.

— Послушайте, доктор, — сказал ему Тиссо вчера после обеда, когда они свершили официальный обряд передачи дел. — Я уже на самом деле не могу дождаться, я сыт всем этим по горло. Я старый осел, но что уж тут поделаешь… Дома опять буду с нетерпением ждать возвращения сюда. А у нас прекрасно — знаете Францию? Не знаете, а? Горы… Но это вы, конечно, можете себе представить: горы, лесные ручьи, излучины рек и, разумеется, море. Море неповторимо, море покоряет любого…

Он улыбнулся. Они сидели возле большой удобной палатки — из нескольких таких палаток, собственно, и состояла вся база геологической разведки — и смотрели на барханы. Здесь проходила граница между каменистым серизом, как называют его арабы, и песками Сахары. Источник Бир-Резене. Он посмотрел на Тиссо. Сухощавый и загорелый, лет пятидесяти, с поредевшими волосами, но с энергичным моложавым лицом. Выдающийся специалист, издавна сотрудничавший с геологической секцией ООН в Цюрихе. В течение многих лет ему поручали разнообразные исследования в развивающихся странах, а два года назад он возглавил работы на этом участке.

— Но самое прекрасное, — продолжал, немного помолчав, Тиссо, — наипрекраснейшее из прекрасного, дорогой коллега, это пустыня. Пустыня — королева красоты, сверхъестественный мираж, фантазия, пустыня… — Он помолчал, поднял руку и показал на отдаленные барханы. — Посмотрите, снова тот человек. — Он зашел в палатку, чтобы взять бинокль. — Да… — Передал бинокль Винтеру. — Почему он за нами наблюдает? Вы понимаете?

Среди барханов сидел верхом на верблюде человек и в бинокль смотрел на базу.

— Я уверен, что он нас тоже видит. Помашем ему? — улыбнулся Винтер.

— Если бы мы были где-нибудь на границе, где действует организация Сопротивления, но здесь…

— Возможно, он просто развлекается, ведь для кочевников мы существа с другой планеты.

— Во всяком случае, оставляю его вам, разбирайтесь с ним сами!

Кочевники? Нет, кочевники тут ни при чем! Он протер глаза и со стоном разогнулся. Боль в желудке ослабевала. В машине было уже натуральное пекло. Он сел за руль, чувствуя себя лет на двадцать старше Тиссо. Такое же высохшее, обожженное лицо глянуло на него из зеркала заднего вида. Только волос все-таки побольше… Он повернул ключ зажигания.

Действовать! Он должен немедленно действовать, должен… Но что должен? Те люди с фургоном, конечно, не из кочевников. Как и человек, следивший за лагерем и полевыми работами. Несколько раз Винтер пытался завязать с ним контакт, но тот всегда исчезал. Не искал компании.

Машина медленно тронулась. И что теперь? что дальше? Жестокая реальность сдавила горло. «Никакой полиции, никакого посольства, если хотите выжить!» — посоветовал человек с автоматом. «В восемь тридцать в кафе «Оазис».

Он посмотрел на часы. Думал, что у него масса времени, но времени не было, стрелки показывали без пятнадцати восемь. Он стоял на шоссе больше часа, а вовсе не пятнадцать минут. Словно привязанный к тому месту. Покинуть его значило принять решение. Но какое решение?

Вчера они задержались с выездом, потому что им пришлось прихватить доктора Тарчинску из экспедиции археологов в Тур- рис Тамаллени. Только они с Тиссо собрались в дорогу, как она вызвала их по радио: у нее заболели зубы, не довезут ли они ее до города, где есть дантист.

Экспедиция археологов была не столь многочисленна, как геологическая. Собственно, здесь была только постоянная база археологов ЮНЕСКО, работающих над реставрацией Карфагена. Международная акция, рассчитанная на десятки лет. Все расширяющаяся добыча фосфатов и интенсивная геологическая разведка заставили археологов поспешить с раскопками древнего поселения Туррис Тамаллени, находившегося в цепи оазисов на северной окраине Шотт эль-Джерида. История его уходила в глубь веков, во времена мусульман и древних римлян, однако несколько лет назад появились первые находки, датированные эпохой Пунических войн. До тех пор никто не верил, что именно в Пуническую эпоху Туррис Тамаллени стал играть важную роль в этих краях. Руководителем работ был профессор Варшавского университета Богдан Матысьяк. Он и доктор Тарчинска имели богатый опыт работы в пустыне, потому что принимали участие в многолетней археологической экспедиции в Египте, в которой польская археология добилась выдающихся успехов. Теперешняя их бригада была столь же многонациональной, как и у геологов. Итальянцы, французы, тунисцы… Только вот с техническими познаниями у них обстояло похуже, чем у геологов, поэтому их машинный парк страдал хроническими недугами, обычными в условиях пустыни. Последние, еще бывшие на ходу машины находились в поле, так что пришлось Винтеру и Тиссо делать крюк в сорок километров до Кебили, чтобы захватить Тарчинску, и только потом они отправились в Габес.

Но прежде чем они добрались до Габеса, боль ослабела, и Генрика Тарчинска решила отложить посещение врача до утра.

— Ночь переживу, а там уж решу, что делать, — сказала она с облегчением, когда они остановились возле отеля «Магриб», где для обеих экспедиций были забронированы постоянные номера. Это был не просто отель — это был их дом. Три недели работали в невыносимых условиях, а неделю отдыхали в приятной обстановке на побережье. Отдыхали по очереди, небольшими группами, так что работа в поле не прерывалась.

Он подумал, что Генрика, скорее всего, с утра отправилась на пляж, а не к врачу. Теперь она беззаботно плещется в свежей голубизне Малого Сырта… То, что он способен думать сейчас о ней, испугало Винтера. Может, ему тоже раздеться до плавок и пойти загорать с ней? Выбросить все из головы? Ведь ничего не случилось, всего лишь не доехали немного до аэродрома, всего лишь застрелили какого-то незнакомого человека. Изменить ничего он не может, а жизнь идет себе своим чередом.

На лбу выступили капли пота. Хотелось оказаться подальше отсюда, сбросить с плеч бремя ответственности. Впервые в жизни он чувствовал себя беспомощным, отчаянно беспомощным. С виду ничего не изменилось, все так же слепил глаза асфальт прямой магистрали, воздух в машине нагрелся до пятидесяти градусов, как в любой другой день, но он оказался в другом, незнакомом измерении. Другие правила игры, другие ценности. Никогда он не сможет вернуться в мир, где провел детство и молодость. Этот новый мир — не гостеприимный безопасный оазис. Он груб, черств, безжалостен. Винтеру потребовалось прожить больше сорока лет, чтобы постичь истинную суть жизни, чтобы понять ее. Понять не разумом, а всеми порами тела, всем своим существом. А теперь он должен найти к этому ошеломляющему познанию правильный подход, правильный путь — и найти сейчас, немедленно. От этого зависит жизнь Тиссо, а может быть, и его самого. Ошибки допустить он не имеет права.

Из темноты выступило вдруг в ослепительном сиянии сверхъестественной белизны строение, членистое и фантастическое, рассеченное магистралью Тунис — Сус — Сфакс — Габес. Древний римский порт на границе между цивилизацией и пустыней. Всюду вокруг на необозримых просторах сотни тысяч финиковых пальм.

Он будто впервые увидел это место. Как тогда, год тому назад, когда ему показали фотографию в простеёвском «Интергео».

— ООН объявила конкурс на место геолога в Тунисе, — сказал ему директор Гаек. — Нефть и руды — теоретически их залегания маловероятны, но до больших глубин там пока никто не добирался. Мы предложили твою кандидатуру, и сейчас остается обычный экзамен по языку в Цюрихе. Ни пуха ни пера! — и подал ему фотографию этой сверхъестественной фата-морганы, окруженной темной равниной моря и оливковой зеленью пальм.

Но сейчас на всем этом великолепии лежала тень. Он видел только серый смазанный фотоснимок. Вслепую пробирался вдоль переполненных улиц. Машина тащилась со скоростью черепахи. Шум и столпотворение, прибой человеческих голосов. Вавилон!

Он втиснулся на небольшую стоянку перед кафе «Оазис», расположенном на краю восточного базара. Но заведение было европейским, по крайней мере, с виду. А рядом… Ковры, драгоценности, посуда, филигрань, фрукты и древнее оружие. Козы и овцы. Сласти и, конечно, финики. На все это он уже нагляделся. Он выбрался из машины, неуверенно озираясь. Сколько же теперь времени? Восемь сорок. Где-то рядом глаза, которые следят за ним, наблюдают за каждым его движением, за испуганным лицом. Между тысячами и тысячами глаз легко спрятать пару глаз соглядатая.

Ростом он заметно превосходил окружающих. И сознавал, что его хорошо видно отовсюду. Можно и не пытаться раствориться в толпе. Он пробился сквозь людской прибой к входу в кафе. Что будет дальше — это уже не его дело.

Кафе еще пустовало. В этот час бездельничают только европейцы. Туристы, торговцы и бог знает кто. Остальные работают. Однако к вечеру кафе забьется до отказа, а утренние посетители исчезнут.

Он осмотрелся.

Сумрачно, прохладно, пахнет табаком. Минуту его глаза привыкали к темноте, потом он направился к свободному столику. Сидели здесь на стульях, а не на подушках. Знамение прогресса.

— Господин доктор Винтер? — спросил тихо официант в красной жилетке, вынырнувший из темноты за коралловой портьерой.

Он кивнул утвердительно.

— Господин доктор Ахмет Териаки просит вас пожаловать на чашечку чая… — с почтительным поклоном официант указал на другой столик.

Маленький лысый толстячок, в белой рубашке и черных брюках, проворно поднялся ему навстречу.

— Салам алейкум, — приветствовал он чинно и протянул руку. — Доктор Териаки, адвокат… Наш чай, — кивнул он официанту и подождал, пока Винтер усядется.

С минуту они молча смотрели друг на друга. Взвешивали и оценивали.

— Всемилостивейшему аллаху, — сказал наконец доктор Териаки и неопределенно пошевелил пальцами, — угодно было, чтобы сошлись наши пути. Хотел бы обратить ваше внимание, что со всеми этими… мм-м… делами я не имею ничего общего. Мне было поручено только передать вам сообщение.

— Кем поручено? — холодно спросил Винтер.

— Клиентом, имени которого я не имею чести знать, мсье. По телефону. Сегодня рано утром. Никакого вознаграждения я не получил и ничем с этим человеком не связан. Действую только под нажимом. Я ливанец, мсье, я знаю, чего стоит такое поручение. Если я не подчинюсь, в моем доме взорвется бомба… Вы иностранец, вам этого не понять, а я… — Он вытер лысину носовым платком. — Очень сожалею, мсье, что пришлось встретиться при таких обстоятельствах. У меня большая семья, я никак не могу себе позволить…

Винтер молчал. Смотрел на бедного ливанца, с ног до головы охваченного страхом. На лице маска с профессиональной улыбкой, а под ней животный страх. Чего он так боится, этот адвокатишка? Он подумал, что никак не может осознать, насколько опасно его положение. Смотрит на все глазами европейца. Да, он потрясен, он поражен этим преступлением, но до сих пор еще не видит самого дна пропасти. Не способен прочувствовать всю глубину ужаса. О похищениях и убийствах он знал до сих пор только понаслышке — как и о том, что где-то далеко от него вершится кровная месть, а неверных жен побивают каменьями. А может, все дело в том, что у него никого нет, ни многодетной семьи, ни дома, куда могли бы подложить бомбу. Он видел только одного убитого — да и того не знал совершенно, а доктор Териаки…

— Что ж, слушаю вас, — сказал он тихо, весь еще под гипнозом ощущения нереальности происходящего, не в силах поверить, что его, постороннего, вовлекли в свою игру какие-то загадочные силы этого непонятного европейцу мусульманского мира. Он разбирается в петрографии и геофизике, минералогии и организации геологической разведки, но не в проблемах и разногласиях этого мира. Что у него общего с этим миром, что общего с ним у Тиссо?

— Я должен вам передать, — проронил едва слышно адвокат, — что господин, имя которого мне неведомо, похищен. Пока вы храните молчание, его жизни ничего не угрожает, и в свое время ему вернут свободу. Зависит это целиком от вашего решения. Мне велено вас предостеречь, что вы несете всю ответственность за его жизнь. Клиент, который меня уполномочил, требует не выкупа, а некоторых услуг от вас, доктор. Эти услуги являются эквивалентом жизни того господина. Если вы откажетесь или согласитесь только для виду и попытаетесь подвести моего клиента, господин, имя которого мне неведомо, будет застрелен. Как юрист, я обязан довести до вашего сведения: если вы не сообщите о похищении полиции или другим официальным органам, вы не совершите уголовного преступления, потому что ваши действия могут поставить под угрозу жизнь потерпевшего. Ваш долг — сделать все возможное для его спасения.

— Что это значит — всё? — спросил Винтер.

— Прежде всего это означает — никаких необдуманных действий, мсье, — глубоко вздохнул Териаки. — Или вы для них потеряете цену. Ничего не предпринимайте, абсолютно ничего. Лучше бездействовать, чем действовать. Вы должны выжидать, пока они сами не свяжутся с вами. Не через меня — я всего лишь подставное лицо, меня используют, чтобы вы не смогли навести на след полицию. У них все продумано. Клиент, который меня уполномочил, не тунисец, не араб, он европеец. По-французски он говорил плохо, явно не француз… Вас ждут тяжелые испытания, мсье. Аллах учит: «Не придет к вам блаженство до тех пор, пока не пожертвуете тем, что любите всем сердцем». И вы должны жертвовать, мсье, не знаю чем, но вы-то сами знаете, конечно-

Зеленый чай давно уже остыл, дуновение жары проникало с улицы сквозь коралловые занавеси. Доктор Териаки цитировал статьи из Уголовного кодекса и суры Корана. Жизнь только сон, видение рая… Сам, однако, сбежал от этого рая. Сбежал из Ливана в Тунис, преследуемый страхом, а теперь готов и его, Винтера, опутать страхом по рукам и ногам, лишь бы он не пошел в полицию, лишь бы в доме адвоката не взорвалась бомба. Аллах подарил ему трех жен и восемь детей. С ними столько забот… Винтер подумал, что со стороны тех, кто похитил Тиссо, это был очень ловкий ход. Точно рассчитанная психологическая атака. Учли психологию человека из социалистической страны. Но почему? Почему именно он привлек их внимание? Что они могут хотеть от него, какую работу он должен для них выполнить?

— Если бы они дали о себе знать, — шепнул адвокат и отодвинул чашку с холодным чаем в сторону. — Что им передать?

— Они должны дать о себе знать? — посмотрел он испытующе.

— Нет-нет, я только предполагаю, что они это сделают. Могу я сказать, что вы подождете, пока они с вами свяжутся?

Он помолчал. В нем все кипело. Он привык бороться, не сдаваться, покорять глубины земли. Но холодный рассудок подсказывал: «Лучше бездействовать, чем действовать; остановиться и стоять лучше, чем нестись вперед. Движение означает приближение к смерти. Против такой продуманной, четко спланированной акции я бороться не в силах. Надо напрячь разум, интеллект, но прежде всего надо выиграть время».

Он посмотрел в глаза адвокату.

— Да, я подожду, пока они свяжутся со мной, — кивнул он, поднимаясь. Он устал от всего этого, будто с утра брел по колено в песке. Что он еще мог сказать?

— Минуту, пожалуйста, выйдем вместе в доказательство того, что мы договорились. Так мне приказали.

— Думаете, они следят за кафе? — спросил он недоверчиво.

— Да, наверняка да! Если бы я вышел один, они взорвали бы мой дом. Вы несете ответственность за жизнь моих детей, помните об этом, мсье!

— Вы с ума сошли, — сказал он. — За кого еще я несу ответственность?

— Вас посетил Азраил, мой господин, ангел смерти идет по вашим следам…

— Перестаньте нести чепуху! Вы ведь все-таки доктор права, не так ли? — оборвал он в раздражении от всей этой чертовщины. На мгновение они остановились на границе между полумраком и оглушающей жарой, Териаки расплатился за чай, которого они так и не коснулись. Потом они рука об руку пробились сквозь пеструю толпу к стоянке, где Винтера ждал пыльный «лендровер», а доктора Териаки — роскошный белый «ситроен». У него должна быть исключительная клиентура. Консультируя бедняков с восточного базара, на такую машину не заработаешь.

Они церемонно поклонились друг другу и пожали руки. Салам алейкум, алейкум салам. Потом каждый нырнул в раскаленное нутро своей машины.

Одиночество! Мистика! Неизвестность и тревога!

Он должен позволить себе передышку…

Душ не освежил его, только смыл пыль. Он упал на кровать в своем номере и закрыл глаза. Спать! Спать под ровный шум моря и шелест песка.

Отель «Магриб» расположен в прелестной бухте на окраине города. Белоснежное здание в мавританском стиле, сотканное из кружевного орнамента, с арками и колоннадами. В узкое стрельчатое окно дышала свежестью необозримая равнина моря, доносились издали знакомые звуки из порта. Подъемные краны, моторы буксиров… Белизна потолка ослепляла. Мозг был парализован переутомлением.

Ему нужно отвлечься, ни о чем не думать. Избавиться от подавленности и страха. Набраться сил. Он все равно попробует что-то предпринять, это ясно. Он не поддастся насилию. Именно этого они и ждут, на это рассчитывают. Уверены, что он не сможет сопротивляться, что они застали его врасплох, обезоружили… но он ведь еще на свободе, он дышит. Надо только отвлечься от эмоций, взглянуть на проблему как бы со стороны. Тогда он поймет истинные масштабы случившегося, преступление перестанет давить на него чудовищной громадой непостижимого ужаса.

Монотонный звук прибоя действовал усыпляюще. Любил он жить в этом отеле. Отпуск, каникулы… Жаль, что его здесь никто не ждет. Он и прежде много раз жалел, что остался одинок, что нет у него семьи, а с возрастом эта мысль приходила все чаще и чаще. Все принесено в жертву профессии, к тому же ему просто не везло. Не умел он обращаться с женщинами — видимо, подсознательно он всегда смотрел на них, как на путы. Заранее отталкивал их от себя. Все знакомства кончались одинаково. Впрочем, вряд ли хоть одна из них согласилась бы ждать, пока он отработает год-другой за границей и на пару месяцев вернется домой. Ну а теперь уже поздно. Когда разменяешь пятый десяток, уже и не помышляешь о женитьбе. Что ж, зато когда влипнешь в такую вот историю, так хотя бы не будешь мучиться двойным страхом. Как доктор Териаки. Не за себя, так за детей, которые останутся сиротами.

Это преимущество, огромное преимущество, сказал он себе и слабо улыбнулся. Нет, он еще не совсем у них в кулаке, он еще найдет выход. На мгновение он вдруг перенесся каким-то чудесным образом домой, снова шел по знакомой до мелочей каштановой аллее вдоль Влтавы к Троянскому мосту. Однако вспомнил вдруг, что моста этого давно уже нет, там построили новый, значит, он кроме перемещения в пространстве переместился еще и во времени. Из настоящего в прошлое. Всегда только в прошлое. Почему человеку не дано так же легко и просто путешествовать в настоящем? Закрыть глаза — и оказаться на берегу Влтавы. А оттуда только свернуть и через парк — на Приматорскую, к дому…

Автофургон резко свернул с полосы встречного движения и встал поперек дороги. Он надавил на тормоз. Вспыхнули огни стоп-сигналов, завоняло горелой резиной. А они уже были так близко! Сердце оборвалось. Он до упора выжал педаль. Черт побери! Доктор Тиссо скорчился на сиденье. Визг тормозов — и тишина…

Они встали в шаге от борта фургона. Откинув брезент, трое мужчин соскочили на землю. В пепельном предрассветном сумраке лица их были неразличимы.

«Вон! Выходите!» — заорал тот, с автоматом, и рывком распахнул дверцу со стороны, где сидел Тиссо. Винтер слышал этот звук. Он замер. Сердце снова судорожно сжалось…

— Ради бога, доктор Винтер, я уж не знаю, где вас еще искать, а вы тут спите… — сказала раздраженно доктор Тарчинска и остановилась в дверях. На ней было самое маленькое бикини в мире. Мини-мини-бикини. Пророк в смущении отвернул лицо. Два незаметных треугольничка на груди и еще меньше снизу.

— Что вы за человек! Не хотела бы я быть вашей женой — даже будь вы единственным мужчиной на свете. Когда вы собираетесь выезжать? Мы что — потащимся по полуденной жаре?

Он открыл глаза. Гурия из садов аллаха. Минуту он сонно смотрел на нее. Не мог понять, когда же произошло нападение. Сегодня или вчера? И было ли оно на самом деле или снится? Или то была реальность, а Генрику он видит во сне?

Он уже привык к ее дерзости, к тому, что она возмущает покой правоверных. Хотя здесь, на побережье, женщина без паранджи не вызывала удивления — толпы туристок из Европы приучили к этому местных жителей, — там, в отдаленных оазисах, все еще погруженных в тьму средневековья, там, где женщина должна скрывать все, кроме глаз, иначе ее побьют камнями, там легкие одежды пани Тарчинской вызывали возмущение.

Он отвел взгляд. Она приводила его в смущение, ему было не по себе. Он вяло вытер вспотевший лоб. Уснул. Спать бы так до вечера, потом до утра, проспать все на свете.

Очаровательная женщина. Зрелая, неопределенного возраста. Может быть, тридцать, может, и сорок — он никогда не спрашивал. Ее не смущало, что она возбуждает в мужчинах интерес, она всегда держалась очень непринужденно. И теперь запросто подошла к его постели, склонилась, он почувствовал свежий аромат двух нежных упругих персиков. Хоть бери их в ладони… Она слегка потрясла его:

— Ну проснитесь же, коллега!

Темно-золотистая загорелая кожа, прикосновение округлого бедра…

— Смотрите на меня в экстазе или все еще спите? Не были бы таким лентяем, успели бы уже насмотреться досыта.

— Простите, коллега, простите, — сказал он со вздохом. Нет, ей скорее сорок, чем тридцать, ни капли стыдливости.

— Так когда едем?

Он опомнился. Подтянул простыню, которой укрыт был до пояса, потом сел.

— Как ваш зуб?

— Ничего хорошего. Этот французский сапожник хотел вырвать его, напрасно я ему объясняла, что это воспаление тройничного нерва. Мне вовсе не хочется вернуться домой беззубой. Поеду лучше к доктору Шольцу в Меденин. Вы ведь знаете его, как по-вашему, поможет он мне?

— Не знаю, он ведь не стоматолог, а терапевт.

— Здесь врач должен уметь все, особенно терапевт.

— Сколько же сейчас времени? Половина двенадцатого? Тогда после обеда…

— После обеда не поеду! — возразила она решительно. — Я была готова в девять, не надо было прятаться от меня и спать. Не раньше чем в четыре!

— В три, коллега, — попросил он смиренно. — И так приедем затемно, а если случится поломка…

Она глубоко вздохнула. Грудь ее колыхнулась, будто какое-то существо, живущее своей особенной жизнью. На мгновение он увидел судорожные движения человека, пригвожденного очередью к красноватой земле. Все вернулось.

— После обеда заедем еще на пляж, — сказала она решительно. — Когда я еще снова вырвусь к воде, а у нас ведь и душа нет, представляете!

— А теперь оставьте меня, я хочу одеться, — проворчал он.

— Ну-ну!

Он увидел ее спину, тонкую талию и выпуклые бедра. Дверь хлопнула так, будто по комнате пронесся ураган. Минуту он тупо смотрел перед собой. Потом поднялся и пошел в душ. Мужчину вначале отпугнет ее рассудочность, а потом эта неуемная энергия. Интересно, какая она в постели? Тоже, наверное, не отдается покорно, а решительно требует своего…

Поток воды безжалостно смыл ее образ, все еще стоявший перед его глазами.

— Боже мой, идея! Решение!

У него даже дух захватило. Стоял с закрытыми глазами, чувствуя, как потоки воды смывают с него остатки беспомощности и страха. Спасение… Он еще не решался развить свою мысль до конца. Он всегда предпочитал иметь дело с тихими, спокойными женщинами, а не с такими агрессивными красотками. И слишком много знаний тоже вредно. У женщины одна миссия — та, главная, пусть ее и исполняет; эмансипированные во- Дительницы электровозов его не привлекали.

Он повернул кран. Поток иссяк. Да, это может быть решением. Доктор Шольц из Меденина, чешский врач-терапевт. Чешский врач отыщется и поближе, но с Вашеком Шольцем он в приятельских отношениях… Тщательно расчесывая свои темные, жесткие, изрядно поседевшие волосы, он вглядывался в собственное лицо. Тоже далеко не молод, но еще и не совсем плох. Голубые глаза и опаленное солнцем лицо. Худощав. Зубы… нет, пока не беспокоят. Конечно, с ней ему не сравниться. Что будет, если Генрика поедет к Шольцу? Хоть немного-то он сможет ей помочь? Он пожал плечами: разве угадаешь? Но в любом случае он пошлет ее к Шольцу, напишет ему письмо и… Он рассеянно одевался. Да, это единственная возможность предупредить посольство, сообщить о том, что случилось. Им лучше знать, что надо предпринять, чтобы не поставить при этом под угрозу жизнь Тиссо. Теперь он уже ни о чем не мог думать, целиком захваченный своей идеей. Лучше всего послать ее к Шольцу немедленно, но это было бы опрометчиво, спешка плохой помощник. Время еще есть, много времени, они не торопятся диктовать свои условия. Возможно, за ним следит кто-то из работающих прямо на базе. За Тарчинской, конечно, следить не будут, у них нет повода.

Он спустился в столовую: высокий зал, великолепная колоннада, обращенная к морю, римская мозаика и в центре — фонтан. Генрика в легком полотняном платье, под которым на ней явно ничего больше не было, уже заказала обед.

— Вы еще хуже, чем я думала, — сказала она ядовито, — нарочно опаздываете, чтобы заставить меня ждать. Я заказала молодую баранину, мешви.

— Гм… — Он сел и осмотрелся. — Мне все равно, прежде всего я выпил бы коньяку. Пусть уж пророк простит меня… — Он кивнул официанту.

— Мне тоже!

— Вам? Тогда он вообще ничего не принесет, не провоцируйте его!

— Тогда закажите двойной, я выпью с вами.

— Как суп?

— Страшно вкусный.

— Я отдаю предпочтение кухне на базе. У нас исключительный повар, Филоген, негр из Неаполя.

— Слышала. У нас не так замечательно, хотя готовит тоже итальянец. В любом случае от мяса я просто прихожу в ужас. Когда видишь его в такую жару на рынке…

Он потянулся за меню, другой рукой ощупывая карманы.

— Что же вы такое заказали?… Черт, опять я забыл очки!

— Возьмите мои! — и пододвинула к нему сумочку.

— Не могу к ним привыкнуть. Настолько раздражают, что все время их где-нибудь забываю. — Он вынул из замшевого чехла дамские очки в золотой оправе.

— Видите что-нибудь?

— Вполне достаточно. Где тут ваше мешви? — Он тщательно изучал меню.

— Я же вам объяснила, что это такое…

— Я знаю, просто хотел посмотреть сам… Спасибо! — Он положил очки в сумочку.

Она бросила на него уничтожающий взгляд. Старый холостяк! Он говорил по-чешски, она — по-польски, но они понимали друг друга отлично. Только в научных спорах переходили на французский.

— После обеда напишу письмо Шольцу. Когда вы собираетесь к нему? — Она неопределенно пожала плечами. — Не советую вам слишком откладывать, — сказал он серьезно. — Если это тройничный нерв, вам придется лететь в Тунис, там единственное приличное отделение стоматологии. Если согласны отправиться сразу после обеда, вы сможете высадить меня на базе и ехать дальше через оазисы до Меденина. По магистрали, конечно, быстрее, но мне надо до ночи быть на базе… У Шольцев вы переночуете, поболтаете с его женой. Если часа в четыре утра выедете обратно, то к восьми будете в Кебили. Машину вернете при случае, без одного джипа мы обойдемся.

Официант с каменным лицом поставил на стол запотевшую рюмку с холодным, как лед, коньяком. Коньяк здесь, видимо, держат в самом дальнем углу холодильника. Чтобы не оскорблять зрение правоверных. Но сейчас в зале правоверных не было. Вечером со спиртным было бы сложнее.

Генрика с наслаждением выпила, минуту посмаковала коньяк во рту. Посмотрела на Винтера большими зелеными глазами. Темные ее волосы были в рыжеватых и коричневых подпалинах. Короткая простая прическа подчеркивала ее интеллигентный вид. Широкие скулы, полные подвижные губы и строгая морщинка между бровей.

— Вы думаете, это удобно? — спросила она. — Не слишком ли это бесцеремонно — вторгнуться в чужую семью?

— Бесцеремонно? Наоборот, вы доставите им радость. Они живут там, как на краю света.

— А вы не могли бы поехать со мной?

— Был бы очень рад, — ответил он, — но вы ведь сами знаете, что я должен вернуться. Я потерял целый день, а теперь все дела висят на моей шее. Завтра объеду скважины, да и сегодня надо проделать массу работы. Со дня на день начнется проходка разведочных скважин, чтобы определить наличие сырья.

— По такой жаре я должна тащиться через оазисы?

Он пожал плечами:

— Мое дело предложить, решайте сами. Насколько я помню, там есть и рентген-

Минуту Генрика еще колебалась.

— Что ж, хорошо, — вздохнула она наконец, — в общем-то вы правы, надо что-то делать с этим. Хотелось только еще поплавать.

Плавайте на здоровье, пока я напишу письмо, а потом отправимся, — сказал он с облегчением. У него отлегло от сердца— Ничего не откладывать!

Несколько минут он стоял возле узкого ажурного окна из «Тысячи и одной ночи», смотрел, как идет она в своем мини- бикини среди ярко пылающих цветочных клумб на пляж. Голубая поверхность воды вдалеке сливалась с горизонтом. Полоса золотистого песка, красные полыхающие цветы, холодная белизна кружевных орнаментов, обрамляющих окно, и удаляющаяся сквозь жгучий зной женщина.

Мираж.

Ему пришло в голову, что он рискует, доверяя ей это письмо. Что, если она просто из любопытства вскроет его? Или ее выследят террористы?

Вздор. Не могут же они контролировать всех, с кем он общается. Если уж на то пошло, он может в любую минуту снять телефонную трубку и… Нет, они вынуждены полагаться на его готовность сотрудничать. Конечно, если им покажется, что он не выполняет их условий, они пристрелят Тиссо. Но пока он не дал им повода для подозрений.

Он вдруг с удивлением осознал, что воспринимает это ужасное преступление как нечто само собой разумеющееся. Настолько, что рассуждает о нем спокойно, без малейшего волнения. А что изменилось, что повлияло на него? Несколько минут сна или обед с Генрикой? Или же современный человек настолько отупел и стал безразличен ко всему, что самое драматическое событие может взволновать его лишь на несколько часов? На несколько коротких мгновений — да и то если драма коснется его самого. А потом опять провал в безразличие, в косность обывательского благополучия.

Каждая сенсация живет не больше трех дней — всплыло в памяти изречение одного журналиста. Но это было давно, когда мир был лучше. Теперь и три дня — слишком много.

Он отвернулся. Генрика растворилась в белом кружеве прибоя. Оба они одиноки. Он и она. Возможно, он рискнет ей когда-нибудь предложить провести недельный отпуск вместе. Если только она не сочтет это навязчивостью, пошлым заигрыванием. Он отбросил .эту мысль и вернулся к столу. Взял листок почтовой бумаги, украшенной арабесками и эмблемой отеля, сложил вдвое: текст на лицевой стороне будет проглядывать сквозь конверт, там он напишет рекомендацию для Генрики, а внутри — сообщение Шольцу.

Он начал писать. Большими четкими буквами — рекомендацию доктору Тарчинской из археологической экспедиции ЮНЕСКО и мелкими, педантичными, какими привык делать пометки на геологических картах, — сообщение о похищении доктора Тиссо. Когда он закончил, Генрика уже возвращалась с пляжа, поглядывая на его окно. Он помахал ей и тщательно заклеил конверт.

Через двадцать минут они уже ехали на большой скорости по широкой асфальтированной магистрали вдоль берега моря в сторону оазисов Эль-Хамма и Эль-Ксар, откуда верблюжья тропа вела к базе геологической разведки Бир-Резене.

Глава II

С каждым километром беспощадное солнце будто увеличивалось и увеличивалось в размерах, воздух дрожал, небосвод выцвел до белизны. Они проехали через необозримые пальмовые рощи, и местность начала меняться. «Лендровер» был открыт с обеих сторон, только над головой натянут выгоревший полотняный тент. Клубы красноватой пыли поднимались за машиной и висели в неподвижном воздухе, как высокая непрозрачная стена, разделяющая пространство на две части.

Временами у едва различимой дороги возникала желта» табличка, заменяющая указатель направления:

ГЕОЛОГИЧЕСКАЯ РАЗВЕДКА ООН

БАЗА БИР-РЕЗЕНЕ

50 КМ.

Волнообразный каменистый Эрг с выжженными остатками низкой растительности — последний раз здесь шел дождь четыре месяца тому назад, — заброшенные посадки оливковых деревьев, по левую сторону холмистый край Джебел Тебаго, а вдали — поющие пески. Шпалеры финиковых пальм исчезли, ушли назад, к оазисам, оставив преддверье Джебел Дахара безнадежно безжизненным. Ворота пустыни. Верблюжья тропа в Сахару.

Солнце полыхало жаром, а песчаная буря ирифи, беснующаяся где-то на юге, во владеньях Великого Эрга, насыщала воздух микроскопическими частичками песка, оседающими на всех складках одежды и кожи. Иногда дыхание ирифи усиливалось, тент звенел как бубен, песчинки шуршали по лобовому стеклу, забивались под веки.

Генрика, спрятав глаза за темными очками, дремала. Мокрый купальник, на который она натянула свой тонкий полотняный балахон, давно высох, персиковая кожа ее рук и плеч покрылась розовой пудрой.

Временами он искоса поглядывал на нее, потом снова его внимание поглощало управление машиной. Отъехав километров двадцать от оазиса Эль-Хамма, он свернул с дороги на юго-восток. Бессчетное число раз проезжал он здесь, однако каждый раз приходилось быть внимательным, чтобы не сбиться с пути. Он вглядывался в окрестности, а мысленно снова и снова перебирал события дня. Утром не знаешь, что принесет тебе вечер, ничто тебя не предостерегает — ни инстинкт, ни опыт, ни разум. Человек беспомощен перед будущим, совершенно беспомощен. Будущее. Эта загадочная дама под вуалью. Но может, это и к лучшему, вряд ли кто захочет жить дальше, если увидит ее лицо.

Теперь, когда Генрика уснула, а из радиоприемника лились монотонные арабские мелодии, он мог сосредоточиться и подумать. Кто же это работает для них на базе? Кто-то из группы специалистов или один из местных рабочих? Он не мог угадать. Бог знает, как давно они с Тиссо были под наблюдением, чьи интересы тут затронуты. В их работе нет ничего секретного, здесь результаты не скрывают, наоборот — едва только определят запасы и подсчитают стоимость того или иного месторождения, государство тут же начинает искать пайщиков. Разумеется, на мировом рынке заранее изучают перспективные разработки. Каждый член геологоразведочной партии, который здесь работает, обычно информирует свое правительство или какую-нибудь местную компанию. Компания, способная вложить в добычу сырья больше средств, станет партнером государства. А те, кто достаточных средств не имеет или боится больших предварительных затрат, те обычно даже и не вступают в конкурентную борьбу.

Он чуть шевельнул губами — слабая попытка улыбнуться. У него был собственный опыт в таких делах. Из-за неверной оценки динамики роста цен и неумной экономии были потеряны месторождения меди в Марокко.

Ни он, ни Тиссо не хранили никаких секретов. Щебень и сырье для производства кирпича на поверхности, а в глубинах — свинцовые, цинковые, медные руды, а возможно, и нефть. О месторождении бурого железняка не стоит и говорить. Его не хватило даже древним римлянам. На севере есть фосфаты, а дальше к югу, на больших глубинах, возможна медь. Какова мощность жил — это им еще предстоит определить. Медь и нефть сейчас в центре внимания, но будет ли их добыча с больших глубин экономически выгодна или это нерентабельно — заранее никто не скажет. Все зависит от динамики цен на мировом рынке. Компании по добыче должны уметь заглядывать вперед хотя бы на пять — десять лет, если хотят избежать убытков.

Может быть, те люди предполагают, что здесь обнаружат радиоактивные фосфаты, как в Марокко? Минуту он это обдумывал. Даже если и так, пока еще не создана технология, способная извлечь из них радиоактивные элементы. Так что пока тунисские и марокканские фосфаты будут применяться как незаменимые удобрения; может, когда-нибудь в отдаленном будущем… Он пожал плечами.

— Одалиски были недостаточно соблазнительны? — спросила вдруг чуть слышно Генрика. Она не спала. Винтер и не заметил, что она проснулась. Глаза ее были закрыты темными стеклами, на стеклах лежал слой пыли. Он непонимающе посмотрел на нее, потом улыбнулся.

— Среди них не было вас, — сказал он тем же тоном. Понял, на что она намекает.

— Нельзя ли прикрыть этот базар?

Он выключил приемник.

— У вас такой вид, будто вы едете на собственные похороны. Что с вами сегодня?

В Габесе был знаменитый фундук — арабский трактир с аттракционом для туристов. В дальних закоулках старого города, куда не заглядывала полиция. «Дочери» трактирщика показывали танец живота и еще кое-что в том же роде. Поскольку Коран запрещает представления с участием женщин, не закутанных ног до головы, все разыгрывалось в абсолютной тайне на частной квартире владельца заведения, по соседству с трактиром…

— Вряд ли вам было бы так уж интересно со мной, — вздохнула она, глядя сквозь запыленные стекла, и Винтеру показалось, что Генрика так же устала и подавлена, как он сам. Он ничего не знает о ней. Или почти ничего — как и она о нем. Временами их сводит случай. Какие-то общие проблемы, совместные работы в пустыне. Иногда они затевают некое подобие легкого флирта с видом интеллигентных людей, которые сознают взаимную симпатию, но стоят выше этого. — Как движется ваша работа? — спросила она тем же тихим, приглушенным голосом и сняла очки. Возможно, она хотела просто перевести разговор на более надежную почву, но может, это ее и в самом деле интересовало. Она стряхнула с очков пыль и начала протирать стекла подолом помятой юбки. Он видел ее крепкие загорелые бедра, поросшие с внутренней стороны темными волосками.

— В основном разведка закончена, мы нанесли район на карту и начинаем бурение. А местами и горнодобывающие работы. Но это выглядит не слишком-то многообещающе. Пока одни только глины, щебни, пески, речные наносы и выветрившиеся породы. Мы еще на глубине восемьсот метров и признаков нефтяных залежей или богатых жил не обнаружили. Спросите, когда мы добуримся до третичных красных песчаников. На это уйдет год, а там посмотрим. Настоящая добыча всегда дело трудоемкое и сложное… Вы опасаетесь, что мы доберемся до поселка Туррис Тамаллени? Прежде чем дойдет до этого, ваши исследования будут закончены. Если вообще до этого дойдет… Кстати, вас могли бы заинтересовать старые арабские рудники, которые мы открыли. Предполагаю, девятое столетие, но, похоже, разрабатывали их и в более глубокой древности, возможно, это рудники пунического периода. Не хотите приехать посмотреть? У вас ведь богатый опыт. Лежат они почти на поверхности, это были золотые времена горнорудной промышленности. Сегодня с этим покончено. Во всем мире добыча становится все дороже и дороже, приходится забираться на большие глубины.

— Фосфаты вы, конечно, будете грести экскаваторами? — спросила она с иронией.

Он кивнул.

— Да, вероятно, тут уж ничего не поделаешь. «Компани де фосфатс» добывает ежегодно три миллиона тонн, но это еще не предел. Но ваш Туррис Тамаллени стоит не на фосфатах.

При случае побываю у вас, это может быть интересно. Заодно посмотрю на ваши геологические карты… Не мечтаете о возвращении домой? Не надоело вам все это? — спросила она вдруг без всякой связи и стала вытирать лицо бумажной гигиенической салфеткой.

Он вздохнул.

— Конечно, да. Вы же знаете, что да — как и любой. — Он хотел бы собраться и бежать отсюда, но сказать ей об этом не мог. Не мог сказать о том, что больше всего занимало его мысли.

— Здесь нелегко, особенно когда человек имеет семью, но мы ведь одиноки… — улыбнулась она. — Тут я спокойна, домой меня пока что не тянет. Все осталось так далеко… — махнула она рукой в сторону моря. — И это хорошо. Человеку о многих вещах лучше не думать. — И снова спряталась за темными очками.

Солнце все еще слепило и обжигало, но вряд ли причина была только в этом.

— Например? — спросил он тихо, сосредоточенно глядя на дорогу, погруженную в волнистый, как вода, дрожащий от зноя воздух. Чтобы не коснуться ее взглядом, не вспугнуть ее.

Есть такие мгновения. Минуты доверия. Уж он-то научился их распознавать. Неудержимо забьют фонтаны. Извержения сердца, трещины души.

— Пожалуй, я сама испортила себе жизнь, заплатила больше, чем имела. Но здесь не чувствуешь это так остро. Пересыпаешь золотой песок, откапываешь свои клады, а над тобой вечно светит солнце. Это солнце… — Она глубоко вздохнула, подняв лицо к небу. — Но все это только на поверхности, понимаете? А внутри… — Она беспомощно сложила руки на коленях. — Когда-то я думала, что все можно соединить, все удержать, но это не так, теперь я понимаю. Вы не можете быть сразу в двух местах — здесь и там. Вам это, должно быть, тоже известно, я не ошибаюсь? — Он почувствовал ее взгляд на своем лице. Задумчивый и изучающий. — Вы никогда не были женаты?

— Никогда.

— Мудрый мужчина. Я дважды выходила замуж, и каждый раз это кончалось одинаково. Как в старых анекдотах. Приезжает муж ночью из командировки, ищет пижаму и находит в ней чужого мужчину. В моем случае это была ночная рубашка, но от этого было ничуть не смешнее.

Тишина.

Монотонный шум мотора, дуновение ветра.

— Время бежит, и уже нет желания пытать судьбу в третий раз. Становишься рассудительной и теряешь смелость. Хочется сохранить хотя бы остатки уверенности, поэтому живешь так, чтобы уж нечего было терять. Но это не жизнь, это просто какой-то период полураспада. Будущего нет, одно только настоящее. Тоскуешь о том, что потеряла, и боишься того, что имеешь. И вот теперь у меня остались только развалины Карфагена, это работа лет на десять, а потом — посмотрим, как вы сказали.

— Но, Генричка… — сказал он успокаивающе. Он убрал руку с руля и осторожно накрыл ее ладони, сложенные на коленях.

— Я знаю, знаю! Извините, что говорю об этом. Ирифи вызывает у меня депрессию. С самого утра я ни на что не гожусь. Сначала мне пришло в голову, что я совсем одна, затерялась в чужом мире, — бросилась вас искать и не могла найти. Обежала порт, зашла на базар, а потом на пляж… Где же вы на самом деле пропадали до обеда? Ведь самолет улетает совсем рано? — и внимательный взгляд следователя.

— Масса дел, в Габесе у меня всегда масса дел, — вздохнул он притворно. — Заказать запчасти, ремонт машинного парка… и продовольствие для сорока человек тоже не пустяк. Потом я на минуту прилег отдохнуть…

— Не лгите, доктор! — сказала она резко. — Я видела вас, когда вы шли мимо пляжа. Не успела я дойти до отеля, как вы уже спали как убитый. Что с вами случилось? Только не выдумывайте, что проводили время в веселом квартале, все равно не поверю! Вы и теперь как выжатый лимон, только гляньте на себя! — И она наклонила зеркало заднего вида так, чтобы он мог посмотреться.

— Ничего особенного, коллега… — Он уже не называл ее по имени. — Просто масса работы, тяжелый день. Дует этот проклятый ирифи, давление падает все ниже, а это действует мне на нервы. Не привык к таким резким скачкам. Лучше всего поспать…

— Как хотите… Но вспомните, что исповедь изобретена две тысячи лет назад и покуда это самое лучшее лекарство для перегруженной совести. Мне вот уже полегчало. Можете тоже исповедаться, можете даже говорить правду. Всю правду. Нас не связывают никакие обязательства и расчеты. Через минуту расстанемся и бог знает когда увидимся… притом вы всегда сможете избежать встречи со мной.

— Как раз этого я бы не хотел, я хочу как можно скорее вновь вас увидеть. Но теперь для исповеди нет времени: через минуту мы будем на базе, и я объясню вам, как добираться дальше. От нас до оазиса Тамезрет приблизительно двадцать километров. Держите все время на восток, компас надежный. Через десять километров увидите нефтепровод и вдалеке пальмовые рощи. Там начинается оазис. От Тамезрета до Матматы нормальная дорога, а от Матматы — шоссе. До Мединина оттуда приблизительно шестьдесят километров, — он посмотрел на часы, — к вечеру доберетесь.

— Не беспокойтесь, я уже туда когда-то ездила. — Она потрогала щеку. — Снова начинает побаливать, это меня подгонит.

— Это все из-за проклятого ветра, но Шольц, конечно, вам поможет, положитесь на него.

— Надеюсь на это, — вздохнула она. — Как раз теперь мне некогда ездить по докторам. Мы открыли прекрасные мозаичные полы. Пока я не совсем уверена, римские они или пунические. Мне нужно как можно скорее провести консервацию. В качестве шпаклевки использовалось какое-то вяжущее вещество, но оно уже совсем не держит — это указывает на то, что не применяли обычную римскую технику. Как только укрепим, можете на них поставить буровую вышку.

— Вы страшно любезны, пани доктор, — сказал он без тени улыбки и поцеловал ей. руку. Рука беспомощно замерла в его ладони. Он ощутил только слабое пожатие. На мгновение их взгляды встретились.

— Я видела здесь уже много мозаик. Виргилий и две его музы, баптистерий позднего римского периода… Настоящий бассейн, составляющий единое художественное целое с мозаичным полом. Его пронизывает влияние трех культур. Египетской, римской и христианской. Но то, что нам удалось открыть теперь.

Вдалеке, возле складки местности — а может, это был уже бархан, — виднелся палаточный лагерь. Удобные двойные палатки для европейцев и высокие островерхие шатры тунисских рабочих. В центре, как символ жизни, пузатая печь для выпечки хлеба. Разбивка лагеря всегда начинается с такой вот печи. Остальные продукты привозят из ближайшего поселка или покупают у кочевников. База Бир-Резене располагалась около тысячелетнего колодца того же названия, на перекрестке караванных путей, ведущих к Кебили и Доузу. Путь до Кебили шел на запад через Джаридские солончаки и Таузар, а дорога через Доуз продолжалась до оазиса Фегоасси, последнего на юге поселения у порога Великого Восточного Эрга. Дальше уже ничего не было, только ПЕСОК, ПЕСОК, СМЕРТЬ и снова ПЕСОК.

— Минуточку! Постойте же, Генрика! — закричал он испуганно, когда, высадив его у первых палаток, машина снова тронулась.

Она нажала на тормоз и выглянула.

— Самое-то главное… — Он пошарил в заднем кармане брюк и подал ей письмо. — Конечно, ничего бы не случилось, но мне нужно еще кое о чем договориться с Шольцем, так что передайте ему.

— Конечно. Завтра утром я остановлюсь у вас.

— Наверное, в это время я буду уже в поле, мы встаем рано. О машине не беспокойтесь, вернете при случае. Оставьте только записку, как у вас все устроится. Буду о вас думать, — сказал он серьезно. Она не ответила. Только испытующе глянула на него, подняла руку в знак приветствия и включила скорость. Еще минуту она видела в зеркале заднего вида, как он стоит неподвижно и смотрит ей вслед. Потом повернула на северо-восток, и он исчез за облаком красноватой пыли.

Она устроилась поудобнее, лицо ее сразу обмякло. Одна. Теперь ей не нужно больше быть очаровательной женщиной или опытным специалистом. Она слегка прибавила газу, машина набрала скорость. Наедине с собой, со своим внутренним миром, с тем, что и самой не до конца понятно. Ни пустыня, ни выжженный растрескавшийся Эрг уже давно не пугали ее. Она любила эти минуты одиночества, бесконечного простора, убегающей вдаль дороги. В такие минуты ее переполняло чувство покоя и облегчения. Ни о чем не жалеть, ни о чем не мечтать. Что такое ее незначительные проблемы перед лицом этих вечных просторов…

На мгновение она задумалась о том, не была ли слишком доверчива, не следовало ли держаться сдержаннее. Слишком большая откровенность может показаться неприятной. Ей ведь не двадцать лет, чтобы вести себя как неопытная девушка. Но она тут же выбросила эти мысли из головы. Бог его знает, понял ли что-нибудь из того, о чем она говорила, коллега Винтер, этот старый холостяк? А что у него у самого за тайна? Или нет никакой?

Чем старше человек, тем все для него труднее. Взаимопонимание, сближение… А тут еще разум. Разум — самый большой враг. Как только начнешь размышлять… Но даже и об этом не хотелось думать. Она предоставила мыслям течь свободно, перескакивать с одного на другое. Мотор монотонно тарахтел. Жар раскаленной земли и пыль пустыни. Чувствуешь, как оседает она на губах, как хрустит на зубах и вызывает во рту сладковатый привкус.

Этот привкус вдруг напомнил ей давнее прошлое, тот день, когда она убежала из Гданьска. Тогда она возвращалась домой после первой полугодовой экспедиции в Египте. Как она тогда была восхитительно молода и восторженна. Муж работал конструктором на гданьской верфи, и со дня бракосочетания они жили в небольшом домике, оставшемся ему от родителей. В Варшаву она прилетела поздно вечером, скорый поезд привез ее в Гданьск около часу ночи. Она нарочно не написала, когда приедет. Работы закончились на неделю раньше, ей хотелось удивить Ежи. Такси так поздно поймать не удалось, и она тащилась домой почти целый час с огромным чемоданом. Но тогда это для нее были пустяки. Она была полна энергии и упоения собой после успешно завершенной работы. Ее первый большой успех. Кое-что она значит, кое-чего добилась, а теперь не может дождаться, когда снова увидит знакомый дом, свой и Ежи родной дом. Его удивленное и восторженное лицо.

Она тащилась безлюдными ночными улицами и громко смеялась. Преподнесет ему великолепный сюрприз. Бесшумно отперла дверь, оставила чемодан в прихожей и прокралась в темную спальню. Хотела юркнуть на свое место, чтобы нежно разбудить его. Явиться прямо из сновидения.

Только ее место в постели было занято!

В испуге она включила свет…

А потом летела, как сумасшедшая, на чердак, чтобы взять еще один большой чемодан и побросать в него обломки семейного счастья. Именно там она и ощутила впервые этот особенный сладковатый привкус, шедший от годами оседавшей пыли, взбаламученной ее отчаянием. Привкус крушения и пустоты, обжигающего зноя и бесконечного одиночества.

Она нажала на тормоз. Алжирский нефтепровод, пересекающий Сахару. От горизонта до горизонта тянулась бесконечная стальная змея. Где-то она потеряла дорогу, теперь надо искать переезд. С минуту она соображала, глядя на компас, надо ли двигаться вдоль нефтепровода к северу или к югу, потом повернула на юг. Примерно через пять километров она увидела эстакаду и вдали прямые стволы финиковых пальм.

Она вздохнула с облегчением — но не потому, что нашла дорогу, а потому, что страшная полоса потерь ушла из ее жизни и больше не вернется. Занесена барханами времени, засыпана песком. Остался только привкус пыли. Через двадцать минут она уже въезжала в пальмовую рощу. Она давно разлюбила оазисы. Осколки древнего рая — и современный отель с бассейном, полным галдящих туристов. Они как раз только что приехали. Перегретые моторы автобусов еще выдыхали горячие волны запаха солярки. Мир изменился, нет больше ничего недоступного. Когда- нибудь здесь пройдет прямая туристская магистраль поперек Сахары до самого Кейптауна. Бог его знает, станет ли от этого кому-нибудь лучше — скорее всего, никому.

Она миновала Тамезрет, проехала через Матмату и потом на скорости девяносто километров в час помчалась к Меденину. Ей пришло в голову, что худшую часть жизни она уже прожила. Все разочарования и ошибки молодости, угрызения совести и неопределенность. Второе супружество оказалось столь же неудачным, как и первое. Но оно не длилось так долго, видимо, она была уже научена горьким опытом. Сегодня она понимает, что это была лишь попытка преодолеть отчаяние после первой неудачи. Отчаянная попытка убедить себя, что ничего еще не потеряно, ничего не случилось, еще не поздно снова создать семью. Но ничего из этого не вышло, хотя теперь она вела себя умнее. Не возвращалась домой неожиданно и не входила в темную спальню, не включив предварительно свет.

После полутора лет она сама поставила диагноз своему супружеству и операцию провела так быстро и энергично, что до сих пор у нее иногда пробегает мороз по коже при мысли, не поступила ли она тогда опрометчиво, не уничтожила ли этой стремительностью и решительностью все свои надежды. Вероятно, можно было найти другой вариант, но теперь уже ничего не изменишь. Пустыня сделала свое дело. Прошлое погребено под ее песками. Только тени прошлого не могла пустыня развеять, задуть, засыпать, скрыть под барханами. Тени всегда остаются на поверхности, как мертвые отражения живых. Это она теперь знает…

Она отняла руку от руля, нащупала носовой платок и попыталась стереть со лба и щек тончайшую розовую пыль. На что она будет похожа, когда доберется до Меденина!

Варшавская сирена.

Так называл ее доктор Винтер. Она знает, ей передавали. Что за невозможный человек!

Стало резко холодать.

Он набросил на плечи свитер, вышел из палатки. Все палатки были на одно лицо и обставлены одинаково: кушетка, стол, стулья и шкаф. Рукомойник и ведро для воды. Любители удобств сооружали душ из продырявленной канистры. В двух больших палатках размещалась общая столовая. Лаборатории тоже в палатках. И все же база создавала какое-то подобие присутствия цивилизации в этой пустыне. Здесь можно было работать и отдыхать.

Тысячелетний колодец Бир-Резене вычистили, углубили, а метрах в двадцати от него пробурили еще тридцатиметровую скважину, которая одна могла обеспечить базу водой. С водой здесь вообще было неплохо. Она находилась метрах в тридцати- пятидесяти под почвенным покровом, проникая по трещинам из третичных и мезозойских отложений. Это имело чрезвычайное значение, особенно при бурении с промывкой, когда к бурильному станку постоянно должна подаваться вода.

Старый колодец в центре оазиса, несколько пальм и колючий кустарник маки — вот и все, что напоминало здесь о прошлом. Новый мир проник сюда, прочно обосновался, и барханы пустыни его не пугали.

С правой стороны базы располагался машинный парк: автомобили, движок, вырабатывающий электроэнергию, детали буровых вышек и на бетонной площадке — вертолет. По левую сторону был лагерь тунисских рабочих, жителей окрестных оазисов, которых геологическая разведка приобщила к миру новых невиданных возможностей. Приличная зарплата и перспектива постоянной работы не менее чем на два года — здесь, на краю пустыни, такое встречалось не часто. Многие жители впервые получили постоянную работу.

Невидимый в темноте муэдзин козлиным голосом тянул вечернюю молитву; голос, извергнутый из глубин человеческого сердца, вибрировал в пространстве и таял в ночи. Сумерки здесь были кратки, ночь наступила прежде, чем отзвучали последние стихи молитвы.

— Доктор Винтер, вы сегодня будете ужинать? — донесся из столовой ворчливый голос геофизика Дутарте, с которым он делил столик. — Филоген жарит цыплят.

Блюда из птицы вносили желанное разнообразие в их меню, сплошь почти состоящее из баранины и козьего мяса. Однако сегодня и цыпленок не пробудит в нем аппетита. И все равно, подумал он, надо взять себя в руки, держаться как обычно, если он не хочет возбудить подозрения у коллег. И ни в коем случае нельзя избегать общества. Надо хоть несколько минут посидеть в столовой, каким бы усталым он себя ни чувствовал.

Голос муэдзина затих, угас в пустыне. На небосклоне появилась огромная, землисто-красная луна. Ночь озарилась, но это не была еще присущая ей обычно окраска. Настоящий свет будет позже, когда серебряное берберское блюдо, начищенное и отполированное, поднимется выше. Луна — вечный кочевник пустынных горизонтов.

— Уже бегу, — крикнул он Дутарте и побрел к столовой. Но мысленно он был в Меденине, пытаясь представить себе выражение лица доктора Шольца. Теперь уже письмо у него, теперь жизнь Тиссо в его руках. Тайна перестала быть тайной. Не сделал ли он ошибку? Не лучше ли было выждать, как советовал Двокат? Его терзали сомнения. Если Шольц выедет ночью, утром он будет в Тунисе, в посольстве. И с этого момента он, Винтер, утратит власть над событиями. Он уже не сможет что-либо изменить. Сообщение полетит от посольства к посольству, как искра по бикфордову шнуру, и французы устроят громкий скандал тунисскому правительству — почему-то они недолюбливают друг друга.

Он глубоко вздохнул и вошел в столовую. На мгновение его ослепило сияние ламп. Он замер, заслонив глаза ладонью. Большинство участников интернациональной геологической экспедиции уже сидели за столами и сосредоточенно работали вилками. Минералог Дино Росси и картограф Франко Борзари поедали цыплят с макаронами, остальные довольствовались рисом.

— Где вы пропадали так долго? — спросил петрограф Франц Питнер. — Филоген сегодня оставил вам порцию шефа. Как там начальник? Он уже забыл, наверное, что бывают такие потрясающие цыплята с макаронами, а?

Он безразлично улыбнулся Питнеру, кивнул остальным и сел напротив Дутарте. За столом было четверо. Он, Мишель Дутарте, геохимик Андре Верде и топограф Джованни Квадри.

— Мсье…

Его обслуживал сам Филоген, сияя ослепительной улыбкой. Как он стал итальянским гражданином, ни для кого не было секретом. Отец — американский солдат, мать — медсестра из военного госпиталя. Он болтал на смеси французского и итальянского так быстро, что ничего нельзя было понять, но повар он был отменный.

Наступил тот час, когда все сошлись вместе после целого дня работы. За обедом, как правило, половины не было. Ездить обедать на базу значило терять слишком много времени. Некоторые рабочие места были удалены на двадцать километров и более. Поэтому за ужином прежде всего обсуждали производственные проблемы. И только позже, за зеленым чаем или бутылочкой знаменитого тунисского зибара, добытого оборотистым Фил ore ном, забывали о скважинах и выбросах, уделяли часок шахматам или разговорам о том о сем. Кто-то вспоминал прошлое, другие обсуждали очередной военный переворот, говорили о женщинах… В большинстве своем тут были мужчины, которым уже перевалило за сорок, у многих в габесском отеле жили жены.

— Послушайте, доктор, — не переставая жевать, заговорил с ним Верде. — Сегодня мы были с Мишелем на «двойке», там дошли уже до девятисот метров, а известняки не кончаются, их мощность почти триста метров. Диаметр бурения уменьшился со ста девяноста пяти миллиметров до девяноста восьми. Если и дальше будут известняки, увеличится трение, а так как диаметр будет еще уменьшаться, трение будет возрастать, а где трение, там искра, а где искра…

— Если там газ.

— Да, если там газ. А у меня нехорошее предчувствие, что он там может быть. Буровой мастер — молодой парень и не имеет опыта. Хоть он и работал прежде на добыче нефти, но мне кажется, что он поддерживает слишком большие обороты и слишком большое давление на коронку, чтобы ускорить бурение. Это опасно.

Если геофизик и геохимик говорит, что может появиться газ, — это почти то же самое, как если бы он уже появился; если он предупреждает, что может произойти взрыв, надо принимать его слова всерьез. Это Винтер понимал. Однако сказал безапелляционно:

— Буровой мастер — это буровой мастер. — Он знал, что обоих французов раздражает не молодость специалиста, а то, что он тунисец. Нельзя было позволять им вмешиваться в его работу. — Ни я, ни вы заменить его не сможем. Утром я сам посмотрю, здесь, на краю платформы, можно ожидать выброс газа на каждом метре. Придется основательно проинструктировать все бригады на вышках, потребовать безусловного соблюдения правил техники безопасности. А что касается подачи охлаждающей жидкости, давления и числа оборотов — тут надо полагаться на мастерство бурильщиков. Все зависит от конкретных условий: типы горных пород, их залегание, растрескивание… Тут я не буду вмешиваться в дела бурового мастера, это он должен знать сам. Если у вас есть другие предложения…

— Да — поискать нового мастера. Бурить на больших глубинах — это не то же самое, что продырявить бак с нефтью. Если мы наткнемся на газовую подушку…

— К сожалению, в этом я помочь не могу, местные работники подчиняются геологической службе при тунисском министерстве горной промышленности, это вы и сами знаете.

— Так потребуйте у министерства!

Он холодно посмотрел на Верде.

— Сожалею, но этот вопрос мог бы решить руководитель проекта, я не компетентен. Кадровые вопросы не входят в мои полномочия. К тому же, честно говоря, я не вижу повода заменять Фуада Гая или увольнять его. Бурение идет успешно, и если я и разделяю ваши опасения, что ж… угрозу возникновения взрыва при таких работах полностью устранить нельзя.

Дутарте пожал плечами.

— По-моему, такие ответственные работы должны вести европейские специалисты. Если произойдет авария, полетят все сроки.

— Вы, конечно, правы, но Тунис не имеет специалистов по глубинному бурению, а ООН их не поставляет. Случилось что-нибудь серьезное? — Они молчали. — Если да, то вы должны поставить меня в известность, — добавил он резко. Он прекрасно понимал, что многим коллегам пришлось не по нутру, что он, чех, был назначен главным геологом, а теперь еще и замещал Тиссо.

— Нет, ничего серьезного, доктор, — попытался Верде приглушить возникший конфликт. — Мы просто считаем, что разведочная скважина — это нечто совсем иное, чем промышленные, которые бурят в местах, где геологическая обстановка хорошо известна десять раз проверена. Здесь мы не знаем, что нас ждет на следующем метре.

— С этим я согласен. Хотя ваше определение не совсем точно, мы предполагаем, что нас ожидает, но все же сюрпризы не исключены. Завтра же побываю на «двойке», но заменить мастера не могу, это отразилось бы на сотрудничестве европейцев и тунисцев. Мы служащие ООН, а Фуад — на службе тунисского государства. Наша обязанность — провести разведку, подсчитать запасы и определить стоимость. Это все. Других поручений я не получал.

Он отодвинул тарелку. Об еде и думать не хотелось. Ко всему еще и это столкновение. Тут явно скрестились противоположные интересы. Французы предпочли бы, чтобы вся разведка была поручена только им.

Голова трещала от боли. Этого ему только не хватало — замещать Тиссо. Пятнадцать европейцев, сорок тунисцев — и надо, чтоб все были довольны. Только экспедиция в пустыне — это вам не фабрика…

— Уже уходите? Надеюсь, вы не истолковали наши сомнения в дурном смысле? — пытался удержать его Дутарте.

— Нет, нисколько, — сказал он с улыбкой. — Все правильно, я учту ваши замечания. — Глаза его уже не смотрели так холодно. — Но разве вы не чувствуете — ирифи. На вас он не действует? У меня голова трещит целый день. Извините, что я был так раздражителен. Лучше я исчезну, чтобы прилечь, хочу завтра встать пораньше.

— Сначала зайдемте ко мне на рюмочку, — сказал сидевший за соседним столиком руководитель группы эксплуатации Курт Вейбел. — Знаю я эти песчаные бури. Если она начнет бушевать на другом краю Сахары, я почувствую ее первым. Нам нужно немного выпить, хотя бы по рюмочке на ночь, это освежит нас обоих.

Винтер вышел из-за стола.

— Мы никак не избавимся от колониальных привычек, — говорил Вейбел, пока они шли бесконечно тихой, серебристой ночью к его палатке. — С французами всегда недоразумения, а потом удивляются, что арабы их терпеть не могут.

Небольшого роста, подвижный немец с нежным, почти женским лицом, и притом замечательный организатор. Внешне он походил на пастора, так его порой за глаза и называли.

— Мы, немцы, другие…

— Я чех, коллега, если вы этого до сих пор не заметили, — усмехнулся Винтер.

— Я знаю, но, в сущности, это одно и то же, мы живем рядом уже более тысячи лет и хорошо знаем сильные и слабые стороны друг друга.

Он первым вошел в палатку и включил свет.

— Мы с вами не колонизаторы, по крайней мере послевоенное поколение. Это французы… — На письменном столе — кучи бумаг. — Не присядете?

— Лучше уж так, я на самом деле…

— Я вас не задержу. Посмотрите, барометр все падает. Завтра или послезавтра буря до нас доберется.

Он подошел к небольшому дорожному холодильнику и вынул бутылку коньяку.

Пророк закрыл глаза.

Они выпили. Холодный воздух проникал через открытый вход, изгоняя из палатки духоту.

— Я плохо здесь сплю, не высыпаюсь, даже отдыхая на побережье, — только дома, в своей постели, — тихо сказал Вей- бел, улыбнулся и долил рюмки. — Не могу больше ждать… А вы когда собираетесь в отпуск? Когда вернется Тиссо?

— Еще не знаю, зависит от ситуации. Теперь у меня полно работы, — сказал он уклончиво. — Благодарю за угощение, отличный коньяк, теперь очередь за мной. Может быть, завтра — если будем в лучшей форме… — Он допил рюмку. — Доброй ночи.

— Доброй, — вздохнул Вейбел, чуть пожал плечами и налил себе снова.

Винтер вышел в неподвижную ночь. Ветер улегся, месяц светил неестественно ярко, казалось, до него рукой подать. Он посмотрел на небо: звезды растворились в лунном сиянии. Или их закрывала тончайшая дымка поднятой смерчем на огромную высоту пыли. Да, погода меняется. Только бы продержалась до завтрашнего полудня, подумал он. Чтобы Генрика могла спокойно вернуться в Туррис Тамаллени. Встретить песчаную бурю страшно и на хорошей дороге, а уж на верблюжьей тропе посреди пустыни… Острие страха вонзилось в висок. Только бы она правильно оценила положение!

Он остановился возле палатки и долго всматривался в великолепие ночного неба. Однако поймал себя на том, что думает вовсе не о космических глубинах и даже не о судьбе Генрики, а о том, наблюдали ли за ним сегодня вечером. Чьи глаза следили за ним или следят до сих пор? Может, кто-то смотрит в бинокль из лагеря рабочих? На лбу выступил пот, спина стала вдруг мокрой. Но скорее всего, это от выпитого коньяка. Было бы легче, если бы те люди как-то дали о себе знать, не так бы давила неопределенность…

Он вздохнул и вошел в палатку. Шольцу, чтобы утром быть в Тунисе, надо выехать еще до полуночи. Это четыреста пятьдесят километров.

Он не хотел самому себе признаться в том, что не отваживается думать о Тиссо, не хочет попробовать представить, где он сейчас, о чем думает, на что надеется. Скорее всего, только на него, Винтера. Он теперь отвечает за жизнь Тиссо, является единственной его надеждой. Надеждой… Какой надеждой? Почему, собственно, он должен платить по чужим счетам? С утра прошло уже десять тысяч лет, Тиссо давно забыт, будто его и не было…

Он спрятал лицо в ладонях. Ради бога, нет! Он должен что-нибудь делать против этого ужаса, не должен сдаваться!

Но рассудок ему говорил: «Насилие можно победить только еще большим насилием, у кого в руках оружие — у того и власть!»

Он разделся в темноте и упал на кровать. А может, Тиссо давно уже мертв, мертв с той самой минуты, как его похитили, с ним затеяли жестокую игру? Похитители ведь понимают, что другая сторона всегда может обратиться в полицию незаметно для них, что их хитрости будет противопоставлена другая хитрость.

Он закрыл глаза. Спать!

Утром у мира будет другое лицо. Другое, доброе. Да, доброе, как же… У каждого дня доброе лицо и отвратительное нутро!

Глава III

Солнце исчезло.

Тьма была желто-коричневого цвета.

Тьма звенела. Скрежетала, как ржавое железо. Песок проникал сквозь стенки палатки, сквозь ткань и сквозь швы. Впивался в кожу, забивался под веки, и невозможно было от него ни укрыться, ни убежать. Буровая вышка исчезла. «Лендровер», на котором он приехал, исчез., Шершавый, обжигающий, докрасна раскаленный ирифи атаковал без передышки. Поднимал песок, заполнял им пространство и с громом и визгом гнал песчаную стену против армейской палатки буровой бригады. В несколько минут ирифи содрал всю краску с металлоконструкций и вонзился в полотняные стены. С подветренной стороны начали образовываться наносы. Войтех знал, что против песчаной бури нет защиты. Он уже встречался с ней в этих краях несколько раз. Если она продлится до вечера, работы затормозятся на несколько дней. Придется по радио вызывать бульдозеры, чтобы они разгребли песок вокруг вышки, расчистили подъездные пути, иначе тут- не пройдут даже вездеходы. Кто знает, сколько на это уйдет времени. После такой бури все вокруг станет другое, пустыня обретет новое лицо, но смены должны заступать на вахту регулярно, топливо для привода агрегатов должно подвозиться своевременно. Буря бурей, а работа должна продолжаться.

Стояла невыносимая отупляющая жара. Температура поднялась не менее чем на десять градусов, а внутри палатки еще больше. Все сидели неподвижно вокруг стола, закутавшись в тяжелые бурнусы. Без покрывал они уже начали бы задыхаться от песка и пыли. Материал действовал как фильтр.

Никто не разговаривал. Неподвижное скопление закутанных фигур. Только оглушающий звук движущегося песка, напоминающий треск чугунных отливок в огромном литейном цехе. Они и не пытались определить, сколько прошло времени. Каждое движение, каждая мысль в этой густой раскаленной атмосфере утомляли. Дизель-агрегат успели закрыть брезентом до того, как буря разыгралась во всю мощь. Когда она кончится, буровая вышка будет блестеть, точно полированный алюминий, когда кончится…

Только бы кончилась, только бы кончилась! Ни о чем другом думать не было сил. Веки ободраны до крови, бронхи полны песку. Лучше бы он оставался на базе. Там тоже несколько дней придется разгребать наносы, а работы будут стоять. Он заставил себя посмотреть на часы: сколько времени они будут еще так сидеть? Половина первого. Ему показалось, что душераздирающий рев снаружи стихает. Он пошевелился.

— Еще нет, еще нет, мсье, — сказал, как будто издалека, буровой мастер Фуад Гай. — Ирифи только отдыхает, набирает силу. Еще нет.

Он снова втянул голову в плечи, съежился под бурнусом. Сухой жар высасывал пот прежде, чем он выступит. Обезвоживал и мумифицировал. Восемь закутанных мужчин походили на мумии. Они пока еще жили, но если буря продлится два- три дня, здесь образуется огромный бархан, в котором они найдут себе могилу.

Боже мой, что же они хотят найти в этой пустыне, пришло ему неожиданно в голову. Какие тут у них могут быть интересы? Добыча, если до нее когда-нибудь и дойдет, будет чертовски дорогой и сложной. Зачем же они похитили Тиссо? Может, собираются потребовать выкуп прямо у ООН? Что-то новенькое в практике террористов. Мир охвачен горячкой насилия и произвола. Он не сумел справиться ни с технической революцией, ни с демографическим взрывом. Не смог найти равновесие между развитием техники и человеческим сознанием. Общественные системы безнадежно отстали от всемогущего прогресса. Архаичные, окаменевшие, они не могут управлять противоречивой человеческой психикой. Старые ценности списали на свалку, новых не приобрели. Их заменяют страх и бесправие, жестокость и произвол. Даже в пустыне от них нет спасения, но и сама она перед ними не устоит. Он снова был парализован ощущением собственной беспомощности. Человек ничего не может предпринять против убийц и насильников. Остается только ждать и надеяться.

Когда он снова посмотрел на часы, было половина третьего. Вероятно, он уснул или потерял сознание, провалился в забытье. В палатку заглядывало солнце. Оно было еще грязновато-коричневым, но это, несомненно, было солнце. Фуад Гай стоял у открытого входа и выглядывал наружу. В воздухе еще носилась пыль, но сквозь нее уже ясно была видна буровая вышка.

Он стряхнул с себя пыль и попробовал встать. У него тряслись ноги. Он схватился за стол, и это движение пробудило остальных.

— Господин доктор, господин доктор, — хрипло позвал буро-' вой мастер и закашлялся. Теперь придется до конца дня кашлять пылью пустыни. — Можно пойти посмотреть…

Он дотащился до выхода. Песок постепенно оседал, солнце приобрело уже красноватую окраску. Он не мог поверить своим глазам. Все вокруг изменилось. Это был совсем другой район пустыни, другая вышка. За палаткой возвышался продолговатый бархан. Вышка была окружена грядой невысоких холмов, насоса не было видно, а площадка из бетонных панелей исчезла. Вдалеке, по гребням песчаных волн, медленно двигался всадник.

— Видите, мсье, этот человек переждал бурю со своим верблюдом в пустыне, — сказал одобрительно Гай. — Мы бы этого уже не сумели.

— Откуда он тут взялся? — спросил изумленно Винтер.

— Не знаю. Кажется, он едет к оазису Тарфа, который ближе всего.

— Но откуда?

Тот пожал плечами.

— Возможно, он хотел посмотреть на нашу вышку, буря застигла его, а теперь он возвращается в оазис. Иногда здесь появляются люди, они ведь любопытны.

Винтер смотрел на удаляющийся силуэт. Все повторяется. Он знал этого наездника или предполагал, что знает. Он появлялся всегда там, где начинали работы, или следил за жизнью базы. Это был все тот же человек, на которого они с Тиссо смотрели в бинокль, прежде чем выехать в Габес. Однако он никогда не видел его с близкого расстояния, только издали.

— У вас нет бинокля? — спросил он у Гая. Тот отрицательно покачал головой и улыбнулся.

— Нет, для чего он мне? Здесь человеку бинокль не нужен. Так что будем со всем этим делать, доктор? — спросил он и направился к барханам.

Винтер глубоко вздохнул. Солнце было цвета верблюжьей шерсти.

— Прежде всего разгребем машину, чтобы я мог возвратиться на базу. Потом вычистите палатку и начните чистку мотора и бурового комплекта. Я пошлю сюда бульдозер, чтобы он разровнял площадку. Если понадобится, пригоним еще один. Работа не должна останавливаться. Теперь посмотрим вышку… Вы знаете, что Дутарте предсказывает газовый колпак?

Гай кивнул.

— Это возможно, но в большое скопление газа я не верю. В крайнем случае — газовый карман.

— В таких условиях газ опаснее всего. Исходите из того, что можете наткнуться на него в любой момент. Не повышайте давление на коронку и обороты, держитесь на нижней границе. К скважине не имеет права подходить никто посторонний, откуда бы он ни появился. Вы отвечаете мне за это. Насчет работы можете вести предварительные переговоры, но к вышке без меня не допускайте.

— Как прикажете, господин. Но здесь никого не бывает, кроме берберов-кочевников. Они могут пересечь Великий Эрг и переждать вместе с верблюдом любую песчаную бурю, но для работы не годятся.

— Я знаю, что вряд ли кто из них захочет тут работать… Что касается оборудования, то прежде всего надо почистить буровые штанги и буровой зонд, двигатель…

— Но, мсье, — запротестовал Гай, — это ведь само собой разумеется!

— То, что само собой разумеется, чаще всего и забывают Вы на глубине девятьсот метров, тут нельзя допустить заедание коронки или остановку двигателя. Увеличьте подачу охлаждающей жидкости и будьте очень осторожны, прошу вас, — сказал он серьезно. — В газовых горизонтах вязкость должна быть очень низкой, чтобы охлаждающая жидкость легко поглощала газ. У вас есть ареометр? Вы должны постоянно следить за удельным весом жидкости, чтобы он был выше, чем вероятное давление газа.

— Положитесь на меня, мсье, сделаем все, чтобы бурение было успешным…

Когда поздно вечером он вернулся на базу, то прежде всего вызвал по радио базу археологов в Туррис Тамаллени.

— Пан профессор, — спросил он шефа археологов Матысьяка, — как вы пережили сегодняшнюю бурю? Доктор Тарчинска уже возвратилась?

— Не так уж это было и страшно, только вот песку навалило пол-Сахары! — весело орал в микрофон Матысьяк. — Вам, должно быть, пришлось похуже. Что с коллегой Тарчинской — не знаю, об этом я у вас должен спросить.

— Еще вчера вечером она уехала в Меденин к доктору Шольцу, а сегодня утром должна была возвращаться через оазисы обратно. Мы договорились, что она оставит мне записку, когда будет проезжать Бир-Резене. Это меня беспокоит. Наверняка ее где-то застигла буря.

Из наушников доносились только треск и шуршание. Профессор Матысьяк молчал.

— Вы еще там, профессор?

— Да, конечно, обдумываю… Я полагаю, пока нам нечего опасаться, — коллега Тарчинска человек опытный и, конечно, прослушала утреннюю сводку погоды. Скорее всего, она остановилась в каком-нибудь оазисе, в бурю она определенно не поехала. Советую подождать до утра, я убежден, что…

— Я тоже надеюсь, — без особого энтузиазма поддакнул Винтер. В действительности этот разговор только усилил его опасения. Не вызвать ли вертолет, чтобы поискать ее с воздуха? Но поздно, через минуту упадет темнота. Спокойствие Матысьяка его удивило. Хотя профессор, конечно, знал Генрику много дольше, ему виднее, как она поведет себя в опасной ситуации.

Он же видел в ней только женщину. Очаровательную, энергичную, с оригинальным складом мышления. Из трудностей она никогда не делала проблемы. Но возможно, это было только внешнее впечатление, маскарад для непосвященных. Ее истинная сущность от него покуда скрыта. То, что ему кажется энергией и решительностью, — возможно, просто щит, за которым она прячется. Женщине не так-то просто долго работать в сложившемся мужском коллективе. Важно найти правильный тон, костюм, роль, которую она должна играть постоянно. Она выбрала амплуа решительной, беззаботной амазонки, способной на равных перебрасываться шутками и крепкими словечками и не хуже мужчин командовать рабочими. Что скрывается под этим маскарадным костюмом, который она каждый день надевала на себя вместе с бесформенным полотняным балахоном, он не знал. У него не было достаточного опыта. Загадки женской души никогда его особенно не занимали, он всегда был сосредоточен на главной жизненной цели. Сперва учеба, а потом работа отнимали у него все свободное время. Он не спешил с устройством личных дел. Однако в последнее время начал осознавать, что природа для всего отводит свой срок.

Еще вчера он был молодым, подающим надежды геологом, спал под открытым небом и бог весть сколько километров мог прошагать с рюкзаком. Сегодня он стал зрелым мужчиной, заместителем начальника проекта. Как только к тебе приходят звания и титулы, времени у тебя не остается. Ни для чего. В том числе и для девушек. Он улыбнулся. Если бы Тарчинска знала, как часто он о ней думает, о чем иногда мечтает. Чтобы она посмотрела ему в глаза и тихо, не говоря ни слова, обняла его.

У Квадри тут жена, а у Верде даже вся семья. Отель часто бывает полон прекрасных женщин и детей. В общем, у каждого кто-то где-то есть, есть куда вернуться. Всем, кроме него. Его матери не стало несколько лет назад, отец умер уже давно. Счастливая пора, когда был родной дом и жизнь шла заведенным порядком, безвозвратно миновала. Экспедиции в далекие экзотические края не обещали уже никаких захватывающих приключений, а пугали грядущим одиночеством и болезнями.

Да, он начал уже бояться, бояться того, что будет дальше. Что он будет делать в очередном своем отпуске после того, как обежит «Интергео», геологическое управление и другие учреждения, когда окажется один в пустоте?

В досаде он покинул радиостанцию. Не имело смысла думать об этом, сейчас ему меньше всего надо было ломать голову над тем, как провести отпуск. Он направился к палатке Вейбела, начальника группы эксплуатации. Нужно провернуть массу дел, перекроить весь план работ, послать на «двойку» бульдозер и дополнительную смену рабочих, чтобы бурильщики могли отдохнуть. На других буровых, впрочем, было не лучше.

Облик базы тоже изменился. Маки вокруг колодца скрыло, песком, из наносов торчали только верхушки пальм. Бульдозер расчищал площадку для вертолета, а второй отгребал песок от палаток. Но это было не главное, тут можно и лопатами обойтись. Прежде всего надо было заняться расчисткой рабочих мест…

Когда он забрался наконец под душ, было уже темно. Напрасно пытался он смыть весь песок и пыль, проникшие во все поры тела. О еде он даже не думал. День его по-настоящему вымотал. Вытянуться и спать. Время. Больше у него ни для чего нет времени.

— Доктор, — позвал его кто-то издалека. Это был удивительно знакомый и настойчивый голос. Однако он не мог открыть глаза, чтобы посмотреть, кто это там. Наверное, ему показалось.

— Проснитесь, проснитесь же! — Кто-то стал немилосердно трясти его. — Вы только и умеете, что спать!

Он опомнился. Доктор Тарчинска, вся покрытая красноватой пылью, осыпала его постель целыми пригоршнями песка.

— Наконец-то! Как же я боялся за вас, — вздохнул он с облегчением.

— Оно и видно — трясу вас уже полчаса. Но как же я устала! Вы не могли бы послать со мной шофера? Он бы заодно привел машину обратно, а я просто не в силах сесть снова за руль.

— Да, конечно… Но где вы, собственно, пропадали?

— В Меденине, где же еще. Пришлось переждать, пока кончится самое страшное, а потом я возвращалась побережьем через Габес. А теперь страшно хочу пить — внутри все просто высохло!

Он вскочил, начал бестолково суетиться.

— Сейчас заварю вам чай…

Она одарила его уничтожающим взглядом:

— У вас что — не найдется бутылки приличного пива? А еще лучше — две…

Он побежал к холодильнику.

— Можете остаться у меня до утра.

— Я знаю, — усмехнулась она. — Но как-нибудь в другой раз, теперь я больше всего хочу оказаться дома. Только что передавали, что над Сицилией образовалась область низкого давления, с минуты на минуту начнет дуть в другую сторону, и тогда я вообще туда не попаду.

— Отвезу вас сам, — сказал он решительно и налил ей в бокал пльзеньского пива из запотевшей бутылки.

Она вздохнула и неторопливо начала пить. Бокал за бокалом. Да, крепко ей досталось, она совершенно разбита. Никак не могла найти дорогу от Эль-Хамма до Бир-Резене. Всюду песок. Буря перегнала барханы далеко на север.

— Как ваш зуб? — спросил он, когда они уже ехали сквозь ночь в Кебили. Стало холодно, в воздухе было еще полно песку. Луна была цвета отожженной меди. Холодная плоскость без намека на рельеф лежала в лунном свете. Генрика сидела рядом, закрыв глаза. Дремала. Временами он ощущал тяжесть ее тела, когда она опиралась на его плечо.

— В порядке, надеюсь, что в порядке. Придется съездить еще раз через неделю, — сказала она после паузы и отодвинулась.

— Шольц ничего мне не передавал?

— Нет, ему было некогда. Ночью куда-то уезжал. Рабочее время у него никогда не кончается, я бы не хотела быть на его месте. За семьдесят, за сто километров ехать к пациенту — ночью, в любую погоду… Я говорила с его женой — она почти не видит мужа. Хотя в Праге было бы то же самое.

— Почти то же, — поправил он тихо.

— Да уж, это «почти» она с собой на родину не повезет…

И снова они молчали. Фары не могли рассеять окружающую тьму. Взгляд устремлен на границу света и тьмы. Ночь поглотила их, окутала бесконечной тишиной. Два человека на паю пустыни. Две песчинки на берегу океана. На мгновение он отвел глаза от полосы света и попытался в полумраке рассмотреть ее лицо. Она снова мягко прислонилась к его плечу, уснула. Отдалилась. Туда, куда постороннему нет доступа. Но он и не пытался.

Шольц уехал ночью, у него не было времени. Эту информацию каждый оценит по-своему. Он знал, куда уехал доктор Шольц. И испытывал облегчение. Шольц не оставил его одного в беде, помог ему, он уже не один, а дальше будь что будет. Он сделал все, что было в его силах. Теперь ему остается только ждать.

Генрика Тарчинска.

Он снова посмотрел на нее. Он даже не имеет представления, что сейчас разыгрывается там, в ее снах. О чем она мечтает, чего еще ждет от жизни? Наивные представления молодости растаяли, остался только разум. Холодный, точный, привыкший доискиваться до истины, как бы неприятна она ни была. Он слышал ее ровное дыхание. Временами она шевелилась, чтобы устроиться поудобнее. Он почувствовал себя прозектором, который смотрит на женщину, а видит перед собой тела, которые резал целый день… Какого черта лезет он ей в душу? Какое ему дело до того, о чем она мечтает?

Циферблат на приборной доске показывал час ночи. А Тиссо… Для кого же песок пустыни, в котором они копаются, дороже, чем жизнь французского профессора? Он понапрасну ломал голову. Что они хотят получить взамен? Или это преступление бессмысленно, или тут замешана политика. Но имеет ли геолог Тиссо какой-то политический вес? Но какую роль должен сыграть он, Винтер? Или это провокация, в которой похищенный Тиссо является фигурой второстепенной, а он — главной, поскольку хотят скомпрометировать именно Чехословакию?

Он рассматривал вопрос и так и этак. Какая может быть провокация здесь, в пустыне? Но сколько он ни комбинировал разные доводы, решения не было.

— Сердитесь, что я вытащила вас из постели? — спросила Генрика тихо и отодвинулась. Он улыбнулся в темноте.

— Через минуту вы дома.

— Дома? А вы знаете, что такое дом?

Он подумал, что и ее, видимо, занимают те же мысли, что и его. У людей, живущих в одинаковых условиях, одни и те же чувства, желания и страхи. Их уносит одно и то же течение.

— Родной дом, о котором вы думаете, только здесь, — сказал он задумчиво и легко постучал себя по груди. — Это грустно, теперь он только тут. В реальном мире его больше не существует. А так, в общем, я дома всюду — в палатке, возле буровой вышки. Это вы и сами знаете.

— Да, всюду, где есть удобная постель, — зевнула она и потянулась. — Так далеко мы ушли, что ничего другого у нас не осталось. Иногда мне хочется бросить все это. Как раз сегодня я упорно об этом думаю.

— Это от усталости, только от усталости, Генричка, — сказал он и в темноте нашел ее руку. Слегка прижал ее к губам и поцеловал. На губах остался вкус пыли. Как-то само собой у них сложились особые отношения. Не те, официальные, когда они именовались «коллега Тарчинска» и «коллега Винтер», не те приятельские, когда они запросто подшучивали друг над другом, а иные, для которых не было названия. Тут он называл ее Генричкой, а она его Войтехом или даже старым дурачиной. И разрешала целовать руку, и сама целовала иногда в щеку.

— Выспимся, а утром отправимся прямо в сердце Великого Восточного Эрга, — добавил он весело. — Хотя вы, конечно, рветесь к своим мозаикам, а меня ждет проклятая шахта в Джебел Тебаго. А что вы скажете, если мы как-нибудь вместе возьмем недельный отпуск? — спросил он и замер в ожидании ответа.

— Отпуск? Не могу себе этого даже представить. Целая неделя на побережье… А тут даже воды в душе нет.

— Если на самом деле так плохо, я пришлю вам буровую установку. С этим надо кончать. Здесь полно воды на глубине не более двадцати метров. Вся эта цепь оазисов стоит на воде. Подземные воды из отложений третичного и мезозойского периода. Знаете, что это означает? Это означает, что вам не придется экономить воду.

— Поверю только тогда, когда из песка забьет фонтан.

— Забьет, будьте уверены.

— При здешней организации это было бы чудом.

— При какой организации? Это организую вам я.

В лунном свете показались неподвижные тени финиковых пальм. Ряд за рядом. Десятки тысяч. В центре Кебили они въехали на первоклассную асфальтированную магистраль.

— По такой дороге можно хоть на край света!

— Еще четыре километра, а там свернете направо.

В центре зарослей пальм дремала археологическая база Туррис Тамаллени. Он остановился с краю, чтобы звук мотора не разбудил спящих. Здесь днем и ночью царила академическая тишина, а не рев дизель-агрегатов. Вместо палаток — легкие сборные домики. Резиденция высокой науки. А геологов вполне устраивал их кочевой быт. Сегодня здесь, а завтра — там…

— Если я не приглашу вас к себе, вы не обидитесь? — сказала она, погладив его по щеке. — За то, что довезли меня до дому, — и побрела к невидимому в темноте бунгало. — Как-нибудь в следующий раз.

— Да, в следующий раз-

Минуту он еще стоял смотрел, как ее фигура исчезает среди стволов пальм. Потом включил скорость, зажег фары и поехал обратно в Бир-Резене.

Глава IV

В среду после обеда инженер Вейбел вызвал по радио шахту, находящуюся у подножия Джебел Тебаго.

— Дайте мне Винтера! Есть там доктор Винтер? Вы слышите меня, доктор? Тут приехала передвижная буровая установка «Торам» с бригадой из пяти человек. Вы что-нибудь знаете об этом? Что мы с ними будем делать? Вы не могли бы сегодня вернуться пораньше?

Раздумывая, он вытер вспотевшее лицо пыльным рукавом рубашки. Новая передвижная установка? Он не помнил, когда затребовал ее. Может, это сделал еще Тиссо и забыл сказать ему? Скорее всего, он — но для чего?

— Вы слышите меня, доктор? Вы еще там? Ну так ответьте же, черт побери! — настаивал далекий голос.

— Я обдумываю… Накормите их пока, а я вернусь, как только будет возможно.

На глубине двадцати пяти метров начали проходить первый разведочный горизонт. Бур работал на полные обороты, гора пустой породы все росла и росла. Несмотря на профессиональный скептицизм, Винтер не исключал возможность того, что жилы свинца и меди, встречающиеся на севере, могут появиться в известняках на старой платформе, как раз здесь, в полосе большого сброса. Но думать об этом было еще рано. Теория и практика — две разные вещи, особенно в геологии.

В последние дни он с головой ушел в работу. Единственное средство избавиться от неуверенности и депрессии, которые охватили его после похищения Тиссо. Все шло заведенным порядком, никто не напоминал ему о начальнике проекта.

Временами он ловил себя на том, что вспоминает о случившемся как о чем-то нереальном. Будто он об этом слышал или читал. Однако каждое утро просыпался с одним и тем же вопросом. Что будет дальше? Когда те люди сообщат свои условия? Страх. Да, это был страх. Он сознавал, он чувствовал его. От него невозможно было избавиться.

Он подождал, когда ему пришлют с разведочного горизонта отобранные образцы, уложил их в ящик и с помощью горного мастера погрузил в машину. Все это время он ломал голову, что делать с новой буровой установкой. Потом подумал, что теперь может выполнить обещание, данное Генрике, и обеспечить базу археологов водой. Да, для начала он пошлет установку туда.

— На будущей неделе заскочу к вам, — сказал он мастеру и отправился на базу. Жгучее полуденное солнце над головой, за спиной клубы красноватой пыли. Проклятая машина на проклятой дороге. Он очутился вне времени. В этих краях архейская эра до сих пор не кончилась. Он провалился в глубины прошлого. В один из далеких дней детства, когда карабкался от конечной остановки «пятерки» на Баррандов в поисках трилобитов. В таинственный, очаровательный уголок под скальным изломом — отложением давно исчезнувшего моря, — хранящий аромат плаунов, хвощей и папоротников. Здесь впервые он со страхом нащупал окаменевший пульс времени, коснулся ладонью отпечатавшихся на камне миллионов лет. Внизу оживленная дорога ведет к киностудии, а здесь — край палеозоя, бухта доисторического моря. Море заполнило его душу, овладело ею. Собственно, с того дня он и начал осуществлять свое призвание. Это была дверь в будущее, подземный ход, протянувшийся до сегодняшнего дня.

Из-за бархана вынырнула база. Скопление пестрых палаток на фоне бледно-голубого неба и светлой охры песков.

Неподалеку от стартовой площадки вертолета стоял новый грузовик «мерседес» с буровой установкой «Торам». Пятеро мужчин дремали в тени. На базе и в лагере рабочих — пусто. Все еще в поле.

— Садам алейкум!

Верзила, в выгоревшем комбинезоне, с черной ленточкой усов, подошел к «лендроверу».

— Вы доктор Винтер? Нам велено явиться к доктору Винтеру, — сказал он по-французски. — Я буровой мастер Селим Боукелика, тут у меня для вас бумаги… — Он шарил по карманам, а глаза его цепко ощупывали местность. Наконец он вытащил помятый конверт. Винтер в нетерпении вскрыл его. Кто же им прислал этот дурацкий «Торам»? Обычная почтовая бумага без штампа учреждения, а на ней одна только чешская фраза: «Селим Боукелика, капитан особых частей полиции, передаст вам дальнейшие указания». И подпись: «Иржи Беранек». Он проглотил слюну. Снова посмотрел на бурового мастера в выгоревшем комбинезоне. События развиваются. Вашек Шольц выполнил свою миссию. Беранек был человеком из посольства — это все, что знал о нем Винтер.

— Что ж, пойдемте, не будем торчать на солнцепеке, — сказал он равнодушно.

— Палатку поставьте в лагере рабочих, — приказал через плечо буровой мастер бригаде и, отстав на два шага, двинулся вслед за Винтером к палатке. Все как положено. Белый господин и его верный слуга.

Они окунулись в душный тяжелый полумрак. Стол, заваленный бумагами, на полотняных стенах геологические карты района с красным пятном в центре — зона, где ведется бурение скважин. Куда ни глянь — везде слой мягкой, цвета охры, пыли. Дул ли ветер, стояло ли полное безветрие, пыль все равно проникала в палатку, оседала всюду.

Мгновение они стояли друг против друга, присматриваясь и изучая. Потом обменялись рукопожатием.

— Надеюсь, вы не обидитесь, если я спрошу: это все? Винтер вынул из кармана смятое письмо.

Капитан чуть заметно улыбнулся. Не улыбнулся даже, а так, чуть шевельнул усами и вынул удостоверение.

Селим Боукелика, буровой мастер, фирма «Трапса компани», место жительства — Гафса, рю Крис.

Он молча вернул удостоверение. Рю Крис названа именем чешского врача, который здесь работал, он знал это. Благодарность за дружескую помощь.

— Я понимаю, вы ждете чего-то другого, — сказал Боукелика с улыбкой. Он засучил рукав комбинезона и снял ручные часы, — Узнаете?

Это был хронометр доктора Шольца.

— Да, — вздохнул он с облегчением, — конечно, они у нас одинаковые, вместе покупали.

— На рынке в Меденине, Швейцария, контрабандный товар, — рассмеялся Боукелика. — Мы предполагали, что вы потребуете доказательства. А теперь попрошу вас дать подробную информацию. То, что вы переслали сообщение Шольцу через эту женщину, было совершенно правильно. Конспирация — основа успеха.

Винтер молча показал на единственный стул.

Автофургон резко свернул с полосы встречного движения и встал поперек дороги. Он надавил на тормоз. Вспыхнули огни стоп-сигналов, завоняло горелой резиной. А они уже так близко! Сердце оборвалось. Он до упора выжал педаль. Черт побери! Доктор Тиссо скорчился на сиденье. Визг тормозов — и тишина…

Они встали в шаге от борта фургона. Откинув брезент, трое мужчин соскочили на землю. В пепельном предрассветном сумраке лица их были неразличимы.

— Вон! Выходите! — заорал тот, с автоматом, и рывком распахнул дверцу со стороны Тиссо.

И снова он стоял один на опустевшей дороге в ожидании рассвета. Снова доктор Териаки приглашал его на чай…

Он вытер взмокший лоб.

— Тогда я не знал, что мне делать, — сказал он устало. — И до сих пор не знаю. Безнадежное положение.

— Да, из этих сведений много не выжмешь, — серьезно сказал Боукелика. — Для оптимизма оснований нет. Но до сих пор вы поступали так, как нужно, теперь можете заниматься своими делами. Остальное предоставьте нам. Полагаю, что похитители до сих пор не дали о себе знать…

— Нет, пока нет.

— Скорее всего, они хотят долгим ожиданием измотать ваши нервы, а заодно посмотреть, как вы себя поведете. Что ж, это Дает нам некоторое преимущество. Первый контакт пройдет под нашим контролем. Вы имеете какое-нибудь представление о мотивах похищения доктора Тиссо?

— Ни малейшего. Его частная жизнь мне неизвестна, но, полагаю, к преступлению она отношения не имеет. В конце концов, исполнять их требования придется мне, а Тиссо только заложник. Но какая у них цель, чего они добиваются — об этом я гадать не берусь.

— Похитители были арабы?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Я думал об этом, но не могу сказать ни да, нет. Безусловно, это были не французы, хотя и говорили по-французски. Но все-таки, кажется, европейцы, хотя… Прежде чем они застрелили таксиста… «Время утренней молитвы кланяйся кибле!» — крикнул один из них.

— Если только это было сказано не в насмешку, — задумчиво проговорил Боукелика. — Вы забыли бога, оттого и мир стал таким, каков он есть.

— Это могло быть сказано всерьез. Дар последней молитвы. Убийца не хотел дать ему умереть без подготовки.

— И он молился?

Винтер отрицательно покачал головой.

— Ему не дали времени.

— Мертвое тело в окрестностях Габеса пока не обнаружено, но это не значит, что мы его никогда не найдем. Поскольку речь идет о похищении крупного французского ученого, мы сразу сообщили во французское посольство и попросили помощи «Интерпола». Это дело может испортить наши отношения с Францией, а они и без того оставляют желать лучшего… Со дня на день приедет специалист из французской бригады по борьбе с терроризмом. Я ведь всего-навсего солдат, воевал на стороне Фронта национального освобождения в Алжире. Потом работал бурильщиком, искал нефть в Сахаре, а теперь вот командую специальным полицейским подразделением. Мы разместимся в лагере рабочих, встречаться будем как можно реже. Вы меня не ищите, если что, явлюсь сам. Вам остается ждать и заниматься геологией.

— Прежде всего я должен зачислить вас в штат, придумать для вашей установки задание…

— Если можно, не слишком далеко от базы.

Он кивнул.

— Сможете работать посменно?

— Это будет удобно.

— В первую очередь мне надо обеспечить водой базу археологов. Это не входит в круг наших обязанностей, но я обещал им помочь. Передвижная установка отлично подходит для этого. К тому же, пока вы будете работать там, коллеги немного привыкнут к тому, что у нас появилась буровая установка, которую никто не просил присылать. А потом я укажу вам, где нужно углубить скважины, но тут придется хорошенько подумать, чтобы ни у кого не возникли подозрения. Притворяться вы должны в совершенстве.

— Правительство чрезвычайно обеспокоено этим случаем, — сказал Боукелика. — До сих пор у нас терроризма не было, и мы не намерены его терпеть. Пока что о преступлении никто официально не заявил.

— И не заявит, думаю, тут политика ни при чем.

— Новая форма конкурентной борьбы?

— Тоже нет. Какая тут может быть конкуренция? Исследования проводит ООН, причем заранее известно почти наверняка, что никаких чрезвычайных открытий в данном районе ждать не приходится. Ни радиоактивного сырья, ни нефти. Любые сведения о нашей работе могут быть опубликованы. Если бы кто угодно например американцы или западные немцы, обратились к нам, мы с радостью показали бы им всю документацию.

— Следовательно, остается ждать, пока похитители откроют свои карты. Если вам нужно будет со мной связаться, засуньте у входа под палатку, чтобы не унес ветер, какую-нибудь газету или журнал. Этого будет достаточно. Вам не кажется, что они могут иметь своего человека на базе?

— Я почти уверен в этом, — серьезно сказал Винтер. — Они должны были знать, когда шеф уходит в отпуск и когда поедет в аэропорт.

— Да, это они должны были знать, — кивнул Боукелика и встал. — Зайду к вам еще попозже, вечером. Теперь мне надо все осмотреть и познакомиться с людьми.

Оставшись один, Войтех вытянулся на походной кровати и закрыл глаза. События развиваются. Организации противопоставлена организация. Этот капитан произвел на него самое лучшее впечатление. Старый боец из Алжира. Конечно, у него опыт, в спецподразделение его назначили не случайно. Винтер попытался представить, что будет дальше, но не мог. Не имел понятия. Он должен ждать. Ждать, ждать, ждать!

— Коллега Тарчинска! — позвал он громко, чтобы перекричать звук дождя. Он стоял в дверях легкого бунгало и прислушивался к этому райскому звуку. За спиной отдувался перегретым мотором его «лендровер». Определенно пора отрегулировать зажигание. В убранстве комнаты чувствовалась женская рука, несмотря на то, что большую часть времени комната служила в качестве рабочего кабинета. Уютный уголок отдыха, украшенный пунической керамикой и римским стеклом. Маленький филиал музея.

Впрочем, археологи вообще позаботились об уюте и комфорте. На их базе не стояли где попало машины, не громоздились штабеля бочек с горючим. Расположенная в пальмовой роще, с маленьким озерком посредине, с бережно сохраняемыми клумбами и газонами, она напоминала скорее зону отдыха. Если однажды археологи оставят ее, сюда, конечно, нагрянут туристы, путешествующие от оазиса к оазису.

Пальмы дышали прохладой и особенным ароматом свежих фиников. Он и не пытался их сосчитать — роща была необозрима.

— Коллега Тарчинска, — позвал он снова, — я приехал принимать работу…

Дверь душевой приоткрылась, но дождь не стихал. Выглянуло только мокрое лицо.

— Боже мой, это вы! Что ж вы не проходите в дом?

— Я приехал посмотреть, забил ли из песка фонтан.

— Забил, и это чудесно! В холодильнике найдете пиво, поухаживайте за собой сами, я скоро.

Он вошел в этот маленький музей и сел за письменный стол, заваленный бумагами. Дождь утих.

— Что за чудесные ребята! — кричала она из-за двери. — Провели трубы прямо к нашему водопроводу. Мы им поставим памятник. И вам тоже, конечно, — добавила она, войдя в комнату. Легкий воздушный халатик — и под ним ничего. Он отвел взгляд.

Она заметила его невольное движение.

— Извините, сейчас надену лыжный костюм, если вам это мешает, — сказала она ехидно. — Из-за этой жары весь день хожу разбитая, высохла вся, как мумия. Если б могла, ходила бы голой, — и упала в плетеное кресло. — Эта вечная жара меня из себя выводит. Вы приехали посмотреть на наши мозаики?

— И на них тоже, — сказал он с неуверенной улыбкой. — Но главное — хотел видеть вас, одолело меня одиночество.

— Так смотрите и потерпите еще, я немного передохну.

Она откинулась в кресле и вытянула ноги перед собой. Стройные, крепкие, покрытые коричневым загаром. Закрыла глаза, лицо ее обмякло. Он отчетливо видел, как пульсирует жилка на смуглой шее.

— Мне это знакомо. Пустота внутри, и все лишается смысла. Не для кого и не для чего жить, так?

— Я не хотел вас беспокоить, простите. Заеду в другой раз, а вы отдыхайте, — сказал он, вставая.

Она шевельнула веками.

— Да сидите вы, ничуть вы меня не побеспокоили. Я просто вымоталась, и не говорите мне, что вы — нет. Мы оба накушались пустыни по горло. Я рада, что вы приехали. Устраивайтесь поудобнее и на минуту закройте глаза. Потом пойдем. Сколько на улице градусов — сорок?

Он снова сел. Она права. Закрыть глаза и на минуту расслабиться. Но как раз этого он не мог себе позволить, этого он больше всего боялся. Он глубоко вздохнул.

— Заботы? — спросила она тихо. Он молчал. — Выбросьте их из головы, всё выбросьте из головы, — слабым голосом сказала она. — Посмотрите на все эти осколки. Суета сует. Нет ничего более хрупкого и более чудесного. Это не ваши кайнозой и мезозой, складкообразования и сбросы, это человеческое дыхание, биение сердца и улыбка. Каждый маленький осколок стекла что-то значил, видел, пережил. Вы вообще-то можете себе представить, что вместо этой вот пустыни здесь когда-то существовала великая цивилизация? Что все эти вещи, которые вы видите здесь, создавали реальные люди? Как вы или я… А теперь объясните, уважаемый коллега, что осталось от их жизней и что останется от наших? Если только осколки — не прискорбно ли это? Счастье еще, что мы не способны до конца постичь мимолетность собственной жизни. У нас есть защитный барьер, который не позволяет нам слишком часто рассуждать об этом. Барьер оберегает наш разум от безумия. Поверхностность, беззаботность, вера в то, что нас это, конечно, не коснется, мы будем жить вечно… Или вы и в этом сомневаетесь? — Она открыла глаза и улыбнулась. — Пойдемте, я покажу вам другой мир — тот, куда я убегаю от настоящего. Только наброшу на себя что-нибудь.

Она встала, потянулась и исчезла в соседней комнате. Но двери оставила приоткрытыми. Скинула халат: белое тело, темно-коричневые руки и ноги. Потом с улыбкой повернулась. Крепкие большие груди и темный треугольник.

— Ведь вы хотели меня видеть, нет? — сказала она вполголоса и закрыла дверь.

Да он хотел ее видеть. Такой вот именно и хотел. Она, как всегда, безжалостно обнажила суть дела. И поразила его наповал.

Через минуту она вышла в своем рабочем наряде. Легкий бесформенный балахон, полностью закрывающий плечи и спину от обжигающего солнца. Только руки и ноги открыты. На голове широкая соломенная шляпа, такая же бесформенная и выцветшая на солнце, как и платье.

— Поедем на машине?

Она отрицательно покачала головой. Они прошли через примолкшую, опустевшую базу — рабочие из Кебили разошлись по домам, ученые после дневной работы устроились поудобнее в своих бунгало и отдыхали. Огромное темно-красное солнце еще обжигало, зависнув над пропастью ночи. Вот-вот порвется паутина времени, и оно рухнет вниз.

Они шли между пальмами, по широкой мощеной дороге. Глубокая колея, прорытая окованными колесами повозок. Камни отшлифованы до блеска.

— Это римская дорога, — сказала доктор Тарчинска. — Туррис Тамаллени — или как это место называлось тогда — повезло. Поселок не исчез с падением Карфагена. Тогда пустыня была намного дальше, чем сейчас, а соляное болото было настоящим озером. Все свидетельствует о том, что здесь находился центр процветающей провинции. Позднее тут разместился обычный римский гарнизон, поселок стал крепостью, защищающей провинцию от набегов нумидийцев. Здешние термы и храмы, разумеется, тоже римские, но под ними и между ними мы нашли пунические постройки и целый культурный слой. Тут, на юге, они не были уничтожены, как на севере. Римляне сосредоточили все силы на разрушении Карфагена, на окраины им просто не хватило времени. Программа восстановления Карфагена, объявленная ЮНЕСКО, потребует колоссальных затрат времени. Вы только подумайте, что прежде, чем весь город был сожжен, нем были целые кварталы трех- и четырехэтажных деревянных домов — прямо-таки современные жилые дома. Это все сгорело, образовался многометровый слой пепла, песка и мусора. Каменные строения разрушали тысячи рабов, храмы Хамона, Таунитина, Молоха и древних пунических богов были разрушены до основания.

Все эти руины и обломки вместе с мертвыми телами образовали огромный культурный слой, в котором вы можете найти все что угодно. Достаточно воткнуть лопату. Это Хиросима древности. Как только устраним этот слой, отсортируем и просеем, увидим старый Карфаген. Его фундаменты, улицы — плоскостную проекцию крупнейшего города того времени. Рим уничтожен, от старого Рима остались только обломки. Все остальное проглотило средневековье, Возрождение, а мы уничтожаем остатки. Но в Карфагене под обломками лежат еще его защитники, у которых тетива луков сплетена из женских волос, а оружие выковано из их украшений. Римляне устроили здесь колоссальное побоище. Настолько колоссальное, что даже сегодняшняя история не может его оценить…

— Вы верите, что проект осуществится? — спросил он с интересом.

Она кивнула:

— Верю. Я убеждена в этом, я в плену этой веры. Но это будет тянуться десять, двадцать, тридцать лет, может быть — половину столетия, а может, еще дольше. Помпея тоже не отрыта полностью до сих пор. Этот проект завершат будущие поколения. Поэтому я не возражала, когда меня посылали сюда. Здесь человек быстрее видит результаты своего труда, и они не так удручающи. Раскапывать Карфаген не очень веселое занятие.

Она подняла на него глаза и улыбнулась той особенной, неопределенной улыбкой, которая могла означать и застенчивость, и грусть. Но ведь ей не свойственна застенчивость — или все-таки да?

Он изучающе смотрел в ее лицо. Рядом с ним шла совсем не та женщина, которую он знал прежде. Роща из тысяч и тысяч пальм незаметно уступила место каменной мостовой из отшлифованных квадратных плит, меж которыми пробивалась выгоревшая трава, прямоугольным ступеням, остаткам колоннады и стен, тщательно обработанным капителям. Внешне беспорядочное скопление камней в углублении, ниже уровня красноватой почвы.

— Местами встречаются наносы толщиной до метров. Песок, пыль, а внизу старый перегной. Но только благодаря этому многое сохранилось. Что осталось на поверхности, то погибло при строительстве жилья в оазисах.

Она спрыгнула в углубление и направилась по улице, которой было более двух тысяч лет, к прямоугольным плитам в центре раскопок.

— Пойдемте, мы должны поторопиться, скоро станет темно.

Он отчетливо различал остатки стен, возвышавшихся некогда над фундаментом обширного строения. Они прошли через главный вход, рухнувший портал лежал на улице; по стертым мраморным ступеням они поднялись в зал… которого больше не было.

Заходящее солнце над горизонтом, шпалеры финиковых пальм и тишина. Глубокая, неуловимая, непонятная.

Они остановились. Ящерицы в щелях, сухое дыхание раскаленного камня и тихий шелест шагов.

Он обернулся.

Пустота и свет, свободно проникающий везде, где прежд возвышались стены.

— Это шелестит защитная пленка, — сказала доктор Тарчинска и начала убирать с пола молочно-белый полиэтилен. Песок и ветер сделали пленку непрозрачной. — Помогите мне, возьмем ее каждый со своей стороны… Мы пытаемся спасти мозаики от песка, покуда руки дойдут до закрепления или переноса. Чистка —- это работа без конца и без края. Неизвестно, уцелеют ли они.

Они сняли пленку и забрались на остатки стены. Две смуглые танцовщицы на нежном бледно-зеленом фоне. Весенняя трава. Но откуда здесь могла взяться весенняя трава? Развевающиеся покрывала обнажали неестественно стройные тела с приподнятой грудью. Картину обрамляли чаши со стилизованными розовыми и белыми цветами.

— То, что вы видите, — это дно фонтана, — деловито сказала Генрика. — Он имел функцию не только эстетическую, но и практическую. Это был кондиционер тех времен. Моделями для танцовщиц послужили, скорее всего, нумидийки. Изображение складок покрывал ничего общего не имеет с тогдашним чопорным римским стилем. Изображение тел тоже указывает, скорее, на древние критские влияния, критская традиция сохранилась здесь, не смешиваясь с греческой и римской. Все в движении, а картины на римских мозаиках слишком статичны.

— Это великолепно, это просто сверхъестественно! — изумленно выдохнул Войтех.

— Да, сверхъестественно. А знаете, какой город мне нравится больше всех? Помпея. По-моему, это прекраснейший город в мире. Однако здешние мозаики много тоньше и совершеннее. Тут понадобятся сравнительные исследования. Пойдемте посмотрим следующую.

Они опять расстелили пленку и в углах закрепили камнями. Из зала они прошли коридором по зеленым мраморным плиткам к некоему подобию круговой сцены с обломками колонн по окружности. Сняли защитную пленку.

Обнаженная женщина с поднятой рукой спешила за несущимися тремя леопардами, левой рукой она держала поводья, правой указывала на невидимую цель впереди.

Он стоял затаив дыхание, смотрел и молчал.

— Скорее всего, пуническая богиня Таннитина, — сказала Генрика и сняла шляпу. — Возможно, вероятно — вот и все, что мы можем сказать. Здесь мог быть храм, но это тоже только предположение, достоверных сведений нет.

Они сели на вывороченную колонну. Небосклон покраснел, кроны пальм были красными, вдалеке высоким пламенем горела пустыня.

— Я часто думаю, — медленно сказала она, — чем эти места нас так притягивают? Почему человеку хотелось здесь жить? Откуда берется красота, которая все здесь озаряет и сегодня, в чем она заключается? Кто вдохнул волшебство во все, что нас окружает? Прошли тысячелетия, а оно не рассеялось, наоборот…

— Видимо, эта красота — отражение души тогдашнего мира, давно умерших людей, — кивнул он задумчиво. — У нашего мира такой души нет, он даже о ней не знает. Поэтому и не способен вложить душу в свои творения. Сегодня люди создают машины а машины подчиняют их, господствуют над ними. Наш мир — это мир для машин, а человек — только их придаток, дополнение к ним, иначе он не имеет цены. Тот мир был отражением внутреннего мира человека. Сегодня человек прячет то, что у него внутри, показывает миру пустоту вместо лица.

Она улыбнулась и кивнула.

Паутина порвалась, солнце рухнуло в преисподню. Лица у них посерели, белые колонны покрылись серой пылью. Богиня и леопарды убежали в темноту. Стояла тяжелая тишина. Это не была тишина солнечного дня. Тишина умирания и гибели.

— Не люблю сумерки, — сказала она резко. — Как только взойдет луна, тут снова все будет прекрасно. Хотите подождать?

— А вы хотите? — спросил он осторожно.

— Я хожу сюда каждый вечер — что мне тут еще делать? Здесь я чувствую себя счастливой. Это мое представление о счастье. Возможно, вы чувствуете то же самое, когда лезете в какие-нибудь подземные пласты.

— На животе, как червяк, да? — добавил он иронически. — Я вообще примитивный человек, коллега. Будь моя воля, я послал бы сюда экскаваторы, чтобы они содрали эту старую культурную шелуху и добыли еще один миллион тонн фосфатных удобрений.

— Прежде всего вы невозможный человек, доктор! — сказала она. — Я не хотела вас обидеть. У каждого свои представления о счастье, нечего из-за этого меня высмеивать.

— Я вас или вы меня? — спросил он серьезно. — Ради бога, может, мы не будем ссориться?

Ее лица уже не было видно. Ночь разделила их и отдалила друг от друга. Оба молчали, начало слегка холодать.

Издалека, из глубин Великого Восточного Эрга, неожиданно прошло по верхушкам пальм бледное дрожащее сияние. Оно растеклось по небосклону, поднялось вверх и обнажило бледные призраки колонн, капителей и плит, прямые линии старых улиц и бесформенную осыпь стен. Потом из сачка выскочила серебряная рыба, ее отражение заблистало на поверхности заводи. Таннитина вновь ожила и приблизилась на расстояние прыжка леопарда.

Древний мир вышел из темноты; словно вырезанное из слоновой кости, высветилось лицо вечности. Затаив дыхание следили они за этим превращением.

Вырванные из времени, плыли они по небу наперегонки с чудесной рыбой. Она меняла цвет, из серебряной стала золотистой, и теперь всюду стало уже совсем светло. Генрика бесшумно встала и сделала ему знак рукой. Он направился за ней, преследуемый взглядами леопардов. Они погрузились в переплетение улиц. Впереди раздавались ее звонкие шаги. Силуэт женщины то возникал, то расплывался перед его глазами. Потом он заметил, что они поднимаются по гигантским ступеням, все выше и выше к небу, кроны пальм были уже совсем рядом.

— Остатки римского амфитеатра, — сказала она тихо издали — Только несколько рядов, больше от него ничего не осталось. Идемте посмотрим, отсюда прекрасный вид.

Он увидел перед собой фигуру в складчатой тунике и протянул к ней руки. Еще ярче вспыхнул серебряный факел. Сверхъестественное лицо, словно отлитое из тусклого металла, повернулось к нему. Мгновение он неуверенно касался его кончиками пальцев, потом — губами. Оно было теплым и мягким, глубины глаз притягивали к себе. Кто-то прятался в этих глубинах, наблюдал за ним, касался его горячей кожи, ловил его дыхание.

— Ну хватит, хватит уже, — шептала она тихо. — Проснись, это сон, ты должен вернуться, перед тобой дальняя дорога…

Лицо ее выскользнуло из его рук, она глубоко вздохнула.

— Слишком много красоты для обычного дня,-— сказала она с улыбкой и взяла его под руку. Они стали осторожно спускаться. — У меня даже сердце дрогнуло. — Она испытующе положила руку ему на запястье. — У вас тоже? Да, такие минуты прекрасны, но только здесь, в такую вот ночь. А потом их лучше не вспоминать. Они были — и нет их, растаяли, как блуждающие огоньки… — Ее голос вновь зазвучал рассудительно и деловито. — Я буду беспокоиться за вас: ехать в такую даль, ночью…

— Я хотел с вами кое о чем договориться, — сказал он нерешительно. — А теперь боюсь, надо было еще немного побыть там.

Она вопросительно посмотрела на него. Они быстро шли по древней римской дороге через пальмовые рощи к базе.

— Вы вообще робкий человек — поэтому, наверное, и не женились? Или это был просто эгоизм? — неожиданно напала она на него. — Супружество вам усложнило бы жизнь? Конечно, если у вас такая профессия, лучше не жениться, вы правильно поступили.

Видение в тунике куда-то исчезло. Рядом с ним широко шагала в своей невозможной шляпе энергичная, обремененная ученой степенью и соответствующим образом эмансипированная женщина.

— На будущей неделе мне полагается короткий отпуск, — сказал он обиженным тоном. — Вот я и хотел договориться с вами, чтобы вы… Может, вы тоже возьмете недельный отпуск?

— Чтобы мы с вами вечно ссорились? Или вам нужна удобная одалиска? Я имею соответствующую квалификацию, два раза была замужем.

— Госпожа доктор!

И вы на меня еще кричите! Нет, надо быть сумасшедшей, чтобы согласиться, просто сумасшедшей!

— Доброй ночи, — сказал он чуть слышно. Внезапно он потерял к ней всякий интерес. Он направился к своему «лендроверу». Заскрежетал стартер, мотор заработал. Он включил дальний свет.

— Подождите! — Она медленно подошла к машине. — Доброй ночи, доктор. Я подумаю о вашем предложении. У меня действительно масса работы. И кому-то пришлось бы со мной поменяться… Сегодня был прекрасный вечер, да?

Минуту он изучал ее загадочную улыбку, потом, не говоря ни слова, включил скорость. Его поглотила прозрачная ночь. Когда он проезжал через пальмовые рощи, всюду в домах зажигались огни. Он видел далекий силуэт Джебел Тебаго и волнистую линию барханов.

На минуту он остановился, чтобы надеть свитер. Ветер неустанно перетирал зерна песка, приносил горячее дыхание пустыни. Ощущение холода пропало. Он поехал дальше. Теперь он мог спокойно осмыслить весь сегодняшний вечер. Никогда еще не испытывал он чувства, так далеко уводящего от действительности. Перелет «Прага — Тунис» был просто прыжком по сравнению с этим. Теперь он чувствовал себя так, будто только что побывал на самом краю света, — и больше всего ему хотелось снова вернуться туда.

«Проснитесь, это сон», — отчетливо слышал он ее голос. Да, это был сон.

На дорогу выбежала тощая гиена. Ослепленная светом фар, она на мгновение застыла, а потом в три прыжка исчезла в темноте. Ночью пустыня начинала оживать. А к нему возвращалась прежняя неуверенность. Ни от чего он не убежал, ни от чего не избавился. На несколько минут Генрика закрыла ладонями его страх. Теперь он вернулся. Когда же они, наконец, дадут о себе знать? Их молчание его беспокоило. Напрасно он пытался сосредоточиться на работе, ему это не удавалось. По-прежнему над ним висела неведомая угроза, по-прежнему он всюду чувствовал ее присутствие. Он объезжал скважины, удирал к Генрике, пытаясь избавиться от давления страха. Убедить себя в том, что еще живет. Но спокойствие было поверхностным, как защитная пленка против наносов, а под ней — бегущие леопарды и поднятый меч.

Он внимательнее вгляделся вдаль.

Вдалеке, на границе света и тени, он заметил движение. Тень неясного предмета, перегораживающего дорогу. Он нажал на тормоз. Темнота позади озарилась красным светом. Какой-то человек в светлой рубашке выбежал навстречу и замахал поднятыми руками.

— Не пугайтесь, доктор! — закричал он громко. — Это я, буровой мастер Боукелика. Жду вас тут… — Он подошел ближе и тихо добавил: — Я должен вас кое-кому представить. Выключите мотор и погасите свет.

Машина, перекрывающая дорогу, отъехала на обочину.

— Вы были у доктора Тарчинской? Довольна она нашей работой?

Винтер с облегчением рассмеялся:

— Она в восторге, до сих пор у них были трудности с вод колодцы были недостаточно глубокими…

Дело не только в этом, — сказал Боукелика. — Из колодцев была утечка воды — там почвенные сбросы. — Они подошли к темной без огней, машине. — Садитесь, пожалуйста, поговорим внутри, на улице холодно.

В сумраке он разглядел, что за рулем сидит какой-то мужчина. Тот медленно повернулся к нему.

— Инспектор Суриц из антитеррористической бригады «Интерпола», — представил его Боукелика. — Террористы называют его просто Альбертом…

— Извините, — сказал Суриц тихим, будто простуженным голосом, — иначе мы не могли это обставить, нас никто не должен видеть вместе. Это могло бы стоить нам жизни, — засмеялся он вдруг. — Я ведь у террористов в картотеке, все может быть… Вам еще не ясна причина преступления?

Он отрицательно покачал головой:

— Пока они не давали о себе знать.

— И не могли — это вам не приходило в голову? В этой пустыне никто чужой не может показаться незаметно. Поэтому они ждут. Ждут вас, мсье доктор, ждут, пока вы сами сделаете шаг навстречу. А пока заставят вас попотеть от страха. Обычная практика. Когда собираетесь на побережье?

— На будущей неделе у меня отпуск.

— Видимо, для них нетрудно это установить. На будущей неделе возможна попытка контакта. Не нервничайте, не теряйте терпения: у каждой игры свои правила. Это только кажется, что их нельзя понять. Пока что ни похищенному, ни вам опасность не угрожает. Вы действительно не можете хотя бы приблизительно представить, что именно они потребуют в обмен на Тиссо? Какого рода будут условия? Это нам облегчило бы работу.

— Давно ломаю голову над этим, но безуспешно.

— Тогда рассмотрим вопрос с другой стороны. Какие трудности может создать исчезновение Тиссо? Поставит ли это под угрозу разведочные работы? Понесет ли кто-нибудь убытки? Мог ли Тиссо повлиять на распределение лицензий среди заинтересованных лиц?

— Разведка идет своим ходом, это работа большого коллектива. Отсутствие одного человека на нее существенно повлиять не может, — сказал Винтер решительно. — А насчет лицензий на добычу… Тут решает правительство, он может, конечно, учесть чьи-то рекомендации, но прежде всего будут учитываться размеры капиталовложений, которые предоставит та или иная фирма… Нет, ни одно из ваших предположений не кажется мне убедительным.

— Для нас сейчас важнейшим является установить национальность похитителей. Кто они, какие силы представляют, среди каких группировок их искать? Мы приняли необходимые меры в соседних государствах, а также в Италии и во Франции, но все это по нашим каналам. Здесь же явно замешаны люди, имеющие отношение к вашей профессии, а нам они неизвестны. Вы не могли бы еще раз поподробнее рассказать всю историю?

…Он снова выехал со стоянки на своем «лендровере» и остановился у главного входа в отель. Доктор Тиссо как раз выходил из банкетного зала. Ночной швейцар в красной ливрее церемонно открыл перед ним двери.

— Наконец-то мы, кажется, договорились, — сказал Тиссо когда они проезжали через спящий город. — Предлагают мне коллега, вести геологическую разведку для компании «Крупп» где-то в Центральной Африке. Не желаете вместе со мной участвовать в этом предприятии? Хочу подобрать хорошо слаженный коллектив из ответственных и квалифицированных работников. Кроме вас хочу пригласить еще несколько наших коллег. Не исключено, что за время отпуска я проработаю этот вопрос с компанией во всех деталях. В любом случае во всех организационных вопросах и в подборе кадров они дают мне карт- бланш. Здесь у нас осталось работы примерно на год. Доложим правительству результаты и… «Крупп» платит намного больше, чем ООН. Извините за мою откровенность, но, насколько я знаю, материальное положение там, у вас… — Он пожал плечами. — Одна такая экспедиция обеспечит вас на всю жизнь. Я вот уже ни в чем не нуждаюсь, однако от западных марок не откажусь… — Он весело рассмеялся.

У Тиссо в Париже был великолепный дом, вилла в Ментоне и где-то в Пиренеях небольшой замок.

— Подумаете об этом, доктор?

Он кивнул головой в знак согласия:

— Непременно. Это может быть интересным, если нам, конечно, не перережут глотки или тамошние партизаны не захватят нас в качестве заложников. ООН, по крайней мере, предоставляет определенные гарантии…

— Да, само собой разумеется, — улыбнулся Тиссо, — доля риска тут есть…

— Это интересно, очень интересно! — прервал Войтеха инспектор Суриц. — Что, если в этом ключ к загадке?

— Не знаю, мне это кажется неправдоподобным.

— Кто-то был заинтересован в том, чтобы экспедиция компании «Крупп» сорвалась.

— Ну, вместо Тиссо ее возглавил бы другой — и все.

— Например, вы, — с улыбкой сказал Суриц. — Вам ведь ясно дали понять, что только от вас зависит, останется ли Тиссо в живых. Только от вас.

— Я и в мыслях никогда не держал принять это предложение. Вопрос о сотрудничестве с зарубежными фирмами решает за меня государство. Точнее, «Интергео» — предприятие, которое поддерживает контакты с зарубежными геологическим службами. Не имело смысла сразу отвергать предложение Тиссо, нам еще долго работать вместе. Он хотел, чтобы я подумал, это еще не было официальное предложение.

— Гм… да, но тут для меня возникает ряд самых разных вариантов.

— Экспедиция должна была осуществиться не раньше через год. А если учесть реальное положение вещей — через два, не менее.

— В этом-то, может быть, все дело, — задумчиво сказал Суриц — За это время разведку мог бы провести кто-то другой. Получить лицензию и начать добычу. В тех областях случайно не встречается уран?

— Центральная Африка — слишком широкое понятие, речь может идти о целом ряде государств. Не знаю, о каком именно говорил Тиссо.

— Кто может быть таким оперативным? Японцы? Говорят, японцы видят свой интерес всюду…

Войтех молчал. Его ошеломили выводы инспектора Сурица. Они не были ни бессмысленными, ни фантастичными. Он действительно не знал ни одной геологоразведочной разработки, которой бы не заинтересовались японцы.

— С виду вроде бы логично, — сказал он минуту спустя, — но мы не должны забывать о здравом смысле. Если суть дела только в этом, то они могут провести разведку без любого из нас. Просто сделают соответствующему правительству более выгодное предложение. Отдельные лица тут роли не играют. Я знаю достаточно компаний, которые за соответствующую сумму пойдут куда угодно — только предложи.

— Я не специалист, я только выдвигаю версии, — пожал плечами инспектор. — Следовательно, нам остается ждать. Ждать и рассчитывать на то, что долго ждать не придется. У них есть какой-то интерес. Они чего-то хотят, что-то они потребуют. Доктор Тиссо — только рычаг, с помощью которого они попробуют добиться цели. Другой цены он для них не имеет. Стало быть, его положение особенно опасно. Вы в любом случае делайте все, что они потребуют, и не особенно ломайте над этим голову. Против терроризма общество, в сущности, бессильно. Главное — спасти заложника, а уж потом подумаем о поимке преступников… Подумаем, говорю я, потому что я скептик, — и он протянул руку. — Пока все, непременно еще увидимся.

Войтех открыл дверцу и вышел. Боукелика — за ним. Машина инспектора медленно двинулась в сторону Кебили.

— Спокойной ночи, доктор, — сказал Боукелика.

— А вы?

— Обо мне не беспокойтесь, у меня здесь «хонда», но я еще полчаса выжду. А вы до развилки езжайте на всякий случай без света. Ночь ясная, это будет нетрудно.

Мотор заработал, дорога слилась с ночью. Тиссо уже списали, не верят в его спасение, у них — опыт. Его охватило отчаянное желание что-нибудь предпринять, чтобы вырваться из-под власти террористов.

Километров через пять у обочины возник указатель:

БИР-РЕЗЕНЕ

ГЕОЛОГИЧЕСКАЯ РАЗВЕДКА ООН

БАЗА 17 км.

Он включил фары и свернул на пустынную дорогу.

Глава V

В четверг на обед обычно собирались все. Пятница у мусульман выходной день, поэтому те, у кого начинался недельный отпуск, уезжали с базы уже в четверг вечером и старались покончить с делами до обеда.

Филоген по четвергам сиял. Он прохаживался в центре столовой и присматривал за сервировкой столов. В обычные дни обедали наскоро, а с самых дальних буровых и вообще не приезжали. Не понимал он этих людей, которые не имеют времени, чтобы не спеша пообедать, посвятив этому важному делу не менее двух часов. Только в четверг, перед отпускной неделей, обеденный церемониал свершался по всем правилам.

Топограф Джованни Квадри, которого в отеле «Магриб» ждала красавица жена, вечно окруженная ухажерами, ввалился в столовую, когда Войтех уже доедал суп.

— Доктор Винтер, на радиостанцию! — крикнул он с порога. Потом подошел к его столику: — Вызывает буровой мастер Боукелика, кажется, у него какие-то трудности.

— А до конца обеда это не подождет? — спросил он с досадой.

— Говорит, что не подождет. Я сказал ему, что вы обедаете.

Винтер неохотно поднялся:

— Спасибо, вы были очень любезны. Скажите Филогену, чтобы отложил мою порцию.

Он поспешил на радиостанцию. Еще не было такого случая, чтобы Боукелика вызвал его, да еще во время обеда. Не произошла ли авария? Он вошел в палатку радиостанции. Передатчик был включен на прием.

— Шеф, — сказал Боукелика, когда Винтер вызвал его, — мы тут задержали одного человека, он пришел к нам поговорить. Похоже, это тот самый, который постоянно вертится возле базы. Надо бы вам с ним побеседовать, мы ведь для него так, простые работяги…

— Немедленно выезжаю к вам, — сказал он. — Ни в коем случае не давайте ему уйти.

Он побежал к машине, обед был забыт. На полном газу он двинулся на север, где Селим Боукелика углублял ненужную скважину, — чтобы держать под контролем дорогу, соединяющую оазис Эль-Хамма с базой.

Уже издали увидел он вездеход «мерседес» с буровой установкой и темно-красную палатку рабочих. На каменистой бурой поверхности она была единственным ярким пятном. Он повернул машину прямо к рабочему месту. Густой хвост пыли позади него сломался, обозначив новое направление. У скважины тоже заметили приближающийся «лендровер», рабочие высыпали из палатки, где укрывались от жгучих лучей полуденного солнца.

— Салам алейкум!

— Салам алейкум!

Он выключил зажигание. Мотор «лендровера» вздохнул и умолк, однако «мерседес» пыхтел на полных оборотах. Бурильная установка работала.

— Шеф! — выкрикнул Боукелика, когда Войтех вышел из машины. — Клянусь аллахом, это не моя вина, я не знаю этого человека. Он подъехал прямо к нашей машине, и у него нет разрешения от вас. Если бы с ним произошел несчастный случай, мне пришлось бы отвечать.

Возле палатки переступал с ноги на ногу коренастый мужчина лет пятидесяти, в старом европейском костюме цвета хаки, похожем на военный мундир. Поодаль стоял оседланный верблюд. Время от времени верблюд скалил зубы и издавал пронзительный хрипловатый рев, заглушающий гудение агрегата.

Винтер вопросительно посмотрел на мужчину.

— Я еще никогда не видел такой машины, господин, — сказал тот, извиняясь. — Аллах вас сохрани, когда у меня есть минутка свободного времени, я приезжаю и смотрю, как ваши люди работают. Меня зовут Юсуф Захра, у меня отель в Тамез- рете. Мое заведение посещают европейские туристы, путешествующие от оазиса к оазису…

— А ведь мы знакомы, господин Захра, — улыбнулся Винтер дружелюбно. — Не припоминаете?

Мужчина непонимающе смотрел на него.

— Время от времени мы наблюдали друг за другом в бинокль, разве не так?

— Я не знал, что это вы, господин. Мне нравится смотреть на базу, это интересно. Наверняка здесь будет большая добыча, тогда вся жизнь в окрестных оазисах изменится. А что именно здесь будут добывать, господин? — спросил он.

— Это вас так интересует? — улыбнулся Винтер. — Может, зайдем в палатку, присядем?

— Это меня очень интересует, — сказал тот бесхитростно. — Если здесь найдут нефть, изменится вся наша жизнь. Когда только приедете в Тамезрет, господин, будьте гостем в моем отеле, буду рад вас видеть, все будет для вас бесплатно. Все что пожелаете. Только позвольте мне иногда наблюдать за работами.

Винтер в задумчивости посмотрел на него. Что здесь правда, а что — ложь? Какую цель, собственно, преследует этот человек? В палатке было невыносимо, но она все-таки предохраняла от прямых лучей солнца.

— Да зачем вам это нужно, господин Захра? — спросил он наконец, с трудом подавив зевоту. Ему хотелось спать, как всегда в послеобеденное время, когда с особой силой наваливалась усталость. — Мы сами еще не знаем, даст ли разведка какие-нибудь результаты. Тут еще дел на много месяцев. Объезжая рабочие места, вы ничего не узнаете, только попусту потратите время. Может, лучше скажете мне правду? Так будет проще договориться.

Юсуф Захра, владелец отеля в Тамезрете, или кто он там был на самом деле, молчал. Смущенная простодушная улыбка исчезла, остался только сосредоточенный взгляд прищуренных глаз.

— Я уже сказал, господин, что если будет начата добыча, изменится до основания жизнь во всей окрестности. Земля, где нельзя выращивать финики, оливки, пасти овец, станет вдруг стоить большие деньги…

Винтер чуть заметно улыбнулся и кивнул. Кое-что начало проясняться. Нет, это не террорист, не шпион, это обычный коммерсант, арабский торговец.

— Да, возможно, — сказал он, стараясь сохранить серьезное выражение на лице. — Однако какое значение это имеет для вас?

— Такую землю можно купить, господин, или хотя бы заключить предварительное соглашение на покупку.

— А потом снова продать?

Захра кивнул.

Все ясно. Купить за гроши ничего не стоящие земельные участки, а позднее сбыть их добывающей компании за приличную цену. Техника спекуляции земельными участками проникла уже и на самый край Сахары. Но какая это была мелочь по сравнению с делами, которыми ворочают крупные компании! Смех, да и только.

— Я бы вам не советовал, господин Захра, — сказал он серьезно. — Что бы мы тут ни нашли, в любом случае сырье будет лежать на больших глубинах. На трех, а то и на четырех тысячах метров. Разработки начнутся тут не через год-два, как вы предполагаете, а лет так через десять или пятнадцать, когда добыча с таких глубин станет выгодной. А если цены на сырье упадут, разработки могут и вообще не начаться. И деньги, вложенные в земельные участки, вы никогда не получите обратно.

Он замолчал. Захра ломал пальцы, возведя глаза к небу.

— Вы серьезно так думаете, господин?

— Мне незачем вас обманывать. То же самое я скажу каждому, кто заинтересуется.

— А фосфаты?

— В этом районе фосфатов нет.

— А нефть?

— На глубине тысячи метров мы еще не нашли ее. Может быть, глубже… не знаю. — Захра удрученно смотрел на него. Разочарование казалось неподдельным. — На вашем месте я вкладывал бы средства на побережье. Возведите отель в одной из бухт Малого Сырта, и капитал вернется к вам через пять лет. К вам будет ездить вся Европа.

Верблюд опять издал страшный скрипучий рев. Не говоря ни слова, Захра взобрался в седло. Они смотрели, как он удаляется прочь через красноватый Эрг. ТАМЕЗРЕТ 30 км.

— Ну, что скажете? — спросил Винтер капитана Боукелику, который стоял за палаткой и мог слышать каждое слово. Тот пожал плечами.

— В целом звучит правдоподобно. Мы установим его личность, тогда все станет ясно. Если он действительно владеет отелем в Тамезрете, вероятно, можно ему верить. Неплохая мысль. Почему бы и не вложить деньги в землю, из которой каждую минуту может ударить нефтяной фонтан? Тут все об этом только и мечтают. Что же еще можно тут искать… А у него к тому же водятся деньги.

— Мне тоже кажется, что это не связано с Тиссо, — в задумчивости согласился Войтех. — Думаю, теперь я могу пообедать.

— Непременно, доктор, и простите, что мы вас побеспокоили. В Габес вы уедете вечером или завтра утром?

— Если получится, вечером. Не могу дождаться минуты, когда залезу в море.

— Я хотел бы обратить ваше внимание на то, что в отель «Магриб» поступил на работу новый официант. Его зовут Махмуд Хахед, он наш человек. Если похитители попытаются с вами связаться, сразу же информируйте его. Мы устроили так, чтобы он обслуживал ваш стол. Если что — закажите виски «Gold Cock». Мы предполагаем, что они свяжутся с вами по телефону или через того адвоката. В любом случае закажите себе «Gold Cock», даже если официант ответит, что у них этого сорта нет. О дальнейшем не заботьтесь. Соглашайтесь сделать то, что потребуют похитители. Это ясно?

Он кивнул и забрался в свою раскаленную машину. Счастье, что Генрика не приняла приглашение, — на этой неделе ему будет не до любви.

— Приятного аппетита, господин доктор…

Он бросил на Боукелику насмешливый взгляд.

— Я уже давно потерял его, мастер, — и включил скорость.

«Лендровер» направился обратно к югу, где волнистая линия барханов сливалась с горизонтом.

Время от времени она окидывала Войтеха долгим изучающим взглядом, потом вновь отводила глаза в сторону моря. Она уже давно поняла, что не стоит- навязывать человеку свою точку зрения, что лучше не давать ответа, чем давать, лучше выжидать, чем спешить, — и еще то, что в ее возрасте трудно стать для кого-то центром Вселенной. Невозможно сберечь все, чем владел когда-то. Что-то находишь новое, что-то теряешь навсегда.

Они сидели в белых плетеных креслах на террасе отеля и молча пили терпкий зеленый чай из тонких фарфоровых чашечек. Час назад он приехал со своей невозможной базы. Она содрогнулась. Представление о Бир-Резене здесь нагоняло на нее ужас. На террасе отеля «Магриб» невозможно представить, что существует такое место.

Далекие одинокие светлячки бесшумно проносились вдали в направлении габесского порта. Белая кайма брызг выделялась на темном фоне пляжа. Здесь кончалась Африка — или начиналась, если поглядеть с другой стороны.

Так она и представляла себе отдых там, в духоте своего бунгало. Свежий приятный ветерок с севера и глухо ворчащее невдалеке море.

Ажурная колоннада белела в ночи. Она ни о чем не хотела думать, ни о чем вспоминать, только остановить время и продлить эти минуты до бесконечности. Но она знала, что время продолжает течь и безжалостно смывает все, что стоит у него на пути. Против такого наводнения нет спасения.

— Не хотите выпить рюмочку, доктор? — спросила она, бархатом интонации скрывая щемящую пустоту, которая пронизывала все ее существо. Что будет, когда эта передышка кончится, когда она вернется назад? Когда исчезнут великолепные декорации Малого Сырта, и даже безмолвие пустыни сгинет, и вновь она будет каждый день ходить по одним и тем же дождливым улицам? Одна…

Он опомнился, увидел перед собой ее продолговатое нежное лицо, большие всезнающие глаза, проникающие в самую суть вещей. Светлые и прозрачные, как холодное северное море. Теперь перед ним была не решительная амазонка, лихо командующая тунисскими землекопами, а одинокое существо, то погружающееся на дно омута безнадежности, то вновь поднимающееся на поверхность с отрешенной улыбкой в вечном круговороте жизни и смерти.

Он кивнул.

— Компаньон из меня неважный, вы ведь знаете.

— Я ни в чем вас не упрекаю. Просто вам надо немного взбодриться. Развяжется язык, забудете о скважинах и рудниках, успехах и неудачах. Устроим себе приятный вечер.

— Мадам, мсье…

Новый официант склонился до самого пола. У него была физиономия профессионального соблазнителя или брачного афериста. Но здесь брачных аферистов нет. Эта профессия мусульманскому миру неведома. Винтер оставил на столе несколько мелких монет, и они прошли через террасу в отель.

Когда они вошли в комнату, она даже не включила свет. Открыла двери на балкон, прямо в звездную ночь, принесла из холодильника бутылку коньяка и две рюмки. Они примостились бок о бок в низких креслицах возле инкрустированного столика. Корона сияния над морем и шелест крон сотен тысяч пальм.

Их губы соприкоснулись — нежно и осторожно, но еще как бы и недоверчиво. Потом они молча выпили. Она поудобнее устроилась, ноги к перилам, лицо запрокинула к звездам.

Внизу на песчаной дорожке, ведущей между клумбами к пляжу, появился какой-то человек, он смотрел вверх — будто видел их.

Он склонился к ее руке, прижался к ней лицом. Она перебирала пальцами его волосы.

— Войтешек, Войтешек, никак у нас не получается, видно, мы оба ошиблись… — Она пошевелилась, снова наполнила рюмки. — Я уже с нетерпением жду, когда лягу спать, — сказала она с улыбкой. — Проснусь рано-рано, сбегаю на море, поплаваю, а после завтрака отправлюсь за покупками. Хочу достать себе ковер, но только с пуническим рисунком. Я слышала, что в работах кустарей еще сохранились отголоски древних времен, но нужно хорошенько поискать. Поможете мне выбрать?

Он кивнул. Лицо Тиссо растаяло, а того убитого шофера он уже не мог вспомнить. Зачем, собственно, вспоминать? Жизнь идет дальше, ее ничто не остановит.

— А что, если я всерьез люблю тебя? — сказал он вдруг без всякой связи.

— Ну, тогда я была бы, наверное, счастлива, хотя… Счастье — это самое непонятное во всем окружающем мире. Никто не знает, что такое счастье, как оно выглядит. Его нельзя точно определить. Но ты ведь и сам ни в чем не уверен.

Он прижал палец к ее губам:

— Не говори так, Генрика.

— Уже не говорю, — вздохнула она. Встала и подошла к перилам. — Тот человек все еще стоит там, — сказала она. — Мне кажется, он наблюдает за нами. Не пойти ли лучше в комнату? — Она повернулась и медленно ушла с балкона.

Он поднялся и посмотрел вниз. Там никого не было.

Она включила ночник. Не говоря ни слова, они обнялись. Тепло тела и учащенное дыхание, удары сердца. В нем пробудилось воспоминание об одном давнем дне, о таком же мгновении. Нетерпение и поиски ее губ. Сколько ему тогда было лет? Он улыбнулся. Как это было давно. А теперь он держит в объятиях другую женщину и вместо нетерпения чувствует неуверенность. Имеет ли он право, сможет ли решиться?

Он нежно касался ее губ, лба, век. Ладони чувствовали тепло ее кожи, а пальцы — холод металлической застежки. Он опустил руку, легонько ухватился за замочек. Еле слышный звук открываемой молнии отрезвил ее.

Она отодвинулась.

Пальцы его замерли на полпути. Мгновение они смотрели друг другу в глаза.

— Можно? — прошептал он еле слышно.

Она глубоко вздохнула.

— Я ведь стесняюсь, — прошептала она чужим голосом. Никогда не слышал он у нее такого голоса. Кому он принадлежал? Кто эта испуганная женщина?

Он покачал головой и бережно застегнул молнию.

— Я тоже, Генрика.

По лицу ее скользнула мимолетная улыбка.

— Это, видимо, возраст. Чему-то он помогает, а чему-то мешает. Может быть — самому главному. Ну что, пойдем спать, не так ли?

Критический момент миновал, напряжение спало. Она мягко прикоснулась к его губам.

— Когда-нибудь потом, в будущем…

— Спокойной ночи, Генрика, — он поцеловал ей руку.

Неудачливые стареющие любовники! Они потеряли уверенность. Многое перестало быть само собой разумеющимся. Слишком долго оба жили в одиночестве и теперь не решались переступить порог, отдернуть занавес. Он, уходя, не испытывал ничего, кроме мучительных сомнений. И долго лежал у себя в номере, прислушиваясь к ударам прибоя.

Глава VI

Толпа охватила его, она увлекала и уносила. Напрасно он пытался пробиться к Генрике. Она рассматривала уже бог знает какой по счету ковер. Торговая площадь кипела и клокотала, переливаясь всеми цветами радуги, свежий утренний воздух таял над головами.

Снова он попробовал преодолеть течение, но быстро сдался. Генрика обернулась, поискала его глазами. Он поднял руку, чтобы помахать ей, но торговец уже увлек ее в темноту своей лавки — поискать какую-нибудь диковину в укромных ее уголках. Угостить чаем, забросать потоком слов, комплиментами, очаровать тысячелетней давности трюками, перед которыми ни одна женщина не устоит. Он опустил руку и отдался течению. Бороться с ним было бесполезно. Свыше его сил. Только Генрика с ее неуемной энергией способна пробиться сквозь это столпотворение. Так что лучше ему бросить якорь в каком-нибудь крохотном уличном кафе и подождать ее. Что-то давно ее обнаженные руки и плечи не просматривались в этом пекле.

Высокая стройная женщина, закутанная с головы до пят в черную чадру, оттолкнула его локтем, но толпа снова прижала их друг к другу, ее корзина с бараньим окороком и овощами уперлась ему в живот.

Блеск больших глаз за покрывалом.

Тайна!

Под свободным одеянием едва различимый стройный силуэт.

— Мсье… — Он не знал, к кому она обращается, голос ее растворился в стотысячеголосом прибое базара. — Мсье, если хотите видеть доктора Тиссо, следуйте за мной!

Он удивленно огляделся: никто не обращал на него внимания. Женщина в чадре была в двух шагах впереди него. Глубокий приглушенный голос и незаметное движение головы. Видимо, это относилось к нему? Он чувствовал, как гулко забилось его сердце. Генрика исчезла, только корзина с бараниной и овощами раскачивалась в нескольких шагах. Черное платье с покрывалом было неотличимо от тысяч ему подобных. Тень, призрак, капля воды в огромной реке.

Он двинулся следом за ней. Она проскользнула узким переулком, которого сам бы он не заметил между домами, на соседнюю улицу. Заколдованная тишина. Отдаленный шум базара и голоса будничной жизни. Женщины без покрывал на глинобитных двориках. Здесь они у себя дома. Корзина с овощами и бараниной по-прежнему покачивалась в двух шагах от него.

Осторожно! Пророк все видит!

Белый мужчина и женщина в чадре. Он замедлил шаг. У него не было желания получить удар ножом в спину. Куда же она его ведет? Он глубоко вздохнул. Никак не мог унять сильно бьющееся сердце. И она замедлила шаги, видимо, услышав его неуверенный, сбивчивый шаг. Однако не оглянулась. Улочка извивалась и сужалась. Над головой голубое небо, а перед глазами — проход в каменной стене. Щель, трещина, лазейка в прошлое. Женщина исчезла в проломе.

Мгновение он колебался, потом полез за ней. Грузовой автомобиль с брезентовым тентом и кучи ящиков вокруг. Кто-то неожиданно набросил ему на голову плотное, непроницаемое покрывало, его окутала тьма, двор с ящиками и фургон исчезли.

— Спокойно! С вами ничего не случится, через два часа вернетесь.

Его ухватили за руки и подняли в кузов. Мотор глухо заворчал. Он беспомощно сидел на полу, вокруг рассаживалась его стража. Минута, которую он так ждал, ожидание которой не давало ему спать, о которой с такой уверенностью говорил инспектор Суриц.

КОНТАКТ!

Машина резко набрала скорость, подпрыгивая на неровной мостовой, — но, может быть, это была не мостовая, а твердая глинистая почва. В первые минуты он тщетно пытался как-то ориентироваться в пространстве, но потом бросил. Это не имело никакого смысла. Никто не говорил с ним, но он чувствовал, что рядом с ним сидят люди, что они следят за ним.

Машина еще прибавила скорость, толчки и раскачивание прекратились. Видимо, они выехали из города и мчались по прибрежной магистрали. Однако тщетно он старался услышать плеск моря.

Примерно через полчаса движение замедлилось, машина вновь начала трястись и раскачиваться. Хорошая дорога кончилась. С минуту они тащились чуть ли не шагом, потом мотор умолк, машина встала. Чьи-то руки подхватили его, помогли выбраться из кузова. Без единого слова повели куда-то — он чувствовал мягкую пыль под ногами, потом услышал звук открываемой двери, и вдруг его окружила прохлада. Он был в доме. Еще несколько шагов, поворот ключа в замке, кто-то сдернул с него покрывало, перед ним распахнулась дверь, и чья-то рука протянулась ему навстречу.

Сзади щелкнул замок, он замер в растерянности. Небольшая комната без окон, глиняный пол, деревянный стол и длинная лавка. Доктор Тиссо молча смотрел на него.

— Боже мой, доктор! — воскликнул Войтех в ужасе.

— Мне приказано сообщить вам условия моего освобождения, — хриплым голосом сказал Тиссо. — Ни о чем другом не выспрашивайте, меня накажут за это.

— Как вам угодно, доктор, слушаю вас, — пробормотал Винтер. Он не ожидал ничего подобного. Тиссо сам должен ставить условия своего освобождения? Он оглядел эту тюремную камеру. С правой стороны в стене было небольшое зарешеченное окошко. Через него, видимо, ему подавали пищу.

— Вы здоровы, доктор? — спросил он, стараясь, чтобы голос его звучал обычно. Потом резко шагнул к Тиссо. — Я сделаю все, что будет в моих силах.

— Буду вам за это очень благодарен.

Голос Тиссо дрогнул, он тщетно пытался сохранить самообладание. Он весь затрясся и рухнул на лавку.

— Сделайте, сделайте все, что будет возможно! Только не сообщайте в полицию, иначе меня тут же пристрелят!

— Это само собой разумеется, можете на меня положиться, — солгал Войтех. Сердце его сжималось. Он беспомощно замер у стола, на котором была расстелена подробная карта Туниса. Тиссо скорчился на лавке.

— Сюда, смотрите сюда, — сказал он, овладев наконец собой, и подсел к карте. — В этом районе вы должны провести разведку, — обвел он пальцем какое-то место на карте. — Я думаю, речь идет не о геологической разведке, просто вы должны здесь что-то найти… — Голос вновь ему отказал. — Это бессмыслица, полнейшая бессмыслица, но от нее зависит моя жизнь. Они — сумасшедшие…

— Успокойтесь, доктор, — если надо провести разведку, мы проведем ее.

Тиссо вытащил грязный носовой платок и вытер лоб.

— Насколько это возможно — самую тщательную разведку. Где-то в этом районе должно быть спрятано несколько десятков ящиков или бочек, которые вы должны найти. Ничего больше я не знаю — да и они сами, кажется, тоже. Ящики зарыты в песке, под барханами…

Винтер кивнул и иронически улыбнулся:

— Утерянная партия оружия?

— Не знаю, больше ничего не знаю.

— Вы можете точнее определить район поисков?

Тиссо сокрушенно пожал плечами:

— Радиус этой зоны равен дневному переходу верблюжьего каравана, а центр — оазис Доуз. Никто не знает направление этого перехода… — Он склонился над картой, — Если предположить, что верблюд с грузом проходит в пустыне за час десять — пятнадцать километров; если предположить, что дневной переход каравана длится в среднем десять часов, это означает…

Он смотрел, как ноготь Тиссо режет треугольник в пустыне, во владениях Великого Восточного Эрга.

— Это ведь огромная площадь, — сказал Винтер глухо. — Как я могу осмотреть тысячи квадратных километров пустыни? Нужны или точные координаты места, или какие-то приметы.

— Говорю вам: они сумасшедшие, — простонал Тиссо. — У них нет ни профессиональных знаний, ни здравого смысла. Уверены, что геологи могут отыскать это место. Что достаточно просто облететь этот район на вертолете с магнитометром, и клад будет найден. Я тщетно пытался убедить их, что это невозможно. — Он снял очки, устало потер переносицу. — Они установили срок: две недели. Если за две недели вам это не удастся…

— Две недели?

— Да. Простите, я знаю, что это невозможно, но все-таки попытайтесь. Вы получите мое письмо, якобы из Парижа, в котором будут дополнения к рабочему заданию, указания провести аэрофотосъемку в данном районе. Остальное вы должны устроить сами. Попытайтесь отыскать места с каким-нибудь необычным рельефом и проведите их съемки. Для обследования всей области у вас не будет времени. Если заметите что-нибудь особенное на местности, сделайте снимки в инфракрасных лучах и исследуйте магнитометром. Нам остается надеяться только на случай. Не исключено, что на поверхности будут видны какие-то следы захоронения.

— Когда же там был зарыт этот клад? — Доктор Тиссо молчал и неподвижно смотрел перед собой. — Вы поняли мой вопрос, коллега? Когда в пустыне были спрятаны эти ящики?

Тиссо надел очки и посмотрел Винтеру в глаза.

— Сорок лет тому назад, — прошептал он чуть слышно.

Тишина.

Холод и мрак комнаты, сокрушенное лицо.

— Это невозможно, — выдохнул Войтех. — С того времени лицо пустыни изменилось тысячу раз, время тысячу раз перекроило ее рельеф.

— Все возможно! — прозвучал за спиной холодный металлический голос, резкий удар сбил его с ног. — Все что угодно!

Чья-то рука ухватила его за волосы, начала тыкать его лицом в карту на столе.

— Мы вас научим делать невозможное. Через две недели этот человек будет мертв — для нас он не имеет никакой цены. Потом наступит очередь следующего. Вы несете за него ответственность! Надеюсь, самое главное вам ясно? Если понадобится что-то нам сообщить, позвоните доктору Териаки. Он получит точные инструкции. — Рука ослабила хватку. Холодный ствол автомата уткнулся ему в лицо, заставляя повернуться. Он увидел высокого мужчину в маске. — Вот так мы вас прикончим, — сказал он тихо и нажал курок. Ствол, как раскаленный молот, застучал ему в висок, пули отбили кусок глиняной стены, комната наполнилась удушливым дымом. Очередь оглушила и ослепила Винтера. Прикосновение горячего металла к подбородку заставило поднять голову.

— У вас есть возможность выбора, решайте. В случае успеха получите особое вознаграждение — сто тысяч долларов. Как видите, мы не такие уж злодеи.

Он не мог прийти в себя. На голову ему набросили покрывало, вытолкали на улицу и втащили в кузов машины. Винтер уже не замечал неровностей дороги, не мог сказать, сколько времени они едут. Ему было все равно. Им владело тупое безразличие. Они беспомощны, абсолютно беспомощны. В голове у него беспрерывно звенело, будто от автоматной очереди лопнули барабанные перепонки.

Сорок лет тому назад!

Дневной переход верблюжьего каравана от оазиса Доуз!

И это место он должен найти. Должен найти его, или расстреляют Тиссо, потом еще кого-то, а потом — его самого. Как того несчастного таксиста.

Он не замечал ни времени, ни расстояния — почувствовал только, что машина остановилась.

— Убирайся! — сказал грубый, злобный голос. — И держи язык за зубами, или мы придем за тобой!

Две пары рук схватили его и спихнули на землю.

Он услышал шум удаляющегося мотора и отчаянно попытался сорвать с себя покрывало. Когда ему это наконец удалось, фургон уже скрылся вдалеке. Он лежал посреди старой дороги, ведущей из Тебоулбоу в Габес. В каком-нибудь километре от него, внизу, на побережье, сверкал белыми кружевами мираж — отель «Магриб».

Генрика смотрела на него с обидой.

Кругом слышалось тихое жужжание голосов, официант предлагал приторные восточные сладости. Обед закончился.

— Две порции «Gold Cock», — сказал официанту Войтех и сунул в карман его белого смокинга сложенную вдвое купюру.

— Мсье… — прошептал официант, не дрогнув ни одним мускулом. Это могло означать и согласие, и негодование.

— С содой!

— Как вам угодно, мсье…

— Нет, на вас ни в чем нельзя положиться, — сказала Генрика укоризненно, когда официант исчез. — Оставить меня на произвол арабского базара! Вы что, не слышали, что здесь похищают европейских женщин? Это не сказки. Если бы вы были со мной, я бы уж выторговала себе тот ковер. Когда женщина один на один с торговцем, она всегда в невыгодном положении. Простите, что надоедаю вам упреками, но я не понимаю, куда вы так неожиданно делись.

— Генрика, прошу вас… — сказал он умоляюще и попытался взять ее за руку. Она отодвинулась. — Ну как вам объяснить? Ко мне вдруг приехал мастер из Бир-Резене. Сумел меня найти в этой суматохе, чтобы я дал ему точные указания. На одной из скважин произошла авария. На глубине тысяча сто заело буровую коронку. Не позднее чем завтра мне придется вернуться. Пока вытаскивают буровые штанги, я им не нужен. Но если бы не вы, я бы сразу уехал с ним.

— Так вы для этого меня звали? — холодно спросила она. — А вы хоть знаете, сколько мне пришлось просить и договариваться, чтобы освободиться?

— Мне в самом деле жаль, Генрика, — сказал он устало.

— Вы способны о чем-то жалеть?

Он вздохнул.

Официант с усиками соблазнителя нес на серебряном подносе два бокала с напитком темно-орехового цвета.

— Мадам, мсье… — поклонился он до самого пола. Генрика отпила немного из бокала. Изучающе посмотрела на официанта, потом на Войтеха. Снова отпила.

— Неплохо… Может, вы мне скажете, что я тут буду делать одна?

— Отдыхать; вам это необходимо.

Она отрицательно покачала головой.

— Остается только напиться — теперь я не перенесу одиночества.

— Но, пани доктор…

— Вы вернетесь до конца недели?

Он коротко рассмеялся.

— На отдых больше не приходится рассчитывать. Если на самом деле заело коронку, хлопот не оберешься. Недели две буду крутиться как белка в колесе. Хорошо, если как-нибудь вечером смогу вырваться к вам.

— Хоть какая-то надежда, спасибо, — сказала она саркастически, — Я чувствую себя, как соблазненная и покинутая девушка.

— Генрика…

Она приложила палец к его губам.

— Я знаю, что тут ничего не поделать. Жаль, что это нам все испортило. Когда уезжаете?

— Прямо с утра.

— А после обеда пойдете со мной покупать тот ковер?

— С удовольствием.

— Мы должны получить его за полцены. Вы будете изображать моего конкурента, но предложите только четверть того, что он запросит. Разумеется, мы с вами незнакомы.

— Не знаю, сумею ли я…

— Боже мой, почему вы так непрактичны? Вы должны суметь! Не позволите же вы меня обобрать. Ковер и десятой части не стоит того, что он просит. Если я получу его за полцены, то и тогда торговец будет в барыше. Теперь я пойду прилягу, а в четыре встретимся, да? — Она допила виски. — Еще одна такая, и я окосею. Если вдруг просплю, зайдите за мной.

Он подумал, что мир совсем не таков, каким видит его человек. Надо бы иметь бесчисленное количество глаз, чтобы увидеть хоть часть множества его ликов. Но может, у него вообще нет никаких ликов, он просто бесконечно переменчив. Из окна отеля «Магриб» — один, в Бир-Резене — другой, иной мир виден из темницы Тиссо и уж совсем на все эти непохожий — из окон пражской квартиры. Он вообще не узнал бы его, если бы мог посмотреть вокруг глазами Генрики или того человека с автоматом. Ничего определенного, постоянного. Не за что ухватиться, единственная мера ценностей — в самом человеке. А может, и в нем ее нет, или не знает он ее до сих пор. Нет, никто не видит мир таким, каков он на самом деле. Есть только множество точек зрения.

Он захлопнул дверь своей комнаты. Теперь можно на минуту расслабиться, прийти в себя, обдумать. Контакт завязан, и секрет раскрыт. Где-то, возможно, на самой границе с Алжиром, спрятано несколько десятков загадочных ящиков, из-за которых похитители Тиссо готовы убивать. Высота барханов в тех местах достигает сорока, а то и пятидесяти метров, так что никакой магнитометр не поможет, если предварительно не иметь представления о том, где зарыты ящики. А как учесть влияние высоты полета? Глубины, на которой скрыт клад? Ему не обойтись без геодезиста и геофизика. Нет, похитители не такие уж сумасшедшие, как считает Тиссо. Они рассуждали очень логично, когда заставили его написать приказ о проведении дополнительных работ, — теперь ему, Войтеху, не нужно будет придумывать убедительную легенду для своих сотрудников.

Он чувствует, как им снова овладевает чувство отрешенности: будто он смотрит на все происходящее откуда-то с высоты. На самом деле ничего этого нет, это его не касается — просто сон, и через минуту он пробудится от этого сна.

Он глубоко вздохнул и открыл глаза. Знал, что не сможет пробудиться. В десяти, самое большее — в двадцати километрах отсюда сидит в своей камере Тиссо. Возможно, даже в самом Габесе, может, они и не выезжали из города, а просто кружили какое-то время по его улицам и магистралям. Или его укрывают в одном из ближайших селений. Что может тут поделать Боукелика или даже вся антитеррористическая бригада во главе с Сурицем? В принципе ничего. Если начнутся активные поиски, похитители просто убьют Тиссо. Следовательно, пока они не могут и пальцем пошевелить — только ждать.

Море громко вздыхало в жгучей послеполуденной тишине. Звуки прохлады и свежести.

Люди, готовые отправиться в глубь Великого Восточного Эрга и убивать из-за миража сорокалетней давности, не могут быть в здравом уме. Это — безумцы. Груз давно исчезнувшего каравана, товары контрабандистов…

Он потянулся и посмотрел на часы. Скоро четыре. Надо одеваться и идти будить Генрику. Этот ковер она ему уж точно не простит. Когда ей что-нибудь взбредет в голову…

Он принял душ, надел легкую белую рубашку и натянул чистые полотняные брюки. Человек в отпуске, турист. Покорно вздохнул. Разумеется, любой местный торговец постарается ободрать ее как липку. Попробовал перед зеркалом привести в порядок свои жесткие седеющие волосы, но бросил. Это не имело смысла.

Шестнадцать десять. Он запер дверь и прохладными коридорами направился к ее комнате. Сиеста.

Он тихо постучал.

Ни звука в ответ. Он постучал громче и, когда она снова не отозвалась, осторожно повернул ручку. Не заперто. Заглянул внутрь. Генрика лежала, раскинувшись на постели, укрывавшая ее простыня сползла на пол. Она крепко спала.

— Генрика, — позвал он шепотом.

Она даже не пошевелилась. Он заколебался. Может ли он отважиться войти? Обнаженная женщина… Ну и положеньице!

— Генрика… — Он закрыл за собой дверь и сделал первый неуверенный шаг. — Генрика! — Он склонился над ней, чтобы разбудить. Что за женщина! Перед кроватью на белом мраморном полу расстелен был большой ковер бирюзово-голубой с зеленым расцветки. Он никогда не видел такого рисунка.

Он снова бросил взгляд на ее лицо. Широко раскрытые глаза в упор разглядывали его.

— Тебе нравится? — спросила она тихо, и ее смуглые руки обвили его шею. — Это была ловушка, — улыбнулась она, — иначе ведь тебя не дождешься. Бог знает, когда еще увидимся.

Он чувствовал ее живые теплые губы и прохладную гладкую кожу. Поздно бежать перед океаном чувств. Их подхватил прибой, и тщетно пытались они спастись от него по отмели. Он чувствовал, как надвигается прилив, а отмели становятся зыбучими песками.

Бежать было невозможно.

Так в пустыне отчаявшиеся люди приникают к источнику.

Их подхватила огромная волна, он услышал стон Генрики и поймал ее губы, ищущие спасения. На мгновение волна вознесла их высоко-высоко, потом они слепо рухнули, провалились в глубину, и волна их поглотила.

И там, на глубине, они обрели друг друга.

— Не зажигайте свет, доктор! — приказал ему из темноты хриплый, будто вечно простуженный, голос, и Винтер застыл в дверях своего номера.

Темнота!

День догорел, распался, и пепел его опустился на дно залива. Время ужина давно прошло, настала ночь, а они с Генрикой все пытались удержать и растянуть до бесконечности минуту познания. Но время опять их обмануло, выскользнуло из рук. Только ощущение той минуты переполняло все его существо, остро терзало сердце. Холодный и рассудительный разум не выдержал и выдал их на произвол чувств и страстей. То, чему оба так долго подсознательно сопротивлялись, стало реальностью. Решетки сломаны, и птицы улетели…

Голос из темноты раздраженно проворчал:

— Да закройте вы дверь, ради бога!

Его окутала темнота. Светлые пятна окон и дыхание моря.

— Не пугайтесь, по-другому я не мог это устроить. Жду вас тут целый вечер.

Он вытер потный лоб. Разумеется, время бежит дальше, а человек ни от чего убежать не может. Завтра он вернется в Бир-Резене. Ощупью он добрался до столика. Едва различимая тень встала и протянула руку. Инспектор Суриц.

— Ну, рассказывайте, — сказал он недовольно. — Контакт установлен?

Снова он пробивался сквозь толпу за женщиной в черной чадре, но никак не мог сосредоточиться. Голова была занята Генрикой. Приходилось постоянно возвращаться и дополнять. Скрупулезная точность, которой он привык гордиться, куда-то исчезла. Но инспектор Суриц ничего не замечал, не перебивал его, прячась в темноте. Казалось, его нет тут или его это не интересует.

— Место встречи вы, разумеется, определить не можете, но на это мы и не рассчитывали, — сказал он, когда Винтер закончил. — Впрочем, это все равно нам почти ничего не дало бы. Место, скорее всего, временное, выбрано только для одной встречи. Пересадочная станция. Следовательно, похитители европейцы, а больше зацепиться не за что?

— Нет, не за что.

— В комнате он стрелял из автомата?

— Да, очередь отбила кусок глины от стены.

— Это может послужить ориентиром. Объект должен быть расположен достаточно уединенно, чтобы выстрелы никто не услышал. В городе или в каком-нибудь окрестном оазисе палить из автомата они бы не стали. Это привлекло бы внимание. Значит — отдельно стоящий дом… Поищем такой, но толку от этого не будет. Как я говорил, это просто временный тайник. Важнее найти женщину, которая вас вела.

— Я даже не могу сказать толком, женщина это или переодетый мужчина. Хотя голос я бы, конечно, узнал.

— Относительно ящиков, которые они ищут, мы начнем расследование, но… Кажется мне, что это слишком… неправдоподобно. День верблюжьего перехода от оазиса Доуз. Сколько километров придется вам пролететь и пройти?

— Точно невозможно определить, потому что направление, в котором должен был идти караван, неизвестно. Но думаю, что придется исследовать площадь около двух тысяч квадратных километров.

— В принципе это возможно?

Он пожал плечами:

— Теоретически да, но я ни в коем случае не смогу получить результат за четырнадцать дней.

— А они не сознают нереальность своих требований?

— Я убежден, что сознают, но, скорее всего, на них тоже оказывают давление. Не знаю уж, с какой силой, но похоже, что они готовы шагать по трупам.

— Но все-таки надежда на определение этого места есть?

— Теоретически минимальная, практически — никакой. Помочь может только случай, — сказал Винтер удрученно. — Доктор Тиссо понимает это — и потому его положение особенно трагично. Хотя геофизики могут определять предметы величиной до одного метра на глубине до десяти метров, но для этого должны быть точно известны определенные параметры. Я же об этом тайнике не знаю практически ничего. К тому же барханы в тех местах гораздо выше десяти метров. Если ящики деревянные или из других немагнитных материалов — так же, как содержимое, — возникнут дополнительные трудности.

— Когда начнете работы?

— Немедленно, прямо завтра же. Посплю немного и на рассвете вернусь в Бир-Резене.

— Полагаете, что похитители действительно просто хотят воспользоваться средствами геологической разведки в своих целях?

— Других причин не вижу. Тиссо им нужен только как рычаг.

— Гм… пока все свидетельствует об этом. А что, собственно, ищет ваша экспедиция здесь, на краю пустыни?

С минуту Винтер молчал, пораженный.

— А разве вы не получили по своим каналам подробную информацию о целях нашей экспедиции? — спросил он, наконец, с иронией.

— Да, конечно, но кто мне даст гарантию, что некто из вашей экспедиции попутно не ищет то же самое, что и похитители?

— Вы считаете…

— И такие вещи случаются, мы должны с этим считаться. Что, если похитители просто разузнали о планах доктора Тиссо и теперь пытаются выжать из него все, что он обнаружил? Отсюда и такие короткие сроки. Психология давления. — В темноте инспектор пошевелился и встал. — Спокойной ночи, доктор, не буду больше вас задерживать. Для сна у вас не так уж много времени.

Глава VII

Зеленый листок с райского фигового дерева, изумрудная капля в волнистом океане песка.

Вся грязь и нищета оазиса пропали. С высоты шестисот метров он казался сверкающей драгоценностью. Оазисы прекраснее с высоты, только с высоты можно увидеть в них Чудо. Этим чудом внизу был оазис Доуз.

Волны барханов в вечернем освещении сгладились, стали будто бы ниже. Тени удлинились. Только могила святого южнее оазиса, которая служила исходным ориентиром, резко выделялась на фоне пустыни, как выделяется здесь все, сотворенное руками человека. Два положенных друг на друга куба и конусообразный свод, покоящийся на четырех столбах по углам. Благодаря своей неожиданной форме могильник был виден издалека, он сразу бросался в глаза.

— Когда проявлю снимки, показать вам? — спросил громко, чтобы перекричать шум мотора, геодезист и картограф Франко Борзари, который был специалистом в области аэрофотосъемки. Винтер кивнул в знак согласия:

— Конечно! Как только будут готовы…

Уже четвертый день, регулярно, в пять утра, они вылетали и до вечера прочесывали пустыню. Кроме могильника и нескольких солончаков, лежащих южнее Доуза, камера до сих пор не зафиксировала ничего, достойного внимания. Ничего. Раскаленный, невообразимый, хранящий свою тайну океан песка. Ничего не нарушало его однообразия. Застывшие волны, безумие молчания.

И зеленый осколок рая, который видели они на горизонте, возвращаясь. Сейчас этот рай простирался прямо под ними.

В голове у Войтеха постоянно вертелся один и тот же стих из Корана: «Только на спине животного, принесенного в жертву, можно перейти мост Сират, который тонок, как волос, остер, как меч, и горяч, как пламя над пеклом». Он очутился на мосту Сират, но не на спине животного, принесенного в жертву. Поэтому никогда не сумеет его перейти. Никогда не разглядит среди застывших песчаных волн тайную печать, оставленную рукой человека сорок лет тому назад.

Вдали показалась база Бир-Резене. Пестрое скопление палаток и зеленое пятно в центре. Это пятно означало жизнь. Тысячелетиями из этого источника пили кочевники. Войтех отчетливо видел кругом колеи, оставленные колесами вездеходов, и устремленные в небо персты буровых вышек.

— Завтра продолжим, — сказал он устало, когда вертолет сел на бетонированную площадку и мотор умолк. Только лопасти винта беззвучно вращались.

— Проявлю пленку и после ужина сделаю снимки. После десяти они будут у вас, годится? — спросил Борзари.

Он отрешенно кивнул.

— Спасибо, вы очень любезны. Боюсь только, что мы понапрасну так себя изматываем. Доктор Тиссо, видимо, не представляет себе этого, — добавил он, чтобы показать Борзари, что он и сам не в восторге от требований шефа. Однако письмо из Парижа совершенно недвусмысленно сообщало, что, по договоренности с тунисским правительством необходимо провести аэрофотосъемки новой территории. Зачем — это никого не должно было волновать. Надо было выполнять поставленную задачу.

Мишель Дутарте, геофизик, должен был подключиться к работе позже. Когда это потребуется, предстояло определить Винтеру. До сих пор полученные снимки не давали ни малейшего повода к проведению дополнительных геофизических исследований.

Мост Сират, тонкий, как волос, и острый, как меч, ведет из ниоткуда в никуда и висит в бесконечности.

Воспоминание о встрече с Генрикой давно выветрилось. Мозг его был воспален, точно сожженная солнцем поверхность пустыни. Ночью с закрытыми глазами поднимался он на барханы и спускался в лощины. Тщетно целыми днями изучал он полученные фотографии. Ничего, что говорило бы об искусственном изменении рельефа, он не находил.

— Мсье доктор, — позвал его от палатки технической группы, которая служила им ремонтной мастерской, буровой мастер Боукелика.

Пустота и безлюдье, в каком пребывала база весь рабочий день, кончились. Двери в палатки открыты настежь, геологи смывают пыль и усталость под примитивными душами, изготовленными из прорезиненных и полихлорвиниловых баллонов. Воды в источнике Бир-Резене предостаточно.

С кухни потянуло ароматами Филогеновых деликатесов.

— Только на минуту, доктор, — сказал поспешно Боукелика и развернул карту. Они стояли в проходе между палатками, на виду у всех. Обычный деловой разговор.

— Все еще ничего? — спросил Боукелика, и Винтер отрицательно покачал головой.

— На следующей неделе попробуем применить магнитометр и радиометрию. Но все это бессмысленно и безнадежно. Остается только бросить им в морду кучу этих снимков!

— Спокойно, доктор, сохраняйте спокойствие. Больше вы сделать ничего не можете, а если у них здесь свой человек, то они знают, что работы идут полным ходом. Но сейчас разговор не об этом. Мы проверили Юсуфа Захру, того человека из Тамезрета. В принципе данные совпадают с тем, что он говорил: он действительно владеет небольшим отелем, оборудованным по всем правилам европейского комфорта. Он заключает договоры с бюро, которое устраивает заезды туристов по сахарским оазисам, все номера в его заведении забронированы круглый год.

— Следовательно, все в порядке?

Боукелика неопределенно пожал плечами:

— Кажется, да. Это процветающее предприятие, но нам неясно, зачем его владельцу так настойчиво следить за работой геологов. Ненадежные земельные спекуляции не в его духе. Семь лет он жил в Европе, привез оттуда солидный капитал. По нашим понятиям, он весьма состоятельный человек. В его положении не пристало ездить по пустыне на верблюде, для этого у него должны быть весьма серьезные причины. Не могли бы вы отправиться к нему? Как бы случайно остановиться в его отеле, переночевать там. Надо дать ему возможность еще раз спокойно побеседовать с вами. Может быть, он хочет этого, может, он на что-то решится… — Боукелика пожал плечами. — Мы не знаем тут во всей округе другого человека, который имел бы связи с заграницей и притом еще интересовался вашей разведкой. У нас нет времени ждать, пока он сам что-нибудь надумает. А что, если он на кого-то работает, с кем-то поддерживает связь? Дадим ему возможность проявить себя.

Винтер устало вздохнул:

— Вы хотите, чтобы я поехал прямо сейчас?

Боукелика молча сворачивал карту.

— Да, хорошо бы сегодня, времени у нас совсем мало, — наконец сказал он, повернулся и пошел к ремонтной мастерской. Винтер открыл дверь в свою палатку, душный застоявшийся воздух хлынул в прохладу вечерних сумерек.

Он снял рубашку и начал готовить себе душ. Эти ежедневные полеты над пустыней совсем измотали. Его мутило, голова трещала. Над барханами нет гладкой дороги, одни воздушные ямы и восходящие потоки. Надежда на то, что вечером можно будет немного поработать в спокойной обстановке, растаяла. Он шагнул под душ, подставил голову под теплые струи. Только не думать о том, что будет через неделю! Через неделю кончается срок. За это время им не найти ни Тиссо, ни его похитителей. Напрасно пытается Боукелика за что-то зацепиться — это все равно что пересыпать песок в пустыне. Владелец отеля из Тамезрета… Он усмехнулся. Но потом ему пришло в голову, что на месте капитана он делал бы то же самое. Конечно, то же самое, другого ничего не остается. Все-таки лучше, чем ждать, полагаясь на случай. Слишком часто мы на него полагаемся.

Он оделся и пошел на ужин.

Солнце висело над пропастью, ночь пробуждалась.

В столовой было еще малолюдно, в дверях стоял Филоген. Толстый, выгоревший на солнце до светло-коричневого цвета, и не подумаешь, что негр.

— Мсье доктор, — расплылся он в широкой добродушной улыбке, — сегодня у меня для вас кое-что исключительное…

— Чувствую аромат, — вздохнул Винтер, — однако после этих полетов у меня кусок в горло не полезет. Может, найдется для меня что-нибудь полегче?

Филоген посмотрел на него укоризненно:

— Это исключено! Вы хотите отказаться от сегодняшнего ужина? Не надо преувеличивать свои недомогания, мсье. Если желаете, — добавил он снисходительно, — я сделаю вам салат из овощей, он поправит вам аппетит, ручаюсь. И еще кое-что — пойдемте со мной…

Филоген поманил его рукой в свое королевство, вынул из холодильника бутылку без этикетки.

— Целый день в этом проклятом вертолете — конечно, какой уж тут аппетит… — Он налил две большие рюмки.

Это было ужасно. Что за напиток, определить было невозможно. У Винтера на лбу мгновенно выступили огромные капли пота.

— Это лекарство, мсье, самогон из африканских трав. Ручаюсь, оно поставит вас на ноги.

Поставило.

Несколько минут ему казалось, что мир раздваивается у него на глазах. Он не ощутил вкуса дьявольского салата, приготовленного Филогеном, зато с жадностью набросился на душистую баранину. А когда вышел из душной столовой в прохладную темноту, почувствовал себя просто прекрасно.

Ночь опустила покрывало, накрыла тысячелетний источник черным муслином.

С минуту он размышлял, сумеет ли в таком состоянии управлять машиной, потом махнул рукой и направился к стоянке. Может, движение на дороге в Тамезрет не будет слишком напряженным. Вот именно — не слишком напряженным, ухмыльнулся он, выезжая прямо на север. До Тамезрета отсюда вообще не было никакой дороги. Тридцать километров прямиком через пустыню.

Темнота окутала его и окружила. Точно пловец, одолевал он гребни песчаных волн. Холодно — горячо, холодно — горячо: ночь еще не выровняла температуру нижних слоев воздуха. Только к полуночи все здесь уляжется и успокоится.

Он подумал, что ему надо бы обогнуть оазис и въехать в него по дороге от Матматы, чтобы в случае необходимости можно было сказать, что он возвращается с побережья. Но потом махнул на все рукой, предоставил мыслям течь свободно — и тут же ему припомнилось последнее свидание с Генрикой. Надо ее навестить, как-нибудь выкроить для нее время, иначе она его не простит. Над этим стоило подумать. Скажем, завтра в полдень они могли бы приземлиться в Туррис Тамаллени, пообедать у археологов. А заодно и посоветоваться с Генрикой и профессором Матысьяком, с какой высоты лучше вести аэрофотосъемку. Археологи ведь тоже разыскивают с воздуха занесенные песком старинные поселения. Археология — это не геология. У них свои методы, у них больше опыта в поисках древних захоронений. В Египте они тоже проводили аэрофотосъемки. Он трезво сознавал, что даже в мыслях избегает касаться главного вопроса, на который у него до сих пор нет ответа. Как быть дальше с Генрикой? К чему приведут их новые отношения? Желает ли он продолжения, и если да — то с какой целью? Что это будет: необязательная, необременительная связь или… О возможности «или» он боялся думать.

Он включил дальний свет, чтобы разглядеть на фоне неба силуэты пальм тамезретского оазиса. Но он не увидел пальм. Прежде всего он увидел сияние в ночи. Свет цивилизации! Надо полагать, это сияет отель Юсуфа Захры. Сам он провел электричество в Тамезрет, или у него собственный генератор?

Когда примерно через полчаса Винтер миновал широкие ворота в высокой каменной стене, то не поверил собственным глазам. Из бедного, спящего под холодными звездами пустыни уголка он въехал в иной мир. Изумрудно-зеленая капля бассейна была ярко освещена, но никто не купался. Вокруг бассейна белели пластмассовые столики летнего ресторана. На площадке, выложенной мраморными плитками, танцевали. Дамы в вечерних туалетах, кавалеры — в белом. Он поставил свой задрипанный «лендровер» между двумя роскошными, сверкающими лаком туристскими автобусами, долго и недоверчиво смотрел на всю эту роскошь. Отель состоял из нескольких одноэтажных павильонов, выстроенных в изящном мавританском стиле. Картинка из «Тысячи и одной ночи». Высокие пальмы и пышные разноцветные клумбы — здесь, на краю пустыни, это просто ошеломляло.

Он, разумеется, знал, что в некоторых оазисах выстроены отели для туристов, но имел о них чисто умозрительное представление. Озадаченный, чувствуя себя очень неуверенно, он Двинулся в бюро обслуживания. Помятые полотняные брюки, выгоревшая рубашка. На танцплощадку к дамам в вечерних туалетах его не пустят.

— Все занято, мсье, — сказал ему с нескрываемым презрением чопорный молодчик в смокинге прежде, чем Войтех успел раскрыть рот. — Все места забронированы для туристов, очень сожалею.

— Я возвращаюсь из Габеса в Бир-Резене, я работаю в геологической разведке, — сказал он смущенно. На такой прием Боукелика не рассчитывал, он явно не знал истинного положения вещей. — Дальше дороги нет, ночью я не доеду… нельзя ли это как-нибудь устроить? — Он полез в карман за деньгами.

— Боюсь, что нет, мсье. Спросите в поселке, может быть, вас пустят на частную квартиру… — И каменный лик сфинкса.

— Поужинать-то я могу?

— Я действительно сожалею, но мы обслуживаем только гостей отеля.

Бетонная неприступная стена, нет смысла пытаться одолеть ее. По сравнению с людьми на танцплощадке он был таким же ничтожеством, как последний феллах. Он молча повернулся и побрел к своей машине, совсем съежившейся между королевскими автобусами. Неподалеку от этого жалкого запыленного транспортного средства стоял какой-то мужчина в белом и с интересом разглядывал «лендровер». Наверное, шофер с великолепного автобуса или гид.

— Добрый вечер, мсье, — учтиво сказал он, когда Винтер приблизился. Это был не шофер автобуса. — А я смотрю, кто это пожаловал к нам из геологоразведки ООН? Да благословит аллах ваши пути!

Мгновение Войтех с непонимающим видом смотрел на него. Но он узнал этого человека, хотя элегантный господин ничем не напоминал того несколько растерянного и огорченного всадника на верблюде.

— Извините, уже припоминаю, — сказал он с улыбкой. — Господин Юсуф Захра, если не ошибаюсь… — и протянул руку.

— Я искренне счастлив, что вы почтили своим посещением мое скромное заведение.

— Увы, я уже уезжаю, у вас все занято. Я задержался в Габесе и хотел было у вас переночевать…

Юсуф Захра низко поклонился.

— Для вас никогда не занято, мсье доктор. Разумеется, портье получил строгие указания, но вы — мой гость. Сейчас все устроим. Для меня будет огромной честью поужинать с вами. У меня тут небольшое захолустное заведение с ограниченной пропускной способностью, но добрые друзья в любое время найдут здесь приют. — Он кланялся, говорил и одновременно увлекал за собой Винтера обратно к бюро обслуживания. — У нас тут отдыхают туристы из Германии, утром они уезжают. Приплыли из Сицилии, а дальше едут в Египет. Экскурсия по местам былых боев, — усмехнулся он иронически.

— Я действительно не понимаю, — говорил Винтер несколько позже, когда они сидели в прелестном укромном уголке за накрытым столом, — зачем вам нужны капиталовложения в ненадежные сделки с земельными участками, если вы имеете такое процветающее предприятие. Да постройте вы на берегу залива два-три таких отеля, и они принесут вам больший доход, чем все здешние шахты, — добавил он с улыбкой.

Издалека, со стороны бассейна, долетала музыка, но здесь, возле небольшой сцены, предназначенной для ночной программы, было пока тихо и спокойно.

— Полагаю, — медленно сказал Захра, — что здесь тоже может быть обнаружена нефть, как в алжирской Сахаре. У нас такой бедный край…

— К сожалению, результаты разведки покуда не обнадеживают, — пожал плечами Войтех.

— Я слышал, что какая-то американская компания тоже должна начать здесь разведку. Вы не слышали об этом?

— Я ничего об этом не знаю. Ваше правительство просило о проведении работ в рамках программы помощи развивающимся странам; маловероятно, что оно привлекло еще и другую компанию.

— Возможно, они будут вести разведку дальше к югу. Вы не планируете работы в том районе?

— Если вы думаете о пограничной области Великого Восточного Эрга, то нет. Границы нашего района строго определены, задача у нас весьма ограниченная. Мы не ждем никаких кардинальных открытий.

Захра смотрел на него пристальным, изучающим взглядом.

— Если все же здесь действительно начнет работать американская геологическая разведка, вас поставят об этом в известность?

— Конечно, это само собой разумеется.

— А вам не трудно будет сообщить об этом мне?

— У меня не было бы никаких причин скрывать от вас такую информацию. Но я вижу, вы твердо верите в мощный нефтяной фонтан.

— Да, в общем-то верю, — улыбнулся смущенно владелец отеля. — Много лет говорилось, что в алжирской Сахаре ничего нет, а потом… Но, извините, ради бога, я вовсе не хочу выразить сомнение в квалификации ваших специалистов, — добавил он поспешно.

Ужин был великолепным. Никто из живущих в оазисе, вне каменных стен отеля, в жизни так не ужинал. Здесь был другой оазис. Оазис изобилия.

— В одиннадцать начинается наша ночная программа, — оставил Захра геологическую тему. — Она рассчитана на туристов из Европы. Я несколько лет прожил в Германии и знаю, что требуется. Хозяин должен угождать своим гостям. У нас ведь тоже конкуренция, туристское бюро всегда может и не включить твой отель в маршрут.

И он начал жаловаться, как жалуются торгаши во всем мире. Накладные расходы, высокая плата персоналу, налоги… Войтех тем временем размышлял над его словами. Американская компания… Какую, собственно, цель преследует Захра? Что он хочет выяснить?

Шумная, весело переговаривающаяся группа туристов потянулась от бассейна к столикам возле эстрады. Захра извинился и занялся гостями. Обходил столики, низко кланялся и с каждым перебрасывался несколькими словами на отличном немецком. Начали разносить коньяк и шотландское виски. Пророк остался за каменной стеной и мирно дремал. На столах появилось шампанское. Из густых непроходимых зарослей вокруг эстрады слышалась тихая, монотонная восточная музыка. Фонари погасли, горели только небольшие масляные светильники на столах.

В сиянии луны на сцене возникла закутанная с головы до пят женщина. Официанты исчезли. Даже Юсуф Захра никому не досаждал более своей учтивостью. Он неслышно вернулся к столику Винтера и сел.

Будто сама собой появилась бутылка коньяка.

Спрятанный среди пальм рефлектор удваивал лунный свет, резче выделяя женскую фигуру на фоне ночных теней.

Она танцевала.

Густая чадра, закрытое лицо. Мелодия становилась выразительнее, ритм убыстрялся. Перед глазами Войтеха стоял тот вечер с Генрикой в Туррис Тамаллени. Танцовщицы-нумидийки. Развевающиеся покрывала и стройные обнаженные тела. Здесь же все скрыто под чадрой. Но вот музыка усилилась, свет стал ярче, ослепительно засверкали золотые украшения. Зазвенели браслеты на ногах. Воздушные покрывала стали спадать. Они бесшумно парили в прозрачном холодном воздухе, опускаясь на мраморную сцену и на столики. Только лицо было по-прежнему скрыто. Великолепный в своем бесстыдстве танец, родившийся в гаремах древних султанов.

Лунный свет погас, и на животе танцовщицы вспыхнула яркая точка. Точка медленно кружила, будто живое существо. Тончайшая паутина шаровар с каждым движением сползала ниже и ниже. Золотая цепь вокруг бедер извивалась и звенела. Светлая точка стала расширяться, танцовщица опять выступила из темноты. Кроме драгоценностей, ее тело уже ничто не скрывало. Музыка задыхалась в нервном ритме. Обнаженная смуглая женщина, танцуя, переходила от столика к столику, Юсуф Захра мечтательно улыбался.

— Как вам нравится наша программа, мсье доктор? — спросил он шепотом.

Войтех кивнул:

— Превосходно… но что об этом скажет здешний муфтий — у вас не будет неприятностей?

Захра приложил палец к губам, пожал плечами и шепнул:

— Ислам не запрещает неверным, женщинам из Европы, публичное раздевание… — Он еще ближе придвинулся к Войтеху. Одалиска из гарема с закрытым лицом и обнаженным телом танцевала перед их столиком, почти касаясь Войтеха смуглым, нежно округленным животом. Он ощущал ее аромат, видел матовый блеск кожи и темную тень треугольника внизу… — Может быть вашей, — еще тише сказал Захра. — Вы мой самый дорогой друг и самый высокий гость. После программы я представлю вам эту даму.

Лунный свет рассеялся в пространстве. Рефлектор среди пальм погас, и только на столиках тускло мерцали масляные плошки. Каждая из них казалась свечой, поставленной за упокой души, бесследно исчезнувшей в пустыне. Музыка была едва слышна, еще отчетливее стал звон браслетов на лодыжках и руках танцовщицы. Но и этот звон удалялся, пока не пропал совсем.

Тишина.

Женщина исчезла.

Никто не аплодировал. Холод оседал на обнаженные плечи дам.

Юсуф Захра поднялся и громко сказал:

— Да благословит аллах ваш сон!

Туристы начали медленно расходиться. Кто к своим павильонам, кто в ресторан у бассейна. Захра легко коснулся руки Винтера:

— Выпьете кофе? В полнолуние ночи стоят холодные.

— На рассвете я уезжаю, может быть, лучше…

— Совсем маленькую чашечку, чтобы согреться. Сайда варит отличный кофе.

Они молча прошли к главному павильону, и Захра тихо постучал в одну из дверей.

— Мой друг доктор Винтер, — представил он Войтеха, когда они вошли. — А это Сайда — моя величайшая драгоценность.

Он с любопытством огляделся. Уютно обставленная гостиная и женщина в строгом вечернем туалете. Арабские аксессуары исчезли.

— Я совсем закоченела на этом холоде, — сказала она непринужденно и протянула Винтеру руку.

— Как только месяц пойдет на убыль, потеплеет. Продержитесь еще несколько дней, очень прошу вас, — поклонился Захра и поцеловал ей руку. — На этой неделе ожидаем еще две группы туристов.

— Я могла бы танцевать в помещении. В столовой отеля обстановка вполне подходящая. Вы должны беречь мое здоровье.

— Только на воздухе, на природе ваш танец может действительно захватить зрителя. В помещении получится обычная коммерческая дешевка.

— В самом деле? Доктор, он хочет, чтобы я получила воспаление легких, — улыбнулась она и бросила на Винтера быстрый изучающий взгляд. — Вы действительно доктор? — спросила она и вновь обратила на него взгляд больших зеленых глаз.

Теперь, в эту минуту, он уловил особенность ее голоса. Она и Захра говорили меж собой по-немецки, но необычный, почти мужской тембр невозможно было скрыть. Господи, где же он слышал этот голос?

— Только естественных наук, мадам. Но я тоже считаю, что температура была, если принять во внимание ваш костюм, слишком низкой.

— Первый настоящий мужчина в вашем заведении, шеф, — сказала Сайда и легко взяла Винтера под руку. — Выпьете со мной коньяку, доктор? Мне надоело изображать из себя мусульманку.

— Я вас привел в райский сад — развлекайтесь здесь по своему усмотрению. А мне лучше удалиться, — сказал Захра покорно и поклонился.

— Шеф не пьет, шеф исповедует ислам, — сказала Сайда и наполнила коньяком два бокала. Это было сказано без иронии, просто констатация факта.

— Женщинам всегда недостает разума и религиозности, — сказал Захра, неопределенно пожав плечами. — Спокойной ночи, мсье. Жемчужина моего сада — ваша.

— Это изысканное выражение означает, что я продаюсь, — деловито сказала Сайда. — Впрочем, мне дозволено выбирать, так что если бы вы мне не понравились… — Она подняла фужер с коньяком.

Он посмотрел на часы:

— Сожалею, мадам, но на рассвете я уезжаю. Может быть, в будущем… — Он тоже поднял фужер и выпил. — Не смею вас более задерживать в столь поздний час.

Она тоже выпила темно-золотистую жидкость и отодвинула бокал:

— Вы приятный собеседник, доктор. Загляните как-нибудь, буду рада снова вас видеть.

Он отодвинул бокал. В голове вдруг возникла необычная тяжесть. Ни мыслей, ни чувств — только желание поскорее уснуть. Он склонился над ее рукой:

— Спокойной ночи, мадам. Вы были изумительны, вы действительно прекрасная женщина.

— Можете мне как-нибудь позвонить.

Ага, у них есть и телефон. Цивилизация расширяется. Кое- как он вышел из этой гостиной, сознавая, что, если бы еще минуту она говорила с ним этим низким глубоким голосом, он поддался бы искушению и забрался к ней в постель. И даже, слабовольный он человек, не вспомнил о Генрике. А может, это нормально? Неуверенным шагом направился он к бюро обслуживания. Он совсем забыл, где его номер. А ведь такой же голос был у той женщины на базарной площади, пришло вдруг ему в голову. Боукелика что — всезнающий?

Он пытался представить ее походку, но понял, что совсем пьян. Перед этим — Филогеново лекарство, потом бутылка коньяка на столике, и наконец — зелье милой госпожи Сайды. Бог знает, что это было. Может, это средство защиты от слишком назойливых гостей.

Он еще помнил, как чопорный портье из бюро обслуживания под руку вел его в номер, а потом сразу было утро.

Чудесное утро.

Девственное и свежее.

Солнечный диск покатился по небесному куполу. Но было еще так холодно, когда он, застегнув все пуговицы на рубашке, пришел на стоянку. Мотор заработал сразу же, ворота открылись сами собой.

Чудеса!

Глава VIII

Красно-белый вертолет тунисских авиалиний нерешительно завис над базой Бир-Резене, сделал круг и приземлился на бетонированной площадке рядом с потрепанным вертолетом геологов.

Доктор Винтер с досадой выглянул из палатки, убедился, что не ошибся, потом снова вернулся к аэрофотоснимкам.

Скорее всего, пожаловал кто-то из тунисского министерства. Он недовольно отбросил фотографию. Нужны они ему, эти официальные визиты! Время летит, а результатов никаких, нигде ни намека на следы тайника. Съемки ни к чему не привели. Он был раздражен, собственная беспомощность приводила его в бешенство. Ему казалось, что все замечают, как он, пренебрегая своими обязанностями, все свое время уделяет какому-то бессмысленному приказу шефа проекта, который мог бы выполнять и один Франко Борзари. Уже вторую неделю он не был в поле, и если дела еще как-то шли, то только благодаря сработанности коллектива и силе инерции. Он неохотно отложил снимки. Ничего! Разумеется, опять ничего. К югу от оазиса Доуз они могут найти только старые побелевшие кости…

— Шеф! — Курт Вейбел, руководитель группы эксплуатации, заглянул в палатку. — У нас гости, — добавил он многозначительно, с иронией подняв брови. Потом отступил и показал рукой.

Невысокий черноволосый господин в белоснежной рубашке и синих брюках, в больших солнцезащитных очках, глубоко поклонился.

— Я представитель концерна «Мицуи» в Африке и желал бы побеседовать с доктором Раймондом Тиссо, — сказал он по-французски со своеобразным акцентом. Степенно подал каждому визитку. Вейбел опять многозначительно поднял брови.

А. ТАКАХАСИ

МИЦУИ и К0. 1—2—9 Хиши-Шинбоши-Минатоку

ТОКИО

— Нам очень приятно, — сказал Винтер, бросив взгляд на визитку. — Доктор Тиссо в долгосрочном отпуске, к сожалению. Я его заместитель. Разрешите предложить вам чай?

Японец, ни говоря ни слова, вежливо улыбнулся.

— Коллега Вейбел, не будете ли вы так любезны зайти к Филогену и попросить, чтобы он прислал что-нибудь закусить нашему гостю.

Курт со вздохом кивнул и направился в столовую. Конечно, он предпочел бы остаться, чтобы узнать, что, собственно, происходит, зачем японцы пускают в ход такое тяжелое орудие, каким является концерн «Мицуи» и его представитель в Африке. Винтер сгреб со стола снимки и карты и предложил гостю свой стул.

— Вы должны нас извинить, условия у нас весьма стесненные.

— Нет-нет, это совсем не стесненные условия, — сказал элегантный господин. — Мне кажется, что база оборудована замечательно, в других местах понятия не имеют о таком комфорте. Впрочем, при геологической разведке всякого рода трудности неизбежны… — Он перешел к делу. — Как вам известно, наша компания следит за результатами геологической разведки во всем мире. В Африке 64 процента всех японских капиталовложений направлено на добычу полезных ископаемых. Это отвечает нашим главным жизненным интересам. Я уполномочен компанией предложить вам сотрудничество на взаимовыгодных и юридически законных основаниях.

У палатки возник Филоген с двумя помощниками-арабами. Прямо-таки невероятная расторопность. Один из помощников тащил поднос с чайником и двумя чашками, другой — поднос с приторными восточными сладостями. Сам Филоген нес белоснежную скатерть.

— Господа… — Он поклонился и с важным выражением лица начал накрывать на стол. Поварята ждали у входа в палатку. Филоген кивнул, и вошел поваренок с чайником. Господин Такахаси с восторгом смотрел, как посреди пустыни самый настоящий повар в белом колпаке наливает ему зеленый чай. Потом вошел помощник с закусками. Филоген отобрал у него блюдо, несколько раз повертел и так и этак, поставил перед гостями.

— Ужин через два часа, господа, — сказал он почтительно. — У вас будут какие-нибудь особые пожелания?

Господин Такахаси очнулся от восторженного оцепенения.

— Нет, спасибо, вы очень любезны, но через десять минут я улетаю. Мое время точно распределено.

Филоген поклонился и ушел во главе своей свиты.

— Разрешите предложить вам надежную форму сотрудничества, — поспешно заговорил Такахаси. — Наш концерн заинтересован в том, чтобы заранее знать о результатах геологической разведки, в какой бы стране она ни проводилась. С тунисским правительством мы имеем предварительную договоренность о наших возможных капиталовложениях.

— Да, но… — Винтер мгновение колебался. — Пока у нас нет никаких интересных результатов. Любые догадки преждевременны.

— Только с виду, мсье доктор. Мы привыкли всегда приходить первыми. Нам нужна любая информация, в том числе и отрицательная. Нашей компании важно знать не только места вероятных залежей, но и те области, где месторождения маловероятны. Соответствующий контракт разработает и подготовит наш местный юрист — доктор Ахмед Териаки из Габеса. Мы будем вам очень обязаны, если вы найдете время побывать в Габесе до конца недели, чтобы подписать контракт.

Господин Такахаси, видимо, не сомневался, что его предложение будет принято. А Войтех чувствовал, как у него по спине забегали мурашки.

— Доктор Ахмед Териаки?

— Да, это опытный юрист, он представляет интересы нашей компании в Тунисе. Условия оплаты, надеюсь, для вас приемлемы: мы предлагаем ежемесячно, вплоть до окончания работ, такую же сумму, какую вам платит ООН.

Он молчал. Поистине королевский гонорар за простую передачу копий результатов разведки. Слухи о компании «Мицуи» не обманывали. Она возглавляла японский экспорт капитала в иностранную добывающую промышленность и таким образом обеспечивала экстенсивное развитие источников топлива и сырья.

— Я должен информировать о вашем предложении соответствующее министерство, — сказал Винтер сдержанно, чтобы господин Такахаси не думал, что его так легко уговорить. — Я ведь только заместитель шефа, в таких вопросах я не компетентен.

— Конечно, — все с той же непроницаемой улыбочкой кивнул господин Такахаси. — Тунисское правительство знает о нашей заинтересованности. Если добыча будет экономически выгодна, мы готовы взять на себя до пятидесяти процентов затрат. Именно поэтому мы просим информацию непосредственно с места разведки.

Это звучало как упрек за излишние колебания. Но это еще не было упреком, потому что японец любезно улыбался. Потом он поклонился, пожал Винтеру руку и направился к своему красно-белому вертолету. Войтех в растерянности смотрел ему вслед.

Действительно ли это представитель компании «Мицуи» или очередной посланец похитителей, явившийся для возобновления контакта? Этого он не знал. В любом случае он должен проинформировать Боукелику.

Капитан Боукелика, видимо, тоже наблюдал появление вертолета, потому что перед самым ужином примчался на джипе, чтобы показать Винтеру очередную пробу извлеченной из скважины породы.

— С вами хочет переговорить инспектор Суриц, — сказал он кратко. — Желательно сегодня ночью. Не могли бы вы навестить вашу даму в Туррис Тамаллени? Мы будем ждать вас после полуночи на том же месте.

Он положил полутораметровый цилиндр с пробой у палатки и пошел обратно к джипу.

— Вы были сегодня неподражаемы, Филоген, благодарю вас, — сказал Винтер повару, придя на ужин.

Филоген расплылся в улыбке.

— Я как увидел в воздухе это такси, так мне сразу пришло в голову… Жаль, что гость не задержался до ужина. Я приготовил просто исключительный суп с блинчиками.

— Так тащите его побыстрее, мне надо еще съездить в Кебили, а это не близко!

— Я вас сам обслужу, мсье, положитесь на меня.

Через двадцать минут он уже выезжал на каменистую дорогу, соединяющую Бир-Резене с Кебили.

— Что делать с сегодняшними снимками? — крикнул ему вслед Борзари.

— Оставьте у меня в палатке, как только вернусь — сразу посмотрю!

Гонка!

Он глубоко вздохнул и вытер мокрый лоб. Слишком быстро он выпил кружку чаю, теперь мгновенно выступил пот. Только сейчас, в одиночестве, за рулем машины, он мог немного перевести дух. Посмотреть на события и так и этак, попытаться объективно оценить их в спокойной обстановке. Этот японец, пожалуй, действительно представитель «Мицуи». Видимо, дела у Териаки идут успешно. Клиентура у него отборная, и сам он что-то значит, поэтому его, наверное, и выбрали террористы. Одно с другим не связано. У него нет никаких оснований подозревать этого японца.

Сложнее с Сайдой, жемчужиной в саду Юсуфа Захры. Тут уж придется решать Боукелике. Если он, Винтер, не ошибся, эта женщина может навести на след. Но что толку? Ведь в конце недели истекает данный ему срок. Что можно сделать за это время?

Он был уверен, что ничего, что положение безвыходное. Глубоко вздохнул и включил фары. Ночь упала без предупреждения. Он поедет в Габес к доктору Териаки, а там будет видно. Человек — песчинка, песчинка в бесконечном океане Великого Восточного Эрга.

Если бы он мог хотя бы открыто поговорить с Генрикой!

Но он знал, что это невозможно. Он не смеет поддаваться иллюзии безопасности и спокойствия. Он в таком же плену, как и Тиссо. Только клетка, в которую его заточили, больше, и он сам себе охранник.

— Возможно ли это? — воскликнула, не веря, доктор Тарчинска, когда около девяти он возник на пороге ее бунгало. За спиной глубокая бесконечная ночь и запыхавшийся от бега «лендровер». Генрика, в легком халатике, окруженная осколками и обломками, эскизами и записками, составляла предварительное описание находок. Она медленно сняла очки — прежде он видел ее только в солнцезащитных. — Ради бога, что случилось? Вашу базу завалило песком, или ты заблудился в пустыне?

У него камень свалился с души. Она называла его на «ты», не хлестала холодным выканьем. Он склонился над ее рукой, но, когда поднял голову, в глазах ее увидел ту же неуверенность, какую испытывал сам. Можно ли повторить ту минуту еще раз? Много раз? И хочет ли этого тот, второй? Ждет ли этого? Что изменилось с того мгновения в отеле «Магриб»? Все или ничего? Нет, определенно что-то изменилось.

— Больше я не мог без тебя выдержать, — сказал он устало и поцеловал ее в губы. Только теперь они обнялись.

— Я каждый день вижу ваш вертолет, вы что, не могли разок приземлиться? — Он машинально взял ее очки. — Да, при чтении и письме уже не вижу, — сказала она стеснительно. — Чем тебя угостить? Останешься до утра?

Он прижался щекой к ее щеке.

— Нет, к сожалению, я должен вернуться.

— Разве начальник экспедиции должен перед кем-то отчитываться? Он завел себе наставника?

— Должен, Генричка, я очень много должен, — кивнул он.

— И ты даже не выпьешь?

— Немного — чтобы не потерять дорогу домой.

— Не хочешь сполоснуться?

— С удовольствием. В последний раз я принимал настоящий душ в «Магрибе».

— Так поторопись, пока вода еще течет, а я тебе кое-что приготовлю.

Он проскользнул в тесный закуток, который заменял тут душевую. На веревках сушилось ее белье. Вторгаться в этот интимный уголок было святотатством — все равно что посягнуть на ее ложе. Он сбросил запыленный костюм и пустил душ. Холодный, обильно льющийся чудесный дождь.

— Ну, прежде всего — вот это, — сказала она и, приоткрыв дверь, подала ему рюмку коньяку. — Чтобы ты легче преодолел робость наших лет. И не надевай пыльное белье, не хочу заниматься любовью на бархане.

— Но, Генрика! — сказал он укоризненно.

— Не будь ты таким стеснительным. Будто не знаешь, чем у нас все кончится. Я знаю.

— Ты снова совершенно невыносима.

— Просто я не люблю, когда в постели песок. В свою берлогу в Бир-Резене ты бы меня никогда не затащил.

— Я не для того приехал, чтобы ссориться.

— Да, разумеется, прости. Я человек испорченный, но теперь буду говорить только пристойные вещи. Налить тебе еще коньяку? — Он подал ей через приоткрытую дверь пустую рюмку. — Ты видел пунические фрески в Утице? — спросила она без всякой связи.

— Не видел, у меня не было времени.

— А не хочешь посмотреть? На будущей неделе я собираюсь отправиться туда, чтобы попытаться методом сравнения объяснить некоторые элементы стиля здешних мозаик.

— Их можно сравнивать?

— До определенной степени да. Художественная манера настенной росписи может в упрощенной форме проявиться и в мозаике. Мозаика — это прежде всего картина, а картина должна быть создана раньше, чем мозаика. Я должна сравнить все известные и доступные материалы, чтобы действительно доказать пуническое происхождение мозаик.

Он закрыл душ и завернулся в большую махровую простыню.

— А что, возникли сомнения в их происхождении? — спросил он. В комнате было темно, только над кроватью сиял ночничок.

— Если нет доказательств, всегда возникают сомнения… — Она сидела на кровати с рюмкой в руке. — Профессор Матысьяк — довольно противный тип, он требует, чтобы на всех находках были подписи и печати, — сказала она устало. На полу вокруг кровати были разложены осколки сосудов, обломки мрамора и бог знает что еще.

— Шефы для того и существуют, чтобы портить настроение, — сказал Войтех, пытаясь пробраться через эту выставку. — Я не знал, что у тебя здесь настоящий склад находок. Не боишься ночью споткнуться?

— Я уже давно ничего не боюсь, — вздохнула она тихо и освободила ему место возле себя.

— Что-нибудь изменится оттого, что мозаики пунические, а не римские?

Она пожала плечами:

— В сущности ничего. С точки зрения трилобитов или фосфатных удобрений все это вообще не имеет значения. Суета сует. Но если они пунические, то это исключительное открытие, а если римские — их просто причислят к уже известным древнеримским мозаикам, если они, разумеется, имеют какую-то художественную ценность.

— Выходит, я заявился не ко времени, — сказал он деловито. — И теперь окончательно испортил тебе настроение.

— Нет, что ты! — сказала она с улыбкой и нежно поцеловала его в щеку. — Я на самом деле рада, что ты здесь. Просто немного задумалась. Человек не может так просто отбросить собственные мысли и сомнения. На это требуется некоторое время, прости. — Она медленно допила рюмку и поставила ее на пол. — Ты тоже не выглядишь счастливейшим человеком на свете.

Он обнял ее за плечи и молчал. Чувствовал ее аромат, теплое прикосновение кожи и тяжесть склонившегося к нему тела. Два усталых стареющих человека. Никаких сильных страстей, скорее только терпение и снисходительность. Он подумал, что жизнь медленно, но верно теряет свой особый пленительный вкус и аромат. Через минуту они обнимутся на образцовой кровати, чистота которой не выносит пыли и песка пустыни, и будут счастливы тем, что не остались одиноки, что могут держаться друг за друга, заглянуть в глубины души. И на минуту отступят тревоги одиночества и стихнет стук копыт отставшей погони.

Он крепко сжал ее в объятиях.

— Лучше погаси, — прошептала она. Он потянулся к выключателю, услышал, как она снимает халат. Только потом, во тьме египетской, свободные от собственного «я», невидящие и невидимые, ощупью устремились они навстречу мечте, стремлению, желанию. Двое слепых в дремучем лесу…

Он резко дернулся — будто кто-то разбудил его — и посмотрел на светящийся циферблат. Боже мой, половина первого! Он сел, рядом неспокойно пошевелилась Генрика. Осторожно выскользнул из постели. Уже не было тьмы египетской. На улице сиял месяц. Он на ощупь пробирался через тысячелетия, разложенные на полу. Торопливо оделся в ванной, вода его освежила, он бесшумно выбрался из бунгало.

Мотор взревел на всю базу. Глубокие тени и слепая ночь. С погашенными фарами он проехал коридором пальм и только на дороге включил свет.

Генрика!

Он еще чувствовал прикосновение ее губ, крепкие изгибы бедер. Все, что было скрыто тьмой и сквозь тьму рвалось ему навстречу. Он глубоко вздохнул, почувствовав, что сердце дает перебои. Как тогда, когда над ухом гремел автомат. Страх и высшее благо вызывают одинаковую реакцию.

Он включил дальний свет. Проезжая по окраинам оазиса, через пальмовые рощи, пытался прийти в себя. Сбросить обаяние Генрики, которое преследовало его всюду. Пустынный Эрг дохнул неприятным холодом и вернул его к суровой действительности. Взгляд его устремился к звездам. Светящаяся дорога, космическая магистраль. Как незначительная и несущественная человеческая судьба, исчезнут и народы, и вся цивилизация. Человек не может постигнуть этого. Жалкое животное, довольное своим ограниченным мозгом.

Вдалеке, на границе света и тени, вспыхнул красный огонек. Он нажал на тормоз и вернулся из своих небесных странствий.

— Кажется, мы теперь знаем, почему доктор Тиссо был похищен, — сказал инспектор Суриц, когда они уселись в его машине и обменялись рукопожатием.

— Капитана Боукелики с вами нет?

— Нет, он охраняет со своими людьми эту дорогу. Я знаю о вас с момента, когда вы выехали из Кебили. Из Бир-Резене сегодня вечером, кроме вас, никто не выезжал. Ситуация намного серьезнее, чем мы предполагали. Мы должны быть абсолютно уверены, что за вами не следят и не следят за мной. Один неосторожный шаг, и нас обоих… — Он провел пальцем по горлу. — Причина похищения чрезвычайно проста, реальна, но притом удивительна. Удивляться надо, скорее, тому, что никто не дошел до этого еще много лет назад. Хотя… если посмотреть на мир без розовых очков, сейчас самое подходящее время для осуществления самых фантастических планов. Главный толчок дала ваша экспедиция или, если хотите, решение тунисского правительства провести в этом районе широкую геологическую разведку.

— Не понимаю, — пожал плечами Винтер.

— Сейчас поймете. Но прежде всего я должен познакомить вас с прошлым. Прошлое здесь играет главную роль. Ящиков или бочек, которые вы должны разыскать, не несколько десятков, а точно девяносто восемь. Их количество, а также частичное описание содержимого — известно. Речь идет о ящиках, заполненных золотыми монетами, и двух бочках с драгоценностями, награбленными гитлеровцами во время войны. Другими словами, в районе, которым так интересуются похитители, зарыта армейская казна Африканского экспедиционного корпуса Роммеля!

Этот клад, сегодняшнюю стоимость которого никто не может определить, имел точное предназначение. Однако после битвы у Эль-Аламейна у Роммеля уже не оставалось сил для осуществления намеченных целей. Золото должно было быть использовано для подкупа арабских шейхов в момент, когда Африканский корпус продвинется на Ближний Восток и захватит Аравийский полуостров.

В марте 1943 года главная ставка Роммеля находилась в тунисском Хаммамете. Африканский фронт был прорван, на востоке Европы грозила катастрофа. Учитывая развитие военной ситуации, Роммелю дали приказ о возвращении в Германию. Однако в то время свободной была только одна дорога. Дорога по воздуху. Путь через Средиземное море в Италию был блокирован авиацией и флотом противника. Последний совет личного штаба Роммеля как раз и касался этих сокровищ, и с тех пор сокровища исчезли, и были попытки доказать, что их вообще не существовало.

«Интерполу» удалось установить, что по крайней мере один из членов личного штаба Роммеля еще жив, а другой в начале этого года был убит при невыясненных обстоятельствах. Кроме того, известен некто Генрих Сутер, по некоторым сведениям кинооператор Роммеля, который несколько лет назад дал информацию одному американскому журналу. Сутер — это, конечно, фальшивая фамилия. Он утверждал, что 8 марта 1943 года сам принимал участие в секретном совете в Хаммамете, на котором было решено, как и где будет спрятан клад, и одновременно разработано несколько ложных версий. После окончания войны официально принята как раз одна из ложных версий: будто бы Роммель пытался перевезти клад обратно в Германию и использовал для этого два миноносца, которые были, однако, потоплены британской авиацией. Стоимость груза в то время приблизительно определялась в сто миллионов довоенных долларов.

Однако Сутер утверждал, что это была военная хитрость, что на миноносцах плыли ящики со старым железом. И что Роммель заставил их спрятать клад в пустыне неподалеку от оазиса Доуз. Руководить операцией был уполномочен полковник Нидерманн, который с караваном из двадцати грузовых автомобилей выехал из Хаммамета в Доуз в ночь на 9 марта, а в Доузе закупил у местных жителей несколько десятков верблюдов, нагрузил караван и отправился в пустыню.

Через два дня караван вернулся. Солдаты сели в ожидавшие их машины и уехали. Как рассказывают здешние жители, недалеко от Доуза они попали в западню, устроенную англичанами, и в бою, длившемся несколько часов, все сопровождавшие груз погибли.

В Доузе живут люди, которые все эти события действительно помнят. Немцам было продано пятьдесят верблюдов, и солдаты на них погрузили ящики. Что было в ящиках, никто не имел понятия. Говорят, это была самая выгодная сделка, какую они когда-либо совершали…

Суриц в темноте улыбнулся и легонько сжал руку Винтера:

— Вот этот клад вы теперь ищете, мсье доктор. Мы пока пытаемся установить, для кого, — вернее, пытаемся это разгадать. Работа над этим идет на полных оборотах. В Германии существует несколько организаций, из рядов которых могли бы возникнуть наследники Роммеля. Нам удалось установить, что Юсуф Захра, владелец отеля, — выходец из Доуза. Родился там, а в 1943 году ему было четырнадцать лет. Как вы думаете, вспомнил он когда-нибудь о караване полковника Нидерманна?

— Ну, этого я не знаю.

— Конечно — а что думаете?

— Вероятно, да.

— И я так считаю. Возможно, он вспомнил о нем, когда работал в Германии. Он там прожил целых шесть лет. Чтобы найти клад, требуются соответствующие знания, техническое оборудование и достаточно сильное желание. А кроме того, нужно было какое-то прикрытие — им и стала ваша экспедиция. Ваши поиски ни у кого подозрений не возбуждают. Доктор Тиссо, как вы и полагали, стал рычагом, чтобы воздействовать на вас, побуждать к активности. Поиск не должен затянуться, потому что нельзя долгое время скрывать отсутствие доктора Тиссо. Следовательно, дело не в недостатке терпения — у них просто нет возможности ждать долго. Тиссо со дня на день начнет разыскивать семья, да и вы не сумеете до бесконечности изображать внеплановую разведку. Все это похитители хорошо сознают, поэтому и оказывают на вас такое давление.

— Вам не известно хотя бы приблизительно направление движения каравана?

— Нет, только то, что вернулся он через два дня. Это означает день похода до тайника и день обратно. Но может быть, только полдня пути, потому что нужно было время на оборудование тайника. Кроме того, груз мог быть разделен на несколько частей. И наконец, мы можем столкнуться с очередным отвлекающим маневром. Те, кто грузил ящики на миноносцы, верили, что в них — золото. Разве не могло то же самое быть и с караваном? Или вы полагаете, что найдете этот клад?

— До конца недели? — засмеялся Винтер. — Конечно, нет!

— Но мы должны считаться с тем, что жизнь Тиссо и ваша находятся под угрозой. Похитители переоценивают ваши технические возможности. Вероятно, в последнюю секунду они продлят срок, но мы не можем на это рассчитывать. Мы не знаем, какие у них планы на случай неудачи. Я знаю только, что они ни в коем случае не оставят живых свидетелей. — Суриц в темноте закурил сигарету. — Поэтому мы должны принять необходимые меры, — добавил он через минуту, выдохнув облачко дыма. — Вы наше единственное связующее звено с похитителями, только вы можете привести нас к ним. С этой минуты будете носить при себе вот это, — он сунул руку в карман и подал Винтеру обыкновенную финиковую косточку. — Такая мелочь, а с ней вас запеленгуют в любом месте. Однако ее у вас не должны найти ни в коем случае. Если дело дойдет до контакта, выбросьте ее в машине, в которой вас повезут, или перед домом, в который войдете. Люди, что проворачивают такие дела, профессионалы, а не искатели приключений. Помните об этом и постоянно носите с собой горсть фиников. Сигнализация этой штучки уловима обычным приемником, так что они могут ее у вас обнаружить. Однако это единственный способ проследить, куда они вас повезут. В окрестностях Габеса размещены три пеленгатора, которые могут в любой момент определить ваше местонахождение. Мы поддерживаем с ними постоянную связь. Теперь я вам покажу, как эта штучка приводится в действие. — Он включил верхний свет и легко сдавил оба конца. — Сейчас в Габесе нас начали пеленговать, но мы не будем задавать им лишнюю работу, — сказал он с улыбкой. — Повторным нажатием прибор выключается. Когда покинете Бир-Резене для встречи с похитителями, сожмите косточку, с этой минуты вы будете под контролем. Только не думайте, что мы будем ехать за вами на машине, это просто невозможно. — Он опять погасил верхний свет. — Вам все ясно? Больше мы пока ничего сделать не можем.

— Да, это мне ясно, — вздохнул Винтер. — В конце недели я должен посетить адвоката Териаки. Не знаю, вызов это от похитителей или просто деловые переговоры. Возможно, Териаки действительно представляет интересы фирмы «Мицуи».

— Это мы установим, Териаки находится под постоянным наблюдением. Мы не думаем, что его снова используют террористы. Таких людей используют один, самое большее — два раза. В любом случае постарайтесь выиграть время, время нам нужнее всего — мы ведь чудеса творить не умеем.

— А американцы не интересуются кладом Роммеля? — спросил Винтер.

Суриц пожал плечами:

— Репортер, которому Сутер несколько лет назад продал информацию, хотел, кажется, организовать экспедицию, но покуда до этого не дошло.

— Юсуф Захра очень интересуется американцами, которые якобы должны проводить здесь разведку. Пожалуй, это его всерьез беспокоит.

— А они должны вести здесь разведку?

— Мне об этом ничего не известно. Однако я ему обещал сообщить, если узнаю что-нибудь.

— Гмм… Это интересно. Неужели похитители опасаются конкуренции? Вы все еще продолжаете аэрофотосъемки?

— Конечно, но это безнадежно. Песок, песок, один песок. Я еще должен просмотреть сегодняшние снимки.

— Что ж, не буду вас задерживать, спокойной ночи.

Они пожали друг другу руки. Войтех выскользнул из нагретой дыханием кабины в непроглядную ночь, его затрясло от холода. Он отвернул рукава рубашки, застегнул воротник. На заднем сиденье валялся старый, с вытянутым воротом, свитер. Он надел его и завел мотор.

Армейская казна Роммеля!

«Лендровер» послушно устремился в ночь.

Когда-то, сорок лет назад… Колонна грузовиков в далеком оазисе… Девяносто восемь ящиков и две бочки золота. На каждого верблюда по два ящика плюс наездник. Сколько же мог весить один ящик? Он напряженно раздумывал. Холод проникал сквозь свитер. Время от времени его начинало трясти — то ли от холода, то ли от возбуждения. Может, началась золотая лихорадка. Он улыбнулся в темноте. Только переутомление и нервное напряжение. Его интересовали другие клады. Термометр за ночь упал не менее чем на двадцать градусов.

Вся эта романтическая история с караваном полковника Нидерманна, однако, не до конца продумана. Логическое мышление опытного геолога сразу отметило трещины. Геолог не смеет допустить ошибку даже на глубине пять тысяч метров. Все должно точно подходить друг к другу.

Что, например, стало с теми пятьюдесятью верблюдами, когда караван через два дня возвратился в оазис? Если бы солдаты вернули их местным жителям, то не было бы разговора о выгодной продаже, а говорилось бы о сдаче внаем. Если бы их перестреляли, то об этом жители бы помнили до сегодняшнего дня. Пятьдесят верблюдов просто исчезли из человеческой памяти. Куда?

Может быть, часть экспедиции со всеми верблюдами продолжала двигаться дальше, а часть — водители грузовых машин — вернулась в оазис и на этих машинах уехала? И то, что все они погибли, свидетельствует, что их было совсем немного. А потом, десятки лет спустя, начали всплывать участники экспедиции, которые тогда не погибли. Уж не те ли это, кто продолжал двигаться дальше с караваном верблюдов?

Генрих Сутер продал информацию американскому журналу и исчез, другой свидетель был убит — возможно, потому, что отказался дать информацию. Третий живет неизвестно где. Похитители доктора Тиссо знают немногим больше, чем «Интерполу» удалось установить за две недели. Значит, их информатор сам не присутствовал при заключительной фазе. Еще одна из загадок второй мировой войны.

В три часа утра он, с выключенными фарами, подъехал к палатке. Было еще темно, но далеко на востоке уже затрепетал первый признак рассвета. Призрачное лицо ночи просветлело. В лагере арабских рабочих топили печь. Он видел столб подымающегося дыма, временами озаряемый снопом искр. Прежде чем прозвучит утренняя молитва, будет выпечен свежий хлеб.

Он вошел в палатку, стащил через голову запыленный свитер и рухнул на походную койку.

«Терпеть не могу песок в постели», — услышал он язвительный голос Генрики. Он вздохнул, встал, разделся и забрался под колючее верблюжье одеяло.

Глава IX

Документация выглядела внушительно. Два пакета аэрофотоснимков и топографическая карта с нанесенными геофизическими знаками. Собственно, это была рабочая копия карты, позволяющая ориентироваться в снимках. Франко Борзари, картограф и геодезист, поработал с обычной сноровкой, а геофизик Дутарте только рукой махнул на результаты измерений:

— Никаких аномалий, лишняя работа, — не знаю, что они хотят найти в такой спешке!

Собственно, любая разведка ведется так или примерно так. Геодезист составляет карту, используя при этом результаты аэрофотосъемки, геофизик — наносит результаты своих измерений, а геолог на основании всех этих данных должен определить, есть ли в данном районе то, что он ищет.

Доктор Винтер сидел, закрыв глаза, сдавив виски ладонями, над всей этой поспешно составленной документацией и ничего не мог из нее выжать. Ничего, что могло бы заинтересовать террористов. Либо самоуверенное заявление геофизиков, что любой предмет, отличающийся от окружающей среды, может быть уловлен их приборами, если известна его величина и глубина залегания, — либо это заявление было далеко от истины, либо в данном районе никаких посторонних предметов не было.

Теперь он прикидывал, какое из этих «либо» вернее приведет к гибели Тиссо. Он думал об этом холодно и спокойно, будто на этих же самых весах не была взвешена и его собственная жизнь. Что он не сделал из того, что должен был сделать? Допустил ли он какую-нибудь ошибку как специалист? Нет — или клада Роммеля здесь вообще не было, или он спрятан глубже, чем могут зарегистрировать его приборы. Однако как убедить в этом людей, обезумевших в погоне за фата-морга- ной? Он с отвращением отпихнул карту. С террористами нельзя вести переговоры, с ними надо вести борьбу. Но как защититься от тени, как избавиться от миража, как отличить иллюзию от реальности? С кем он борется — ив силах ли он бороться? Или остается покорно упаковать две пачки фотографий, добавить к ним карту и терпеливо ждать вызова? День, два, неделю — столько, сколько им заблагорассудится…

Он встал, открыл холодильник, вынул бутылку коньяку и наполнил рюмку. Да, это все, что он может сделать. Аллах хотел этого.

Он выпил и посмотрел на часы. Четыре — надо бы выезжать, чтобы не спеша, засветло доехать до Габеса. Завтра он вызовет Териаки, как этого хотел господин Такахаси, а там будет видно. Положить карту на пакеты с фотографиями, завернуть все это в старую, полученную на прошлой неделе, газету «Ал-Талия»… Он допил коньяк. Им не нужны пакеты со снимками, им нужны девяносто восемь ящиков с золотыми монетами и две бочки с драгоценностями. Он не выполнил задание. Тиссо не увидит на этой карте больше, чем увидел он сам. Только сумасшедший фантазер может рассчитывать на справедливость и человечность в этом подлом мире. Мир не справедлив и не человечен, он безжалостен. Мир, населенный террористами и диктаторами, теми, кто с бешеной энергией стремится воплотить кошмарные видения апокалипсиса, и теми, кто с таким же бешенством навязывает миру свое представление о всеобщем счастье. Спасителями и пророками, а также учеными, хладнокровно исследующими проблемы проституции среди тринадцатилетних девушек.

Скотство!

И он тоже часть этого скотского мира. Тоже увяз в его трясине.

Возможно, в «Магрибе» он увидит Генрику — она ведь собиралась изучать фрески в Утице. Утренний самолет в Тунис вылетает в половине шестого. На пути в свой исчезнувший мир она должна переночевать в отеле. Что она хочет найти? Свой собственный след в прошлом? Что за сила гонит ее из холодной далекой страны сюда? Копать, открывать, погружаться в прошлое и жертвовать всем, что имеет.

Он с отвращением взял пачку с документацией, завернутую в бумажное эхо прошлой недели, и вышел из палатки в солнечное пекло. Раскаленный ветер, гнавший пыль и песок из глубин Великого Эрга, обжег его, как пламя автогена. Дыхание перехватило, глаза ослепли. Он наугад двинулся к стоянке. Передвижная буровая установка рядом с вертолетом, вездеходы «мерседес» и джипы геологов. Все раскалено и покрыто песком. На каждом капоте можно приготовить яичницу. Он вспомнил кинохронику военных лет. Смеющиеся полуголые парни в форме африканского корпуса жарили яйца на броне своих танков перед тем, как были изжарены сами.

Он бросил документацию на заднее сиденье «лендровера», влез за руль и вставил ключ зажигания. Его внимание привлек белый конверт на правом сиденье. Хотя сиденье было покрыто толстым слоем пыли, конверт был девственно чист, будто его подложили сюда минуту назад. Он надел солнечные очки и только после этого вскрыл конверт.

«Заведите мотор!

Поезжайте к оазису Эль-Хамма! В месте, где дорогу перерезает нефтепровод, получите дальнейшие инструкции. С этой минуты вы не должны ни с кем разговаривать, вы — под наблюдением!»

Минуту он неподвижно смотрел на ослепительно белую бумагу и красивый шрифт пишущей машинки. Чувствовал, как на лбу и на спине у него проступает пот. Значит, это правда: у них есть свой человек на базе! Им овладело непреодолимое желание оглянуться по сторонам. Посмотреть, откуда за ним наблюдают чужие глаза. Но он только судорожно стиснул зубы, вложил бумагу в конверт и засунул в карман. Потом повернул ключ зажигания и выехал на пустынную дорогу к Эль-Хамму.

Оазис лежал на главной дороге, соединяющей Кебили с Табесом. Нефтепровод пересекал путь в пяти километрах за оазисом. Дорога была главной нитью, соединяющей геологическую разведку с миром. Винтер ездил по ней тысячу раз. Как же долго готовили они план похищения, подумал он, если сумели ввести своего человека прямо в состав экспедиции. Или им удалось кого-то подкупить или запугать и принудить к сотрудничеству уже здесь, на месте?

Тут только вспомнил он о подарке инспектора Сурица. На ощупь отыскал в кармане рубашки забытую финиковую косточку. Он не стал ее вынимать, вслепую сдавил оба конца. Увидел мысленно, как оживились скучающие радиооператоры, насторожились антенны, как его начали пеленговать. Судя по письму, ему предстоит только получить дополнительные инструкции. Обычный вызов с указанием места и времени. При том, что они должны знать о его поездке в Габес на встречу с адвокатом японской фирмы.

Он уже готов был допустить, что они знают о нем абсолютно все, и испытывал панический ужас. О его сегодняшней поездке в лагере знали только европейские коллеги, никто из тунисских рабочих не имел о ней представления. Значит, никто не следил за ним в бинокль оттуда. Кто-то из его сотрудников, кто-то из тех, с кем он ежедневно садится за обеденный стол. И этот «кто-то» имел возможность передавать данные о его передвижении при помощи лагерного передатчика. Надо обратить на это внимание Боукелики, передатчик следует держать под наблюдением.

Неприветливая, растрескавшаяся гряда Джебел Тебаго приближалась. Камень и побуревшая выжженная земля. Здесь, от Габеса к Тозеуру, проходила линия большого сброса. Но сегодня он смотрел на все не глазами геолога. В лучах заходящего солнца он видел только пустынный причудливый пейзаж. Южные склоны были уже в тени, но за ними до сих пор пылало ослепительное солнце. Хребты едва ли пятисотметровой высоты здесь, в пустыне, казались настоящими горами. Они были расчленены поперечными долинами, которые еще больше усиливали впечатление дикости и заброшенности. Через долины можно было проехать на западную сторону возвышенности и продолжать путь до главной дороги, соединяющей Габес с Кебили. Однако это была окольная дорога, поэтому все машины, направлявшиеся в Бир-Резене, ехали прямо через Эрг.

Ему пришло в голову, что конвой с армейской казной должен был от Хаммамета, где находилась главная ставка Роммеля, одолеть не менее пятисот километров, чтобы добраться до Доуза. Это расстояние вызывало недоверие. Двадцать грузовых машин, передвигающихся вдоль побережья, были заметны с воздуха, а авиационная разведка англичан здесь, конечно, не дремала.

Полковник Нидерманн, положим, мог вести конвой через внутренние районы страны, где легче укрыться от внимания авиации. Однако та дорога намного труднее и местами просто непроходима для грузовиков. На этот путь у него бы ушло вдвое больше времени. Или Роммель как раз и хотел, чтобы колонну машин, направленную в пустыню, обнаружила авиация? Его очередной отвлекающий маневр?

С минуту Винтер изучал и развивал эту мысль. Потом сознался, что допускает ошибку, стараясь во что бы то ни стало доказать недостоверность существования тайника. Он должен действовать без предубеждения. Вероятность того, что клад спрятан в пустыне, равна той, что его там никогда не было. И уж не ему доказывать похитителям, что они гонятся за миражом. Инспектору Сурицу требуется время, как можно больше времени, чтобы спасти Тиссо. Винтер должен добиться продления срока. Нормальная логика для этих людей утратила силу. У них другой разум и другая логика.

Он нажал на тормоз.

Из-за обглоданных эрозией скал выехал помятый запыленный джип и перегородил дорогу. «Геологическая разведка ООН. База Бир-Резене», — прочел он на дверце обозначение владельца. Облако пыли на мгновение накрыло обе машины. Кто же это сюда забрел? Может быть, работники с шахты? Устроили себе отпуск и теперь возвращаются из Габеса или какого-нибудь оазиса? Но ведь этого никто не разрешал.

Из джипа вышло двое мужчин.

— Сохраняйте спокойствие, доктор!

В руках автоматы, на лицах — маски.

— Решили выехать вам навстречу. Не ждали нас?

— Да, конечно… — выдохнул он устало и снял солнечные очки. Значит, все было напрасно. Все эти меры предосторожности с пеленгаторами и миниатюрным передатчиком. Они ждали его там, где он не предполагал. Говорят одно, а делают другое. Ни в чем не надеются на случай, чтобы уверенно замести следы.

— Здесь — результаты разведки, которую я провел, передайте их доктору Тиссо. — Он повернулся и взял с заднего сиденья пакет из газетной бумаги. — Выводы он должен сделать сам.

Две пары глаз сквозь прорези в масках неподвижно смотрели на него. Не подает ли он им бомбу или заряд замедленного действия? Рука с документацией повисла в воздухе.

— Нас интересует прежде всего результат! Уж не думаете ли вы увильнуть? Мы бы вам этого не советовали!

— Здесь все данные — снимки и результаты замеров на магнитометре. Только доктор Тиссо может определить наличие аномалии в формах барханов. У него большой опыт работы в пустыне. У меня нет такого опыта, я просто геолог. Геофизические приборы не дали однозначного ответа. Если хотите иметь результаты, вы не должны торопиться, а доктор Тиссо должен тщательно изучить эти материалы.

Пакет исчез из его руки. Не говоря ни слова, они повернулись и направились к джипу. Машина тронулась, и прежде, чем она исчезла среди скал, он заметил, что оба снимают маски. Это были европейцы, и в машине геологической разведки они чувствовали себя в полной безопасности.

Встреча не продлилась и пяти минут.

Он с отвращением пошарил в кармане и сжал концы финиковой косточки. Теперь это не имело смысла. Похитители не так просты, чтобы вывести на свой настоящий тайник.

Он снова надел солнцезащитные очки и завел мотор. «Лендровер» покатил по каменистому Эргу на север. Теперь, собственно, поездка в Габес была лишней. Они не использовали доктора Териаки, они никогда дважды не пользуются одним и тем же способом. Следовательно, представитель фирмы «Мицуи» действительно предлагал ему выгодное сотрудничество. Но теперь это его интересовало меньше всего.

Когда он, наконец, выехал на асфальтированную дорогу к оазису Эль-Хамма, то заметил над пальмовыми рощами вертолет. Он направлялся прямо к Джебел Тебаго. Он пожал плечами: если полетели искать его труп, то у них мало времени, через минуту будет темно.

В отеле он прежде всего заказал «Gold Cock», потом пытался дозвониться до Териаки, но там никто не брал трубку. Для разнообразия он набрал номер доктора Тарчинской, но и там ему не повезло. Видимо, она до сих пор не приехала, и неизвестно, приедет ли вообще. Однако он решил обождать с ужином, а пока пойти поплавать. Единственное, на что он сейчас способен. Сбросить груз физической усталости и отвлечься. Но это ему не удалось. Он не мог избавиться от гнета сомнений. Догадается ли доктор Тиссо о необходимости затягивать время? Как он может понять намерения людей, о которых даже не знает? Наоборот, пожалуй, постарается побыстрее просмотреть снимки, а потом с ним случится нервный припадок, потому что результат будет негативным.

Он разделся и с облегчением погрузился в освежающую волну. Ночь обняла его теплой рукой и успокоила море. Минуту он плавал туда-сюда, но потом перевернулся на спину и предоставил стихии уносить себя прочь от берега. Скольжение…

Но ни от чего нельзя ускользнуть!

Над головой были огромные звезды — и лицо Тиссо. Оно встало перед глазами неожиданно, как отражение в зеркале. Как тогда, когда он вез его на аэродром. Оно излучало ужас и бессилие. Раздавленный человек. Он ведь и не знает, что делается для его спасения. Надеется только на него, Винтера. Холод пронизал его до костей: человек возлагает на него все надежды, а он… Винтер повернулся и, энергично отталкиваясь руками, поплыл обратно к ярко освещенному отелю на побережье. Он не имеет права уходить от ответственности, он должен что-то делать! Боже мой, что же еще он может предпринять.

— Да, кое-что еще можно предпринять, — задумчиво сказал инспектор Суриц; в то время, как Войтех одевался, он сидел на песке, уперев подбородок в колени, и смотрел в темное море. — Мы опасались за вас, — продолжал он медленно, — когда с половины пути до Габеса перестала отзываться ваша косточка. Но потом мне позвонил Махмуд Хахед, что вы уже в отеле, — таким образом я и оказался здесь, чтобы сторожить вашу одежду. Напрасно вы заплываете так далеко от берега, здесь водятся акулы… Вероятно, вы разочарованы, что тем парням удалось исчезнуть. А ведь я с самого начала пытаюсь вам внушить мысль, что успех приходит редко и очень нескоро. В любом случае носите эту игрушку с собой, вам это ничего не стоит. Теперь они не станут подкарауливать вас в пустыне, они никогда не повторяются.

Он встал и лениво потянулся:

— Может, пройдемся?

— Вы хотите сказать, что Тиссо уже списан со счетов?

— Ничего такого я сказать не хочу.

— Но вы не верите в его спасение.

Суриц молчал. Они бесшумно ступали по твердому, сглаженному волнами песку, направляясь к мысу на другой стороне залива.

— А вы верите? — ответил инспектор вопросом на вопрос.

— Разве нельзя предпринять какие-то более действенные меры?

— Так мы и предпринимаем самые действенные меры, но, к сожалению, недостаточно быстро. Они все еще на два шага опережают нас, и обогнать их можно только на долгом пути. Теперь нам бы пригодились, например, фотографии той танцовщицы из отеля господина Захры. То, что в полицейской практике самая банальная вещь, в здешних условиях не так-то просто. Ее тело может сфотографировать любой турист, но только тело. Лицо у нее постоянно закрыто, и в странах ислама нет такой силы, которая бы заставила женщину открыть его неверным. Вы видели ее лицо?

— Да, видел. Когда мне ее представил Захра, на ней не было чадры, одета она была по-европейски.

— Гм… тогда взгляните на этот снимок. — Он остановился и вынул из одного кармана конверт, а из другого — фонарик. — Это не она?

Винтер посмотрел на лицо полной молодой женщины — или, скорее, девушки — с длинными волосами и в строгих очках.

— Это Герта Вегерт, член фашистской организации «Товарищи по оружию», опытная террористка. Точнее, член ударной группы. Если нам удастся доказать, что это одно и то же лицо, многое станет яснее. Мы знали бы точно, кто эти нетерпеливые наследники Африканского корпуса и, быть может, где их искать.

Винтер решительно покачал головой:

— Это не Сайда, совершенно ничего общего.

— Не спешите с заключением, доктор. Этой фотографии… — Он погасил фонарик, и они пошли дальше к мысу под высоким темным небом. Здесь дул свежий ветер, и волны напористо набегали на берег. — Этой фотографии примерно шесть лет. Она относится к тому периоду, когда Герта Вегерт застрелила депутата Келлера. Запросто, без всякой подготовки, выстрелила через живую изгородь в саду его виллы. Дело в том, что Келлер отказался уплатить взнос в размере ста тысяч марок в фонд ее организации. Сколько человек согласилось уплатить этот взнос, теперь уже не установишь. Во всяком случае, от недостатка денег «Товарищи по оружию» не страдали. Преступницу удалось установить легко: она была хорошо известна в окружении Келлера. Но ее не поймали. Она просто испарилась. То, что эта женщина исполняет танец живота в Тунисе и лицом не похожа на девушку с фотографии, ничего не доказывает. Нам нужен современный снимок этой Сайды, чтобы сравнить форму черепа, надбровных дуг, зубов… и бог знает чего еще — я не специалист. Я могу только предполагать, что она здесь, если это дело организует группа «Товарищи по оружию». Дело еще в том, что, по данным федеральной полиции, Захра, когда он жил в ФРГ, был близок с некоторыми членами этой организации. Вскоре после убийства Келлера он выехал на родину и начал строить свой отель.

Инспектор глубоко вздохнул и закурил сигарету.

— Мы не можем исключить, что подготовка поисков клада Роммеля началась уже тогда. Сфотографировать танцовщицу — это все, что вы могли бы предпринять. Документацию вы им передали, а то, что контакт прошел не под нашим контролем, — это несчастливое стечение обстоятельств. Армейский вертолет не обнаружил никакой машины в окрестностях места встречи. Но не ищите тут чего-то сверхъестественного. Просто они где-то укрылись и продолжили движение, когда стемнело. Та женщина, — он кивнул куда-то в темноту, — может означать ключ к тайне, а может — пустую трату времени. Не знаю, никто этого не знает. Если вы решитесь на это, то получите соответствующее снаряжение, однако должен обратить ваше внимание, что речь идет не о снимке на добрую память. Она ни о чем не должна подозревать. Если это Вегерт, она запросто вас пристрелит.

— Думаю, — неопределенно сказал Винтер, — что нам пора возвращаться, я еще не ужинал и хотел бы позвонить Териаки.

— Конечно, конечно… Следующий контакт может произойти в любой день, соглашайтесь на все, что угодно, если будет надежда на спасение Тиссо. Обещайте им, что перевернете всю Сахару, выкопаете столько шурфов, сколько потребуется…

— Сам?

Инспектор улыбнулся:

— Этого я не знаю, это должны определить они, у них ведь есть какой-то план.

— И как увезти сто ящиков?

— Да, об этом тоже стоит подумать. Дело ведь не в том только, как их найти, но и как переправить. На верблюдов они рассчитывать не могут, на грузовики тоже, следовательно — что?

— Вертолет?

— Это единственная реальная возможность. Но у нас он тоже имеется.

— Сто ящиков в него не погрузишь.

— Конечно, нет. Ему придется слетать несколько раз. Куда-нибудь, где можно безопасно приземлиться и выгрузить ящики. Чем больше полетов, тем больше опасность, а опасность должна быть сведена к минимуму. Где может быть минимальная опасность при выгрузке таких сокровищ? — спросил он, и в голосе его послышалось некое подобие улыбки.

— В пустыне, конечно, — вздохнул Винтер.

— Да, а кроме пустыни? Возможно, на море, — сказал он и снова улыбнулся в темноте. — Я бы на сушу не садился, море имеет много преимуществ. Доброй ночи, доктор, я еще пройдусь, — сказал инспектор Суриц, когда они подошли к пляжу возле отеля, и скрылся в темноте.

Войтех подумал, что до сих пор толком и не видел его лица. Они никогда не встречались днем. Одинокий охотник на людей. Но бог его знает, кто тут охотник, а кто дичь.

Когда он вошел в столовую, Махмуд Хахед, в красном смокинге и с усиками профессионального соблазнителя, заигрывал с Генрикой. Он накрывал на стол к ужину, улыбался, кланялся и, видимо, даже острил, потому что доктор Тарчинска непринужденно смеялась и кокетливо посматривала на него сквозь очки. Однако едва она заметила в проходе Винтера, улыбка ее исчезла, и лицо Хахеда приобрело строгое чопорное выражение.

— Господин будет ужинать? — спросил он и отступил на два шага. Винтер только кивнул. — То же самое, что и дама?

— То же самое, что дама.

Официант поклонился и быстро исчез.

— Ты даже не посмотришь, что я заказала? — спросила Генрика, протягивая ему руку. — Я приехала минуту назад. Думала, что тебя еще здесь нет.

— Этот ловелас, конечно, рекомендовал тебе лучшее, что у них имеется, — сказал он весело, но ему не удалось скрыть нотки досады в голосе.

Она сняла очки и отложила в сторону.

— Я его пыталась убедить, чтобы он принес бутылочку вина. Он согласился, только просил рюмку закрыть салфеткой, чтобы аллах не видел, что я пью. Аллах, говорят, дает себя обмануть, если вино наливают под столом и бутылки не видно. Так что она у меня здесь… — Генрика незаметно приподняла скатерть.—

Могу тебе налить — или ты прежде хочешь поссориться? — спросила она ядовито.

— Прежде всего — ссориться! Что тебе обещал тот ловелас? Место второй жены в его гареме?

— Кое-что получше. Место в своей машине, чтобы довезти меня до агентства, откуда идут автобусы в аэропорт.

— Это мог бы сделать и я.

— Конечно, но не будешь же ты из-за этого вставать в четыре утра. Самолет вылетает в пять, и около семи я буду в Тунисе. До Утицы возьму такси, это примерно пятьдесят километров.

— Как долго ты там задержишься?

— Не знаю. Возможно, два-три дня. У меня будет масса работы. На обратном пути хочу еще заехать в управление археологической разведки Карфагена. Тут нужна консультация многих специалистов. — Она замолчала и мгновение смотрела на него изучающим взглядом. — Но ты не слушаешь… Случилось что-нибудь?

— Нет, ничего не случилось, — сказал он торопливо. — Думаю о том, что у нас постоянно нет времени. Целыми днями как белки в колесе: самолеты, машины, все серьезно, все неотложно и важно. Важнее, чем мы оба, чем собственная жизнь и ее исход? — спросил он со вздохом. — Чего ты достигла до сих пор? Чего я достиг? Не можем ни спокойно поужинать, ни как следует выспаться и, наконец, боимся один другого.

— Боимся? — удивилась она.

— Да, боимся, как бы не потревожить друг друга, не встать друг у друга на пути, чтобы не сделаться для другого тормозом…

— А в конце всего нас ждет смерть, — сказала Генрика с чуть заметной улыбкой.

— Именно так!

— Но я знаю это давно. Как же случилось, что ты только сегодня обратил внимание на нашу суету?

Он только рукой махнул.

— Не думаю, чтобы мне хотелось снова выйти замуж, и не верю, что ты хочешь жениться, — сказала она резко. — Ты прекрасно понимаешь это, так чего же ты боишься?

— Вот это-то аморально и ненормально! Каждый думает исключительно о себе. Мы всем уже пожертвовали, только неизвестно, ради чего. Чем старше становлюсь, тем меньше понимаю, что уж такого замечательного в профессиях вроде наших с тобой…

— В таких условиях депрессия — обычное явление, — сказала она спокойно. — Кто ей временами не поддавался — тот просто ненормальный. Думаю, что тебе лучше все бросить и ехать домой. Но сегодня вечером самолет в Европу не летит и корабль не отплывает, так что успокойся и выпей вина.

Он молчал. Ничего он не мог ей объяснить. Разговор с Сурицем только растревожил, усилил беспокойство. Его не могли рассеять ни ярко освещенный покой столовой, ни лицо Генрики. Войтех вошел сюда из иного мира, из мира, в котором человеческая жизнь, фрески из Утицы или геологические проблемы не имеют никакой цены. Тот мир влияет на него, заставляет срывать маски, которыми каждый из нас прикрывает лицо в обычной жизни. Он должен подвергнуть сомнению все старые, проверенные жизнью принципы и системы. Видеть не то, что привык видеть обычно, а жестокую реальность безжалостной борьбы, которая обычно скрыто вершится за благополучным фасадом, но в любой момент может коснуться каждого. Все отданы на произвол насилия, от которого нет защиты. Покоя и безопасности не существует. Ни на земле, ни в душе.

Она наполнила две рюмки и накрыла их салфеткой. Пророк ничего не видел. Ветер приносил сюда спокойное, размеренное дыхание моря, тончайшая водяная пыль фонтана порой овевала прохладой их лица. Над головами простирался небосвод, каменные кружева арок были еще белее и нежнее, чем при солнечном свете. Она с удовольствием пригубила вино и улыбнулась.

— Мне кажется, что у тебя не депрессия, а большие заботы. Не хочешь рассказать мне о них?

Вино было замечательное. Его делали еще карфагеняне, а после — римляне; оно не стало хуже во времена исламского лицемерия.

— Не могу, — сказал он еле слышно. — Пока не могу — может, когда-нибудь потом, позже…

— Я хочу еще раз искупаться, — сказала она рассеянно, будто ни о чем и не спрашивала, — хотя… — Она посмотрела на часы. — Пожалуй, теперь уже поздно. Допьем бутылочку, и я пойду спать. — Она не сказала «пойдем спать», сказала «пойду» — а это большая разница. Видимо, она обиделась. Конечно, она ведь ждала этого вечера, так же, как и он, и вот как все получилось.

Еще с полчаса они говорили о пустяках, а затем поднялись. Он проводил ее до двери номера, поцеловал на прощанье.

— Скорей бы снова оказаться здесь, — вздохнула она. — Мне все меньше хочется мотаться, не люблю менять налаженный распорядок. Если у тебя найдется время, можешь приехать меня встречать.

— С удовольствием, но когда?

— Этого я точно не знаю… Пожалуй, лучше не надо, я сама тебя разыщу. Спокойной ночи. — Она еще раз коснулась губами его щеки.

Город плавился и коробился на полуденной жаре. Вездесущий запах рыбы, гниющих фруктов и помоев, которым несло из канав, заменяющих здесь канализацию, стоял над городом, но в просторной канцелярии доктора Териаки пахло розами и тихо жужжал кондиционер.

— Доктор Териаки просит извинить его, — сказал услужливый смуглый молодой человек, — но он был вынужден спешно выехать по неотложному делу. Я его секретарь, и мне было поручено заняться вашим делом. Договор подготовлен, пожалуйста, — и он подал кожаную папку. — Достаточно только подписать.

Вошла служанка с закрытым лицом и принесла сладости и неизменный зеленый чай.

Винтер подумал, что Териаки, скорее всего, просто велел сказать, что его нет, или нарочно куда-то уехал, чтобы не встречаться с Винтером.

— В первую очередь я хотел бы изучить договор, — сказал Винтер, когда служанка исчезла. — Подпишу позднее. Если разрешите, я возьму его с собой и при случае еще раз заеду к вам.

— Договор с фирмой «Мицуи» оформлен по всем правилам, мсье, — удивленно сказал секретарь. — Компания заключает такие контракты систематически.

— Я в этом не сомневаюсь, но я ведь иностранный подданный, да вдобавок еще нахожусь на службе в ООН. Прежде всего я должен удостовериться, что этот договор не затрагивает интересы вашего государства.

— Как вам будет угодно, мсье. Я информирую доктора Териаки: он временно уехал в Европу, но поддерживает со мной регулярную связь по телефону.

— Он путешествует вместе с семьей? — с неподдельным интересом спросил Винтер.

— Конечно, с семьей, — простодушно ответил секретарь.

— Передайте ему и его семейству мои наилучшие пожелания.

— Как вам будет угодно, мсье. Если решите подписать договор, достаточно просто переслать его сюда, не обязательно затруднять себя лично.

Еще с минуту они обменивались любезностями, потом он вышел в пекло африканского полдня. Интересно, знает ли Суриц, что Териаки уехал? А если знает, то почему не сказал ему об этом? У Териаки богатый опыт еще со времен Ливана, он явно не хочет ни во что впутываться. Но что ни делается — все к лучшему. Подписание договора Винтер может затянуть на неопределенное время, до тех пор хотя бы, пока не переговорит с министерством.

Человеческая река подхватила его и повлекла за собой. Он с трудом пробился к краю тротуара, где у него стояла машина. Обожженный солнцем и весь побитый «лендровер» походил на раскаленную печь. Он затаил дыхание и осторожно уселся. Страшно было прикоснуться к рулю, к рычагу коробки передач. И так каждый день… Он повернул ключ зажигания. После обеда возвратится на базу, нечего здесь терять время. Ему вдруг страшно захотелось взяться за работу, съездить к буровикам, забраться в шахту. Просто вернуться к нормальному образу жизни.

Мотор мгновенно завелся. Он нажал кнопку сигнала, толпа слегка расступилась, и машина с черепашьей скоростью двинулась к авеню Хабиба Бургибы. Только там он прибавил газу, свернул на набережную и поехал в отель.

Наверное, Генрика уже в Утице и изучает свои фрески. Как мало он ее знает, как мало знает о ней. Жаль, что нельзя вечером ни отправиться к ней, ни связаться по радио, она ведь где-то на другом конце страны.

То, что она так далеко, почему-то его раздражало. До Кебили он тоже не ездил каждый день, но одно только сознание, что можно сделать это когда угодно, успокаивало. Теперь же ему казалось, что Генрика неимоверно далека, что он ее уже никогда не увидит. Три дня показались ему вечностью.

Он с удивлением прислушивался к чувству, которое в нем пробуждалось. Уж не влюбился ли он? Разве это возможно? В его возрасте? Но почему же ему так неприятно, что она уехала на каких-то три дня? Почему ему становится легко и спокойно, когда они спорят друг с другом, даже когда ругаются? Но ведь ему уже сто лет не приходило в голову, что он вообще может влюбиться, вновь испытать эту изумительную тревогу, нетерпение и опьянение.

Он грустно улыбнулся. И тут же осознал, что в этом нет ничего смешного. Он старый холостяк, старый взбесившийся козел. И тоже попался на эту удочку. Не он управляет своим чувством, а оно им. И вот теперь ему не хватает Генрики, ему надо поговорить с ней, надо…

— Мсье!… — громко позвал его работник бюро обслуживания с другой стороны холла. Он не слышал. — Мсье, это для вас, — окликнул тот снова и помахал большим конвертом. Точно таким же, в каком Винтер принес контракт от доктора Териаки.

— Час назад его доставил посыльный…

— Спасибо… — Он машинально вертел конверт в руках. Адреса не было, не было указано и фамилии. Он сдавил его в пальцах. Внутри, похоже, фотографии… Он пожал плечами и направился в свой номер. Кто бы мог послать ему фотографии в отель? На полдороге он остановился. Сердце забилось. Снимки! Его аэрофотоснимки! Тиссо что-то обнаружил! Затаив дыхание, он вбежал в номер и повернул ключ. На лбу выступили крупные капли пота. Конечно, других фотографий там быть не может.

Он разорвал конверт.

Голова в луже крови, выпученные глаза, изуродованное лицо.

У него задрожали руки, желудок свели неудержимые спазмы. Он не мог этому поверить, не мог понять. Два больших, великолепного качества снимка. Это была голова доктора Тиссо!

— Боже мой, но ведь это… — застонал он чужим, незнакомым голосом. — Они его убили, все-таки они его убили! Это невозможно!… — Он рухнул в кресло, держа в руках снимки. Убили Тиссо, все было напрасно, бесполезно… Он закрыл лицо ладонями. Это его вина, это он не мог найти проклятый тайник. Или это обман? Подделка, фальшивка, западня? Он открыл глаза и еще раз вгляделся в оба снимка. Нет, это не фальшивка, не обман. Ему стало дурно. Человек перед лицом смерти. Конец игре, земная роль кончилась, тайна жизни улетучилась.

Зазвенел телефон. Металлический бесстрастный звук проник в его сознание. Через опущенные жалюзи полуденная африканская жара. Море далеко на горизонте сливалось с небосклоном. Кружевные аркады отеля «Магриб» слепили белизной.

Телефон ломился в его сознание. Жизнь идет дальше, мир не остановился, надо продолжать разведку — наверняка звонят с базы.

— Винтер, — сказал он безразлично. Он не узнавал собственного голоса — это говорил мертвый с фотографии.

— А теперь слушайте, — отчетливо сказал высокий мужской голос — говоривший будто стоял в двух шагах от него. — Со смертью Тиссо ничего не кончается. Если не образумитесь, умрет кое-кто другой, чья жизнь вам намного дороже. Это ваша вина, мы не хотели его убивать, мы вас предупреждали. Вы не пожелали сотрудничать с нами, решили рискнуть. Подбросили нам кучу никуда не годной бумаги. Знаете, что сказал Тиссо? Из этого ничего не удастся выжать, это ни на что не годится. Вы что, хотите выиграть время? Обратиться в полицию и обмануть нас?

— Ни к кому я не обращался, — застонал он в ужасе, — ни к кому! Я сделал все, что было в моих силах, такая работа требует времени, много времени. За две недели я не мог найти на такой огромной территории никакого тайника.

— Должны! Вы должны сделать больше, чем в ваших силах, — сказал холодный безликий голос. — Мы уже доказали вам, что ни перед чем не остановимся. Если снова попробуете нас обмануть, умрете тоже, это последнее предупреждение. Вы поняли? Хорошо меня слышите?

— Да, — прошептал он покорно, — я слышу хорошо.

— Теперь вложите снимки в конверт, запечатайте и отнесите его в бюро обслуживания. Не пытайтесь ни с кем связаться или звонить. Конверт заберет посыльный. Это все. И начинайте работать сейчас же! Через два дня вам покажется, что у вас опять мало времени.

Голос исчез, затих, растворился. Трубка жгла вспотевшую ладонь.

«Со смертью Тиссо ничего не кончается…» Он тупо смотрел на белую стену. «Мы доказали, что ни перед чем не остановимся…» Как автомат, он вложил снимки в конверт и заклеил края липкой лентой. Потом вышел в коридор и побрел в бюро обслуживания.

«Умрет кто-то другой, чья жизнь вам намного дороже…»

Глава X

Она сидела расслабившись, закрыв глаза, удобно опершись о ствол пробкового дуба. Солнечные очки, альбом для эскизов и фотоаппарат брошены на колени. Солнце уже не жгло, а мягко пригревало.

Она дремала.

Утица, родная сестра Карфагена, столица римской провинции в Африке, ее утомила, измучила, но снова покорила.

Она была здесь не впервые, но впервые целых три дня пробиралась через развалины, облазила десятки каменных строений, сфотографировала детали настенной росписи, срисовала фигуры танцовщиц, линии наклона шеи, вытянутых рук, складок одеяний.

Были здесь пунические и римские фрески, но различить их неспециалист мог только при помощи соответствующего каталога — если только, конечно, его авторы сами не ошибались.

Теперь у нее было переснято и срисовано больше, чем ей требовалось, и она могла присесть на минутку в тени пробковых зарослей напротив карминно-красной стены какого-то дома — дома, собственно, уже не было, но красная штукатурка казалась удивительно свежей, хотя роспись на ней уже выцвела, остались только тени давно ушедшего мира.

Ей вдруг безумно захотелось иметь платье такого цвета, длинное, с золотым поясом, и впервые идти на бал, полной восторга и ожидания. Но кто-то рядом сказал негромко:

— Вы тоже уже закончили, мадам? Нас это доконало. Еле на ногах стоим.

Она открыла глаза. Цвет стены был еще прекраснее, чем она видела его в мечтах. Двое парней — по виду обычные туристы, которых она уже встречала вчера в городе, — сидели невдалеке на развалинах, отложив свои фотокамеры. Она слегка им улыбнулась и кивнула на свои туфельки.

— Да, меня это тоже утомило. Хожу босиком, но не очень помогает.

— Значит, мы все имеем право освежиться. Разрешите предложить, мадам?

С виду им было лет по тридцать, если не меньше. Один открыл свой рюкзак и вытащил большие красные апельсины.

Цвет крови.

— Мадам… — Он выбрал самый большой и непринужденно бросил через полуразрушенную кладку стены и камни. Она попыталась поймать на лету, но плод скользнул ей на колени, к очкам и фотоаппарату.

— Спасибо вам. Вы, я вижу, хорошо подготовились, — сказала она весело. — Туристы?

— Нет-нет, мы тоже на работе, — усмехнулся тот, который с ней заговорил, высокий, с густой белокурой бородой. — Рекламные снимки для швейцарского издательства «Кюммерли и Фрей». Карфаген, Утица и все, что нам придет в голову, все, что мы когда-то изучали в школе, лишь бы годилось для пропаганды туризма.

Второй парень молчал. У него были резкие неприятные черты лица и боксерский нос, он казался моложе своего приятеля.

— Значит, все мы труженики, — кивнула она, — но мне такая работа нравится.

— Разрешите мне вас сфотографировать — как туристку, сокрушенную античными красотами Туниса? — спросил бородач. — Цветная пленка, мадам, на фоне красной стены будет великолепный кадр.

Не дожидаясь ее согласия, он нацелил фотоаппарат…

Она улыбнулась и откусила последнюю дольку апельсина. Затвор щелкнул.

— Спасибо, — сказала она. — Спасибо за угощение, но мне пора идти, у меня еще есть дела.

Она надела черные очки, повесила на шею фотоаппарат и взяла в руки туфельки и альбом для эскизов. Потом усталой походкой пошла по остывшим камням к выходу.

На самом деле ей просто хотелось побыть одной, чтобы в голове как-то улеглись новые сведения, скопившиеся за эти дни. Она шла среди руин, высматривая место поспокойнее.

Небо было невероятно голубым, холмы — пронзительно зелеными. Вдалеке выступали очертания гор, в воздухе не было вечной пыли пустыни. Воздух не обжигал легкие, он пахнул зеленью и лесом.

Она подумала, что Войтех не способен даже представить себе такой Тунис, надо было заставить его поехать с ней. Она усмехнулась. Кажется, он выполз из своей раковины — старый рак-отшельник. И конечно, побаивается того, что будет дальше, что на него надвигается. Она вздохнула. Если б хоть самой твердо знать: действительно она полна решимости не выходить замуж или это лишь подсознательная защитная реакция? Если вдруг представится случай — поджилки не затрясутся?

А что будет лет через десять? Как будет она смотреть на жизнь десять лет спустя? Не овладеет ли ею отчаяние, тоска по бесцельно прожитым годам? Руины Карфагена и Утицы останутся, а она уйдет безвозвратно, не оставив по себе живого следа.

Слезы жгли ей глаза, она до боли прикусила губу. Может, она не так уж и стара, может, она еще способна противостоять коварно подкрадывающейся старости? Несмотря на то, что за стеклами солнечных очков слезы застилали ей глаза, она вдруг неожиданно увидела все, что ждет впереди. Последний шанс начать настоящую жизнь. Последний звонок, завтра будет поздно. Но он об этом не должен знать…

Она остановилась, оперлась на каменную стену. Прикосновение теплого отшлифованного камня — словно нежность человеческого тела. Далекого тела. Она уже достаточно насмотрелась на прошлое, на древние могилы и развалины. Чем старше она становится, тем нужнее ей видеть живое человеческое лицо. Лицо близкого человека, лицо надежды на будущее.

В задумчивости она пошла дальше. На нее вдруг нахлынуло чувство безграничного счастья или, по крайней мере, облегчения. Решение наконец принято. В самую неподходящую минуту, в самом неподходящем месте, но, собственно говоря, почему бы этой минуте и этому месту не быть подходящими?

Главное — она уяснила, чего же хочет, к чему должны привести их отношения.

И одновременно она ощутила жгучую боль в стертых до крови пятках, усталость в ногах. Как можно скорее под душ, а потом — хоть ненадолго растянуться на постели.

Она медленно двинулась к выходу. Красный, начищенный до блеска автобус высадил группу европейских туристов. Киоски с чеканкой, ковры и украшения, кучи апельсинов, бананов, фиников. Жизнь ломилась в ворота старой Утицы.

Со стоянки выехал старый неприметный «фольксваген», из окошка выглянуло знакомое лицо.

— Не хотите доехать с нами до города? — спросил бородач, работающий на издательство «Кюммерли и Фрей». — Мы тоже уезжаем.

— Спасибо, — сказала она с облегчением, — а я уж думала искать такси. — И мелкими шажками подбежала к машине.

Двери «фольксвагена» открылись. Запыхавшись, она уселась со своими вещами на заднее сиденье. Духота и жара. Другой мужчина захлопнул дверцу, и машина тронулась.

— Господин доктор, — укоризненно сказал Селим Боукелика и, несмотря на инструкцию по технике безопасности, закурил сигарету. Буровая установка грохотала, бурильные штанги с неумолимой настойчивостью погружались в чрево земли. Дизель работал на полную мощность, обдавая их запахом солярки и усиливая и без того изнурительную жару. — Вы не должны терять голову — доктор Тарчинска вернется завтра, вечерним самолетом. Мы это установили. Она уже заказала обратный билет. Чаю выпьете?—Он пошарил по карманам замасленного комбинезона. — Эту вот вещицу, — подал он маленькую золоченую зажигалку, — посылает вам инспектор Суриц… А в Туррис Тамаллени мы, на всякий случай, послали четырех человек. Они будут определены прямо в группу доктора Тарчинской в качестве землекопов. Возможность ее похищения инспектор Суриц исключает. Он предполагает, что они попытаются похитить кого-нибудь из вашего непосредственного окружения или, что еще вероятнее, кого-нибудь из членов семьи ваших сотрудников. Кто из ваших ближайших сотрудников имеет в отеле «Магриб» жен и детей?

— В любом случае я должен предостеречь Тарчинску, — твердо сказал Винтер. — Для меня их угроза прозвучала однозначно. Я за ней поеду завтра в аэропорт, но по дороге от аэропорта до Кебили вы должны обеспечить охрану.

— Это уж наша забота, мсье, — сказал обиженно капитан. — В первую очередь мы должны обеспечить вашу охрану. В тот момент, когда похитители установят, что полиция информирована, что она охраняет отель или Тарчинску, ваша жизнь окажется под угрозой. Тело Тиссо пока не найдено. Вся эта история со снимками может быть затеяна, чтобы усилить на вас давление. Инспектор даже рассчитывает, что теперь они могут сообщить вам более точные координаты тайника, поскольку считают, что вы достаточно обработаны. А угрозы похитить еще кого-то должны исключить ваше сопротивление в дальнейшем.

— Тиссо убили, в этом я убежден, а тело его никогда не найдут. Им не нужно, чтобы его нашли. Бросят его в море или закопают в пустыне. Самое лучшее, что я могу сделать, — это вернуться в Европу.

— Само собой, мсье, но тогда вместо вас найдут кого-нибудь другого. У нас есть надежда на их поимку, но без вас нам не обойтись. Инспектор просил передать еще, что вам не надо заниматься той дамой из отеля Захры, он не хочет заставлять вас рисковать дополнительно.

— Для чего же он мне это посылает, а? — с иронией спросил Винтер и вынул зажигалку.

— Это на всякий случай. Он ведь не знает, как вы решите.

— Конечно, конечно, никто не знает, что принесет завтрашний день. Как с этим обращаться?

— Достаточно просто прикурить. Одновременно высекаете пламя и фотографируете. Когда хотите отправиться в Тамезрет?

— У меня нет выбора: сегодня вечером. Завтра поеду за доктором Тарчинской в аэропорт.

— Когда будете уезжать из отеля, не спешите, к вам подойдет на улице человек и предложит сигареты с гашишем. Ему передадите зажигалку. Сурицу нужны снимки как можно быстрее.

Винтер только покачал головой, поднялся и вышел из палатки. Он сыт этим по горло. Позвонит в посольство и вернется домой. Пусть ищут себе другого сумасшедшего, который будет гоняться за бандами и откапывать клады Роммеля. Боукелика послушно шел следом.

— Смотрите, не засадите штангу! — проворчал Винтер, усаживаясь в машину.

— Положитесь на меня, шеф!

Он направился к базе. Часы на приборной доске показывали половину первого. Самое время пообедать. Он никак не мог избавиться от ужасного впечатления, которое произвела на него смерть Тиссо. А теперь должен умереть кто-то другой, чья жизнь ему намного дороже… Инспектор может строить планы и выдумывать комбинации, но на деле он абсолютно беспомощен. Надо предупредить Генрику. Лучше всего было бы вылететь за ней в Утицу, но завтра она возвращается. Видимо, теперь для «Интерпола» важнее всего получить фото этой женщины. До тех пор пока Генрика в Утице, с ней ничего не может случиться.

— Сегодня вы опять последний, мсье, — сделал ему выговор Филоген, встретив его у входа. — Куриный суп, отличный цыпленок и к нему холодное пиво. Мы получили несколько ящиков «Коричневого принца». Или лучше рюмочку чего-нибудь покрепче? Мне кажется, вам не по себе, мсье…

— Нет-нет, в такую жару ничего крепкого, — воспротивился он соблазну и вошел в столовую. Все нормально, ничего не случилось, Тиссо находится в обычном отпуске. В столовой, как всегда, малолюдно, для всех сегодня обычный рабочий день. Он подумал, что ужасы последних дней разыгрываются только в его воображении, что это бесконечный гнетущий сон, от которого он не может пробудиться. А для Тиссо сон уже кончился…

— Мы под защитой ООН! — снова услышал он испуганный голос Тиссо. Наивность старого честного демократа. Как будто ООН когда-то кого-то могла защитить! Как будто вообще организация порядочных людей может защищаться против бешенства современного мира.

Филоген наливал из супницы густой куриный суп.

— Отличные петушки! Утром я сам перерезал им горло.

Почему же кто-то не может перерезать горло любому из нас?

Всю вторую половину дня он пытался сосредоточиться на делах. Он должен был оценить накопленные результаты разведки и определить дальнейший ход работ для всех бригад. Но вникал он без обычного интереса, все это перестало иметь значение. Над целой областью Великого Восточного Эрга нависла тень клада Роммеля. И даже если из каждой пробной скважины брызнет фонтан нефти, он уже не затмит фантастическое видение сотни ящиков, набитых золотом. Новые и новые авантюристы потянутся в пустыню за фата-морганой. А где-то действительно лежит этот невероятный клад, только надо суметь его найти. Он этого не сумел.

Он отодвинул график углубления скважин и потянулся за снимками, сделанными Борзари с вертолета. Какие же он мог допустить ошибки?…

Солнце обжигало песчаные барханы. Страшен однообразный лик пустыни или прекрасен? Какой тайник способен соорудить за несколько часов небольшой отряд? Свидетели не говорили ни о каких инструментах. Ящики с машины перегрузили на верблюдов и выехали в пустыню. Если бы погрузили еще и инструменты, люди из Доуза должны были это заметить. Значит, в лучшем случае у них имелись при себе саперные лопатки.

Он сознавал, что неудача его раздражает, что он чувствует себя профессионально задетым. Не сумел справиться, все испортил! Он спрятал лицо в ладонях, закрыл глаза. Уйти, отдохнуть. Но сон не приходил. Только сомнения, тысячи сомнений бездарного человека.

Сайда!

Когда вечером, в половине десятого, он остановился перед отелем в Тамезрете, кругом было пусто и тихо. Даже бассейн не был освещен, и только над входом в бюро обслуживания сиял цветной арабский светильник. Безвкусица! Воздух был чист и холоден, с водной поверхности поднималась легкая пелена тумана. Он чувствовал запах воды и нагретого камня. Туристов, видимо, не было, для Юсуфа Захры наступили скудные дни. Что, если Сайды не окажется, если у нее выходной или… Или что? Он пожал плечами и направился к входу. Какие развлечения могут быть у танцовщицы стриптиза в свой выходной здесь, в Тамезрете? В бюро обслуживания никого не было, гостей не предполагалось. Он уселся в плетеное кресло и стал ждать. Откуда-то доносились звуки музыки и негромкие голоса. Это был не арабский язык. На мгновение ему показалось, что говорят по-немецки. Он удивился: туристов не было, а кроме них по-немецки могли говорить только Сайда и Юсуф Захра. Здесь же слышались голоса молодых мужчин — скорее всего, служащих отеля.

Потом в коридоре загорелся свет, кто-то вышел. Этот кто-то задержался и что-то сказал, свет тут же погас, двери закрылись. Мужчина решительным шагом направился в бюро обслуживания.

— Мсье доктор? — спросил он с неподдельным удивлением. — Неужели это возможно? И они заставили вас ждать? Это непростительно! Я их всех выброшу! — Голос Захры раздавался на весь холл. — Прошу прощения, мсье доктор, я страшно сожалею…

— Я никуда не тороплюсь, просто возвращаюсь из Габеса, — сказал безразлично Винтер. — Не хотелось бы ночью добираться на базу.

Наконец появился работник бюро обслуживания, без смокинга, без галстука, и вежливый господин Захра снова начал орать.

— Вы сами видите, мсье, что это за сброд. Напрасно только трачу на них деньги. Теперь вы убедились, как трудно здесь вести дела. Заезд туристов ожидается в конце недели, а без туристов мы оказываемся в тупике. Достаточно нескольких дней, и все разваливается. Персонал даром получает деньги, а я несу убытки. Будете ужинать? Да что я спрашиваю — для меня великая честь поужинать с вами…

— Если вы еще пригласите Сайду… — сказал Войтех с улыбкой.

Пауза.

— Да, непременно, она будет довольна, что вы о ней не забыли. Я только узнаю, не спит ли она. В свободные минуты она должна хорошенько отдыхать, работать в здешних условиях нелегко.

И он исчез, убежал, испарился.

— Ваш номер, мсье, — кланялся работник бюро обслуживания и протягивал ключ. — Как только ужин будет готов, я вас сразу позову.

Фальшивая улыбка и ненавидящий взгляд. А стоит отвернуться — может, и нож в спину.

Такой же номер, в каком он ночевал здесь впервые. Он принял душ и попытался немного привести себя в порядок. Задумался, что будет делать, если Сайда не придет, если он ее не увидит. А если придет — что дальше? Не означает ли его приглашение на ужин и предложение на весь остаток ночи? Скорее всего, она это так и воспримет. Если она связана с террористами, он легко может возбудить ее подозрения. Для чего еще он добивается свидания, если не хочет переспать с ней? А обниматься с террористкой у него желания не было. Кроме того, его могут с ней сфотографировать и потом использовать фото для шантажа.

На столике тихо зажужжал телефон. Он глубоко вздохнул и покорно снял трубку.

— Мсье доктор, — сказал работник бюро обслуживания, — ужин готов, мсье Захра просит вас…

Он поднялся и вышел.

— Надеялся сегодня снова увидеть ваш танец, — сказал он, склонившись, чтобы поцеловать Сайде руку.

Она улыбнулась ему холодной безразличной улыбкой. Она была не в арабском костюме и не в вечернем туалете, а в простом хлопчатобумажном платье неброского фасона. Туристка, отдыхающая после поездки по оазисам.

— К сожалению, у меня перерыв: группы приезжают неравномерно. Я рада, что вы у нас остановились.

— Но если вы пожелаете, — услужливо предложил Захра, — Сайда, конечно, с удовольствием станцует только для вас.

— Я не решился бы беспокоить мадам. Я счастлив, что вижу вас. В этой дикой пустыне… — не закончив фразы, он повернулся к Захре. — Кстати о пустыне: я интересовался американской экспедицией, о которой вы говорили. Это только слухи, никакой экспедиции не будет. Ваше правительство не вело переговоров о дополнительном проведении разведки.

Официант наливал из бутылки, закрытой белой салфеткой, аперитив.

— Я бы с удовольствием посмотрела, как ведется разведка в пустыне.

— В этом нет ничего невозможного, мы всегда рады вас видеть.

— А как идет работа? — спросил Захра.

Он пожал плечами:

— Нами начала интересоваться японская компания «Мицуи». Если результаты разведки будут обнадеживающими, они готовы принять участие в добыче. Видимо, появится смысл купить в этом случае какие-нибудь участки вокруг Бир-Резене, если только японцы не сделают этого раньше.

Ужин был солидный и чисто европейский, никаких восточных деликатесов. Бифштекс из вырезки с гарниром, мясо, скорее всего, мороженое.

— Это интересно, — сказала тихо Сайда.

— Да, но пока не слишком обнадеживающе. Конечно, на глубине три-четыре тысячи метров не исключены сюрпризы. Однако их придется подождать два-три месяца. Но не буду надоедать вам разговорами на рабочую тему.

Она отрицательно покачала головой. Он подумал, что лицо ее кажется совсем не таким, каким он видел его впервые. Это была не гурия из рая Магомета, не ловкая танцовщица, зарабатывающая бешеные гонорары, демонстрируя свое тело. Он тщательно прикурил сигарету. Пришлось нажать несколько раз, прежде чем огонек зажигалки разгорелся высоким желтым пламенем.

На лице ее было сосредоточенное, задумчивое и холодное выражение.

Он попытался представить себе лицо Герты Вегерт с фотографии Сурица, но ему это не удалось. Он не усмотрел никакого сходства.

— С удовольствием бы пригласил ваших коллег на ее ночную программу, — шепнул Винтеру Захра, — им ведь тоже надо повеселиться.

Винтер улыбнулся:

— Конечно, но потом ни один из них не захотел бы возвращаться на базу. Я не могу рисковать.

— Это было только предложение, — улыбнулся Захра. — Подумайте о нем, доктор, я бы для всех нашел подходящих девушек. Но теперь я должен вас оставить, у меня еще много дел. Для меня было великой радостью, что аллах направил ваши стопы к моему дому.

Они остались вдвоем.

— Могу я пригласить вас на кофе или на рюмку коньяка? — спросила она с холодной, ничего не говорящей улыбкой и встала. — Или вы хотите спать?

Вот оно. Вопрос звучал испытующе и насмешливо.

Он склонился к ее руке, уловив при этом внимательный взгляд.

— Это зависит только от вас, — сказал он ни к чему не обязывающим тоном.

Она встала и легко взяла его под руку. В холле и в коридорах горели только матовые лампы ночного освещения. Они вышли на двор и медленно направились к главному павильону. Глубина космоса над головой, отдаленные миры. На стоянке дремал одинокий «лендровер». Винтер на мгновение поднял голову и остановился.

— Не хотите выехать в пустыню? — спросил он. — Были там когда-нибудь ночью?

Он услышал, почувствовал, что она затаила дыхание.

— Вы это серьезно?

— Конечно, вам бы это понравилось. Такое особенное чувство— быть одному среди бесконечного простора. Все великие пророки удалялись в пустыню, чтобы искать самого себя.

— Я думала, вы геолог, а вы, оказывается, романтик.

— Вы тоже — иначе невозможно объяснить, почему вы танцуете именно здесь, в захолустном оазисе, да еще в образе Сайды.

Она долго молчала.

— Это не имеет ничего общего с романтикой, — сказала она наконец твердо, и в голосе ее звучало раздражение. — Это такой же ангажемент, как любой другой, только здесь больше платят.

Они прошли через мраморный вестибюль, и, когда она отпирала дверь, он снова уловил особенный, выжидающий взгляд. Похоже, она тоже не знала, как себя вести, этим предложением отправиться в пустыню он сбил ее с толку.

Она вошла и включила свет.

— Кофе или коньяк?

— Кофе, я предпочел бы кофе.

— Сейчас приготовлю, а вы пока посидите, — и она исчезла за дверью, замаскированной ковром.

Ему пришло в голову, что она выйдет оттуда обнаженной или закутанной только в прозрачную вуаль, но ничего такого не случилось. Она вернулась с латунным кофейником и двумя чашками и одета была в то же самое платье. Видимо, она готова была исполнить приказ Захры — отдаться гостю, — но не слишком усердствовала. Какую же цену имеет он для Захры, если ему предлагают столь привлекательную приманку, и сколько Захра ей платит, если она согласна на такое? Он снова закурил, чтобы запечатлеть ее в профиль, потом попробовал кофе.

— Превосходно!

— Сейчас я возьму свитер и одеяло, и мы можем ехать в пустыню, — сказала она непринужденно и села напротив за маленький столик. — Вы ведь не хотите, чтобы я замерзла?

Он в изумлении посмотрел на нее:

— Ради бога, не придавайте значения моим словам, это была мимолетная идея, не больше того. Я вовсе не хочу лишать вас отдыха.

При любых обстоятельствах ему готовы идти навстречу. Захочет он, чтобы она разделась, — она разденется и продемонстрирует все свои прелести. Взбредет ему в голову прокатиться ночью в пустыню — она поедет в пустыню. Но почему? Для чего ей это все? Он не мог найти разумного ответа.

— Я на самом деле как-нибудь выбралась бы ночью в пустыню, — сказала она, когда он стоял в дверях. — Но для этого я должна немного подготовиться. Если захотите, дайте мне знать. Это была интересная мысль, спасибо за приглашение. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Он прошел через вестибюль и направился к бюро обслуживания. Два добрых приятеля… Если Сайда — член банды, то не пытается ли она привязать к себе Захру чем-то еще, кроме запугивания? Но тут он, пожалуй, чересчур увлекается, фантазирует: Юсуф Захра скорее клюнет на денежные знаки, чем на ее тело.

Он резко остановился и отступил в тень. Из бюро обслуживания поспешно вышло несколько человек и направилось вдоль бассейна в райский сад. Осколок месяца и мерцающие звезды. Это были европейцы, он не сомневался в этом. На дороге появился автомобиль и бесшумно, с погашенными фарами, выехал через открытые ворота.

Он стоял в тени колоннады и не решался пошевелиться. Значит, он не был единственным гостем Юсуфа Захры. Но почему эти люди покидают отель сейчас, среди ночи? И когда они приехали? Может, и Сайда приехала вместе с ними — поэтому на ней и было скромное дорожное платье. Возможно, он побеспокоил ее сразу после приезда. Если она Герта Вегерт, то эти люди… Стало быть, он видел похитителей, которые предпочли исчезнуть, чтобы не встретиться ненароком с ним.

Еще минут десять он неподвижно стоял в тени, обдумывая. Потом прошел через зал бюро обслуживания и направился в свой номер.

Глава XI

Он не успел даже заехать на стоянку, как услышал объявление по радио: «Вниманию встречающих: прибывает самолет тунисских авиалиний, совершающий рейс по маршруту Тунис — Габес…» Он оставил машину перед широким стеклянным входом, пробежал через зал и поспешно вышел на перрон, где самолет уже ждали пассажиры рейса Габес — Тунис.

Как раз в тот момент, когда он пробрался к барьеру, самолет опустился на посадочную полосу и, разгоняя винтами жгучий воздух, покатился к зданию аэропорта.

Солнце село.

Он облегченно вздохнул и стер пот со лба. Уже и не надеялся успеть вовремя. После продолжавшейся весь день гонки, когда он пытался догнать то, что никогда не удастся догнать, его еще задержал капитан Боукелика со своими инструкциями и предостережениями.

Он должен был встретить Генрику, но из аэропорта ехать не обычным прямым путем на Кебили, а, наоборот, двигаться по набережной. Перед самым Табесом он должен обогнать грузовой автофургон консервной компании «ОРСА», который будет сопровождать его вплоть до Кебили.

Боукелика, даже Суриц — оба все-таки придавали значение угрозе похищения доктора Тарчинской и пытались сделать все, что в их силах.

Он не мог дождаться, когда обнимет ее. Поднял руку, чтобы помахать, когда самолет миновал здание аэропорта, потом нетерпеливо ждал, когда он развернется наконец, когда остановится. Винтеру казалось, что он не видел Генрику целую вечность, что прошло страшно много времени с тех пор, как они обедали в отеле «Магриб», и что оба они допустили страшную ошибку, тратя все время на перепалки.

Самолет наконец зарулил на бетонную площадку перед аэропортом, моторы замолкли, к фюзеляжу приблизился передвижной трап. Он перескочил через барьер и направился к трапу. Первые пассажиры начали выходить. Он вспомнил, как сам вышел когда-то здесь впервые — как это было давно! Тогда он понятия не имел, что принесет ему встреча с этой страной.

Пока что выходили только мужчины, ни одной женщины. Странный арабский мир. Ради бога, что же там делает Генрика? Трап опустел, стюард в форме тунисских авиалиний появился у открытых дверей.

Но это невозможно…

Пассажиры, вылетающие из Габеса в Тунис, начали подниматься по трапу. Это невозможно, она должна была прилететь, не может этого быть — он просто проглядел ее… Ведь Боукелика знал точно, что она заказала билет на вечерний рейс.

Он стоял и беспомощно смотрел на самолет. Заработали моторы, смерч горячего воздуха ударил его и отбросил к барьеру. Самолет медленно покатился к восточному краю полосы.

Не прилетела.

Он нерешительно побрел в зал аэропорта.

— Доктор Тарчинска? — спросил диспетчер. Минуту он искал в списке пассажиров, потом кивнул. — Да, она заказала билет, но к вылету не явилась. Сожалею, мсье…

Ему показалось, что вокруг резко похолодало, его забило в лихорадке. Руки затряслись.

Страх!

Что теперь делать? С кем посоветоваться? Он выбежал из здания. Как раз отъезжал автобус с авиапассажирами. На стоянке было пусто. Только его запыленный «лендровер» ждал возле тротуара. Ему надо было связаться с Сурицем, заехать в отель и оставить записку.

На сиденье, справа от места водителя, он заметил песочного цвета конверт. Такой конверт он уже однажды видел, такой конверт… Он не мог проглотить слюну, сердце остановилось, по спине струился холодный пот. Кто положил сюда этот конверт? Что там внутри? Он улетит первым самолетом, бросит все к чертовой матери, он сыт этим, сыт по горло! Боже мой, чего же еще он ждет?

Он рухнул лицом на баранку, потом с бессильной яростью схватил конверт и вскрыл его.

Она сидела в тени пробкового дерева на фоне карминно-красной стены какого-то дома, который давно перестал быть домом, — но красная штукатурка сияла и светилась непонятной свежестью, хотя фреска на ней давно выцвела, остались только тени давно ушедшего мира. Однако Генрика ему улыбалась, надкусывая дольку апельсина. Он с отчаянием смотрел на большую цветную фотографию. Великолепная композиция. А на обороте дрожащей рукой написано: «Ты моя единственная надежда!»

К фотографии скрепкой был присоединен небольшой листок. Он ударился головой о руль. Поздно! Ее похитили! Боже мой, похитили Генрику! Из глаз брызнули слезы отчаяния и беспомощности. Кто-то там внутри тщетно его призывал: «Спокойно, ты должен сохранять спокойствие, опомнись!»

Солнце село. Ни день, ни ночь. Безжизненность. Он тупо смотрел на листок. «Дальнейшие указания в 19.30 возле кафе «Оазис». Он механически повернул ключ зажигания. Сделает все, что они захотят, что прикажут. Боукелика, даже Суриц помочь ему не смогут, бессмысленно на кого-то надеяться. С этими людьми он должен договориться сам. Он начнет искать снова, но он потребует время. Время, время, время!

В голове у него мелькнула мысль. Время! Если Юсуф Захра — компаньон похитителей, то его интерес к американской компании означает одно: опасение, что появятся другие искатели сокровищ, прежде чем его приятели что-нибудь найдут. Поэтому такая спешка, поэтому они готовы на все — время их поджимает. Что, если появится другая банда хищников? Для них роковым может оказаться каждый день, каждый час, им нужно быть первыми, чтобы не лишиться наследства Роммеля.

Похитили Генрику! Действительность била по голове железным прутом. Почему он не подумал об этом раньше, почему не предупредил ее заблаговременно? Машина летела к городу на скорости сто километров в час. Он включил фары. Кафе «Оазис» — он хорошо помнил его, там его ждал когда-то доктор Териаки. Кто будет ждать сегодня?

Финиковые рощи исчезли, море поглотила ночь. Во тьме сиял город. Вырванный из времени, неестественный и фантастический, словно видение иных миров.

Он проехал окраины и оказался в зареве неона и реклам. Вывеска «Оазис» мерцала бледно-зеленым светом. Он пробился через пестрый поток людей к стоянке, где ему освободил место отъезжающий серый «фольксваген». Похитили Генрику… Он не мог поверить в это, не мог себе этого представить, это были только слова. Он вышел и запер дверцу машины. «Фольксваген» с включенными габаритными огнями, тихо попыхивая мотором, ждал на выезде со стоянки момента, чтобы вклиниться в уличное движение.

В тот миг, когда Винтер проходил мимо, открылась задняя дверца и голос из темноты сказал:

— Садитесь! Быстро! — Высунулась рука и втащила его внутрь. Дверь с железным скрежетом захлопнулась. Водитель включил фары, нажал сигнал и врезался прямо в толпу.

— Никаких глупостей! — сказал голос рядом с Войтехом. — Сидите спокойно, мы должны завязать вам глаза. — И набросил ему на голову непроницаемое покрывало. — Теперь можем поговорить, если вы уже поняли, что это не шутка.

— Да, я это понял.

— Отлично. На всякий случай скажу вам, что ожидает ту даму, если мы не договоримся или если вы будете создавать нам трудности. Мы можем в любое время подсунуть свежий трупик прелестной дамы какой-нибудь видной персоне, которая к нам не слишком расположена, чтобы персону хорошенько скомпрометировать. Но это еще не самое худшее. Мы можем просто закопать ее в песок, и она останется там надолго, покуда вы не образумитесь и не предоставите нам результаты. Четырнадцать дней, три недели, месяц. Вам нужно время? Хоть два месяца! Все эти два месяца она будет там, в песках. И она будет жить все это время. Конечно, вы можете себе представить, как она будет там жить. Мы еще не решили, каким из двух способов воспользуемся. Это зависит от вас, решать будете вы. Если вы не совладаете с собой и обратитесь в полицию, ее ждет смерть. Вы от нас ничего не скроете, мы знаем о каждом вашем шаге. Если будете плохо стараться, мы зароем ее в песок…

Винтеру казалось, что в этой маске он задохнется. Он попытался говорить, но из груди его вырвался только стон.

— Но я верю, — продолжал бесцветный, невыразительный голос, — что вы теперь будете очень заинтересованы в успехе акции, и нам не придется прибегать к крайним мерам.

— Да, конечно, но я не могу в такое короткое время, — с трудом выдавил он из себя, — провести исследование целого района. Поймите, пожалуйста, — повернулся он в темноту, в том направлении, откуда доносился голос, — что вам неизвестны примерные координаты места, вы не знаете направления, не знаете…

— Если бы мы все знали, вы были бы нам не нужны! — сказал равнодушный голос с холодной неумолимой логикой. — У вас есть все необходимое для поисков. Мы учли то, что вы только геолог и не имеете достаточного опыта работ в пустыне. Даже Тиссо в этом вопросе был недостаточно осведомлен. Поэтому мы подыскали работника другого научного профиля. Тарчинска с первого взгляда определила, в чем, вероятно, заключается ошибка. Она просмотрела снимки и считает, что на них слишком много солнца, что вы не принимали во внимание интенсивность солнечного освещения. Она поняла намного быстрее, чем Тиссо или вы, что успешное завершение акции прежде всего в ее интересах. Поэтому мы решили предоставить вам предварительную консультацию с ней.

Они все еще ехали через город. Он слушал шум уличного движения, завывания продавцов и тарахтение моторов рыболовецких катеров. Они проезжали где-то вблизи порта. Но ему это было все равно, он потерпел крушение, ушел в себя, подавленный навалившимся на него ужасом.

Человек, сидящий рядом, молчал. Сказал все, что считал нужным, и оставил его один на один со страхом. В спертой духоте машины рубашка противно липла к телу. Он пошевелился и трясущимися пальцами попытался расстегнуть пуговицы. И вдруг вспомнил, что у него в кармане лежит забытая финиковая косточка, что он должен включить радиопередатчик. Второй раз такая возможность не представится. Он вслепую стал ощупывать карманы брюк и, достав носовой платок, попытался вытереть вспотевшую грудь. Ему никто не препятствовал. Мужчина, сидевший рядом, молчал. Однако ему показалось, что тот приоткрыл окно. Поток холодного воздуха повеял в лицо.

В кармане рубашки сквозь ткань он нащупал косточку. Чуть отодвинулся от своего стража и сдавил концы передатчика.

Антенны пеленгаторов насторожились где-то вдалеке.

— Мы на месте, — сказал наконец голос невидимого стража, когда машина замедлила ход. Здесь было тихо, только издали доносился приглушенный шум города и где-то волны бились о каменную набережную. — Выходите и стойте, я поведу вас, — приказал голос. Машина остановилась. Он вылез, крепкая рука ухватила его и повела. Ориентироваться было невозможно. Он не чувствовал, что под ногами — песок или камень, — не мог распознать, где они идут. Потом они начали спускаться по каким-то ступеням. Но это была не широкая лестница, а какие-то узкие сходни. Где-то совсем рядом послышался звук отпираемого замка.

— Снимите маску!

Он неловко стянул с головы плотную ткань. Его ослепил свет. Он стоял в маленькой комнатке, отделанной старым, потемневшим от времени деревом. На узкой койке сидела Генрика, а на полу лежали фотографии, вся его документация.

— Генрика…

Чьи-то руки его удержали.

— Никаких истерик и спектаклей! — прикрикнул на него мужчина с закрытым лицом, а другой ткнул ему в ребра дуло автомата. — У вас много работы, начинайте, мадам!

Не говоря ни слова, она кивнула. Он видел ее глаза, колючие и строгие. Неприятный взгляд.

Один из охранников втащил в комнату столик и стулья. Потом оба стали у дверей.

Она склонилась над снимками.

— Всюду полно солнца, — сказала она с чуть слышным вздохом. — Когда мы ищем фундаменты строений под наносами земли или песка, то рельеф должен отбрасывать самую отчетливую тень. В пустыне это сложно, поэтому бесполезно вести съемки в полдень, когда солнце в зените, или перед самым закатом. По моим наблюдениям, лучше всего фотографировать в утренние часы, самое позднее — до десяти утра, и во второй половине дня, не раньше трех. Теперь о высоте съемки. Я бы старалась лететь как можно ниже, чтобы снимки были детальнее. Ни в коем случае не выше трехсот метров. И чтобы пилот копировал рельеф местности. На этих вот снимках я заметила несколько теней…

Он потянулся к карману рубашки за очками и одновременно выловил финиковую косточку. Она подала ему три снимка барханов. Тени были почти незаметными, казалось, что их отбрасывают песчаные гребни. Влажным носовым платком он пытался протереть стекла очков.

— Под этими барханами находятся, скорее всего, скалы, группа скал. Песчаный нанос имеет высоту не менее десяти — пятнадцати метров, однако тень выдает его неестественный профиль. Как раз наличие предметов, которые господа так ищут, — сказала она иронически, — могло бы придать барханам, под которыми они зарыты, такие очертания.

— Магнитометрические измерения пока нигде ничего не показывают, — сказал он беспомощно и посмотрел ей в глаза. Он не нашел в них того выражения, которое ожидал встретить. Спокойствие и решительность. Перед ним сидела вовсе не растерянная, слабая женщина. Но он знал, что все придет позднее, должно прийти обязательно. От стихийного бедствия не убежать, а ее постигло стихийное бедствие. Она еще не понимает этого и пытается спастись и спасти все, что возможно.

— Все новые снимки я оценю сама. Где возникнут сомнения, будете бить шурфы. Вы не располагаете точными параметрами тайника, поэтому магнитометр вам ничего и не дает. Я верю рельефу и шурфам — это работа трудоемкая, зато надежная. Господа уже поняли, что Карфаген будут откапывать еще двести лет, и до сих пор никакие снимки в инфралучах не выявили золота, которое там лежит. — Она пожала плечами. — Это все, что я могу сказать. Остальные снимки полезны геологу, но не археологу. Ты должен начать сначала.

— Я сделаю все, — сказал он дрогнувшим голосом.

Она кивнула:

— Я знаю, мы можем только надеяться, что теперь тебе больше повезет. Мне уже сказали, чем кончил Тиссо. Что ж, нам не дано выбирать себе место и время для смерти, но не стоит так сильно об этом беспокоиться.

— Хватит разглагольствовать, — холодно сказал мужчина в маске. — Вы здесь не для того, чтобы философствовать. Сделайте свою работу, и все будет о'кей. Есть еще какие-нибудь замечания?

Она отрицательно покачала головой.

— Узнали, что нужно делать, и проваливайте! — подтолкнул охранник Винтера стволом автомата к двери. Второй набросил ему на голову покрывало и распахнул дверь. Войтех попытался еще повернуться: — Генрика… — Она громко всхлипнула. Он получил такой удар прикладом в спину, что зашатался. Дверь стукнула, замок защелкнулся.

— Документацию будете передавать каждую неделю лично. В свое время узнаете, каким способом, а теперь займитесь работой, если хотите ее когда-нибудь увидеть! — сказал проводник, шедший рядом, и они начали подниматься по ступеням. Он насчитал их восемнадцать. Потом почувствовал дыхание ветра и запах моря. Пальцы его все еще сжимали маленькую вещицу, на которую так надеялся инспектор Суриц. Теперь он мог ее подбросить, чтобы обозначить дом, куда его привезли, не подвергая опасности Генрику.

— Садитесь — отвезем вас обратно в город.

Какая любезность, его высадят прямо возле его машины. Он незаметно разжал пальцы, косточка бесшумно упала на землю.

Она знала, что должна умереть. Дышала одним воздухом со своим убийцей. Тот стоял у двери — без лица, без глаз, без каких-либо признаков человечности. Инструмент, который исполняет приказ. Неизвестно даже, мужчина это или женщина.

Страж!

С той минуты, когда она пробудилась ото сна в этой обшитой деревом комнатке, страж ее не покидал. Она не знала, где находится и как долго спала. Первая волна ужаса и бес- надежности уже миновала. Ужас не может длиться вечно, он уходит так же быстро, как приходит. Однако вместо него остается полнейшее безверие. После первого разговора она поняла, чего они добиваются, и взвесила свои шансы уцелеть. Они были равны нулю.

Она лежала, свернувшись на койке, и смотрела в потолок. В комнате не было окна. Целыми днями здесь царила духота, которая не уходила и ночью. Она пыталась взглянуть на свое положение отвлеченно, с точки зрения постороннего наблюдателя.

Известно, что похищение белых женщин на Средиземноморском побережье Африки не такая уж редкость. Существует торговля женщинами — так же, как торговля оружием и наркотиками. Однако, когда ей показали аэрофотоснимки пустынного рельефа, стало ясно, что для похитителей она не является обычным живым товаром. Но от этого ее надежды не возросли, а скорее уменьшились. Все в ней противилось тому, чтобы принимать эту абсурдную ситуацию всерьез, однако разум обмануть невозможно. Мгновенный ужас уже миновал, но постоянный, не исчезающий страх неизбежного конца сдавливал ее, как тисками.

Теперь она стала понимать некоторые странности, которые замечала прежде в поведении Винтера. Он был такой же жертвой похитителей, как и она. Его принуждали к чему-то, о чем она тогда не имела понятия. Она и сейчас не стремилась узнать, что именно ищут эти люди. Какой-то тайник, скрытый под песчаными барханами; что-то, имеющее большую ценность, чем человеческая жизнь. Это может быть все что угодно, потому что человеческая жизнь цены не имеет. Жизнь нельзя взвесить, исчислить, выразить через какой-либо эквивалент стоимости. Все тирады о ценности человеческой жизни — сплошной обман. Никому еще не удалось соизмерить материальное и нематериальное. Жизнь или есть, или ее нет, — и когда ее нет, тут не помогут ни горы золота, ни самая прекрасная любовь, ни ненависть, ни шедевры искусства… ничего. Нет ничего проще, чем ее разбить, уничтожить — и снова убедиться в том, что это нечто невесомое и невидимое, что нельзя пощупать, понюхать, выделить и создать заново. Так стоит ли думать о таких абстрактных вещах, когда можно просто нажать курок? Есть ведь большие цели, великие цели — что рядом с ними человеческая жизнь…

Такая цель, видимо, спрятана где-то в песках Великого Восточного Эрга, и ее нужно достигнуть. Однако Винтеру это до сих пор не удалось, и, похоже, нет большой надежды на то, что теперь, вместе, они добьются успеха. Она подумала, что не хотела бы оказаться в его шкуре, да и в своей она чувствовала себя отвратительно. За пятнадцать лет работы она видела уже немало могил — вскрывала их сотнями, изучала способы похорон, метод укладки скелетов и украшений и никогда не испытывала ни малейшего страха. Нет ничего более естественного, чем смерть. Жизнь и смерть — вот что имеет равную цену. То есть никакую. Жизнь и смерть просто существуют. Как начало и конец пути. Как вдох и выдох.

Когда она избавилась от первого сильного испуга и привыкла к постоянному давлению страха смерти, разум ее начал успокаиваться. Просто она кончит раньше, чем предполагала. Не выполнит свое предназначение — если имела такое, и исчезнет из мира, оставит его. Почему? Это не важно, это не должно ее интересовать. При взрыве бомбы жертвам ведь никто не объясняет почему. Почему — неудобный вопрос, на него невозможно ответить. Когда цыпленку сворачивают шею, не объясняют почему. Пусть у этих людей самая важная причина — ее это не интересует.

Нет, об этом рассуждать бесполезно. Лучше уж думать о Войтехе. Раньше она бы не поверила, что перед лицом опасности он столь же беспомощен, как она сама. Никогда не видела его таким потрясенным, как сегодня. Или она ошиблась? Да, однажды у него было такое лицо — когда он посылал ее к доктору Шольцу в Меденин…

Она открыла глаза. Неизвестно, сколько времени, ночь сейчас или день. Сторож у дверей исчез. Она должна надеяться только на себя, попробовать сбежать. Она улыбнулась, едва пошевелив губами. Конечно, это бессмысленно. Это отчаяние ищет выхода. Сбежать не удастся. Что это за похитители, если они дадут сбежать своей жертве! Она снова прикрыла глаза. Ей хотелось спать. Еще никогда она не испытывала такой усталости.

Снова на цыпочках возвращалась она в свой домик в Гданьске. Снова входила в темную спальню. Глубоко вздохнув, она попыталась остановить неумолимо разворачивающиеся воспоминания. Ничего она на этом свете не потеряет. Что было в молодости — было, кажется, вчера; что было вчера — нереально давно. А настоящего у нее нет вообще.

Она резко поднялась.

Вошел караульный и включил свет.

Он бросил на кровать чадру и сказал странным, не то мужским, не то женским голосом:

— Одевайтесь, уезжаем!

Глава XII

«…Потом он говорит: «Мы все были в плену, и я, и моя жена, и мои дети, до тех пор, пока христианский король не созвал свой диван. И я пришел вместе со всеми, кого он позвал, и стоял среди других людей».

Тут король христиан вздохнул и говорит: «Мучает меня на всем белом свете один только король такого-то и такого-то города. Кто сделает все, чтобы убить его, тому я дам все, что он пожелает». И пришел я к нему, и сказал я ему: «Если я дам тебе средство, чтобы убить его, отпустишь ты меня, и мою жену, и моих детей?» Он мне говорит: «Да, отпущу вас и дам тебе все, что пожелаешь».

Так я с ним договорился, и он послал меня на галеоне в тот город, и я пробрался к тому королю. И мне ничего не оставалось делать, как убить его, чтобы выкупить у короля христиан своих детей и свою жену…»

Гортанный женский голос, льющийся из транзисторного приемника, увлеченно рассказывал детскую сказку. Был час обеда, пятница, выходной день у мусульман, и небольшое кафе возле базара в Доузе постепенно заполнялось.

Доктор Винтер с капитаном Боукеликой сидели на низких стульчиках у такого же низенького столика в самом темном углу кафе и прислушивались к тихому голосу древнего старца, который переплетался с голосом сказочницы. Боукелика переводил его слова. На улице жгло ослепляющее солнце, термометр поднялся к пятидесяти, а здесь была приятная прохлада и сумерки. Старик говорил и говорил, пил одну за другой чашки кофе и курил длинные турецкие сигареты.

— Попытайтесь хотя бы вытянуть из него, — вздохнул Винтер, — в каком направлении ушел караван и откуда возвращался.

Сайд Бадави был последним непосредственным участником тех событий. Он продал трех верблюдов солдатам из Африканского корпуса Роммеля. Но теперь он рассказывал всю свою жизнь — от рождения вплоть до настоящего времени, тягуче, со множеством подробностей. Воспоминание о войне и сделке с солдатами было лишь незаметной песчинкой, которую принес вечный ирифи из глубин Великого Восточного Эрга. Именно эту песчинку Сайду Бадави никак не удавалось найти. Он не понимал, почему эта давняя сделка кого-то интересует, и Винтер уже начал терять терпение. Он хотел сам проверить информацию Сурица у непосредственного участника событий и попытаться найти хоть незаметную ниточку для дальнейшей работы. Однако все было напрасно.

Боукелика что-то говорил старому арабу тихо и настойчиво, обещал вознаграждение, заклинал его Кораном и призывал на помощь аллаха. Однако все было бесполезно. Воспоминания давно исчезли из памяти Бадави, их развеял ветер, высушило солнце. Остались только твердые, как камни, обломки. Продажа верблюдов, машины на краю оазиса и «сражение» невдалеке отсюда.

Представление о «сражении» у него было совершенно ясное, это была «ужаснейшая битва той войны». Но вот куда ушел караван и откуда возвращался, этого он вспомнить не мог. Улыбался, мудро кивал головой и пожимал плечами. Когда-то что- то такое действительно произошло, но это было страшно давно. Аллах стер подробности из его памяти. За свою жизнь он продал много верблюдов, и та сделка отличалась от других только большим барышом.

— Кто-нибудь еще жив из тех, кто помнит то время, досточтимый Бадави? — настаивал Боукелика.

— Не знаю, из нас, старых, все уже умерли.

— А дети? Дети, наверное, заметили приезд солдат? — спросил Винтер.

— Дети были, дети со всего оазиса. Кускусси, Захра и Фархат тогда сторожили верблюдов и получили от солдат консервы, но в какую сторону ушел караван…

Винтер посмотрел на Боукелику. Это они уже слышали, в десятый раз. Восьмидесятилетний Бадави был, по-видимому, источником информации для каждого, кто интересовался этими событиями. Но ничего больше он сказать не мог.

Сказка по радио давно кончилась, кафе заполнилось дымом сигарет и ароматом сладкого кофе.

— Это бесполезно, — сказал наконец капитан. — Он давно все позабыл.

Винтер только удрученно кивнул. Собственно, на иной результат он и не рассчитывал. Однако хотел сделать все, что в его силах, чтобы определить направление, в котором 10 марта 1943 года ушел караван. Чтобы он мог немного сузить район поисков.

От базы Бир-Резене до Доуза по пустынной дороге было пятьдесят километров — и это были непростые километры, даже для вездехода «мерседес» с тремя ведущими мостами. В пятницу работали только европейцы, арабы чтили свой выходной, поэтому было вполне естественно, что именно Винтер выехал с Боукеликой на фургоне, на котором обычно на базу привозили продукты.

Наконец они с почтением распрощались с Бадави и вышли из приятного полумрака кафе в ослепительное сияние праздничного дня.

Здесь было то место, где терялся последний след немецкой экспедиции, но никого вокруг это не интересовало. Они молча прошли по узким раскаленным улочкам на окраину оазиса, где оставили свою машину. В каком направлении отправился полковник Нидерманн и чем он кончил? Вернулся с караваном? Остался среди павших, и его побелевшие кости до сих пор лежат под барханами? Вот это его действительно не интересовало. Эта страница истории навсегда занесена песком. Он не хотел гадать о том, что написано на ней.

Генрика!

— Мсье доктор, — сказал Боукелика, сидевший за рулем, — идите в кабину, а то получите солнечный удар. — Мотор уже работал, сотрясая машину. — Это бесполезно, здесь вы ничего не найдете. Достоверной информации ни у кого нет, а половина того, что мы знаем, просто выдумки. Остается единственная возможность… — добавил он, когда Винтер наконец забрался на сиденье и машина тронулась. — Вы действительно не верите в успех авиационной разведки? — спросил капитан испытующе.

Войтех отрицательно покачал головой. Но это была неправда. Утопающий хватается за соломинку. Они начали съемки с высоты двести метров по утрам до десяти часов и во второй половине дня с трех часов до заката.

— Мы должны сделать то, что делали в Алжире, во время войны с французами, — сказал неопределенно Боукелика.

Винтер без интереса посмотрел на капитана. Что они могут еще предпринять?

— Спровоцировать их на действие, сделать вид, будто есть то, чего на самом деле нет.

— Не знаю, смогу ли я притвориться… — сказал он устало. — Я никогда не верил в фантастические планы. Мы должны найти настоящий тайник, речь идет о ее жизни, вы понимаете?

— А если не найдете? Думаете, Тарчинску отпустят? Мы на войне, мсье, на войне с террористами.

— Я не могу ничего делать такого… ну, что еще больше поставит под угрозу ее жизнь!

Боукелика молчал. Жара в машине была невыносимой. Воздух кипел и переливался перед радиатором. Пот высыхал до того, как успевал выступить.

— Знаете, где мы нашли вашу пищалку? — спросил Боукелика после долгого молчания.

— Они нашли ее? — выкрикнул Винтер в нетерпении.

— Конечно. В габесском порту, на одном из старых, давно заброшенных молов. Женщина, — он не сказал — Тарчинска, — должна быть, скорее всего, на судне. Вас привели на судно, а потом они отплыли. Только не воображайте, что это был океанский лайнер. Видимо, небольшое грузовое судно или рыбацкая шхуна, и она там недолго стояла на якоре. Час или два, иначе на него обратили бы внимание работники порта. Теперь мы пытаемся установить все суда, плавающие в прибрежных водах. Инспектор Суриц полагает, что похитители курсируют вдоль берега туда и обратно. Возможно, они ходят в международных водах. Задержать такое судно дело непростое. Это очень опасно. Если они почувствуют угрозу, женщину могут убить в любое время. Их может спровоцировать даже случайный таможенный досмотр. Даже если судно займет штурмовая группа, у них будет достаточно времени, чтобы просто выбросить ее в море через сточное отверстие… и никто ничего не узнает. Поэтому их надо вытащить на материк. Часть банды, вероятно, работает на суше, но руководители остаются на судне. Туда, видимо, должны переправить ящики, если вы их найдете, — и он искоса посмотрел на Винтера.

Тот дремал — или почти дремал, во всяком случае. Последние ночи он совсем не спал. Снова и снова исследовал фотографии, изучал геологические карты и пытался из них вычитать, какую область южнее Доуза штаб Роммеля мог считать удобной для тайника. Конечно, они должны были заранее знать, на какой почве лежит песок, где можно раскопать барханы и вырыть яму в грунте. Тем более что времени для сооружения тайника у них было очень мало.

Он поднял глаза.

— В чем же заключается ваш план? — спросил он безнадежно. — Что мне изображать, если не найду тайник?

Капитан пожал плечами:

— Я ведь сказал, что мы должны убедить их в существовании того, чего нет. Единственный путь спровоцировать их на действия — найти клад. Если обнаружите тайник, эти ящики, то они должны вам поверить, они ведь давно с нетерпением ждут этого. Им придется каким-то образом переправить находку на судно или в другой тайник. И тут у нас появится шанс… — Он замолчал, поглощенный дорогой и автомобилем. — Трасса до побережья может быть длиной сто пятьдесят или двести километров. Большинству членов группы придется покинуть свое убежище, чтобы вскрыть тайник и обеспечить погрузку. А у вас в руках будет оружие против них. Если они не отпустят доктора Тарчинску, вы не сообщите им координаты тайника. Если они откажутся, а это всего вероятнее, вы будете требовать, чтобы она присутствовала при вскрытии тайника и обмен состоялся на месте. Условия начнете диктовать вы. Прежде они должны будут отпустить заложницу, а потом вы дадите им координаты. Пока что вы находитесь в положении жертвы, но с момента, когда вы обнаружите тайник, ситуация изменится. Вас будут запугивать, вам будут угрожать, но поднять на вас руку не осмелятся. — Он коротко усмехнулся. — Вы будете стоить сто миллионов долларов по довоенному курсу.

Полуденный зной раскалил металл кабины. Даже внутри ни к чему нельзя было прислониться. Однако барханы становились все ниже, пустыня медленно отступала назад, а впереди между островами песка просвечивал каменистый Эрг.

Неожиданно прямо перед ними возникла необозримая пальмовая роща. Собственно, даже не роща — шпалеры пальм, тянущиеся от горизонта до горизонта.

Боукелика изо всех сил нажал на педаль тормоза. Машина подняла облако пыли и остановилась.

— Вы когда-нибудь видели такое, доктор?

Затаив дыхание смотрели они на это чудо.

— Нет, никогда… это невероятно! — сказал он в изумлении. Открыл дверцу и вышел из машины. До пальм, казалось, было рукой подать. Солнце жгло неподвижную землю. От «мерседеса» несло резкими запахами масла, лака и металла.

— Садитесь, или действительно получите солнечный удар! — раздраженно сказал Боукелика. — Вам нельзя теперь болеть — знаете, чем это может кончиться? Да, это фата-моргана, в такую жару она не редкость, хотя обычно встречается в глубине пустыни. Идите в машину — если с вами что-нибудь случится, инспектор Суриц мне не простит.

— Удается это сфотографировать? — спросил Войтех с интересом.

— Конечно, камеру тоже можно обмануть. Если бы мы были далеко в пустыне, такая штука могла бы нас сбить с пути, ко здесь опасность не угрожает.

Машина двинулась дальше.

— У вас теперь одна задача: продолжайте авиаразведку и ни о чем не беспокойтесь. Пока мы в обороне, но вскоре инициатива должна перейти в наши руки.

— Это не рискованно? — тихо спросил Винтер.

— Конечно, риск есть всегда. На войне каждая атака — это риск, вопрос жизни и смерти. А мы с вами на войне, хотя многие не хотят этого признавать. Пока что они похитили Тиссо и Тарчинску, но если они добьются своего, знаете, сколько людей может пострадать завтра? Для чего они, по-вашему, хотят использовать клад Роммеля?

— Да, но ни вы, ни я — не у них в руках!

— Во время войны в Алжире мы топили каждое судно или лодку, на которых плыли наши враги, даже если на палубе могли быть наши пленные. Этого требовал милосердный Аллах. В Коране говорится: «Не обрести вам блаженства до тех пор, пока не пожертвуете тем, что любите». Мы вынуждены были жертвовать жизнями своих братьев, потому что без жертв не выиграть ни одной войны.

Винтер глубоко вздохнул. Эту суру Корана он уже когда-то слышал, ее можно использовать по любому поводу. В соответствии с ней он должен пожертвовать Генрикой, чтобы ему выпало вечное блаженство. С этим он согласиться не мог. Он переговорит с Сурицем. То, что предлагает капитан, возможно, соответствует местным обычаям, но акция против похитителей не должна превратиться в авантюру.

— Что я должен ответить, если профессор Матысьяк из экспедиции археологов спросит меня о докторе Тарчинской? Каждый день жду его вызова. Генрика должна была возвратиться из Утицы еще на той неделе.

— Не вызовет, он в курсе, — ответил капитан. — Иначе, к сожалению, было нельзя.

— А не возбудит ли его молчание подозрение у похитителей? На его месте каждый…

— Не возбудит. Профессор Матысьяк не молчит. Телевидение уже два дня тому назад передавало информацию об исчезновении сотрудницы археологической разведки ЮНЕСКО в Утице или Тунисе. Радио повторяет это сообщение регулярно, каждый день. Исчезновение не могло остаться незамеченным, это похитители должны были учитывать. Она ведь не в отпуске, как Тиссо.

Пальмовые рощи начали бледнеть и расплываться перед глазами. Фата-моргана исчезла так же быстро и неожиданно, как появилась. Вместо нее возникло пестрое скопление палаток. База. Дом! Но обычного чувства облегчения Войтех не испытывал. У него не было здесь больше надежного убежища. И весь мир стал чужим и безразличным. Даже работа перестала его интересовать. Перед его глазами стояло ее лицо.

— Во второй половине дня снова полетите? — тихо спросил Боукелика.

Он устало кивнул:

— Конечно, только не знаю, сколько времени мне еще удастся водить за нос моих специалистов.

— Обратно, Энрико, обратно! Еще раз пройди эту трассу! — крикнул пилоту вертолета геофизик Дутарте, и тень, бесшумно бегущая по песчаным волнам, начала возвращаться, сделав большой крюк.

Вечер был на исходе, и солнце висело низко над барханами. С начала недели они летали в полном составе. Франко Бор- зари — картограф и геодезист, геофизик Дутарте и главный геолог Винтер. Почему тот сам занимается этой поденщиной, никто не знал.

Пилот Отталини скучающе смотрел на Дутарте, склонившегося над аэромагнитометром.

— Выдерживай направление юго-юго-юго-восток. Магнитометр реагирует! Слышите, доктор?

Винтер удивленно повернулся к нему.

— Франко, снимки! — приказал он картографу и стал внимательно наблюдать за местностью.

— Там, внизу, скорее всего, поверхностная жила железных руд. Это возможно, доктор? С высоты двухсот метров прибор не реагирует, а со ста пятидесяти — да. Стоп! Уже кончилось. Ну, еще разок, Энрико! Снижайся до ста метров и тщательно копируй рельеф. Нанесу на карту трассу-

Тень вертолета скользила по барханам. Войтех изучал местность. Залежи бурого железняка прямо под слоем песка? Может быть, здесь все возможно.

— Тут не о чем и говорить, — заявил Дутарте, — это просто карман, а не залежь. Так и продолжай, Энрико, выдерживай высоту! Я только не пойму, зачем мы так основательно утюжим этот участок пустыни. Что вы хотите найти под этими песками, шеф? Щебень, возможно, глину и, самое большее, незначительную залежь железной руды. Или оптимисты из тунисского министерства думают, что достаточно молотком забить в песок трубу, и брызнет нефть?

— И мы должны найти это верное место! — засмеялся Бор- зари.

Винтер кивнул:

— Не удивляйтесь, ведь кругом постоянно происходят такие чудеса, поэтому многие люди не могут понять, почему бы чуду не произойти и здесь.

— Через восемь минут зайдет солнце, — сказал пилот, — нам пора закругляться.

Солнце уже лежало на песчаных гребнях. Длинные тени изменили лицо пустыни, теперь она была освещена только с западной стороны.

— Что ж, по домам, парни! — кивнул Винтер, и Отталини начал менять курс. — Конец работе, солнце закатилось, можно идти пить пиво.

Цвета начали меняться, золотая охра и красная медь, в долинах — фиолетовые тени. Казалось, здесь не действуют никакие законы оптики, пустыня установила свои законы. Винтеру страстно захотелось остаться одному среди этой бескрайней пустыни, подальше от всего остального мира. Но он понимал, что это невозможно. Человек всюду тащит за собой свой человеческий мир. И в этом внутреннем мире бушуют такие же бури, грозящие ему самоуничтожением, как и во внешнем. Ни от чего нельзя убежать!

— Я бы хотел посмотреть запись магнитометра после ужина, — сказал он Дутарте, когда они приземлились. Первый раз магнитометр начал реагировать. На расстоянии сорока километров к юго-востоку от Доуза. Поверхностная залежь бурого железняка? Вероятнее всего — да, но, возможно, и что-то другое. Он должен изучить запись измерений и снимки.

Приняв душ, он с облегчением вытянулся на кровати и закрыл глаза. Минута отдыха, мгновения покоя. Но Боукелика коварно влез в его мысли и сказал: «Мы должны убедить их, что существует то, чего на самом деле нет…» Это отчаянная затея. Вот если бы удалось найти клад… Он чувствовал, что им уже несколько дней владеет золотая лихорадка, что он поддался ей. Похитители бесповоротно убеждены, что клад лежит здесь. Девяносто восемь ящиков и две бочки золота. Они не останавливаются перед шантажом и убийством, они не остановятся ни перед чем. Вдруг клад действительно здесь, и он зря сомневается в его существовании?

Он закрыл глаза. Генрика сидела в тени пробкового дерева на фоне карминно-красной стены какого-то дома…

— Вы не собираетесь на ужин, доктор? Вам плохо? — услышал он голос Франко Борзари. — Можно зайти?

Минуту он с недоумением смотрел на картографа, потом сел и потянулся.

— Конечно, разумеется… Я думал, что уже глубокая ночь, устал я от всего этого… Теперь время ужина?

— Давно прошло, Филоген подогревает для вас бараний окорок.

— Я смотреть на него не могу.

— В этом вы не одиноки.

— Выпить не хотите?

— С удовольствием. Хотя я принес вам такие дурные вести, что пить, собственно, не за что, — и он положил на стол пачку снимков и карт.

Винтер вопросительно посмотрел на него и вынул из холодильника бутылку коньяку.

— Знаете, что Дутарте сегодня так торжественно обнаружил своим инструментом? — Винтер разлил коньяк по рюмкам. — Это всего-навсего древний рудник. Возможно, римский, а может, еще пунический. Месторождение было истощено бог весть когда, и магнитометр регистрирует только следы руды в пустой породе или остатки жилы. Посмотрите на снимки: дюны вокруг — это, скорее всего, терриконы, они имеют типичные очертания. Если верить старой арабской карте Абу аль-Хасана, составленной на основании древних римских карт, рудник здесь был несомненно. В те времена, две-три тысячи лет назад, пустыни там еще не было. На этой вот голландской карте начала семнадцатого столетия тоже отмечен рудник. Вы только посмотрите… — Он развернул копии старинных карт. — Достаточно сделать пару шурфов, и больше я бы на этом не задерживался.

— Шурфы мы будем бить обязательно, — сказал Винтер, с интересом рассматривая старую геологическую карту, — но не думаю, что римляне нам что-то оставили. Покажите мне снимки. Видимо, вы правы, это просто следы породы, остатки древней добычи… — Он медленно допил коньяк, не отрывая взгляда от карты.

Борзари говорил что-то еще, но он его не слушал. Он видел наполовину засыпанную песком неглубокую шахту и отходящие от нее в стороны штреки. Решение! Это может быть решением! Главная ставка Роммеля, конечно, располагала самыми подробными картами. Почему бы ей не иметь в своем распоряжении и древние карты, арабские или французские? Ствол шахты, разумеется, был забит песком уже и тогда, но штреки, идущие горизонтально, не могли быть засыпаны даже и за минувшие столетия. Достаточно расчистить ствол, и идеальный тайник под рукой. Заброшенные шахты в Европе всегда использовались для тайников, почему же такой метод не мог быть использован здесь?

В оцепенении он смотрел на карту. Если ему удастся найти главный ствол, а проблем с этим быть не должно… Решение. Единственно возможное решение! Немцы могли знать о старых заброшенных рудниках, и вряд ли Роммель решился бы просто зарыть свой клад в песок, не поискав места понадежнее.

Ему показалось, что его охватывает что-то вроде вдохновения, хотя, возможно, это было действие коньяка.

— Установите точные координаты обнаруженной нами аномалии и сравните их с местоположением древнего рудника на этих картах. Нам нужно быть уверенными, что это одно и то же место.

— Само собой, — кивнул Борзари и допил рюмку. — Вы не пойдете ужинать?

— Пойду, только оденусь немного потеплее. Вечером еще раз просмотрю снимки.

Борзари кивнул и направился к своей палатке. Всюду уже горел свет, и Филоген стоял у входа в столовую.

Он обулся и вышел в прохладную темноту. Он может послать туда передвижную установку с бригадой Боукелики, пробурить несколько скважин и найти вход в шахту. Однако тут же на него нахлынули сомнения. Если теоретически возможно, чтобы рудничные штреки уцелели после стольких столетий, то возможно ли это практически? Какая здесь сейсмическая обстановка, какая была в прошлом? Следы древних сооружений, конечно, остались, но можно ли их использовать?

— Мсье доктор… — Филоген распахнул дверь в палатку. — Ну как прошел день, мсье доктор?

— Спасибо, спасибо, можно сказать, что хорошо, — дружески улыбнулся он в ответ.

— Я очень рад, мсье. Выпьете рюмочку или лучше холодного пива?

— Согласен и на то, и на другое, если выпьете со мной.

— Для меня это большая честь, мсье. Минуточку только, я накрою к ужину, — и он убежал.

Винтер остался один в опустевшей столовой. Воодушевление медленно улетучивалось. Он не должен поддаваться иллюзиям. Следы поверхностных залежей руды или залежи на незначительных глубинах вполне возможны, но годный к употреблению тайник… В нем опять проснулся скептик. Старинное пуническое или римское сооружение? Ничего подобного не существует, это бессмыслица, мираж, фата-моргана, за которой может гоняться только кучка молодых авантюристов. Но кто ими управляет? И каковы действительные цели тех, кто остается в тени? Похищениями и убийствами ничего не изменишь в этом мире. Этими преступлениями не убедишь ни одну противостоящую сторону. Или преступления — просто следствие тлетворного действия цивилизации? Просто болезнь нашего мира?

— Чтобы не забыть, мсье, — сказал Филоген, подавая на стол жареный бараний окорок с печеным картофелем. — Во второй половине дня Омар Джафар, наш поставщик фруктов и овощей, привез для вас из Габеса письмо. — И он подал белый конверт: — Так как вас не было, он оставил письмо мне, чтобы я передал вам его за ужином, — добавил он с улыбкой. — Но прежде всего за ваше здоровье, мсье… — И он подал две рюмки того страшного самогона, что делают из африканских трав.

— За ваше, Филоген, — кивнул Винтер и протолкнул в горло бесцветную жидкость. После этого напитка все что угодно показалось бы райской пищей, даже и надоевший до бесконечности бараний окорок.

— Вместо пива я бы вам рекомендовал зеленый чай, — сказал осторожно Филоген, мучимый угрызениями совести. Баран был слишком стар и жилист — даже африканский самогон не мог сделать из него ягненка.

— Да, лучше, пожалуй, чай, — вздохнул Винтер и разорвал конверт.

«Сегодня в 23.00 на перекрестке авеню дес Фелибрес и рю Баб-Джедид в Габесе!»

На лбу у него выступил пот, но, возможно, это сказывалось действие самогона. Контакт! Стало быть, о его вечерней программе уже позаботились.

Филоген резво побежал за чайником. Зеленый чай. Вечный напиток в пустыне, без него никуда.

Он сунул листок в карман и взялся за окорок. У него нет времени на рассуждения, через три часа он должен быть в Габесе. И еще надо успеть связаться с Боукеликой.

Глава XIII

Роскошная авеню дес Фелибрес, освещенная холодным синеватым светом неона, была границей между новым, современным Габесом и старым арабским городом. В месте, где она перерезана рю Баб-Джедид, кончалось двадцатое столетие и неоновое освещение. Светофор, регулирующий движение на перекрестке, был последним, ненужным символом мира техники, потому что здесь никто не обращал на него внимания.

Потоки машин и людей, смешение языков и лиц. Ворота в Африку. Час перед полуночью был, видимо, самым оживленным в этом и без того суматошном городе.

— Мсье…

Его уже ждали. К левому боку его «лендровера» прижался забрызганный грязью «фольксваген», к правой — автофургон, полный фиников, а перед ним два тунисца тащили двуколку, нагруженную коврами.

Из темного окна «фольксвагена» высунулась рука:

— Побыстрее, пожалуйста!

Он повернулся к машине, но лица не рассмотрел, оно оставалось в тени. Не говоря ни слова, он вложил в протянутую руку конверт со снимками и записями аэромагнитометра.

— Дальнейшие указания получите по телефону. Ожидайте в отеле «Магриб»!

Поток людей и машин опять тронулся. «Фольксваген» безжалостно пробился сквозь толпу на рю Баб-Джедид и исчез в закоулках старого города. Напрасно он пытался разглядеть: следит ли кто-нибудь за похитителями? Прежде чем он покинул базу, капитан Боукелика поклялся на Коране, что немедленно свяжется по рации с инспектором Сурицем, чтобы тот организовал слежку на перекрестке. Но разве здесь можно за кем-нибудь уследить?

Опять он стоял, а мимо него лился разноцветный поток людей. Только при повороте на набережную проезжая часть освободилась. Неожиданно стало тихо, напор разноязычных голосов упал, освещение погасло, слышно было, как у волноломов мерно дышит море. Кружным путем он миновал порт и направился к отелю.

Мысленно он попытался прикинуть, что произойдет дальше. Материалы передадут Генрике, она будет изучать их до утра. Потом позвонят ему. На мгновение его охватил такой ужас, что у него судорожно свело желудок. Пришлось остановить машину и несколько минут без цели бродить под звездами, покуда спазм не отпустил его. Только после этого он смог двинуться дальше.

На выезде из города он свернул с набережной на узкую асфальтированную дорогу, ведущую к отелю. В свете фар он заметил какого-то мужчину, идущего в том же направлении. Оказавшись в круге света, мужчина поднял руку и отступил в тень.

Он нажал на тормоз.

— Вас подвезти, мсье? — спросил он.

— Спасибо, доктор, — неприветливо сказал инспектор Суриц. — Уже полчаса вас тут жду. Где вы задержались так долго? — Он сел в машину.

— От всего этого мне стало плохо, просто нервов не хватает, — вздохнул Войтех. — Пришлось на минутку остановиться.

Инспектор испытующе посмотрел на него и кивнул:

— Что ж, погасите свет и сверните с дороги. Только осторожно, — кивнул он в темноту, — там обрыв.

Машина исчезла, ее поглотила тьма.

Белый светящийся силуэт отеля «Магриб» сиял, как мираж, вдали. В лицо им дышало влажным ароматом моря, дул теплый ветер с севера; Над городом мерцала неоновая корона.

— Хватит, здесь можете остановиться. Так, значит, у вас тоже нервы ни к черту? — спросил он и долго в темноте смотрел Винтеру в лицо. — Это нормально, это в порядке вещей, иначе они бы вам не поверили. А нам теперь еще больше нужно, чтобы они вам верили. Чтобы вам поверили полностью, во всем. В этом, собственно, единственная надежда. Наконец-то по большинству вопросов мы достигли полной ясности. Жемчужина из сада Захры Сайда — это террористка Герта Вегерт, а из этого сразу вытекают определенные следствия. Отель Юсуфа Захры не только обслуживает европейских туристов, но является аванпостом наследников Роммеля, отсюда контролируется весь район, в котором предположительно находится клад. Подготовка к акции длилась несколько лет, и больше всего их заботило, чтобы организацию «Товарищи по оружию», которой руководит Готфрид Тейзингер, кто-нибудь не опередил. Позднее им было важно удостовериться, что ваши шурфы и скважины — это действительно геологическая разведка, а не поиски тайника. Официальным заявлениям они, конечно, не поверили. Не исключено, впрочем, что они какое-то время ждали начала разведки, потому что без вас не смогли бы провести квалифицированно технически сложные работы… Что еще? Членов руководства той группы мы практически не знаем. Известно только, что в настоящее время никого из них нет на территории ФРГ. Мы только предполагаем, что оперативная группа, действующая здесь, составлена, принимая во внимание важность и секретность операции, из одних только руководителей группы. Видимо, они используют в качестве базы итальянское судно «Ла Камола», которое создает видимость рыбной ловли в районе между Сицилией на севере и побережьем Туниса на юге. Большей частью обретается в международных водах, к берегу приближается только изредка, на очень короткое время. По сообщению итальянских служб, владельцем судна является восьмидесятилетний Анжело Багнара из Катании, бывший член фашистской партии Муссолини. Мы установили, что со дня похищения доктора Тарчинской судно нигде не бросало якорь и передвигается постоянно в международных водах. Против него практически невозможно принять меры…

Море шумно вздыхало совсем рядом. Большой невидимый зверь.

Они молчали.

Ночь была темная и сырая. На лобовом стекле и корпусе машины оседал туман.

— Ну и что все это дает для спасения доктора Тарчинской? — спросил после долгого молчания Винтер.

Суриц барабанил пальцами по колену.

— Если быть откровенным — ничего, практически ничего. В борьбе с такими организациями мы всегда на два шага позади. Знаем их имена, знаем, кто они, знаем, чего они хотят, но мы не можем помешать им действовать. В этот раз ситуация все- таки иная. Нам и не надо им препятствовать, чтобы они осуществили свой фантастический план и нашли тот проклятый клад. Вы должны найти то место и дать им координаты в обмен на освобождение Тарчинской.

— Да, но в этом-то как раз и проблема. Пока что нам только удалось обнаружить в сорока километрах к юго-востоку от Доуза следы старого рудника. Римского или пунического. Я как раз передал им снимки и записи магнитометра. Однако, пока не проведем там пробное бурение, делать заключения рано.

— Вовсе не рано! Я думаю, вы понимаете меня. Бурение в этом месте не могут вести люди геологической разведки. А что, если там действительно спрятан клад? Значит, раскопки должны вести сами организаторы этой акции, если они хотят, чтобы все осталось в тайне. Сколько человек надо для такой работы?

Он пожал плечами.

— Найти засыпанный ствол шахты и отрыть его? — Минуту он раздумывал. — Если допустить, что сооружение расположено почти на поверхности, на глубине не больше десяти — пятнадцати метров, достаточно будет ручного ворота и пяти- шести человек. Но мы ведь не знаем, существует ли шахта на самом деле. Это только наши предположения и домыслы.

— Об этом забудьте. Никаких предположений и домыслов. Вы ничего не должны говорить об этом похитителям. Группа, которая здесь действует, вряд ли многочисленна. Конечно, надо принимать в расчет и команду судна, но она тоже невелика. «Ла Камола» — небольшое судно. Я предполагаю, что всего в деле участвует человек двенадцать — пятнадцать. Если нам удастся вытащить в пустыню хотя бы половину…

— А другая половина может в любой момент убить доктора Тарчинску…

— Разумеется. Поэтому вы должны потребовать, чтобы она присутствовала при вскрытии тайника. Это вы будете ставить главным условием.

— А если они откажутся? Если они захотят прежде увидеть ящики?

— Тогда вы должны их показать и надеяться, что там, на судне, бандитов будет немного… — тяжело выговаривая слова, сказал Суриц.

— Но…

— Да не знаю я! — махнул рукой инспектор. — И никто не знает. Не думайте об этом, предоставьте эту проблему нам. Другого выхода все равно нет.

Он лежал в стерильно-чистом номере отеля «Магриб» и прислушивался к биению прибоя.

Генрика!

Упустили мы свой шанс. Видимо, не достало силы чувств и разума, чтобы ухватить его, а теперь — поздно. Он снова увидел скептическую усмешку на лице Сурица. Этот странный господин из противотеррористической бригады «Интерпола» давно уже не верил в то, чем занимался. Он никогда не мог по-настоящему ударить, только планировал операции и подсчитывал потери. Подбирал трупы. И теперь готовил носилки. Парадные и роскошные. Это все, что в его силах.

Погребальные носилки для Генрики.

Он открыл глаза и долго, неподвижно смотрел в темноту.

На небе сияли огромные ясные звезды. Такие он видел, когда возвращался от нее. Почему, собственно, не могли они договориться? Что им препятствовало? Возраст или интеллектуальная ограда, за которой оба прятались от всего мира? Эгоизм и представление о собственной исключительности?

А теперь все решено. Проще простого. Сперва застрелят Генрику, а потом его. Видимо, так это представляет Суриц.

Он явно не оптимист.

Винтер встал и в темноте дотащился до холодильника, где стояла бутылка виски. Лучше бы он выпил коньяку, но коньяк был у Генрики. Он остановился у окна и долго пил. На темную поверхность вод улегся месяц. Острым скальпелем разрезал мягкое брюхо моря. Человек беспомощен, отдан на растерзание всем, кому угодно. Или только судьбе? Но, надо полагать, Винтер все равно бы не женился на Генрике, все равно испугался бы. Два раза разведена…

Отстраненно он осознавал, что алкоголь открывает шлюзы. Из глубин сознания выныривает то, что в другом случае никогда бы не открылось: он уже думает о ней как о мертвой.

— Ради бога, нет! Только не это! — сказал он громко, но в то же время подумал о том, кто размышляет там, внутри него, кто хочет взять над ним верх, выбраться на поверхность. Там, в глубине, таится кто-то другой, совсем не похожий на него внешнего. Сознание этого ошеломило его. Какие же еще загадки прячутся в нем самом? Он ничего о них не знает. В свой внутренний микрокосмос заглянуть невозможно.

Он выпил еще. Ожидаемое облегчение не приходило. Ощупью он вернулся к кровати и снова лег. Стало вдруг стыдно. Зачем он копается в себе, зачем хитрит перед собой? В дверь кто-то беспрерывно звонил. Надо было пойти и открыть, но он не мог заставить себя встать. Мысленно, однако, он поднимался, бежал к садовой калитке, чтобы отпереть ее, но за калиткой никого не было, только темнота. Не совсем темнота: слабый свет, серые прямоугольники окон и тихий ропот моря. И непрерывный звон…

Он снял трубку.

На западе еще спала ночь, рассветет не раньше чем через час. Значит, они торопятся.

— Винтер…

— Оденьтесь и выйдите на набережную, — сказали ему. — Там вас будут ждать.

Море, точно пес, холодным языком облизало его ноги. Темный пляж сливался с водой. Он стоял, осматриваясь. Ветер с материка уже проснулся. Нес с собой в море аромат сотен тысяч финиковых пальм. Винтер медленно шел вдоль берега, не уворачиваясь от проворных языков волн. Глаза уже свыклись с темнотой, которая постепенно разжижалась, рассеивалась. С востока шел рассвет. В нескольких метрах от берега что-то двигалось. Он остановился и стал ждать. Нос лодки зашелестел по песку. Какой-то мужчина выскочил на берег.

— Поторопитесь, быстро! — Он кивнул Винтеру, ухватился за нос лодки, дожидаясь, когда Винтер сядет. Потом резко оттолкнул лодку и впрыгнул в нее. Второй, сидевший на корме, завел мотор и повернул носом против волны. Они углубились в туманные сумерки. Не говоря ни слова, проводник набросил Винтеру на голову темное покрывало и сел напротив него.

Темнота.

Все это было уже знакомо. Лодка летела по волнам, в поднятый нос жестко била вода. Никто и не пытался разговаривать.

В голове была пустота, он не хотел ни о чем думать. Это лишнее. Когда нос разрезал очень большую волну, его обдавало холодными брызгами. Минут через двадцать мотор неожиданно умолк. Еще мгновение волны били в задранный нос, потом лодка осела на киль и тихо заскользила по инерции вперед. Наверное, они швартовались к борту того судна, о котором говорил Суриц, движение было все медленнее, пока лодка не остановилась совсем. Мужчина рядом с ним резко дернулся — видимо, бросал конец.

— Мы на месте, можете сойти, — приказал он негромко. Винтер поднялся и сделал неуверенный шаг через край лодки. Значит, они швартовались не к судну. Под ногами прогибались доски. Доски деревянного причала, подумал он. Его подхватили под руки и куда-то повели.

Доски скрипели, дрожали, потом его ноги увязли в песке. Берег. Может, они на острове? Нет, это исключено. До Джербы они не могли добраться за столь короткое время. Скорее всего, это одна из бухт Малого Сырта.

Несколько минут они брели по глубокому песку, затем почва стала тверже, глина и камни. Он услышал мужские голоса, звук отпираемого замка.

— Наклоните голову! — приказали ему. — Еще, еще ниже!

Дверь за ним захлопнулась. Чья-то рука стащила с него покрывало.

В комнате не было окон, вдоль стены стояли ряды ящиков. На одном из них сидела Генрика. Резкий свет переносной керосиновой лампы четко освещал ее лицо.

Он бросился к ней, судорожно обнял ее.

Никто не вмешивался.

Он чувствовал ее губы, холодный бархат ее кожи.

— Генрика… — Она не могла ничего сказать, только пальцы вцепились в его плечи, по щекам текли слезы.

— Кончайте, кончайте, — сказал мужчина в маске, стволом автомата расталкивая их. — Успеете еще — от вас зависит, когда дама вернется. — Он кивком указал на ящики. — Приступим к делу, садитесь! Ваш последний материал заинтересовал госпожу. Она хочет с вами проконсультироваться, займитесь этим!

— Да, — сказала она спокойным, безжизненным голосом. Очевидно, не спала всю ночь. Надела очки и взялась за снимки. — Запись магнитометра, конечно, очень интересна, но я не слишком в этом разбираюсь. Мне надо соотнести ее с этими снимками. Некоторые барханы, — она сняла очки и попыталась протереть стекла подолом, — здесь, здесь и здесь… не естественного происхождения, а вроде бы следы какой-то непонятной деятельности человека. Но какой…

— Вы правы, — кивнул Винтер. — Вероятнее всего, это терриконы — насколько этот термин годится в здешних условиях. То есть груды извлеченной пустой породы. Скорее всего, нам удалось обнаружить старый рудник. Магнитометрическая запись это подтверждает. Выработанная залежь железной руды. Я проверил по старым картам — координаты совпадают. Конечно, теперь это скорее объект для археологов, чем для геологов. Следы железных руд есть в пустой породе, и какие-то крохи остались под землей — о добыче, конечно, говорить не приходится.

— А что это означает для нас? — спросил человек в маске.

— Этого я не знаю, но пустая порода должна была откуда-то быть вынесенной на поверхность. Скорее всего, из рудничных штреков. Не исключено, что они до сих пор сохранились.

— Рудничные штреки?

— Да — только не надо воображать себе современные штреки. Это могут быть горизонтальные ходы высотой до метра, полуразвалившиеся, полузасыпанные, заранее этого нельзя представить.

— Рудничные штреки… — Мгновение глаза в прорези маски неподвижно смотрели на него. — Герман! Ради бога, Герман! — закричал вдруг громко охранник и бросился к двери. — Герман!

Минуту спустя появился мужчина в бежевых брюках и рубашке цвета хаки, который поспешно натягивал на голову маску.

— Он утверждает, — кивнул охранник на Винтера, — что там могут быть рудничные штреки, какая-то старая шахта по добыче железной руды.

— В этой пустыне?

— Я не утверждаю, я только предполагаю, — сказал Винтер. — И потом, тогда там еще не было пустыни.

— Когда — тогда? — крикнул Герман.

Винтер посмотрел на Генрику:

— Возможно, когда Туррис Тамаллени был в расцвете.

— Приблизительно две тысячи лет назад, — сказала она бесстрастно.

— Но это чушь! — заорал охранник и кулаком стукнул по ящику.

— Возможно, но шахта отмечена на всех старых картах, вплоть до восемнадцатого столетия. Хотя окончательную уверенность могут дать только раскопки.

Тишина.

Герман, заложив руки за спину, расхаживал туда-сюда. Это не был один из тех парней, с которыми Винтер сталкивался до сих пор. Вовсе не сумасшедший террорист с автоматом. Начинающий полнеть, высокий, с движениями уже стареющего человека. Ему явно было под пятьдесят.

— Вы когда-нибудь видели уже такую шахту? — спросил он и посмотрел на Винтера. Говорил он тихо и спокойно.

— Конечно. Недалеко от нашей базы Бир-Резене есть такие же старые залежи бурого железняка. Почти на поверхности. Добыча велась, вероятно, в тот же период. У нас не было надобности заниматься ею, это уже дело для археологов. Сегодня такие запасы никого не интересуют.

— Где лежит эта шахта? — кивнул Герман на снимки.

— Примерно в сорока километрах от Доуза, в пустыне.

— Это оно, Герман, — крикнул охранник. — Боже мой, рудничные штреки в сорока километрах от Доуза, мы нашли это, это оно…

— Держи язык за зубами! Где точно это место?

Генрика разложила карту. Это была карта доктора Тиссо, на которой еще остались его пометки.

— Так где оно? — спросил Герман, склонившись над картой.

— Как только вы ее освободите! — твердо сказал Винтер.

Голова в маске резко дернулась, охранник тоже замер от неожиданности.

— Что-о?

— Как только освободите доктора Тарчинску, сообщу вам координаты.

— Ты хочешь нас шантажировать? — заорал Герман и ударом кулака отшвырнул Винтера к ящикам. — Ты хочешь ставить нам условия? — Он бросился на него и начал избивать. Потом неожиданно перестал, повернулся к нему спиной, отряхивая пыль с брюк и рубашки. — Если не укажете координаты, — сказал он тихо, — пристрелю вас обоих. Сначала ее, а потом выбью из тебя все, что захочу. Теперь это место найдет каждый болван. У вас пять минут на размышление, — и он вышел из комнаты. Второй навел на Винтера автомат и прислонился к двери.

Он видел ее глаза. В них не было ни ужаса, ни даже испуга. Едва заметно она улыбалась ему. Он хорошо знал это выражение ее лица, но никогда раньше не понимал его. Теперь понял. Это была всезнающая, со всем примирившаяся улыбка мудрости. Умрут ли они теперь или потом — разницы почти никакой…

Он поднялся с земли и снова вернулся к ящику, на котором была разложена карта Тиссо. Мгновение поколебался, а потом нанес в одном точно обозначенном квадрате небольшой черный крестик. Охранник открыл дверь и, не говоря ни слова, кивнул кому-то. Вошел Герман, взял с ящика карту.

— Похоже на правду, — сказал он вполголоса, — да, в самом деле похоже, я вам верю — обманывать нет смысла… — И пошел к дверям. — А что дальше? — спросил он, обернувшись.

— Дальше? Разведка непосредственно на месте, надо найти ствол шахты, вскрыть его…

— Гмм… — Он заложил руки за спину и опять зашагал вдоль стены комнаты.

Все выглядело как-то неестественно. Винтер вдруг осознал, что не воспринимает этих двоих как людей. Они казались какими-то безликими, механическими — словно он видел их по телевизору или говорил с ними через стеклянную стену. Может быть, оттого, что лица их были закрыты и он ни одного из них не мог представить конкретно. Мимо ходили какие-то манекены. Невозможно было даже разозлиться на них, для этого надо было видеть физиономию врага. Да и для них не существовало ни его, ни Генрики. На их месте могли быть другие жертвы. Люди ничего не стоили рядом с миллионами Роммеля.

— Нет-нет, — сказал наконец Герман, остановившись в задумчивости перед Винтером. — Пока ничего не предпринимайте, доктор. Совсем ничего! На будущей неделе вам предстоят небольшие каникулы, я правильно информирован?

Винтер кивнул.

— Отлично. Стало быть, вы возьмете недельный отпуск и будете ждать нашего вызова. А теперь забудьте, что нашли эту шахту. Это все.

— Какие гарантии вы мне дадите, что действительно отпустите пани Тарчинску?

— Гарантии? Никаких гарантий! Мы ведь еще ничего не нашли. Все будет зависеть от результатов. Если они окажутся отрицательными… — Он пожал плечами.

— Я не позволю злоупотреблять этим, я готов сделать для вас эту работу, но она должна быть освобождена.

— Эту работу, — сказал Герман, — вы сделаете, хотите вы этого или не хотите. От ее результата зависит судьба… — Он кивнул в сторону Тарчинской. — Она это понимает. И вы тоже должны это наконец понять. Можете идти.

Охранник у дверей пошевелился.

— Только спокойно, — сказал он насмешливо и набросил на Винтера непроницаемое покрывало.

— Генрика…

— Бросьте! У нас нет времени.

Двери открылись. Его подхватили другие руки и повели той же дорогой, по которой он пришел. К берегу. Знакомый голос сказал:

— Осторожно, входим в лодку… Сделайте большой шаг.

Мотор заработал, нос лодки резко вздернулся.

— Высадим вас недалеко от отеля, немного прогуляетесь пешком.

Ему было все равно, где его высадят. Он видел Генрику. Она жива. Еще жива.

Глава XIV

— Доктор, доктор…

Солнце безжалостно обжигало плечи, лицо горело. Ему казалось, что от суток ничего не осталось — только полдень и вечер. Время летело невероятно быстро. Он нажал на тормоз. Минералог Дино Росси чуть не попал под колеса.

В известняках «единички» я нашел следы цинка, не хотите ли взглянуть?

Он выключил зажигание, вытер запыленное лицо. Пыль и песчинки, пота не было, он высыхал мгновенно. Но ему все время казалось, что со лба льются соленые ручьи.

— Конечно, — сказал он со вздохом, — вы же знаете, что я хочу посмотреть, но это не значит, что ради этого я должен был вас переехать. Хотите, чтоб я заработал инфаркт? На какой глубине?

— Тысяча шестьсот пятьдесят метров.

— Да? Вполне вероятно. На такой глубине может быть даже олово. Мы ведь здесь на старой платформе. В Северном Тунисе в известняках встречается и медь.

Он потянулся и вышел из машины. База Бир-Резене плавилась под солнечным огнем.

— Где ваши образцы?

— В лаборатории… Но извините, прошу прощения, доктор, идите сначала на обед. Мне просто не терпелось сообщить вам, я не мог выдержать…

— Разумеется, я бы тоже не выдержал. Но я думаю, что разумнее сперва принять душ, потом зайти к Филогену, а потом посмотреть на ваш цинк. «Двойка» сегодня ночью наткнулась на газ, я как раз возвращаюсь оттуда. Глубина две тысячи пятьсот метров. Вода, нефть и газ — самые большие мерзавцы на свете. По закону подлости появляются как раз там, где их не ждешь.

— Но на краю платформы самые лучшие условия для возникновения и скопления газа, шеф.

— Это я знаю, — сказал он недовольно, — но тем не менее газа я не ждал. Кто-то за этим должен теперь следить, ведь бурение продолжается… Ладно, подготовьте ваши образцы, я зайду после обеда.

Когда он, приняв душ, вышел из своей палатки и направился в столовую, на глаза ему попался буровой мастер Боукелика. Он присматривал за двумя рабочими, выгружающими из грузовика пробы породы.

— Минуточку, шеф! — позвал он Винтера и сделал несколько шагов навстречу. Они остановились возле плоских ящиков с уложенными в них пробами. — Как вам понравится такой пустячок: Филогенов поставщик Омар Джафар возит также овощи и фрукты в отель Захры в Тамезрете? Не интересно ли это? И никаких других клиентов. Только геологическая база и отель.

Минуту Войтех непонимающе смотрел на капитана.

— Это тот самый человек, — пояснил Боукелика, — который привез вам вызов на встречу с похитителями и оставил его у Филогена.

— Да, я уже вспоминаю.

— Повар сам обеспечивает поставку продуктов на базу?

— Вообще-то снабжение относится к компетенции руководителя группы эксплуатации, но только в общих чертах. Он выписывает заказы и оплачивает счета. Однако выбор продуктов производит в большинстве случаев сам Филоген.

— Следовательно, Джафар мог быть удобным связным между кем-то в Тамезрете и в Бир-Резене…

— Вполне возможно, — согласился в нетерпении Винтер, — только теперь это не имеет значения. На будущей неделе я должен взять обычный короткий отпуск. Предполагаю, что они собираются вскрыть ствол шахты. До тех пор пока не достанут ящики, доктора Тарчинску не отпустят. Они хотят, чтобы я был в их полном распоряжении, а на базе никто ничего бы не заподозрил. Как именно они намерены организовать работы, этого я не знаю.

— Все имеет значение, доктор, — в том числе и то, от кого и кому привозит Джафар инструкции. Исходите из того, что они имеют тщательно разработанный план вскрытия тайника. Не надейтесь на помощь случая, скорее всего именно мы будем застигнуты врасплох.

— Пока что мы все время оказывались застигнутыми врасплох.

— Конечно, кто нападает — тот имеет преимущество первого удара. Так до сих пор и было и пока обстоит так же. Но вы над этим не ломайте голову, выполняйте их требования. Найдите им вход в эту проклятую шахту и ни о чем другом не заботьтесь. Кто рекомендовал Филогена поваром на базу?

— Об этом я понятия не имею.

— А должны бы. То, что у него итальянское гражданство, вы хоть знаете?

— Конечно. Третья часть моих специалистов — итальянцы и французы, другая треть — немцы, а остальные… Нет, из этого нельзя делать какие-то выводы.

— Я не делаю никаких выводов, но если вспомнить, что какой-то итальянец владеет судном, на котором, вероятно, плавают похитители…

— Уж не подозреваете ли вы Филогена?

Боукелика удивленно посмотрел на него:

— А почему бы и нет? Омар Джафар стал торговцем овощами едва шесть месяцев назад, именно тогда, когда вы начали строить постоянную базу в Бир-Резене. Что он делал прежде, нам еще установить не удалось. Но это, разумеется, не значит, что вы должны остаться без обеда. Приятного аппетита, мсье доктор!

Винтер, не говоря ни слова, повернулся и потащился по полуденной жаре к столовой.

Филоген… лопоухий и лупоглазый агент похитителей! Что ж, не так уж это и глупо. В столовой у него все были как на ладони. Тиссо, он… Обо всех проблемах и планах за столом говорилось совершенно открыто. Кто и куда уезжает, что делается в поле на каждом рабочем месте…

— Мсье доктор… — Филоген переломился в пояснице; продукт военного времени, сын черного американца и итальянки, он замахал белым крылом, чтобы смести со скатерти вездесущую красноватую пыль. Поднял руку — и его тунисский помощник уже нес миску с холодным лимонным супом.

— Что с аэрофотосъемкой, шеф? — спросил от соседнего стола геодезист Борзари. — Мы должны продолжать?

— Пока нет, у меня теперь масса другой работы. Доктор Росси обнаружил в известняках наличие цинка, я должен на это посмотреть.

— У вас усталый вид, доктор, вам бы надо отдохнуть.

— С этим придется подождать до будущей недели. Возьму отпуск, тогда и отдохну. Жара становится невыносимой. — Он механически ковырял вилкой, механически отвечал на вопросы. В голове у него вертелись слова капитана: «Найдите им эту проклятую шахту и ни о чем больше не заботьтесь!» Что-то подобное говорил и инспектор Суриц. О чем еще он должен был заботиться? Почему они оба подчеркивают, что он должен найти эту шахту, на что они надеются? Нет никакой гарантии, что от шахты хоть что-то уцелело, может, все давным-давно завалено и разрушено. Осталась только сумасшедшая надежда, разбуженная магнитометром. Надежда для Генрики.

Она, возможно, и верит в засыпанный песками рай, ей приходилось выкапывать его обломки, а ему это никогда не удавалось.

Он нехотя допил свой чай и вышел в полуденную жару. Сиеста. Немного отдохнуть, а потом надо навестить Росси. Он нашел цинк, ничтожные следы, но, может, это первый знак того, что работа здесь не будет напрасной. Глубины недр выдают свои тайны, а тайна клада Роммеля скрыта под песками от грабителей могил.

Он растянулся на походной койке и долго лежал неподвижно. На будущей неделе все решится. Что, если ему не удастся найти ствол шахты, что, если… Не должен ли он провести предварительную разведку? На вертолете до древнего рудника двадцать минут лету. Но спрятавшийся под маской Герман сказал: «А теперь забудьте про эту шахту!»

Он глубоко вдохнул горячий воздух. Запах раскаленной земли, каменистого Эрга и мягкой пыли пустыни. Лето в зените, сорок пять градусов в тени. Прищуренными глазами он посмотрел на часы. Еще пять минут, и он пойдет к Росси, надо заняться работой.

Однако Генрика улыбнулась ему и надкусила последнюю дольку апельсина. Она сидела в тени пробкового дерева на фоне карминно-красной стены какого-то дома, который, собственно, уже не был домом, хотя красная штукатурка светилась непонятной свежестью. Он протянул руку за снимком, другой нащупал очки и сосредоточенно вгляделся в ее лицо. Да, теперь он убежден, что мог бы ужиться с ней…

В субботу после пяти он приехал в Габес. По христианскому календарю кончалась старая неделя, по мусульманскому уже началась новая. Он приехал вместе с Дутарте и Квадри, которых в отеле ждали жены. Он уже давно привык к свободе и одиночеству. Представить, что его кто-то может ждать, у него уже не получалось. Как бы они проводили время? Он никогда не был слишком общителен и больше молчал, чем говорил. Однако в супружестве от разговоров уклониться невозможно. О чем они чаще всего говорили бы с Генрикой? О работе, разумеется, но чаще о ее работе, чем о его. Иногда опять спорили бы, но чаще всего молчали. И она, видимо, не ждала бы его в отеле «Магриб», а копалась бы в песке и глине пустыни или… Слишком редко они бы встречались. А на этом ведь и потерпело крушение когда-то ее супружество… Рассуждая так, он прекрасно сознавал, что эти его раздумья не ко времени, что это всего лишь уловка, попытка спрятаться от жестокой реальности, забыть, что ни он, ни она не знают, что с ними будет завтра. Как ему хочется не думать обо всем этом. Лучше бы вообще не ходить в этот отель «Магриб», а исчезнуть куда-нибудь, на другой край света!

Когда он подходил к своему номеру, за дверью уже раздавались настойчивые телефонные звонки. Не дадут времени принять ванну и побриться, подумал он. Что за подлая банда проходимцев!

— Винтер, — проворчал он неприветливо в трубку.

— Не теряйте самообладания, доктор, — сказал укоризненно инспектор Суриц. — Теперь вам нельзя этого себе позволять. Сохраняйте спокойствие, все развивается нормально. Я вас больше навещать не смогу, звонить тоже не буду. Нужно, чтобы ваша телефонная линия была свободна. Мы просим вас не покидать отель, пока они не дадут о себе знать. Совсем никуда не уходите: ни на пляж, ни в город. А когда они позвонят, повесьте на балкон полотенце. Или зажгите свет — если это будет ночью. Махмуда Хахеда в ресторане не ищите, для этого у вас не будет времени. Повесьте полотенце и выполняйте их указания. Это все… И доверяйте нам хоть немного, — добавил он после короткой паузы. — Вы не останетесь там в одиночестве.

В трубке раздался щелчок. Слышны были только удары прибоя. Связь прекратилась. С этого момента кончилась связь между ним и всем миром. Он отделен от него невидимой непроницаемой стеной.

Он положил трубку и вышел на балкон. Ощутил свежий порыв ветра, жара уже начала спадать. Солнце висело низко над портом. Он снял рубашку, постоял немного, подставляя грудь ветру, потом ушел в ванную.

Ужинал он в одиночестве, и обслуживал его чужой, незнакомый официант. Махмуд Хахед с лицом профессионального соблазнителя исчез. Место, где сиживала Генрика, безнадежно пустовало.

Он заказал себе острый овощной салат и холодное мясо по-шведски. Итальянское пиво «Принц Браун» было охлаждено в меру. В центре столовой шумел фонтан, море слегка волновалось. Все шло обычным порядком, размеренно и чинно. Только теперь он с удивлением осознал, как прекрасно это место, — прежде он этого не понимал. Он вообще многих вещей не понимал, считал их само собой разумеющимися. Сегодня он не желал ничего другого, только бы Генрика опять сидела напротив него. Но вечный внутренний скептик нашептывал бесстрастно: «Она никогда не будет сидеть рядом с тобой, ты все проиграл. Умрет, как умер Тиссо и как умрешь ты!» Это вероятнее всего. Вероятность сто процентов, вряд ли намного меньше. Из рук похитителей такого сорта никто не возвращается живым. Надежды нереальны. Это не обычный шантаж. Похитить жену торговца и запросить за нее сто тысяч. Здесь замысел намного сложнее. Пожалуй, никто не разгадал сути этого замысла. Сурицу удалось выяснить многое, но главное от него постоянно ускользает. Все его догадки ненадежны. Все ненадежно. «Надежна только смерть, — снова шепнул внутренний скептик. — Единственное, что несомненно в этом мире».

Он раздраженно допил пиво. Не хотелось размышлять, смотреть на окружающие лица, не было желания с кем-то говорить. Делать вид, что ничего не происходит и он доволен, что может передохнуть пару дней. Что ему хочется широко улыбаться всем этим итальянским, немецким и французским дамам, изящные декольте которых обнажают хорошо развитую грудь. Но ему не хотелось никому улыбаться и рассматривать молочные железы. Он чувствовал, как по телу ползет липкий страх. Долго он не выдержит этой неизвестности. Сколько еще ждать? Не должен ли он был осмотреть все же эти чертовы терриконы? А лучше всего отправиться бы сейчас гулять вдоль берега, просто так, без цели брести в темноте. Где волны лижут ноги ласковыми языками… и стая волков преследует по пятам, шепнул вечный скептик.

Как раз это ему и запретил Суриц. Видимо, чтобы момент, когда его увезут, не ускользнул от их наблюдения, чтобы его не выкрали незаметно у них под носом.

Он поднялся, прошел через столовую и вернулся к себе в номер. Хоть здесь ему не надо ни в чем притворяться. Он лег и уставился в темноту. Тихо пришла Генрика и присела на краешек кровати. Взяла его за руку, молчала. У нее тоже кончились слова. Даже о своих мозаиках не вспомнила.

Он увидел остатки амфитеатра в Туррис Тамаллени, а над ослепительно белыми руинами — дрожащее сияние. Оно растекалось по небосклону, поднималось вверх, высвечивая искалеченные колонны, капители, прямые бывших улиц и бесформенные осыпи бывших домов. Старый мир выступал из темноты. Но мир новый, суперпрогрессивный, ударил по глазам железным кулаком.

Он открыл глаза. Луна светила прямо в лицо. Поначалу он не мог понять, что его разбудило, что спугнуло этот прекрасный, спокойный сон из счастливого прошлого. Не стучал ли кто-нибудь в двери? Он потянулся. Собственно, уже утро. Над сизой поверхностью моря поднимался редкий утренний туман. Должно быть, кто-то стучал.

— Минуту! Уже иду, — сказал он вполголоса. Заставил себя встать и дотопать до двери. Когда он открыл ее, коридор был пуст. Только ночные лампы испускали тусклый свет, как догорающая луна на улице. Он зевнул: наверное, показалось. И увидел под ногами белый листок.

Вызов. Приказ!

Он поднял его. Сонливости как не бывало.

«В 5.30 на габесском аэродроме!»

И конец, больше ни строчки. Только ничем не примечательный листок бумаги, ничего не значащий текст.

Он посмотрел на часы. Без пятнадцати пять, пора, самое время. Ему даже не дали времени на сборы. Одеться и сразу отправляться. Он включил свет и пошел вывешивать полотенце на балконе. Вот она пришла, эта минута. Акция началась. Теперь он должен надеяться только на самого себя. Никто ему не поможет.

Будь они прокляты!

Он громко выругался. Натянул рубашку и брюки, обулся. Что еще? Больше ничего. Больше ему ничего не нужно. Голыми являемся мы на свет, голыми и уходим. Он оставил свет включенным, не стал закрывать дверь на балкон. Быстро пробежал длинным коридором к лестнице, ведущей на первый этаж.

«Лендровер» не хотел заводиться. Мотор остыл за ночь. Капли влаги сконденсировались на лобовом стекле и капоте. Он снова включил зажигание. Краски дня еще не ожили, только пепельный рассвет, пепельный небосклон — всюду пепел, и сам ты обратишься в пепел, целое море пепла кругом. Лицо в зеркале заднего вида тоже было пепельным.

Наконец-то!

Мотор завелся. Он слегка нажал акселератор, чтобы прогреть его на средних оборотах. Пять часов. Через тридцать минут он должен быть на аэродроме.

Включил скорость и выехал со стоянки. Узкая дорога, ведущая к набережной, была еще пуста и безлюдна. Спидометр подскочил до ста километров в час. Машина вскарабкалась на возвышенность, весь город лежал перед ним как на ладони. Седое спящее море и сотни тысяч финиковых пальм.

Почему именно на аэродром? Вероятно, можно было бы… Он не отважился до конца додумать свою мысль. Машина спокойно бежала по шоссе. Генрика, наверное, еще спит — или не может спать? Знает ли она, что он отправился в путь, что началась битва за ее жизнь?

Он осознал вдруг, что теперь, когда он в пути, когда все идет полным ходом, он чувствует себя удивительно спокойным и равнодушным. Что он по примеру Сурица с самого начала настраивается на катастрофу. Ничего хорошего из этого не выйдет. Бывают моменты, когда человек предчувствует свой конец и тем не менее идет к поставленной цели. Ничто его не может остановить, никто не удержит. Может, надо было включить сигнал поворота и свернуть с магистрали влево, в сторону города. Все бросить и спасать свою шкуру. Исчезнуть из Туниса, ночным самолетом рвануть в Европу — все равно в какую страну, лишь бы подальше отсюда. Жизнь у него только одна.

Однако вместо этого он свернул с магистрали к аэродрому. Безжизненные хребты Джебел Дахара выступили вдалеке на фоне пепельного рассвета. С этой дорогой у него были связаны не очень-то приятные воспоминания. Но на этот раз дорогу не перегораживал грузовой автофургон.

Он посмотрел в зеркало заднего вида. Пусто. В этом направлении он ехал один. Потом над головой загрохотали авиационные двигатели. Самолет, летящий рейсом «Габес — Тунис», набирал высоту. На горизонте показалась белая вышка управления полетами.

Когда через десять минут он въехал на стоянку, какой-то мужчина вышел из зала и дружески обратился к нему:

— Вы доктор Винтер из геологической разведки ООН?

Он кивнул.

— Тогда проезжайте, — махнул он рукой в сторону ангара, возле которого стоял вертолет. — Вас уже ждут, машину можете оставить там, с ней будет все в порядке.

Войтех озадаченно посмотрел на него, потом завел мотор и направился сквозь открытые ворота на взлетное поле.

ГЕОЛОГИЧЕСКАЯ РАЗВЕДКА ООН

БАЗА БИР-РЕЗЕНЕ

— изумленно прочитал он надпись на фюзеляже вертолета. Та же надпись, что на дверце его машины. Это был их собственный вертолет… Трое мужчин ждали его на площадке, а четвертый, в комбинезоне, забирался в кабину — это был пилот. Но не Отталини.

И вот они оказались лицом к лицу. Ни на ком больше не было масок. К надписи на вертолете маскарад как-то не подходил. Молодые геологи. Им было не больше тридцати — лица как лица, такие он мог увидеть в любом уголке земли.

— Ну вот, доктор, идем на дело, — сказал самый старший из них. По голосу Винтеру показалось, что это мог быть Герман. На всех были легкие полотняные рубашки и такие же брюки. — Прошу!

Он посмотрел на двух других. Обычные парни, и все-таки один из них запросто мог пристрелить таксиста, а потом Тиссо.

— Это в таком составе вы хотите открыть шахту? — спросил он раздраженно, когда забрался в кабину. — Нам потребуется еще не менее пяти человек!

— Об этом не беспокойтесь…

Они вошли следом, дверца захлопнулась. Пилот переговаривался с вышкой, просил разрешения на взлет. Винтер уселся на свое место и только тут понял, что оно не было его местом: это был другой вертолет, только опознавательные знаки и надписи на борту были одинаковыми.

— Садитесь ко мне, шеф, будете за штурмана! — крикнул пилот, когда они оторвались от земли. — Хотя по карте все ясно, но то место вы должны будете определить сами.

Винтер пересел, не говоря ни слова.

— Прежде всего вы должны держаться подальше от нашей базы, — сказал он, — чтобы с самого начала не возникло осложнений. База лежит вот здесь… Пока держите направление на Ксар Таркине, а оттуда полетите прямо на запад. Джебел останется у нас слева, это последний ориентир в пустыне, вы не должны его пропустить. Держитесь на высоте около трехсот метров или еще ниже… У вас есть карта с данными магнитометрии? — спросил он, повернувшись к тем парням у него за спиной. Их лица его притягивали, он не мог на них насмотреться. Теперь уж он их не забудет! Упитанный широкоплечий «Герман» (так он называл его про себя) с редеющими волосами и загорелой кожей, с полными губами и глазами неопределенного цвета. Другой — с продолговатым аскетическим лицом, с волнистыми усами и бородкой, а третий… Третий сказал:

— Ну что ты на меня уставился? Дать тебе по морде?

В голосе его звучала ненависть. У него было лицо английского бульдога, плоский раздавленный нос. Бог знает, кто из этих троих был руководителем, возможно, все они были рядовыми исполнителями.

Пилот, видимо итальянец, упитанный невысокий человек с большой плешью, казался старше остальных. Ему как будто ни до чего не было дела, он тихо насвистывал и время от времени сам себе улыбался.

Несколько минут Войтех размышлял, как и где они могли достать вертолет и запросто взлететь с габесского аэродрома. Для того, у кого есть деньги, это, пожалуй, не такая уж проблема. Они просто наняли этого парня вместе с его машиной, а тому все равно куда лететь.

Солнечный диск всплыл над неподвижными волнами. Лицо божества прояснилось. Те трое, затаив дыхание, смотрели на сотворение мира. С небосклона лился золотой дождь, пустыня отбросила серое покрывало и лежала перед ними во всей наготе. Куда ни глянь, всюду только песок. Цвета охры, желтый, темно-золотой и рыжеватый. Застывшая поверхность бурного океана. Пустота от горизонта до горизонта, только песок и песок.

— Снижайтесь до ста метров и держите направление на юго-юго-юго-восток, — распорядился Винтер. Тень вертолета бесшумно бежала по барханам.

— Как далеко это может быть? — спросил пилот.

— Отсюда около двадцати — тридцати километров, если держим правильный курс.

— Ориентиры?

— Последним был Джебел, теперь уже никаких.

— И как же мы это должны искать?

Те трое сзади не разговаривали, они ошеломленно смотрели вниз. Впервые в жизни увидели настоящую пустыню. Очутились в ее нутре. Пустыня окружила их, проглотила, пробудила в них страх.

Он внимательно следил за убегающими барханами. В любую минуту могли показаться остроконечные профили засыпанных терриконов.

— Мне кажется, что мы на месте, — сказал он наконец. — Снизьтесь на пятьдесят метров и заходите на посадку прямо с запада.

Пустыня изменила свое лицо. Барханы были ниже, и местами просвечивало каменистое основание. Вертолет повернул на запад и начал снижаться. Теперь можно было разглядеть каждую мелочь, каждую неровность поверхности. Сквозь песок на остроконечных пирамидах проступали камни, а у подножия терриконов просвечивала красноватая земля.

— Зайдите на посадку еще раз, а вы, — обернулся он к притихшей компании сзади, — обратите внимание на впадины между первыми терриконами. Не исключено, что это засыпанный ствол шахты. Там и начнем раскопки.

Вертолет снова по дуге ушел на запад. Они напряженно следили за поверхностью под фюзеляжем.

— Тут!

Почва между двумя терриконами как бы понизилась, провалилась. Все здесь выглядело несколько иначе, как-то искусственно — здесь поработали не только ветер и песок, тут вмешалась рука человека.

— Можете садиться, место удобное.

— Нет! — решительно сказал Герман. — Это небезопасно, приземлимся лучше немного дальше, хотя бы там…

— Как хотите, но это лишнее — грунт здесь плотный, мы не провалимся в песок. Снаружи пятьдесят градусов, каждый шаг утомляет.

— Дело не в грунте, — усмехнулся парень с лицом бульдога. — Сядь подальше, человек никогда не знает, что может случиться, — сказал он пилоту.

Вертолет застыл в воздухе и начал мягко снижаться в облаке поднявшегося песка и пыли. Потом мотор затих, и желтое облако начало медленно оседать.

— Возьми свои манатки и двигай в направлении той впадины, — приказал Герман бульдогу, — Мы подождем здесь, а потом пойдем следом.

Винтер непонимающе смотрел на них. Пилот распахнул дверцу и выскочил наружу. От сухого жара перехватило дыхание. Как будто открыли раскаленную духовку.

— Если это то самое место, то Клаус должен идти первым, — осклабился Герман. — Тут могут быть мины или что-нибудь в этом роде. Подождем немного, пока он проложит дорогу. Это не затянется надолго, Клаус первоклассный подрывник.

Клаус уже выскочил вслед за пилотом, и бородач подавал ему что-то в брезентовом чехле.

Миноискатель!

Боже мой, как же он не догадался, подумал Войтех. Клад Роммеля должен быть застрахован от случайного обнаружения. Все окрестности могут быть заминированы. Такого никто из них не предусмотрел. Ни Боукелика, ни Суриц. А эти привезли с собой подрывника с миноискателем.

Клаус с наушниками на голове уже медленно шагал по песку между барханами. Раскаленный воздух дрожал, горизонт был окрашен в свинцовый цвет.

— Свяжись пока с «Ла Камолой» и сообщи, что мы приземлились, — приказал пилоту Герман. Тот забрался в кабину.

— На улице пекло, — вздохнул он, — а через несколько минут в кабине будет то же самое. Изжаримся мы тут.

Он уселся в свое кресло и начал крутить верньер настройки.

— Если это то место, доставим еще пять человек, — сказал Герман. — Они ждут вызова. Можете не волноваться, людей хватит.

— Если это то место… — прошептал бородач.

Войтех молчал. Только теперь он осознал, что они уже не таятся от него. Открыли свои лица и при нем собираются говорить со своей базой. Теперь они уверены в том, что он не сможет их выдать. Теперь уже не имело значения, узнает ли он кого-нибудь из них. Он никогда отсюда не вернется, они не могут позволить ему уйти. Остался один шаг до конца пути. Он глубоко вздохнул обжигающий воздух, льющийся через открытый люк в кабину.

Клаус с миноискателем словно плыл по волнам песка, потом исчез за барханом.

Войтех чувствовал, что им овладевает паника. Здесь ни Боукелика, ни Суриц не смогут вмешаться при всем желании. Они просчитались — и этот просчет только ускорит его смерть. А больше они для него ничего не смогут сделать.

— Пойдем, — сказал Герман. Он вышел из кабины и потянулся. Винтер с бородачом вышли следом и побрели к бархану, за которым исчез подрывник. Они опять увидели, как он плывет по волнам среди нагромождений засыпанных песком камней.

— Сколько времени можно работать на такой жаре? — испуганно спросил бородач.

— Это по-разному, зависит от степени акклиматизации. Лучше всего было бы работать ночью, но тогда понадобятся прожектора. У вас вообще есть нужное снаряжение? Работы могут затянуться на несколько дней. В первую очередь надо поставить палатку.

— А плавательный бассейн не хотите? — ухмыльнулся Герман.

— Я — нет, но вам он понадобится.

— Это уж предоставьте нам…

Неожиданно Клаус поднял руку. Он стоял у подножия терриконов, впереди перед ним расстилалось открытое пространство. Он остановился на полном ходу.

— Слышу ее, Герман! — заорал он.

Герман посмотрел на бородача, и оба вдруг радостно завопили.

— Тихо! — прикрикнул на них Клаус. — Прежде всего надо ее открыть, а там посмотрим.

Войтех не верил своим глазам. В оцепенении смотрел он, как Клаус неимоверно медленно обшаривает детектором песок перед собой. Вот он опустился на колени, отложил прибор и на коленях прополз несколько шагов. Осторожно стал руками отбрасывать песок. Песку в этом месте было едва на полметра, под ним просвечивал камень.

— Она у меня! — Клаус не двигался, рук его они не видели. — Пехотная мина!

— Не соединена ли она с остальными? — спросил бородач.

— Не знаю, пока ничего не видно…

Он снова стал осторожно отбрасывать песок. Время тянулось бесконечно. Солнце безжалостно обжигало плечи. Наконец Клаус поднялся, в руке он держал круглый предмет с несколькими выступами.

— Усики полностью заржавели и занесены пылью, с другими минами она не соединена. Скорее всего, они просто заминировали подходы, а устраивать тут минное поле у них не было времени.

— Значит, Альдо может лететь за остальными? — воскликнул недоверчиво Герман.

— Может, — кивнул Клаус и осторожно положил мину на песок. — И принеси пива, меня жажда замучила!

Они побежали обратно к вертолету. Выгрузили два ящика пива и кучу всякого инструмента.

— Остальное потом, — улыбнулся вдруг приятельски Герман Войтеху. — Получите отличное снаряжение, доктор, такое не снилось вашей геологической разведке.

Пилот запустил двигатель, вихрь песка и пыли обрушился на них, напрасно они пытались закрыть руками головы и лица. Смерч сбил их на колени. Когда они опять поднялись, вертолет уже исчезал за барханами, удаляясь к северу.

Тишина, только мягкое шуршание песка.

Жара и зной.

Почти одновременно они открыли банки с пивом.

— Вас даже не интересует, что мы тут ищем? — спросил Герман. Неожиданно он стал нормальным человеком. Враждебность и озлобленность минувших недель словно испарились.

Доктор Винтер молча посмотрел на него, потом выпил.

— Клад ищете, что же это может быть еще? — сказал он с иронией.

Бородатый перестал пить, а Герман только согласно кивнул головой.

— Ну что там с пивом? — заорал издали Клаус, но голос его звучал неестественно тихо, приглушенный жарой и подушками песка. Они снова пошли по направлению к терриконам. Клаус стоял на коленях и откапывал следующую мину. — Возможно, они уже безвредны, песок и жара все сожрали, но верить этому… — Он поднялся и пошел к ним за пивом.

— Не преуменьшай опасность, теперь нельзя допускать никакой случайности. Этот старый хлам иногда опаснее всего, — сказал Герман.

— Загнешься тут, раньше чем прилетит Альдо, — добавил деловито бородач. — Здесь тебе никто не поможет.

Незадолго до полудня в небе появился вертолет. Жара стала невыносимой. Едва он приземлился, люди бросились под защиту его тени.

— Прежде всего поставьте палатку! — приказал Герман, когда группа из пяти человек вышла и стала выгружать имущество.

Небольшой дизель-генератор, легкий складной ворот, используемый при добыче полезных ископаемых, и два сильных прожектора.

Клаус неподвижно лежал в тени под вертолетом и отдыхал. Он успел отрыть семь противопехотных мин, а остальные его еще ждали.

— Все в порядке? — спросил Герман пилота.

— Конечно. Примерно в тридцати километрах к северу мы увидели караван верблюдов и больше ничего. На судне все с ума сходят от радости!

Винтер устало закрыл глаза. Он сидел в тени, прислонившись к колесу вертолета, горячий песок вокруг дышал зноем. Но здесь было все же лучше, чем на солнце. Он не мог опомниться, у него не укладывалось в голове. Мины! Здесь действительно были мины. Значит ли это, что он нашел то самое место? Что в нескольких шагах от него спрятан фантастический клад? Время от времени он посматривал на парней, которые на полуденной жаре ставили легкую просторную палатку. Она была цвета грязной охры и почти сливалась с местностью. Ему вдруг показалось, что он оказался где-нибудь на буровой и готовился к обычной своей геологической работе. Все приметы опасности исчезли — ни масок, ни автоматов, только группа дружно работающих молодых парней. Сама молодость. Анекдоты и ругательства, но никто не обижается, всеми владеет одинаковая горячка. Золото! Девяносто восемь ящиков и две бочки золота. Осталось только откопать их и погрузить. Вертолету придется совершить несколько рейсов. А как только с этим закончат…

Он разложил карту и начал изучать обозначенную трассу. Однако теперь его уже не интересовали показания магнитометра. Способен ли он добраться отсюда до Доуза? Пройти сорок километров по пустыне? Как только упадут сумерки и все займутся вскрытием шахтного ствола, ему, возможно, удастся сбежать. Ночью его не обнаружить, и он мог бы идти до рассвета. Днем — зарыться в песок. Следующей ночью он доберется до Доуза. Но реально ли это? Не найдут ли они его днем с вертолета по глубоким следам на песке? Если бы с ним была Генрика, он определенно попытался бы, но в одиночку… Чего он этим добьется, кому поможет? Если они хотят его ликвидировать, то, скорее всего, сделают это. Пока, однако, остается надежда, что он им нужен.

Он снова посмотрел на карту. Верблюжий караван в тридцати километрах к северу. «Доверяйте нам хоть немного, — сказал по телефону Суриц, — там вы не будете совсем один…» Нет, он не один, об обществе позаботились наследники Роммеля.

— Можете прилечь в палатке, доктор, там удобнее, — сказал ему Герман. — И заодно надо перекусить: сегодня нас ждет долгая рабочая смена.

Он пошевелился. Видимо, незаметно задремал. Клауса под фюзеляжем уже не было.

— Когда отпустите доктора Тарчинску? — спросил он, выбираясь на солнце.

— Сейчас над этим не ломайте голову. Как только Клаус закончит, вы должны определить место, где расположен вход, чтобы мы могли засветло установить ворот. Какая примерно глубина шахты?

— Этого я знать не могу. Надеюсь, не слишком большая, но в любом случае надо рассчитывать метров на десять—пятнадцать. Кроме того, там тоже могут быть мины.

— Вот видите, какая нам предстоит работа… — вздохнул Герман.

— Почему же вы не хотите доставить сюда Тарчинску? Она бы нам очень помогла.

— Это я не решаю, доктор. Моя задача — переправить ящики на побережье. И от вас зависит, как долго это будет тянуться.

Винтер только молча кивнул. Он знал, что от него теперь ровным счетом ничего не зависит.

Глава XV

Глубокого звездного неба не было видно, его скрывала стена сияния. Ночь была холодной и тихой. Прожекторы ослепительно озаряли окрестности. Под ногами землекопов лежала старая засыпанная шахта. Насколько она была старая, Войтех пока не взялся бы определить.

Ворот, приводимый в движение током от дизель-генератора, крутился без устали. Люди сменялись по двое, свободные от работы стояли на страже. Герман не оставлял места для случайности. После каждого поднятого кубометра земли и песку в шахту спускался Клаус с миноискателем и внимательно изучал следующий слой. Однако мин не было. В работах не участвовал только пилот Альдо, который дремал около радиостанции в кабине вертолета.

Винтер тоже временами спускался в котлован и изучал стены: не рухнут ли они без обшивки досками и установки стоек. Однако почва была с большим содержанием щебня, начали появляться скальные породы. Прямой угрозы обвала не было. Ночной холод усиливался, и все на поверхности мерзли до дрожи. О разнице температур они не подумали. Хотя, возможно, дрожали все не столько от холода, сколько от возрастающего нетерпения. С каждой минутой они приближались к цели. Сколько еще пройдет времени до того, как из шахты раздастся победный крик, возвещающий о том, что наткнулись на штрек?

Войтех чувствовал, что им тоже овладевает волнение. Но это не было волнение искателя клада. Что-то здесь все-таки казалось странным. Шахта действительно принадлежала старому руднику, в этом он не сомневался. То, что подход к ней был заминирован, поначалу ошеломило его, но песок и грунт в стволе вызывали подозрение. Слои, которые теперь убирали, не были спрессованы долгими веками — и даже не четырьмя десятилетиями, которые прошли со времен экспедиции полковника Нидерманна. Эта незначительная с виду мелочь могла ускользнуть от внимания нетерпеливых искателей, для них песок был как песок, завал как завал, но не так все выглядело для геолога. Песок, смешанный с грунтом каменистого Эрга, был передвинут совсем недавно. Однако он молчал и сам боялся задуматься над тем, что же это может значить. Сидел, съежившись, на земле недалеко от ворота, монотонный рокот дизель-генератора действовал усыпляюще.

Снова он вернулся к тому моменту, когда вез Раймонда Тиссо на аэродром и автофургон перегородил им путь. Несмотря на то, что день этот был невероятно давно, только теперь он близился к своему концу. С того дня он понял, что мир не прост и не милосерден, не справедлив и не добр. Он просто таков, каков есть, каким его создали люди. Удача и неудача, карьера и успех в работе — все для него свелось с того дня к одному главному вопросу: выжить. Однако щемящий страх за собственную жизнь отступал перед еще большим страхом. Он видел ее лицо. Он несет за нее ответственность, из-за него она оказалась на краю пропасти, из-за него они выбрали ее.

Герман растолкал его:

— Не спите! Сбегайте вниз, посмотрите, нет ли каких трудностей, а потом сходите заварите чаю. Канистру с водой и плитку найдете в палатке, только поторопитесь. Всем нам не помешает выпить горячего. Я пока обойду посты.

Винтер, не говоря ни слова, спустился в шахту. Это был узкий ствол, и для двух мужчин тут было не слишком много места. Однако, несмотря на это, работа шла быстро. Он снова добросовестно осмотрел стенки. Опасности обвала не было, скальное основание проступало все яснее, дальше шахта была прорублена в скале. Он пытался найти следы древних инструментов, но не смог. Киркой он попробовал грунт под ногами. Структура была все такой же однородной. Только песок и красноватый щебень. Его можно было выбирать прямо лопатой.

— Можете продолжать, — сказал он Герману, когда ворот вновь поднял его на поверхность. — Обвалом пока не пахнет, а штрек может показаться в любую минуту. Жила здесь была не очень глубоко, еще метра два-три, не больше.

Герман только молча кивнул.

— А теперь чай, доктор, — сказал он, уже спускаясь в шахту. — Парни там совсем замерзли. Как будет готово, позовите.

Он отправился в темноту по тропе между барханов, по которой ходил днем уже много раз. Ни палатку, ни вертолет отсюда не было видно. Сияние прожекторов отдалилось, поблекло, и тихая беспредельная ночь опять окружила его. Огромные ясные звезды неподвижно сияли над головой.

На мгновение он остановился и запрокинул голову. Бессмысленная человеческая возня внизу не могла заслонить звезды. Вечность! Он глубоко вздохнул и поплелся дальше. Что принесет завтрашнее утро? Или уже сегодняшнее? Он посмотрел на часы. Сегодняшнее. Половина первого. Как просто было бы убежать, теперь он мог это сделать., Шагать и шагать дальше в темноту — и сохранить хотя бы свою жизнь. И окончательно погубить Генрику, шепнул разум.

Он увидел нечеткий силуэт вертолета и невдалеке от него очертания палатки. Где-то там ходила охрана. Он решительно двинулся дальше. Холод на самом деле был неприятен, а температура все еще падала. Воспоминание об отеле «Магриб» было только чудесным сном.

Неожиданно на полном ходу он споткнулся и почувствовал, как что-то крепко сжало его ногу. Он зашатался, раскинул руки, стараясь сохранить равновесие, но не удержался и упал. Рука с налипшим на нее песком закрыла ему рот. Он не мог даже крикнуть.

— Тихо, доктор! Сохраняйте спокойствие! — шепнул знакомый голос, и хватка ослабла. Он видел только руки и неясное пятно вместо лица, все остальное было скрыто в песке.

— Уже два часа жду, когда вы появитесь, — вздохнул с облегчением капитан Боукелика.

Войтех почувствовал, что его затрясло как в лихорадке. Но капитан крепко сжал его руку:

— Сколько здесь людей? И где пилот — он не должен сбежать.

— Двое в котловане, двое у ворота, трое несут охрану, подрывник и пилот спят в вертолете.

— Кто находится в палатке?

— Никого. Я иду туда заваривать чай.

— Вот и идите и не показывайтесь, пока я не позову!

Весь дрожа, он поднялся и неуверенно побрел к палатке. Только теперь он почувствовал настоящий ужас. Селим Боукелика здесь — командир спецчасти, старый воин из Алжира. Но от этого не было легче, облегчение не приходило. Решение будет принято через какое-то мгновение, теперь слово получит смерть…

Он вошел в палатку, зажег керосиновую лампу. Поставил на плитку большую посудину для чая. И только потом подумал, что все это лишнее: кто здесь будет пить чай?

И загрохотал автомат!

Вдребезги разлетелся стеклянный свод пустынной ночи. А вслед за первым — второй! К его ногам посыпались осколки небесных окон. Как хорошо знал он эти звуки. Таксист, головой обращенный к Мекке, очередью автомата был вдавлен в каменистую почву. Он выбежал из палатки. Кучка неясных теней мелькнула у вертолета. А потом загремели автоматы с другой стороны. Жесткий звук, лишенный эха, — его поглотила пустыня. Короткие быстрые очереди накладывались друг на друга, сливались. По-видимому, Боукелика натолкнулся на сопротивление.

Он кинулся в темноту, побежал к шахте. Всех ведь не могут перестрелять.

Тишина — тишина на дне хрустальной ночи. Не слышно постукивания дизель-генератора, только слепо сияют прожектора.

Несколько человек в маскировочных костюмах складывали в тени какие-то непонятные длинные свертки.

Герман стоял на коленях с заложенными за голову руками, а подрывника Клауса тащили к остальным. Бородач еще лежал возле ворота.

— Я же говорил вам, чтобы подождали, пока я не позову! — напустился на него Боукелика.

Герман резко повернулся:

— С тебя шкуру сдерем и с нее тоже!

Капитан медленно наклонился к нему, ухватил за шиворот и поставил на ноги. Минуту он молча смотрел ему в лицо.

— Ты уже ни с кого не сдерешь шкуру, — сказал он наконец негромко и ткнул ему в живот ствол автомата. — Я могу пристрелить тебя сам, но у тебя есть еще выбор. Или ты свяжешься с «Ла Камолой» и сообщишь, что вы везете первую партию ящиков, или мы зароем тебя в песок, и тогда тот итальянец, что водит вертолет, с большим удовольствием исполнит нашу просьбу, чтобы не оказаться на твоем месте. — Он медленно повернулся к Винтеру, на лице его было незнакомое холодное выражение. — Надеюсь, с вами прилично обращались, доктор… В этой старой шахте, к сожалению, никогда ничего не было, просто заброшенный рудник. Труднее всего нам было достать немецкие мины времен войны. Нашли мы и несколько ящиков армейского образца — для отправки на судно. Суриц будет ждать нас на побережье перед самым рассветом. А теперь мы должны переговорить с пилотом.

Он подтолкнул автоматом Германа, пятеро бойцов окружили их, и они двинулись к вертолету. Пилот Альдо лежал лицом вниз, раскинув руки, а невдалеке от него — трупы охранников. Дверь кабины была открыта, внутри тускло горели огни на пульте.

Капитан пнул пилота:

— Вставай!

Альдо, мертвенно бледный, как холодный свет луны, который выхватывал из тьмы его лицо, с трудом поднялся.

— Свяжешься с «Ла Камолой», а он, — капитан кивнул на Германа, — сообщит им, что вы везете первую партию ящиков. Если кто-нибудь из вас попытается передать что-нибудь другое, зароем вас тут в песок. Если наша операция почему-либо сорвется, и с «Ла Камолы» не пришлют на берег лодку, вам конец. Если удастся, тогда просто пойдете под суд. У вас по сравнению с теми, — он мотнул головой в темноту, — все-таки побольше шансов.

Альдо тупо посмотрел в глаза Герману, тот сокрушенно кивнул:

— Делай что приказывают, если не хочешь, чтоб нас прикончили.

— Только в воздухе, — заикаясь, сказал пилот. — Мы должны набрать высоту, с земли очень плохая слышимость.

— Погрузим ящики и полетим с ними — мы вдвоем и наш пилот, — сказал капитан Винтеру. — Большое число людей на берегу может возбудить подозрения команды судна. «Ла Камола» стоит на якоре примерно в десяти километрах западнее Зарата, у самого берега. Они выбрали удобное место. Побережье пустынно, и вертолет там может приземлиться в любое время, не вызвав ничьих подозрений. Для Сурица это не так удобно. Он вынужден был со своими людьми проникнуть на побережье ночью и ждать до утра. Связаться с ним мы, конечно, не можем. Мы должны добраться туда раньше, чем станет светать, у нас не так много времени… Приведите верблюдов, начнем грузить ящики! — приказал он.

Далеко внизу, в центре бесконечной темноты, остались две слабые желтые точки. Но когда пилот набрал высоту, они уменьшились и исчезли — как сон о сокровищах Роммеля. Чернильно-черная пустыня сливалась с таким же черным небом, и только мерцающие звезды указывали вертолету путь.

Войтех почувствовал, что его охватывает смертельная усталость, что он проваливается в нее, увязает в трясине. Альдо, понуждаемый автоматом Боукелики, усиленно вызывал «Ла Камолу». За штурвалом сидел другой пилот — в таком же маскировочном комбинезоне, как и капитан Боукелика. Герман — со скованными руками и с выражением отчаяния на лице — примостился на ржавых железных ящиках. Там, внизу, осталась -только ночь и наполовину разрытая шахта никому не нужного старого рудника…

— Теперь не спите! — толкнул локтем Боукелика дремлющего Войтеха. — Вы ведь знаете немецкий, надо слушать, что он им будет говорить, а то как бы в последний момент они не подстроили нам ловушку.

Он очнулся. Альдо все еще не мог установить связь.

Генрика! Он летит за Генрикой.

Пилот что-то сказал капитану по-арабски, и тот раздраженно ткнул стволом в живот Альдо.

— Не вздумай финтить, а то плохо кончишь, — сказал он дрожащим от злости голосом. — С меня на сегодня ваших штучек хватит!

Наконец издалека тихо, но четко отозвалась «Ла Камола».

— Везем первую партию груза, — сообщил Альдо. — Через двадцать минут приземлимся, высылайте шлюпку, я должен сразу же вернуться.

— Понимаю, организуем, — прозвучал в наушнике тихий голос судового радиста.

Боукелика испытующе посмотрел на Винтера, и тот молча кивнул. В кабине опять воцарилось молчание. Только монотонный гул мотора, словно укутывающий каждого толстым слоем изоляции, отделяющий каждого от всех остальных. Сверху на них безучастно смотрели звезды. От звезд в кабине было еще холоднее и неуютнее. Он пытался представить себе Генрику: она еще спит, еще мучается, не в силах даже во сне забыть о нависшей угрозе, а может — ждет и надеется на избавление. Или она заметила, что вокруг что-то происходит, что половина команды покинула судно, а на берегу приземляется вертолет… А может, они держат ее в трюме, и она ничего не знает и давно потеряла всякую надежду.

Еще ночь, будущее еще скрыто в глубинах медленно текущего времени, незаметный поток несет их к цели.

Далеко на западе он увидел сияние. Какой-то город, город на побережье. Оазисы ночью не светятся, оазисы ночью спят, как спит вокруг них пустыня. Вертолет начал спускаться Они увидели бледную кайму водяных брызг, отделяющих море от берега, и стояночные огни судна.

— Будь внимателен, там обрыв, — сказал, заикаясь, Альдо военному пилоту. — А за ним всего десять метров пляжа, так что надо садиться прямо на воду, или разобьемся.

— Как-нибудь разберусь, — проворчал пилот.

— Посадочный прожектор включишь два раза: сначала когда станешь заходить на посадку, а второй раз над самой землей, но только на секунду. Это сигнал Сурицу, — приказал Боукелика.

Вертолет завис в воздухе. Сзади, на востоке, они увидели светлую полосу. Новый день начинался в мире. Острый конус света упал на границу узкого пляжа и белого кружева волн. Медленно и осторожно начали снижаться. Светлая полоса на востоке исчезла, земля приблизилась. Пилот снова на мгновение включил прожектор, вертолет исчез в туче поднятого винтом песка и сел.

Темнота!

Боукелика предостерегающе поднял автомат:

— Оставайтесь на местах! Никаких глупостей — снаружи находится группа «Интерпола» по борьбе с терроризмом. Бежать даже не пытайтесь!

Мотор вертолета затих. На палубе судна зажглись огни, двое мужчин перепрыгнули через поручни и спустились в приготовленную шлюпку.

— Выйдите, — шепнул Боукелика Винтеру, — я буду стеречь этих, они могут все испортить. Где-то снаружи должен быть Суриц со своими людьми.

Войтех открыл люк и спрыгнул на мокрый песок. Удары волн. Он глубоко вдохнул теплый влажный воздух. Сзади была стена обрыва. Конец Африки — или ее начало, смотря откуда глядеть. Мотор лодки нарушил тишину. Он видел, как по воде быстро приближается пятно. «Ла Камола» стояла не так близко от берега, как это казалось с воздуха.

Из темноты вынырнуло несколько фигур.

— Это вы, доктор? — спросил Суриц. — Все нормально? Вы в порядке?

— В порядке, — ответил из-за двери Боукелика. — Везем двух парней, они могут нам пригодиться. Но теперь мы должны выгружать ящики. Команда шлюпки пусть подойдет к вертолету, а вы вернитесь в кабину, доктор. Это уже их дело. Лодка пристанет с минуты на минуту.

Они начали выгружать ящики. Парни Сурица уже не скрывались, они вытаскивали ящики из вертолета, волочили их по песку и ставили один на другой.

Лодка уткнулась носом в песок, из нее вышло двое. Один из них что-то закричал, но слов было не разобрать. Боукелика приставил автомат к виску Германа:

— Скажи им, чтобы помогли выгружать!

Герман с трудом поднялся и подошел к двери.

— Помогите таскать ящики! — крикнул он хрипло, и те двое побежали к вертолету.

Когда фюзеляж вертолета заслонил их от судна, оба, не пикнув, рухнули на землю да так и остались лежать. Две другие тени тут же ухватились за ящики.

— Можно начинать, — сказал Суриц деловито.

— Все-таки не лучше ли мне поехать с вами? — спросил Боукелика. — Сколько человек вы хотите взять с собой?

— А сколько нас может быть? Двое приплыли в шлюпке, двое прилетели вертолетом. Значит, всего не больше четырех. С судна наверняка следят за нами в бинокль. О тех двоих, — кивнул он на неподвижные фигуры, — позаботьтесь, хотя вряд ли им нужна помощь — мы не могли рисковать… Сколько членов команды осталось на судне?

Боукелика повернулся к Герману.

— Должен бы вас представить, — сказал он не без иронии, — но это еще успеется. У тех парней на судне нет никаких шансов. Надеюсь, они будут достаточно разумны и поднимут руки. Сколько их там еще осталось? Тейзингер с ними?

Тот молчал.

— Тебе что, жизнь надоела? — удивился капитан.

— Трое, — процедил Герман. — Тейзингер руководит всей операцией.

— Говорит, трое, но я ему особенно не верю…

Инспектор кивнул:

— Я тоже не верю. Если там Тейзингер, их так просто не возьмешь.

Они поволокли ящики к шлюпке. Погрузили пять ящиков, прочие оставили на берегу. Мотор заработал. Лодка медленно удалялась, оставляя за собой светлую вспененную полосу.

Войтех глубоко вздохнул. Боукелика только пожал плечами.

— Аллах хотел этого, — сказал он тихо.

Огни «Ла Камолы» ярко сияли. Две неясные фигуры стояли у поручней и смотрели в темноту. Но темнота уже не была густой и непроницаемой, она становилась все прозрачнее и светлее. Уже можно было различать удаляющийся силуэт шлюпки.

Генрика!

Она еще спит, она не чувствует, что близится освобождение. На мгновение им овладело ощущение безграничного счастья. Но только на мгновение. Потом он поник головой, провалился в бездну отчаяния. Удастся ли им проникнуть на судно? Или в последний миг на палубе заподозрят неладное и, прежде чем группа заберется наверх, их всех перестреляют?… А потом и Генрику.

Он вытер вспотевший лоб. В кабине была мертвая тишина. Только прибой бился о берег да вдали тихо постукивал мотор шлюпки. Лодка вошла в круг света, падающий с палубы, потом вновь исчезла в тени корпуса судна. Один их тех, что стояли на палубе, повернулся и ушел. Из темноты вынырнула балка небольшого подъемного крана.

— Будут поднимать ящики, — шепнул Боукелика. — Теперь Суриц должен проникнуть на палубу, иначе все сорвется.

И тут загремел автомат. Четкий звук долетел до берега и потерялся в пустыне.

Войтех судорожно прикусил губу. Мужчина у поручней наклонился и упал в воду. По темному борту судна карабкались вверх неясные тени. Винтер в нетерпении выскочил из кабины.

Глухой пистолетный выстрел, пауза — и стрелок разрядил всю обойму. Им не удалось застигнуть команду врасплох, подумал он, парень у крана, видимо, опомнился.

И снова автомат! Он видел, как группа захвата разбегается по палубе. Боукелика стоял сзади и неподвижно смотрел на судно. Снова застучали автоматы, короткие быстрые очереди. Потом раздался гулкий звук взрыва. Они вопросительно посмотрели друг на друга. Граната?

Теперь палуба была пуста и все так же ярко освещена. С моря поднимался легкий белый туман. Светлая полоса отделяла небо от моря. Утро. И вдруг из тьмы на корме вынырнули две фигуры и бросились к поручням.

Генрика, подумал Войтех, Генрика свободна!

— Генрика! — закричал он и побежал к воде. — Генрика…

Люди на палубе остановились, один из них взмахнул поднятыми руками.

— Генрика! — И в эту минуту ослепительная красная вспышка ударила по глазам. «Ла Камола» приподнялась, вытолкнутая из воды огромной силой, разломилась и медленно, тяжело погрузилась в волны.

Темнота! Мир перестал существовать.

— Генрика! — выкрикнул он в отчаянии. Воздушная волна сбила его, он ударился головой о мокрый песок. Бесполезно, все было бесполезно.

Носовая часть мгновенно исчезла в волнах, а корма еще минуту или две глядела в безучастное небо. Поднятая взрывом волна докатилась до берега, подхватила его коленопреклоненное тело и потащила за собой. Напрягая все силы, он пытался выбраться на берег, но разбушевавшиеся волны тащили его прочь. Капитан Боукелика подал ему руку, увлек к вертолету. Он долго слепо смотрел на пустынные воды.

Рассвет, сизая голубка.

— Аллах хотел этого, — прошептал Боукелика, потом повернулся и заорал на пилота: — Давай! Давай их обоих сюда!

Герман и Альдо были выброшены на мокрый песок. Они ворочались, пытаясь встать. Со скованными руками им это не удавалось.

Море успокаивалось.

— Вы свиньи, проклятые свиньи! — застонал Боукелика и дернул затвор автомата. — Вам теперь ничто не поможет!

— Нет! — звериный крик вырвался из горла Германа. Ему удалось подняться на колени. — Нет! Я знаю, где находится та женщина! Ее не было на судне!

Вдалеке показались два сторожевых катера. На огромной скорости летели они к месту взрыва. Морские силы Сурица. Теперь от них не было никакого толку.

Палец замер на спусковом крючке.

Винтер бросился на Германа, схватил его за горло:

— Я сам ее там видел!

— Да, видел, но ее сразу же увезли в другое место. Ее нельзя было держать на судне.

— Доктор! Опомнитесь, доктор! — Ствол автомата опустился, Боукелика оттолкнул его в сторону. Потом схватил Германа за воротник и поднял. — Говори! В твоем распоряжении минута!

Тот насмешливо покачал головой:

— Можешь нас обоих прикончить, но ничего о ней не узнаешь. Теперь я буду предлагать условия! Если дадите нам улететь, укажу это место. Иначе от меня ничего не добьешься!

Боукелика беспомощно глянул на Войтеха, потом снова поднял автомат.

— Ты воображаешь, что можешь тут наболтать все, что угодно, а мы тебя отпустим? Я предпочитаю рискнуть тем, что ты ничего не скажешь.

Чуть слышно щелкнул предохранитель. Лицо Германа стало желто-серым. Альдо свернулся в клубочек, уткнув лицо в ладони.

— Доктор, — захрипел Герман, — ведь вы образованный человек. Вы же понимаете, что шансы у нас равны. Где гарантии, что вы отпустите меня, если я назову это место? Вы должны верить мне на слово, как и я вам. Сами вы без меня никогда не узнаете, а если и узнаете, то будет поздно. Наш человек имеет специальные инструкции. Я назову вам то место, а вы…

Катера кружили по бесцветной воде. Все вокруг было лишено цвета. Последние минуты ночи — и первые мгновенья зарождающегося дня. Войтех подумал, что человек, махавший им руками, мог быть инспектором Сурицем. Может, хотел дать знак, что Генрики нет на судне.

— Да, — выговорил он хриплым, бесцветным голосом, — шансы у нас равны. Я бы согласился на этот обмен, капитан.

— А Суриц, а его люди? А доктор Тиссо? Вы думаете, я могу дать им уйти просто так? Что бы сделал на моем месте Суриц?

— Вероятно, пошел бы на компромисс, — сказал Винтер. — Мертвым мы уже не поможем, а ее еще есть надежда спасти. Суриц никогда не верил в идеальную справедливость и в окончательную победу. И компромисс может означать успех.

— А как я за это отвечу?

— За это буду отвечать я, капитан.

— Вы иностранец и к тому же — неверующий, — сказал тот пренебрежительно.

Они замолчали. Катера все еще кружили по спокойной поверхности моря.

— Ну и где вы ее скрываете? — снова с отвращением спросил капитан.

Герман глубоко вздохнул и, не говоря ни слова, протянул скованные руки.

— Этого ты не дождешься! — закричал капитан. — Я предам тебя суду! Мы здесь не в Италии, у нас тебя повесят! Или отрубят голову. Никогда тебя не отпущу!

— Так, значит, она умрет, — застонал Герман. — Это вы ее убьете, а не я. Помешайте этому, доктор!

Войтех бросил на Боукелику растерянный взгляд. Запугивает он Германа или всерьез? Да, здесь не Италия, перед исламским судом у террористов, вероятно, нет шансов.

Катера с ревом приближались к берегу.

— Как только они пристанут — будет поздно, — сказал Боукелика. — У тебя последняя возможность сказать правду, и мы защитим тебя. Это французы, люди Сурица, они не станут тебя судить, а просто сдерут шкуру. Выбьют из тебя все, что захотят.

— Может быть, выбьют, — прохрипел Герман. — Но вашей даме это не поможет. Она уже сдохнет. Если не будет условленного сигнала с «Ла Камолы», ее прикончат сегодня же. У нас на любой случай разработаны инструкции. Нас вы не переиграете. С удовольствием позволю себя застрелить, лишь бы увидеть, что у вас ничего не вышло! — Он громко захохотал, поднял руки, как будто хотел стереть пот со лба, и наручниками ударил Боукелику в лицо.

Автомат загремел.

Тело Германа затряслось, будто он попал под высокое напряжение. Он дернулся и повалился лицом в песок. Желто- зеленый от страха Альдо что-то кричал. Под телом Германа начало расплываться большое темное пятно. Войтеху стало плохо. Конец! Никогда им не узнать, где ее спрятали.

— Боже мой, капитан, — застонал он.

— Вы предпочли бы, чтобы он пристрелил нас? — спросил тот, стирая кровь со лба. — Чтобы они потом снова нас шантажировали?

— Мы никогда не узнаем, куда ее спрятали!

Моторы катеров затихли. Тишина, только плеск волн. Скрежет песка под килем. Две группы вооруженных людей устремились к вертолету.

Тело Германа еще вздрагивало. Войтех отвернулся, и его стало рвать. Сказалось напряжение прошедшего дня, ночи и этого страшного утра. Конец, готово, сейчас он свалится, потеряет сознание, отключится…

— Спокойно, доктор Винтер, опомнитесь! Вы слышите меня? — настойчиво тряс его невысокий коренастый мужчина с птичьим профилем. Настоящий галльский петух.

— Да, я слышу, я понимаю, я в порядке… — пробормотал он.

— Ну так соберитесь с силами! — орал петух. — Меня зовут Ренэ Перрэн, я замещаю инспектора Сурица. Мы им этого не простим, понимаете? Вы должны собраться с силами, вы нам нужны. Опомнитесь, наконец!

Он опомнился.

Герман уже не лежал на песке возле его ног, исчезло и кровавое пятно. Пилот Альдо в сопровождении двух человек шел к катерам, а капитан Боукелика разговаривал с пилотом, стоявшим в проеме двери вертолета.

— Послушайте меня, доктор, — настаивал Перрэн. — Операция продолжается, со смертью Сурица ничего не кончилось. Вам плохо? Но вы не можете сейчас слечь! Дайте ему что-нибудь выпить и сигареты! — приказал он.

Мужчина в маскировочном комбинезоне сунул ему в руку плоскую бутылку. Ренэ Перрэн выкрикивал дальнейшие указания. Капитан Боукелика обнял Войтеха за плечи и с вымученной улыбкой сказал:

— Вы это сумеете, шеф, обязательно сумеете.

Он не знал, что он должен суметь.

Он глотнул водки и непонимающе перевел взгляд с одного на другого. С него достаточно, он сыт по горло. Единственное его желание: добраться до постели и спать, а то зарыться прямо в песок, исчезнуть в глубине пустыни, ни о чем не знать, обо всем забыть и обрести наконец ПОКОЙ!

— Если Тарчинской не было на судне, — сказал с особенным ударением Перрэн, — а ее там, видимо, действительно не было, то остается не так уж много мест, где они могли ее спрятать. Мы с инспектором Сурицем рассматривали подобную возможность. Что говорит Коран в таких случаях, капитан?

Боукелика медленно повернулся к нему. С минуту размышлял, спрашивает Перрэн всерьез или шутит, потом пожал плечами.

— Трупы всегда плавают на поверхности вод, а жемчужины остаются спрятанными в песке, — сказал он, глядя на Перрэна тяжелым холодным взглядом.

— Вот-вот, именно это я и имел в виду, — кивнул спокойно Перрэн. — Им не было никакого расчета держать Тарчинску на судне, это создало бы определенные трудности. Охрана заложников у террористов считается весьма ответственным делом. Стражи должны быть не только надежны, но и достаточно самостоятельны, чтобы в случае опасности принять решение о судьбе жертв. Кроме того, мужчин обычно охраняют мужчины, а женщин — женщины. Ведь если женщина вдруг, предположим, разденется, кое-кто из парней может и не устоять… Организация обычно не подвергает своих членов таким искушениям. Так кто же из наших знакомых удовлетворяет всем этим условиям? Правильно, доктор, — это Сайда из Тамезрета, иначе говоря: Герта Вегерт. Самый подходящий сторож. Женские прелести на нее не подействуют, а в случае чего она заложника пристрелит не моргнув глазом. Юсуфу Захре они бы охрану не доверили, но если там будет Вегерт… Как по-вашему, где теперь находится эта дама?

— Скорее всего, у себя, в отеле…

— Да, я тоже так думаю, — усмехнулся Перрэн. — Мы должны были прежде всего покончить с «Ла Камолой», чтобы там, в Тамезрете, не встревожились, но теперь об этом беспокоиться нечего. Мы не знаем, каким образом они поддерживали связь. Если у них были назначены условленные часы, то молчание судовой радиостанции может их напугать. Мы должны опередить их. Но мы не можем просто прилететь туда на вертолете и атаковать отель. Прежде чем мы возьмем отель приступом, доктора Тарчинску, если она там, успеют ликвидировать. Вы не могли бы попробовать нейтрализовать. Вегерт? Суриц утверждал, что у вас с ней завязался определенный контакт. Остальное уже наше дело…

Винтер молчал. Смотрел на этого невысокого, излучающего энергию человека, который несколько минут назад спрыгнул с борта катера на этот заброшенный пляж и с ходу взял на себя руководство вместо Сурица. Это было жестоко, это было бесчеловечно — никто не опечалился, никто слезы не пролил, будто и не был принесен в жертву человек на палубе «Ла Камолы». Операция продолжалась, и им не терпелось пустить в ход очередную фигуру — его, Винтера. И такой же абстрактной фигурой была для них Генрика. Им нужен успех, нужно выловить остатки банды, а те или иные жертвы заранее планировались и списывались с обеих сторон…

— В принципе да, — безразлично сказал он. — Возможно, мне это удалось бы осуществить.

— До Тамезрета — шестьдесят километров, мы там будем через два часа. Сомневаюсь, чтобы сеанс связи был у них ранним утром. Пока что они не должны встревожиться.

— Но мне нужна машина, моя машина — чтобы все было достоверно. Я должен приехать в отель как обычно.

— Это мы устроим, — сказал Боукелика. — Мы полетим в Габес и пригоним вашу машину в Матмату. А от Матматы до Тамезрета всего пятнадцать километров.

— Ну так летите! — приказал Перрэн.

Двое мужчин подхватили Винтера под руки и потащили вверх по обрыву. Ему было все равно, куда его волокут. Если бы не эти руки, он просто лег бы и лежал, продолжать гонку не было никакого смысла. Генрика мертва, они гонятся за призраком. Возможно, Герман действительно что-то знал, а может — просто пытался спасти свою шкуру. Нордическая хитрость.

Он мешком свалился на заднее сиденье. Грязный, помятый драндулет с багажником на крыше, груженном овощами. Зеленщики. Теперь им не было нужды притворяться. Внутрь протиснулись еще четверо, они бросили на пол автоматы. Над морем всходило солнце, было уже настоящее утро.

Бескрайняя голубая равнина удалялась.

Он закрыл глаза. Машина летела по асфальту, мотор у нее был замечательный.

— Дайте ему поспать, — сказал чей-то голос. — Пусть отдохнет, ему и так досталось. Действовать будем только в том случае, если ему удастся выманить ее на улицу, иначе бесполезно…

А Сайда опустила паранджу. Легкие покрывала слетали одно за другим. Звонкие браслеты на ногах. «Как вам нравится наша программа, доктор?»— еле слышно спросил Юсуф Захра.

На него смотрел Перрэн.

— Выпейте, доктор, вам станет лучше, — и он сунул ему чашку с терпким зеленым чаем.

Они стояли на окраине какого-то оазиса. Возможно, это уже была Матмата. Да, пожалуй, именно Матмата. Скопление грязно- белых домиков с плоскими крышами, растрескавшийся каменистый Эрг и острые гребни барханов. Тихо и безлюдно. Забытая роща финиковых пальм.

— Вы сумеете? Сможете вы сами доехать до Тамезрета и переговорить с той женщиной? Выманить ее из отеля на улицу?

Он посмотрел в глаза Перрэну. И увидел, что тот тоже боится, тоже беспомощен. «Ради бога, больше никакой стрельбы, — говорил его взгляд. — Мертвых и без того достаточно».

— Попытаемся, — сказал он тихо. — Может, и получится. Капитан уже здесь?

— Да, он оставил машину на другом конце оазиса, к ней вы должны дойти без нас. Теперь нас никто не должен видеть вместе. В Тамезрет отправитесь прямой дорогой через пустыню. Мы сделаем крюк и подъедем с юга. В вашем распоряжении час времени, через час мы будем на месте. Первая группа укроется вблизи отеля на случай, если вы с ней пойдете пешком. Вторая будет ждать на южной окраине оазиса — на тот случай, если поедете на машине. Мы будем действовать по обстановке…

Он кивнул. Они пожали друг другу руки.

Было еще прохладно, еще не разгорелся костер Великого Эрга. Только через час или два опалит он шпалеры пальм своим жгучим дыханием.

Оазис уже пробуждался. Слышались хриплые крики верблюдов, невнятные голоса людей. Вечность. Здесь ничего не изменилось, здесь начинался обычный день, крохотная песчинка из вечного календаря. Он глубоко вздохнул. Ему нравилось утро в пустыне. Страх отступал. Он ничего не боялся, ни о чем не думал, просто шел, поднимая клубы пыли. Его ослепил какой-то неестественный блеск на грязно-зеленом фоне. Минуту он вглядывался, не понимая, а потом увидел свой брошенный «лендровер» со знакомой надписью:

ГЕОЛОГИЧЕСКАЯ РАЗВЕДКА ООН

БАЗА БИР-РЕЗЕНЕ.

С чувством облегчения он уселся за руль и слабо улыбнулся. Его машина. Тут все знакомо до мелочей, каждая царапина, каждый мельчайший обломок на полу от перевезенных когда-то образцов. И в эту минуту его вдруг с особой силой охватила тоска. Никогда он уже не поедет в Туррис Тамаллени к Генрике. С той минуты, как его в Габесе посадили в вертолет, прошло много времени, а с того часа, когда он в последний раз видел Генрику, — целый век.

Их век, растраченный впустую и принесённый в жертву.

Мотор легко завелся. По едва заметной дороге он выехал на юг. Собственно, тут не было дороги, было только направление, в котором уходили верблюды, люди — иногда навстречу своей судьбе. И он двигался навстречу судьбе.

Запыленный «лендровер» с шумом въехал через распахнутые ворота в рай Магомета. Каждый раз Винтера ошеломляла эта перемена. Клумбы пылающих цветов, море зелени, свежесть бассейна, а над бассейном — пустые столики ресторана. Какой-то парнишка поливал из шланга газон и декоративные кусты.

С минуту он в нерешительности помедлил на стоянке, а потом повел машину прямо к павильону, в котором жила Сайда. Несколько раз нажал на кнопку сигнала, чтобы предупредить о своем приезде, затем вышел из машины.

В широко распахнутых дверях появился работник бюро обслуживания — без смокинга, в одной только рубашке и легких брюках — и с недоумением уставился на него.

Войтех поднял руку в знак приветствия и громко спросил:

— У вас есть свободные места? Я хотел бы остановиться на несколько дней.

Тот что-то пробормотал и низко поклонился.

— Позову шефа… Сейчас позову шефа.

— Госпожа Сайда дома?

— Да, конечно, она у себя, — сказал служащий. — Попробуйте постучать.

Войтех стряхнул пыль и направился к белым дверям. Она стояла у входа, в легком халатике, с распущенными волосами, и смотрела на него холодно и недоверчиво. Видимо, только что встала.

— Боже мой, доктор, — сказала она глухо. — Откуда вы здесь взялись в такую рань?

Он попытался улыбнуться.

— Мне пришло в голову… Я хотел… — пробормотал он смущенно. — У меня тут просто кое-какая работа, и я подумал, что мы могли бы выехать в пустыню, ведь в прошлый раз… Утро — самое лучшее время.

Она молча смотрела на него.

— Я должен выбрать удобные места для пробного бурения. Мы будем здесь работать некоторое время. Это так, небольшая прогулка, экскурсия, я подумал, что вас это может заинтересовать.

— Да, конечно, — сказала она нерешительно, все еще бесцветным глухим голосом. Он пытался понять, о чем она думает, но не мог. Глаза ее перебегали с его запыленной машины на его брюки, туфли, лицо…

— Долго вас здесь не было.

— Да, у меня было много работы.

— Мне надо переодеться и еще кое-что устроить…

— С удовольствием подожду вас, — сказал он с облегчением.

Она улыбнулась. Снова скользнула по нему взглядом, осмотрелась по сторонам. Рабочий все так же поливал газоны. От бюро обслуживания большими шагами двигался Юсуф Захра.

— Мсье доктор! — крикнул он восторженно. — Нашли наконец нефть?

— Можно сказать, нашел, — ответил он в том же тоне. — Я приехал пригласить госпожу, чтобы она сама выбрала места для бурения. У нас предвидятся тут работы.

Они пожали друг другу руки.

Сквозь сияние восторга проглядывала тревога. Его не ждали, его никто не ждал. Они давно его уже похоронили, закопали в песок.

— Вы должны вернуться к обеду, будьте моим гостем, мсье доктор! Есть у вас какие-нибудь особые желания? — выдавил из себя Захра.

— Да, мы непременно вернемся, и я у вас с удовольствием переночую.

Еще одна вспышка удивления в тревожном взгляде.

Вышла Сайда в легком полотняном платье с длинными рукавами, волосы были спрятаны под шелковым платком. В руке она несла большую красивую сумку из верблюжьей шерсти.

— Значит, буду ждать вас к обеду, — улыбался из последних сил Захра.

Мотор заработал. Сайда удобно устроилась и вынула из сумки темные очки. Ему показалось, что она встревожена и в последнюю секунду может выскочить из машины. Он медленно разворачивался, Захра сопровождал их до самых ворот. Всюду было спокойно, ни одного человека, только стайка кур с кудахтаньем разлетелась из-под колес.

По единственной дороге он направился к южной окраине оазиса. У него щемило сердце. И что дальше? Что теперь делать? Он чувствовал, что ее глаза за темными стеклами изучают его лицо, а правая рука что-то нащупывает в сумке. Страх сдавил ему горло. Он должен что-то говорить, должен завязать разговор… Еще пара убогих домишек, всюду тихо и безлюдно, еще несколько метров глиняной стены — и конец.

Конец оазиса! Пылающий Эрг! Простор!

Он нажал на тормоз.

Из-за последнего домика выехала машина и перекрыла дорогу.

Сайда вскрикнула. Миг прозрения.

Четверо кинулись к «лендроверу».

— Осторожнее с сумкой, доктор! — закричал Перрэн. Но она не успела вытащить пистолет. На землю упали разбитые очки.

Далекая автоматная очередь разрезала тяжелую тишину. Сайда издала хриплый звук, нельзя было понять ни слова. Лицо ее было разбито в кровь до неузнаваемости.

— Это Боукелика, — сказал Перрэн пересохшими губами и защелкнул наручники. — Мы должны ехать обратно.

Обе машины по пыльной дороге двинулись к отелю.

В раю Магомета царил переполох. Юсуф Захра стоял на коленях, обратив лицо к Мекке, и клялся Кораном. Группа его служащих, заложив руки за голову, стояла у входа в бюро обслуживания.

— Останьтесь в машине и ни во что не вмешивайтесь! — крикнул Перрэн Винтеру. Но Войтех его не слышал, он вместе со всеми бежал к павильону.

А потом он увидел ее. Капитан Боукелика вынес какую-то женщину. Она была связана. Он осторожно посадил ее у стены и огляделся. Солнце слепило глаза. Всадник на медном коне скакал уже по небосводу к мосту Сират. Поднятое копье и пылающий щит. Мост, тонкий, как волос, острый, как меч, и горячий, как пламя, повис над ними.

Роман опубликован в журнале "Урал" №3 (март 1991 года)

Перевод с чешского Б.Гнусина

Литературная обработка В.Исакова

Иллюстрации Николая Козина

FB2-версию издания подготовил liol (OCR и создание электронной версии книги) для библиотеки "Флибуста (книжное братство)" http://flibusta.net

Content

Павел Гейцман.
Тайник.
Роман

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV