Евгения Иосифовна Яхнина

Чердак дядюшки Франсуа

Историческая повесть

Научная редакция доктора исторических наук В. М. Далина

Дорогие читатели!

Вы, наверное, не в первый раз встречаете имя автора этой повести — Евгении Иосифовны Яхниной.

Вместе с М. Н. Алейниковым она написала повести «Шарло Бантар», «Разгневанная земля», книгу рассказов «Семьдесят два дня». Изучив большой исторический материал, авторы живо и увлекательно рассказывают в этих произведениях о революционных событиях во Франции и в Венгрии.

Свою книгу «Жак Отважный из Сент-Антуанского предместья» Е. И. Яхнина написала уже одна, после кончины своего постоянного соавтора — М. Н. Алейникова.

Евгения Иосифовна Яхнина начала свою творческую деятельность почти полвека назад. Она изучала биологию, историю, овладела несколькими иностранными языками, преподавала в высшем учебном заведении. Знание языков дало писательнице возможность не только перевести на русский язык многочисленные художественные произведения французской и болгарской литературы, но и помогло ей в работе над историческими повестями.

Если вы читали «Жак Отважный из Сент-Антуанского предместья», то помните, что в этой книге рассказывается, как в 1789 году французский народ взял крепость Бастилию. Среди участников этого события был и Жак Менье, заслуженно прозванный Жак Отважный.

Действие новой повести «Чердак дядюшки Франсуа» происходит во Франции в двадцатые годы девятнадцатого века, после того, как на французском троне снова утвердилась династия Бурбонов, свергнутая Великой французской революцией 1789 года. Прочитав книгу, вы узнаете о том, как французский народ не захотел терпеть самовластия французских королей, как начались события Трёх Славных Июльских дней 1830 года и какое участие в них приняли главные действующие лица повести Ксавье, Клеран, Жак и другие, собиравшиеся на чердаке дядюшки Франсуа.

Вы узнаете и о судьбе героини этой книги Люсиль Менье, дочери Жака Отважного, которая мечтала участвовать в событиях наравне со своими близкими. А это было совсем нелегко, потому что женщины во Франции в то время были лишены всех гражданских прав.

Какими путями шла Люсиль к своей цели? Какие препятствия стояли на её пути? Удалось ли ей осуществить свою мечту?

Обо всём этом и ещё о многом другом вы узнаете, познакомившись с книгой Е. И. Яхниной «Чердак дядюшки Франсуа».

* * *

Отзывы об этой книге просим присылать по адресу: 125047, Москва, ул. Горького, 43. Дом детской книги.

Глава первая

Штраф или тюрьма

Окно на третьем этаже медленно растворилось: в проёме показалась сначала рука, держащая лейку, а затем и лицо женщины средних лет. Начинающие седеть волосы только подчёркивали свежесть кожи и молодую улыбку Барбары Менье. С утра она поливала комнатные цветы, которыми был заставлен подоконник.

— Доброе утро! — певучим голосом сказала она, увидев в соседнем окне парикмахера Ашиля Леду. Квартира Менье граничила с квартирой парикмахера, хотя подъезды у них были разные.

— Доброго утра, мадам Менье! — почтительно отозвался он. — Хотелось бы и впрямь, чтобы оно было доброе. Но, увы, мне придётся вас огорчить.

— Огорчить? Меня? — На подвижном лице Барбары отразилась тревога.

— Беранже и издатель последнего сборника его песен присуждены к огромному штрафу. Боюсь, что на этот раз нашему поэту всё-таки придётся посидеть взаперти.

Госпожа Менье опустила лейку на подоконник:

— Эту невесёлую новость я знаю ещё со вчерашнего вечера. Муж принёс её из своей лавки.

— Ну и что же? Что говорит ваш муж?

— Что можно на это сказать? — Госпожа Менье вздохнула. — Будем опять собирать деньги, пустим подписной лист.

— Не забудьте тогда и меня, госпожа Менье, прошу вас.

— Хорошо, непременно. — Барбара сделала движение, чтобы отойти от окна.

— Мадам Менье! Подождите минутку, я хотел вам сказать, что к вашим услугам готово новое притирание, которое я сделал специально для придворных дам, — они им не нахвалятся. Я могу прислать к вам Анриетту с флакончиком…

Барбара весело рассмеялась:

— Спасибо, мосье Леду, но я и в молодости не пользовалась притираниями, а теперь, когда я уже стара, что скажет моя взрослая дочь? Только посмеётся надо мной.

— Мадам Бабетта! — горячо воскликнул Леду, высунувшийся из окна так, что казалось, ещё минута, и он выпадет на улицу. — С вашим цветом лица говорить о старости! Именно для того, чтобы его сохранить, я и предлагаю вам моё средство. Парижские горожанки позавидуют вам, потому что, повторяю, оно предназначено только для дам, появляющихся при дворе. Так что не возражайте, я пришлю его вам с Анриеттой, вдобавок это не будет вам стоить ни сантима…

— Благодарю вас, но, право… Вы слишком любезны! — Бабетта снова рассмеялась и на этот раз отошла от окна.

Парикмахер кичился тем, что семья Леду из поколения в поколение не только делала сложные причёски и парики для придворных, но и поставляла для короля духи, притирания и пудру собственного изготовления. Это давало право прибавлять на вывеске к фамилии Леду «Поставщик двора Его Величества Карла X, преемник Шарля-Максима Леду, придворного поставщика с 1785 года». Несмотря на это Ашиль любил многозначительно ввернуть в беседу, что его отец не остался в стороне от событий 1789 года. «Мне ли не знать, какую роль в этих событиях играло третье сословие, к которому я имею честь принадлежать», — говорил Ашиль. Он искренне возмущался, что правительство преследует любимца народа — Беранже, которого он очень почитал.

Вот почему Барбара Менье нисколько не удивилась, что Леду готов внести свою лепту — пять франков, чтобы не допустить ареста поэта.

Дом, в котором жили Менье, заселяли люди различных сословий и состояний. Первый этаж занимал почтенный банкир. Во втором, где квартира была менее роскошной, но всё же предназначалась для людей выше среднего достатка, проживал крупный чиновник. В третьем этаже, в ещё более скромном помещении, расположился известный парижский букинист, владелец книжной лавки и кабинета для чтения в Пале-Рояле, Жак Менье и парикмахер Леду. Четвёртый этаж занимала семья бакалейного торговца.

В то время многие важные особы не имели собственных особняков, и никого не удивляло, что банкир Лепелетье и чиновник по казённым имуществам Лефок жили бок о бок с букинистом Менье и парикмахером Леду. Соседи не поддерживали знакомства между собой, но считали обязательным ежедневные соседские вопросы: «Хорошо ли вы спали?», «Как здоровье?», «Какая сегодня погода?», «Неужели опять дождь?» — и другие в том же роде, на которые и не ждали ответа.

Поговорив с парикмахером, Барбара отправилась на кухню, к своим хозяйственным обязанностям. Но мысли о любимом поэте, неутомимом творце куплетов и песен, которые распевал весь Париж, не давали ей покоя.

* * *

— Жаль, Морис, что ты не был вчера на чердаке у дядюшки Франсуа. Жак Менье рассказывал о переменах в кабинете министров, да так интересно, что я просто не заметил, как пролетело время. То, что знает он, — в газетах не прочтёшь. Ведь чего только не услышит он в своём кабинете для чтения, кого только там не встречает! Так вот, между прочим, Менье утверждает, что, хотя Виллель больше не министр, он остаётся главной пружиной, и наш король…

— Так ты, Жером, значит, вчера был опять на чердаке?..

— Да, и скажу тебе, нет для меня большего удовольствия, чем слушать рассуждения Менье, Клерана и самого дядюшки Франсуа…

— А дядюшка всё упорствует, превознося Наполеона?

— С этим он и умрёт… Постой, что это за крик?! Никак, там дерутся?..

В самом деле, до студентов Мориса и Жерома долетели крики, возмущённые возгласы, топот ног. Оба опрометью бросились в длинный коридор, ведущий к входной двери, откуда доносился шум.

Политехническая школа, расположенная на улице Суффло, гудела как растревоженный улей. И вестибюль, обычно многолюдный только когда студенты собирались с утра на лекции или спешили по окончании занятий домой, сейчас, хотя часы едва пробили двенадцать, был переполнен. Студенты кольцом окружили двух людей, катавшихся прямо по полу. Один из них был дюжий, толстый швейцар Жан, которого друзья без труда узнали. Другой?..

— Да ведь это Ксавье Гийу!

— Может ли быть?

Всегда сдержанный и уж отнюдь не забияка — он теперь вдруг сцепился, и с кем?! С Жаном. Это вызвало удивление его друзей.

— Ксавье! Ксавье! За что это ты его?! — крикнул Морис.

— Если он так его колошматит, то уж верно за дело! — Пытаясь разнять дерущихся и перекричать их, Жером схватил Ксавье за рукав.

Но, не слушая товарищей, Ксавье продолжал осыпать колотушками толстого швейцара в ливрее с галунами.

Из аудитории уже бежали и другие студенты, привлечённые дракой.

— Если бы вы знали, в чём дело, вы ещё добавили, бы этому негодяю! — сказал Ксавье, оторвавшись от швейцара и с трудом переводя дыхание.

Будь время другое, швейцар, которому перепал не один тумак от набежавших студентов, не спустил бы им так просто этой драки. Но теперь начальство было обеспокоено мятежным духом учащихся, то и дело выходивших из повиновения. Поэтому оно старалось мирно улаживать все возникавшие конфликты. И швейцар поспешил скрыться в одном из длинных институтских коридоров. Его не задерживали.

— Что случилось? Чем он провинился?

— Смотрите, — поправляя растрепавшиеся волосы и пострадавшую в драке форменную тужурку, Ксавье торжествующе показал сжатую в кулаке и сильно измятую бумажку — объявление, написанное крупным размашистым почерком.

Ксавье тщательно разгладил её и прочёл вслух, а студенты с любопытством заглядывали через его плечо в чётко написанный текст:

— «Господа!

Студенты-политехники несомненно захотят соревноваться с другими в деле подписки в пользу Беранже, с которого, за его песни, правительство постановило взыскать огромный штраф Но так как конторы, где принимают пожертвования, расположены далеко, мы решили с этой целью организовать филиалы. Я, господа, уполномочен одним из друзей Беранже принимать приношения от всех тех, кто захочет их передать через меня.

К. Гийу».

Всем присутствующим было хорошо известно, что песенки Беранже очень досаждали правительству Карла X. В своих стихах, тотчас превращавшихся в песни, он, избирая темой повседневную парижскую жизнь, порой завуалированно, порой без обиняков зло высмеивал Бурбонов и показывал, что Реставрация[1] ничего не дала народу. Она не предоставила ему никаких прав и не принесла стране желанного благосостояния. Титулы и богатство по-прежнему в почёте.

Чего только не претерпел бедный поэт! Кары так и сыпались на него: тюрьма, непосильные штрафы, конфискация песен и стихов прямо в типографиях, в которых они печатались, закрытие типографий, снова штрафы и тюрьма…

Но Беранже напоминал ваньку-встаньку. Только, кажется, заткнули ему рот и появилась надежда, что огромный штраф отобьёт у него охоту петь не то, что положено, а, глядишь, уже распевают его новую песню. Как будто к ней и не придерёшься, а прислушаешься, за невинными словами проступает дерзкий тайный смысл.

Как же ещё бороться с этим песенником, которого народ признал выразителем своих дум и чаяний и который не хочет сложить оружие — отказаться от своей песни?

Карл X, бесславное правление которого высмеивал Беранже, приходился родным братом Людовику XVI и принадлежал к той же ненавистной народу династии Бурбонов, против которой так ожесточённо и с таким успехом боролся французский народ в 1789–1792 годах.

После взятия Бастилии Карл, носивший титул графа д’Артуа, эмигрировал вместе с другими знатными лицами. Во Францию он вернулся после падения Наполеона и стал главой партии ультрароялистов.[2] Когда же в 1824 году умер его старший брат, Людовик XVIII, он занял его место на опустевшем троне. С первых же шагов Карл стал делать всё возможное, чтобы предоставить аристократии прежние привилегии, вернуть ей былое значение и влияние. Особенно возмутило французов ассигнование королём миллиарда франков аристократам-эмигрантам в уплату за конфискованные в своё время земли. Ведь бремя этой платы ложилось на плечи всё тех же налогоплательщиков. Беранже, так же как и другие свободомыслящие французы, не мог с этим смириться.

— Первым делом надо водворить объявление на место, — предложил кто-то из студентов. — Надо думать, швейцару будет неповадно вновь его сорвать.

Сказано — сделано, и совместными усилиями студентов объявление, хотя и сильно пострадавшее во время схватки, было вновь утверждено на доске.

— Послушайте, если уж мы, студенты, чьи кошельки всегда пусты, даём, кто сколько может, не грех и другим парижанам к нам присоединиться. Надо пустить подписной лист среди тех, кто побогаче…

— Не начать ли нам с твоего отца, Ксавье? — предложил Морис. — Сам он не богат, и лишний франк у него навряд ли где завалялся. Но уж он-то знает, у кого надо попросить денег. Только как бы он не испугался, увидев тебя в таком виде! Ты весь расцарапан, а под глазом, гляди, какой кровоподтёк! — Морис выразительно показал на глаз товарища, который заметно всё больше заплывал.

Ксавье осторожно прикладывал к нему платок.

— К дядюшке Франсуа! Мысль правильная! Тотчас после лекций и пойдём! — подтвердил Жером.

— Но не всем же нам идти! — резонно возразил один из студентов.

— Хватит и пяти человек!

— Только зачем после лекций? Надо действовать не откладывая.

— Нет, время терпит. Если мы пойдём сейчас, дядюшка Франсуа испугается, увидев разукрашенную физиономию Ксавье. А к вечеру кто-нибудь, уж наверное, навестит чердак, и дядюшкины посетители помогут нам быстрее разрешить наше дело.

— Решено! После лекций!

Глава вторая

Чердак дядюшки Франсуа

«Каждый здесь — желанный гость, каждый здесь — хозяин!» Это приглашение, написанное на клочке бумаги, по углам которой были нарисованы какие-то диковинные фигуры не то зверей, не то птиц, висело у входа в мансарду дядюшки Франсуа Гийу.

Внимание каждого, кто приходил сюда в первый раз, неизменно привлекал написанный акварелью портрет хозяина мансарды, висевший на противоположной от входа стене. Сходство с оригиналом поражало, никто не мог и заподозрить, что портрет нарисован был не профессионалом. Художница — дочь Бабетты и Жака Менье — Люсиль, сделавшая портрет всего за три сеанса, должна была хорошо знать дядюшку Франсуа, чтобы передать всё самое характерное в его лице: добрые голубые глаза с чуть наивным выражением, безвольный рот с слегка опущенными углами, бесконечное добродушие и жизнелюбие, которым веяло от всего его облика.

Мансарда, или попросту чердак, который Франсуа занимал со своей семьёй, несмотря на скромность обстановки, казалось, обладал какой-то особой притягательной силой. Когда-то здесь жил художник, и на память о нём остались размалёванными стены помещения. Денег на холст и на приобретение палитры у художника не было, и он пробовал краски, а иной раз и смешивал их прямо на стене. А порой писал на стенах и картины. Были здесь и не сто́ящие внимания наброски, но были и вполне законченные. Эта яркая живопись украшала скромное жилище Франсуа.

Вся меблировка состояла из стола со множеством стульев и табуреток, кушетки, обитой кретоном, низенькой кровати и пузатой железной печи с коленчатой трубой. Да ещё верстака, на котором Франсуа выполнял несложные столярные работы. На кровати спал Франсуа, на лежанке — его сын Ксавье, студент Политехнической школы.

На полочке, прибитой к стене, были аккуратно расставлены книги. С одной стороны — учебники Ксавье, с другой — книги дядюшки Франсуа. А так как интересы и вкусы у обоих были разные, то здесь можно было найти наряду с «Математическими принципами» Ньютона воспоминания о Наполеоне и о взятии Бастилии.

К чердаку примыкала ещё узенькая комнатушка, отделённая от него плотной занавеской. Это было обиталище четырнадцатилетней дочери Франсуа — Катрин. Хотя семья и была бедна, девочка украсила свой уголок тюлевыми занавесками, вышитыми салфеточками и цветами, — она была большой их любительницей. С другой стороны чердака прилепилась маленькая кухонька, которая также была владением Катрин.

Кто только не навещал чердак дядюшки Франсуа! Здесь можно было встретить и приятелей Ксавье, и сверстников и друзей самого Франсуа. Завсегдатаи мансарды приводили сюда своих друзей, а не то и друзей своих друзей. Но больше всего посещать чердак любили студенты и все те молодые люди, у которых были большие надежды на будущее, а пока… тощий кошелёк и пустой желудок.

Немалой приманкой для молодёжи была возможность послушать трёх друзей: Жака Менье, Франсуа Гийу и Жюльена Клерана. Их воспоминания казались неисчерпаемыми. Ведь двое из них — Франсуа и Клеран — были участниками наполеоновских походов, а Жак — событий 14 июля 1789 года! Чего только они не видели собственными глазами! Все трое пережили немало на своём веку и могли о многом рассказать.

К дядюшке охотно приходили за разного рода советами и даже помощью. Это было неудивительно. Все в квартале знали, что, случись беда, уж кто не откажет в помощи, так это он.

Лишившись ноги во время наполеоновской кампании и обречённый на жалкую участь инвалида, Франсуа недолго оставался без дела. Друзья помогли ему приобрести верстак, и он выполнял дома нехитрые столярные работы. Его сестра, вдова богатого виноградаря из Бургундии, пожелавшая дать образование своему племяннику, завещала Ксавье часть наследства. Он получал его ежемесячно равными долями. Но в завещании тётушка поставила условием, чтобы Ксавье непременно учился в Политехнической школе, так как её сын, умерший молодым, был студентом именно этого учебного заведения. Получаемое от тётушки содержание давало Ксавье возможность учиться, покупать нужные книги и поддерживать свой скромный гардероб. Политехническая школа выпускала как военных, так и гражданских инженеров, но была военизирована, а Ксавье совсем не влекло то, что было связано с военным делом. Его больше интересовало устройство различных станков. Несмотря на то что лекции отнимали у Ксавье много времени, он не отказывался от случайных работ, чтобы помогать отцу.

Вечерами, когда дядюшка Франсуа складывал свой несложный столярный инструмент, провозглашая: «На сегодня довольно!» — к нему сходились все те, кому не по средствам было посещать кабачок. Какой бы дешёвый он ни был, хочешь не хочешь, там надо раскошелиться на стаканчик-другой вина. Дядюшка же Франсуа сам был беден и не мог ничем угощать своих званых и незваных гостей. А если у кого-нибудь оказывался лишний франк, он по доброй воле покупал бутылочку лёгкого вина и охотно распивал её в обществе дядюшки Франсуа и его друзей, нимало не стесняясь тем, что угощения не хватает на всю компанию. Разве дело здесь было в угощении!

Ни одна политическая новость, ни одно общественное событие не миновало обсуждения на чердаке дядюшки Франсуа. Неизменно поддерживая общую беседу, он в то же время не спускал глаз с Катрин и зорко следил, чтобы кто-нибудь нечаянно не произнёс того, что Катрин слышать не следовало, не сказал бы ненароком комплимента, который ей не по возрасту.

Сама же Катрин норовила забиться в уголок и, позабыв всё на свете, жадно слушала то, что говорили гости её отца. Не всё в их разговорах она понимала, но многое заставляло её задумываться. И спустя некоторое время она удивляла отца и брата своим вовремя и удачно высказанным суждением по какому-нибудь вопросу, вызвавшему спор в один из вечеров.

Катрин была единственной женщиной, допускавшейся на вечерние собрания дядюшки Франсуа, да и то потому, что ей приходилось в некотором роде играть роль хозяйки дома.

…— Мы к вам по поводу Беранже! — хором объявили студенты, ввалившись гурьбой на чердак, где застали неизменного друга Франсуа — Клерана.

Как и можно было ожидать, Франсуа разволновался, увидев опухшее лицо сына. Он хорошо знал, что Ксавье достаточно красноречив, чтобы улаживать споры вовремя вставленным веским словом, и никогда не ввязывается ни в какие драки.

Но Ксавье быстро успокоил отца, рассказав в общих чертах, что произошло в школе. Клеран и студенты изредка прерывали его рассказ возмущёнными возгласами. А Франсуа, вопреки обыкновению, ничего не сказал, только, когда Ксавье кончил свой рассказ, одобрительно на него взглянул.

Большие голубые, как у отца, глаза Ксавье сейчас озорно поблёскивали, улыбка чуть раздвинула губы, и Франсуа не без удовольствия подумал, что Ксавье у него удачный сын. Он очень походил на Франсуа, только лоб у него был более высокий, очень красивой формы, и рот очерчен резче. Отличался Ксавье от отца и тем, что казался всегда очень собранным, порой даже строгим, отнюдь не таким слабохарактерным, как Франсуа, и в глазах его не было того примирительно-ласкового выражения, какое отличало взгляд Гийу-старшего.

— Со швейцаром Ксавье, как видно, разделался сам, так что тут наше вмешательство не нужно, — пошутил Клеран, — ну, а с деньгами? Как быть с деньгами?

— Я предлагаю пойти с листом в кафе дю Руа, и, уверяю вас, долго там сидеть нам не понадобится. Найдётся немало желающих выручить Беранже из беды, — высказал своё мнение Жером.

Упоминание кафе дю Руа — «Королевского кафе» — вызвало довольную улыбку на губах Клерана и Ксавье, они весело перемигнулись.

За два года перед тем Клерану исполнилось шестьдесят лет. Обычно день его рождения, как и все прочие семейные праздники, отмечался торжественным обедом у лучших друзей Франсуа и Клерана — Бабетты и Жака Менье. Изредка, когда Франсуа особенно страдал из-за своей ноги, празднество переносилось к нему на чердак. При этом, конечно, хозяйками оставались Бабетта и Люсиль, а Катрин, для которой эти торжества были единственным развлечением в её однообразной жизни, помогала им как могла.

Но на этот раз Клеран заупрямился и захотел сам угостить своих друзей и отметить это событие в каком-нибудь кафе. Спорить с ним было бесполезно, и Клеран две недели только и делал, что занимался выкладками, как лучше всё устроить. А потом вдруг удивил своих друзей, заявив, что встреча состоится не в «Пирушке» или «Свидании друзей» — дешёвых кафе, доступных для рабочих, а в «Королевском кафе». То-то было смеха, восклицаний, вопросов! И вот встреча состоялась. Приглашены были только Жак, Бабетта, Франсуа, Люсиль и Ксавье. А Катрин и брат Люсиль Мишель, хоть и получили свою долю пирожных, мороженого и сладкого сиропа, в кафе приглашены не были как малолетние. Мишель легко с этим примирился, но Катрин долго бушевала и не унималась, протестуя против обращения с ней как с ребёнком. Этот «пир» в кафе дю Руа надолго запомнился всем его участникам. Ни Жак, ни Клеран, ни Франсуа, ни Ксавье в этом роскошном кафе раньше не бывали. Тем привлекательнее оно им показалось. Для Ксавье особая радость была и в том, что, сидя рядом с Люсиль, он наблюдал, как на её выразительном лице попеременно отражались удивление, удовольствие, восхищение необычностью обстановки. Как она была хороша в тот день!

— А моё предложение — дать один лист Люсиль, — заметил Клеран. — Она вхожа в дома аристократов, потому что относит знатным дамам расписанные ею веера. Она сумеет их уговорить как никто другой, и они развяжут свои кошельки.

— Разговоры разговорами, а, может, пока что Катрин сделает тебе перевязку, — внёс предложение Франсуа. — Ведь от глаза кровоподтёк расползся к самому уху…

— Что ты, отец! — искренне возмутился Ксавье. — Можно ли даже думать о таких пустяках! Вернёмся к вопросу о сборе денег… К сожалению, Франция не бережёт своих лучших людей! Знаете ли вы, что автор знаменитой «Марсельезы»[3] Руже де Лиль три года тому назад был присуждён к тюремному заключению за неуплату долга в пятьсот франков! Руже де Лиль! Ему следовало бы при жизни поставить памятник! А мы?.. «Марсельезу» знают все честные французы, а её автор в полном забвении. Франция должна носить его на руках, а вместо этого его сажают в долговую тюрьму! Что же сказать о Беранже?! Когда он в прошлый раз сидел за решёткой из-за своих песен, один из сонма его подражателей и почитателей, Огюст Перен, послал ему в тюрьму стихотворный привет. Целиком я его не помню, но там есть такие строки: «Король песни! Твоё место в академии, а ты, увы, тратишь драгоценное время, сидя в оковах!» Король песни! Вот это прозвище, достойное Беранже!

— Что бы там ни говорили, а нашего поэта знают все, — задумчиво произнёс Франсуа. — Когда в прошлый раз был такой же сбор, деньги для уплаты штрафа пришли даже из России. Значит, и там есть достойные люди!

— Ещё бы, их гвардия взбунтовалась против царя тому назад четыре года. Не знаю уж точно, как и что было, но многих бунтовщиков повесили и сослали на вечную каторгу. И поверь мне, пока там на троне сидит царь — волнения не уймутся, — вставил своё слово Клеран.

— А у нас, — неожиданно промолвил Франсуа, — у нас и революция была, и Робеспьер, и Марат были, а всё-таки по-прежнему на троне король. Уж лучше тогда, в самом деле, Наполеон…

— Опять ты про своего Наполеона!

— Ну что же! Сам Беранже нет-нет да и помянет его добрым словом в своих стихах!

Спор о Наполеоне мог бы продолжаться до бесконечности, потому что в лице Франсуа он имел неизменного горячего защитника, но Франсуа счёл сам за благо переменить тему разговора, довольный, что последнее слово осталось за ним.

— Однако перейдём к делу, — сказал он.

Ловко схватив костыль, он бодро заковылял к полке. Так же проворно вернулся на своё место с чистым листом бумаги.

— Я подпишу первый! — веско сказал он и вывел крупными буквами: ОДИН ФРАНК и подпись «отставной императорской гвардии капрал Франсуа Гийу».

После этого он передал перо Клерану, сидевшему у стола, но тот не торопился. Он поднял на дядюшку Франсуа задумчивые глаза и сказал:

— Подписаться дело нехитрое, все мы грамотные. Но ведь надо тут же проставить и сумму, а вот это куда как не просто!

Дядюшка Франсуа не скрыл своего разочарования.

— Все вы хороши! — крикнул он, распаляясь от собственных слов. — Сами повторяете: «Без Беранже Франция не Франция!» — а как надо расстаться с монетой, чтобы спасти его от штрафа и тюрьмы, тут вы все на попятный.

Он шумно отбросил костыль, с грохотом выдвинул из-за стола табурет и утвердил на нём больную ногу.

Гневный выпад дядюшки Франсуа не смутил Клерана.

— Не горячись, дружище, — сказал он. — Я не зря говорю. Помнишь, в прошлый раз, когда был вот такой же сбор на уплату штрафа за Беранже, капитан Фонтэн подписал двадцать франков. Казалось бы, хорошо, но так только казалось. Двадцать франков! Ведь это же целый капитал! И эта сумма отпугнула других желавших подписаться. Кто мог равняться на капитана?! А сейчас как раз обратное. Ты подписал один франк, и никто уже не захочет дать больше.

Дядюшка Франсуа нахмурился. Из-под седых бровей на Клерана уставились два больших детски наивных глаза.

— Вот так штука! Об этом я и не подумал! Как же нам быть?

«Как это похоже на Франсуа! Только что он петушился и готов был съесть меня живьём. И вот уже с тревогой осведомляется, что ему делать», — усмехнулся про себя Клеран.

— Не сокрушайся, дружище, — успокаивающе сказал он. — Выход есть, и простой. Мы пустим второй подписной лист. Начнём с того, что первую фамилию напишем вымышленную и проставим сумму побольше. А потом пусть уж подписываются богатеи настоящие!

Предложение Клерана было единодушно принято.

Студенты собрались уходить, но дядюшка Франсуа остановил Жерома, схватив его за рукав.

— Погоди, — попросил он. — Ты, Жером, так хорошо читаешь стихи Беранже. Чтобы скрепить наше сегодняшнее дело, прочти-ка нам какие-нибудь из тех, что ты так здорово шпаришь наизусть.

Жером не заставил себя просить дважды и просто сказал:

— Хорошо! Я прочту своё любимое. Только оно не из новых.

— Ну что ж! Всё одно, начинай!

Встав в позу, Жером продекламировал:

СТИХИ ПО СЛУЧАЮ РАСФОРМИРОВАНИЯ НАЦИОНАЛЬНОЙ ГВАРДИИ

Весь Париж обижен с нами:

Распустили нас, друзья.

Не за то ль, что в бой с врагами

Шли мы, жизни не щадя?..

Чёрный замысел в том видя,

Чёрт возьми, нельзя дремать:

Впереди борьбу предвидя,

Надо силы упражнять.

Марш вперёд!

Марш вперёд!

Близок снова наш черёд![4]

Стихотворение Беранже, да ещё вдобавок мастерски прочитанное Жеромом, было восторженно воспринято присутствующими.

— Браво! Браво! — закричали все хором, а довольный дядюшка Франсуа наградил декламатора ещё и бурными аплодисментами.

Не за то ль, что в бой с врагами

Шли мы, жизни не щадя? —

задумчиво повторил Ксавье.

За дверью кухоньки, прижавшись к ней носом, замерла Катрин, вся превратившись в слух. Когда Жером чётко произносил слова припева, девочка шёпотом повторяла их, тихонько отбивая такт ногой.

Студенты ушли, и вместе с ними Ксавье. Клеран остался у дядюшки Франсуа и, взяв линейку, с усердием принялся графить подписные листы.

Выждав несколько минут, Катрин скользнула в комнату.

— Отец, — попросила она, — расскажи, почему распустили Национальную гвардию?.. Тогда я была ещё маленькой, — с важностью добавила она, — и потому не всё понимаю, что написал Беранже, знаю только, что этого не надо было делать. А почему? Ты объясни мне… Хорошо?

— Про Национальную гвардию? — переспросил Франсуа, смеясь. — А не хочешь ли ты, раз ты теперь такая взрослая, чтобы я рассказал тебе про гвардию, только не Национальную, а наполеоновскую? Про Национальную, пожалуй, тебе лучше расскажет Клеран.

— Не смущай ребёнка! — строго отозвался Клеран, оторвавшись от листа бумаги и не выпуская из руки линейку. — Национальную гвардию создали в тысяча семьсот восемьдесят девятом году, — повернулся он к Катрин. — А знаешь, что это был за год?

— Ну ещё бы! Когда взяли Бастилию! — твёрдо ответила девочка.

— Правильно! Ну так знай, с тех пор Национальная гвардия вела себя доблестно и храбро и участвовала в подавлении вандейских мятежей.[5] А меж тем кое-кому это именно не понравилось, и те, кому она досадила, хотели во что бы то ни стало лишить её той славы, какую она заслужила, стереть её подвиги из памяти французов… И вот три года тому назад… Так, Франсуа?

— Это было в тысяча восемьсот двадцать седьмом году, без малого три года назад…

— Я так и говорю. В то время любимцем короля был Виллель.[6] Он поставил его над всеми министрами. А мысли у этого Виллеля были самые чёрные, он всё хотел вернуть вспять… Хотел, чтобы король имел всё, а народ ничего… Тебе понятно?

Катрин безмолвно кивнула головой.

— И тут случилось такое дело. В большом почёте у короля были военные смотры и парады, и он вздумал устроить смотр войскам Национальной гвардии. Национальные гвардейцы встретили короля, как обычно, приветственными криками, и вдруг…

— Что вдруг? — Катрин так хотелось поскорее услышать продолжение рассказа, что она не утерпела и перебила Клерана.

— Вдруг кто-то крикнул: «Долой министров! Долой Виллеля!» За ним другой, третий… А ещё через несколько минут вся площадь гудела: «Долой министров! Долой Виллеля!» Один гвардеец даже схватил под уздцы лошадь короля и в самое лицо ему крикнул: «Долой Виллеля!»

— А король?!

— А король разгневался. «Я ждал, что услышу здесь слова преданности и любви к своему королю, — заявил он, — а вместо этого неблагодарные смеют давать мне советы»… Карл повернул коня, и смотр на этом окончился.

— Ну, а дальше, дальше…

— Дальше — смотр-то кончился, но дело с Национальной гвардией только началось. Карл поступил так необдуманно, как может поступить лишь властелин, который верит, что его власть неограниченна, и не замечает, что земля под ним дрожит…

— Вот именно дрожит, — перебил Франсуа. — И Карл решил, что проще всего распустить Национальную гвардию. Ту самую гвардию, которую, как ты сейчас слышала, славили в своих песнях поэты, ту, которая была опорой третьего сословия…

— Карл и захотел лишить буржуазию её военной силы и сосредоточил эту силу в руках дворянства и духовенства. Вот что решил Карл.

Катрин задумалась, руки её машинально теребили края фартука.

Увидев, какое сильное впечатление произвёл на его дочь рассказ Клерана, Франсуа притянул к себе девочку и сказал:

— Я тебя сейчас рассмешу, доченька. Ещё не успели газеты напечатать про роспуск национальных гвардейцев, а все про это уже знали. И знаешь откуда: в магазинах старого платья выставили поношенные мундиры национальных гвардейцев. А над ними повесили надпись: «Мундиры продаются за ненадобностью, а ружья подлежат сохранению!» Понимай как знаешь эти слова. А ты-то их поняла, Стрекоза?

Когда Франсуа бывал особенно доволен дочерью, он называл её — Стрекоза. Это прозвище оправдывало лишь то, что Катрин ни минуты не сидела на месте… Но сейчас, слушая рассказ Клерана и Франсуа, она ни разу не шевельнулась.

— Она не была бы дочерью Франсуа Гийу, если бы эти слова до неё не дошли, — многозначительно произнёс Клеран.

— Я всё поняла, — сказала с достоинством Катрин. — И запомнила!

Глава третья

Мишель и Катрин

Декабрьское солнце ярко светило, заливая своими лучами чердак и дядюшку Франсуа, склонившегося над верстаком. Работая, он насвистывал какую-то песенку.

Катрин выглянула из кухни и, убедившись, что отец один, вошла в комнату. Кокетливый фартук девочки сверкал белизной. Голову украшал кружевной чепчик.

— Чего это ты вырядилась? — спросил отец.

— Мишель не приходил?

— А разве Мишель собирался зайти? — небрежно бросил отец, не поднимая головы от работы.

— Да, по одному делу, — с важностью ответила Катрин и снова скрылась в кухне.

Мишель Менье, рослый четырнадцатилетний мальчик, не заставил себя долго ждать. Возвращаясь из лицея, он по дороге домой забежал на чердак дядюшки Франсуа.

Вежливо поздоровавшись с Франсуа, он стал переминаться с ноги на ногу, но ничего не говорил.

— Тебе, наверное, нужна Катрин? — добродушно улыбаясь, спросил дядюшка Франсуа.

— Да, у меня к ней дело, — нерешительно объяснил мальчик.

— «Дело, дело»! Всё-то у вас дела! Ну, так пройди к ней в комнату.

«Хороший наследник у Жака! Красивый, стройный, мужественный! А какой умница! Всё понимает. Кажется, в нём сочеталось всё лучшее, что есть в Бабетте и Жаке», — подумал Франсуа, провожая Мишеля взглядом, полным нежности.

Каждый раз, когда Франсуа глядел на Мишеля и Катрин, он не без тайной радости и надежды думал: «Эти дети как будто созданы друг для друга! Уже и сейчас видно, что они составят такую же чудесную пару, как Жак и Бабетта, а когда-то я и Леони». И, как бы отвечая Жаку, с которым вёл мысленно бесконечный спор, возражал: «Знаю, знаю, вы с Бабеттой думаете не о том, о чём я. Вы хотите поженить Ксавье и Люсиль. Ну, что же, я не против. Совсем даже не против. Но надо подождать. Пусть сначала Ксавье кончит учиться. Я слишком горд, чтобы допустить его брак, пока он не встал на ноги. И без него у Жака семья большая. А впрочем, пока мы за них решаем их судьбу, они, кажется, сами ещё не знают, чего хотят. То они как будто вот-вот придут просить нашего благословения, то так себя ведут, что поневоле закрадывается сомнение: а вдруг они вовсе и не любят друг друга? У Люсиль ещё, пожалуй, более открытый характер, а Ксавье и вовсе не поймёшь. Вот Катрин — другое дело. Дома ей недостаёт женской ласки. Ей нужна мать, сестра. Что может быть для неё лучше, чем дом Бабетты и Люсиль. Но беда в том, что Бабетту и Жака беспокоит сейчас одна Люсиль. Ну, а если помечтать, — что может быть лучше, если и Ксавье и Катрин найдут счастье в семье Жака!»

Франсуа горячо любил сына, встречая с его стороны самую нежную ответную любовь. Но с Клераном, который был для Ксавье с самого его детства вторым отцом, юноша, пожалуй, дружил больше. Политические интересы Клерана, борца по самой своей натуре, находили больший отклик в душе Ксавье, чем расплывчатые взгляды мягкого и уступчивого отца.

Порой дружба Ксавье и Клерана немного уязвляла Франсуа. С годами она становилась всё крепче, и Франсуа с болью в душе видел, как в политических спорах, которые велись на чердаке, Клеран и Ксавье оказывались единомышленниками.

Пока Франсуа предавался размышлениям, в комнатке Катрин шёл такой разговор:

— Здравствуй, Катрин!

— Здравствуй, Мишель!

— Ну, как она?

— Посмотри, мне кажется, ей лучше…

— Лучше?

— Взгляни на неё… Но прежде скажи… ты ничего не замечаешь?

— Замечаю? Что?.. Где? Что случилось?

Мишель с недоумением оглядел стены, пол, даже, задрав вверх голову, скользнул взглядом по потолку.

Немного разочарованная, Катрин всё же не могла удержаться от весёлого смеха.

— Глупенький! Да ты не туда смотришь! Вот, погляди!.. — И, сконфуженная, она ткнула пальцем в свой кружевной чепчик. Никто не знал, скольких трудов стоило соорудить его из кусочков батиста и кружев, найденных в вещах покойной матери.

— А-а… чепчик! — протянул он. — Это очень красиво. И ты в нём ещё красивей.

Последние слова Мишель произнёс так искренне, как нечто само собою разумеющееся, что Катрин вспыхнула словно маков цвет. Чтобы справиться со своим смущением, она решила перейти к делу.

— Вот она!

Завёрнутая в белую тряпочку, на постели Катрин лежала больная канарейка.

Ловкими движениями Мишель развернул тряпку и начал проделывать какие-то манипуляции с птичкой, поглаживая её перебитое крыло, и вновь перекладывал её тельце мягкой тряпкой. Канарейка еле слышно попискивала.

Затаив дыхание, Катрин следила за движениями своего друга.

— Будет летать! — уверенно сказал Мишель, водворив канарейку на место. — Ну, теперь я побегу, мама меня хватится, а я здесь…

Катрин, притихшая и умилённая, неожиданно для себя самой сказала:

— Какие у тебя ловкие руки! Так бы и смотрела, как ты ими работаешь! Ты будешь замечательным врачом!

В глазах Мишеля появилось довольное выражение. Это была лучшая похвала, какой он только мог ждать. Да ещё от Катрин! От капризной Катрин!

Дружба Мишеля и Катрин началась ещё, когда оба были совсем маленькими. С годами она крепла, хотя характер у Катрин, по мере того как она взрослела, становился всё более капризным, задиристым, непокладистым. Франсуа только руками разводил: «И в кого она такая уродилась? Покойная Леони была кроткая как ягнёнок. А Катрин…» Дочери же он говорил: «Смотри, Катрин, если вовремя не исправишься, будет беда! Как ты жить будешь с таким характером? Не то что других, ты и себя не каждый день любишь!»

Добрая по натуре, Катрин была очень неуравновешенна и порой, неизвестно почему, начинала «чудить». В такие дни она делала всё наперекор своим близким. Меж тем она любила и почитала отца и с женской чуткостью старалась сделать всё так, чтобы он не чувствовал себя инвалидом. То незаметно подсунет отцу мягкую туфлю, то башмак для его единственной ноги, то насыплет табак в трубку, чтобы она была у него всегда готовая, под рукой. Когда же Катрин «чудила», Франсуа ей не перечил и только руками разводил. Даже в обращении с Мишелем, которого она ставила превыше всех, она в такие дни не всегда была ровна. Так и норовила его поддеть.

Однако, когда Мишель начинал рассказывать ей о том, как он будет врачом и своим врачеванием поможет беднякам, которые не могут себе позволить роскоши лечиться за деньги, Катрин слушала затаив дыхание, не перебивая его, как бы долго он ни говорил. Его родителям нелегко платить за учение в лицее, но зато, когда он кончит лицей, а потом ещё получит настоящее медицинское образование, он воздаст им сторицей. Мама уже сейчас боится подагры. Но сейчас-то она молода, а вот когда она состарится, Мишель будет доктором и найдёт средство, как лечить эту болезнь, которая так рано приковывает пожилых людей к постели. Как жаль, что учение требует стольких лет! Ведь привратник дома, где они живут, может умереть, так и не дождавшись, пока Мишель станет врачом: уж очень он плох здоровьем. А с каким терпением лечил бы его Мишель!

Такие разговоры происходили часто между детьми. И сегодня Катрин, как всегда, жадно слушала своего друга и только изредка спрашивала:

— А мой отец? Когда ты выучишься, ты ему поможешь?

— Ну конечно. Я сделаю ему такую искусственную ногу, что никто не отличит её от настоящей…

— А разве такие бывают? — с замиранием сердца спросила Катрин.

— Сейчас их нет, но когда я стану доктором — будут. А не будут, так я придумаю сам!

— Мишель! — восхищённо произнесла Катрин. — Какой ты замечательный, Мишель!

— А знаешь, почему меня назвали Мишелем? — с оттенком гордости спросил мальчик. — Я и сам узнал только недавно…

— Почему? Расскажи!

— Отец встречал много людей, которые потом стали знаменитыми, и мы даже учили их имена на уроках истории… Но меня родители назвали не по имени какого-нибудь прославившегося человека, а в честь простого рабочего, которого отец полюбил на всю жизнь за его честность, бесстрашие и стойкость.

— Кто же это был? Как его звали? Мишель, а по фамилии как?

— Его звали Мишель Гамбри… Было это в апреле тысяча семьсот восемьдесят девятого года, месяца за три до того, как пала Бастилия. Среди парижских фабрикантов самым лютым врагом рабочих был владелец обойной фабрики Ревельон. И вот когда стало уже совсем невтерпёж от притеснений Ревельона, Гамбри вместе с другими рабочими пошёл к особняку фабриканта. Они потребовали, чтобы им платили больше и не заставляли так много работать. Рабочие прихватили с собой на всякий случай палки и жерди, а Ревельон попросил у правительства хорошо вооружённых солдат. Борьба была недолгая и неравная.

Зачинщиков арестовали, и Гамбри и его товарищи были повешены на Гревской площади. От свидетелей того, как палач исполнил позорный приговор, отец слышал, что Гамбри не дрогнув пошёл к приготовленной для него петле.

Лучшего слушателя, чем Катрин, Мишель не мог бы и пожелать. Во время его рассказа она затаив дыхание не сводила с него глаз; где-то в их глубине затаились слезинки. Когда же он кончил, она только глубоко вздохнула.

— После того как я узнал историю Мишеля Гамбри, — продолжал Мишель, — я всё время думал, как мне быть? Ведь родители, наверное, ждут, что я буду похож на этого замечательного человека. А я совсем обыкновенный. «Я хочу лечить людей!» Я так и сказал сегодня отцу. «Ведь и Марат был врачом, правда, ему мало кого пришлось лечить. А я буду спасать людей во время эпидемий чумы и холеры. И никогда не оставлю ни одного самого заразного больного». Папа рассмеялся и сказал: «Ты ещё мал, сынок, придёт время, выберешь себе дело по вкусу и по силам. Знай только одно: ни мама, ни я никогда не помешаем тебе быть тем, кем ты захочешь!» Понимаешь, Катрин, значит, я добьюсь своего и буду врачом. А я так боялся, что родители на это не согласятся!

— Как хорошо! — В голосе Катрин звучала радость за Мишеля, но слышалась и тревога: что будет делать она, Катрин, когда Мишель станет врачом? Ведь она мечтает только об одном: быть всегда подле него. — А я смогу тебе помогать? — робко спросила она.

— Конечно, ты будешь щипать корпию[7] для перевязки ран… Но, может быть, тебе не понравится такое дело?

— Я хочу быть рядом с тобой, помогать тебе во всём… Я всегда буду с тобой рядом… — И, помолчав, она добавила: — Вот когда я была маленькой, я мечтала о другом, — я хотела спасти Париж…

— Как это — спасти Париж? А от чего его надо было спасать? — И Мишель рассмеялся.

— Ничего смешного нет!.. — Катрин вспыхнула. Ещё минута и она наговорила бы злых слов, но взглянула на Мишеля, и сердце её тотчас оттаяло. — Когда мне было семь лет, отец рассказывал мне легенду о святой Женевьеве. Знаешь?

— Мы, наверное, это учили в школе, да я забыл… — признался Мишель.

— Хочешь, расскажу? — Глаза у Катрин загорелись.

— Конечно.

— Она родилась в деревне Сен-Клу и была пастушкой. И когда войска Аттилы[8] подходили к Парижу, жители Сен-Клу струсили и не хотели сопротивляться врагу. А Женевьева поднялась на горку, собрала всех жителей и громовым — голосом стала укорять их в трусости.

— Почему же громовым? — удивился Мишель.

— Я не знаю, почему, — сконфуженно призналась Катрин. — Наверное, чтобы все услышали. И в самом деле, всем стало стыдно, и стар, и млад вооружились, чтобы не пропустить Аттилу, а потом, потом…

— Что же потом?

— А потом… Женевьева не понадеялась на храбрость жителей Сен-Клу и всю ночь молилась, прося бога спасти Париж. И бог внял её мольбам, он наслал такой туман, что окутал им весь Париж, и Аттила со своим войском не смог найти к нему пути. Ему пришлось повернуть вспять… Это всё сделала Женевьева…

— Ты в это веришь? — с сомнением в голосе спросил Мишель.

— Конечно, верю. Ведь все знают, что святая Женевьева — покровительница Парижа. Отчего это? А всё потому, что она его спасла…

— Не пойму я, кем же ты хочешь стать, не святой же? — всё с тем же недоверием спросил Мишель.

Катрин пропустила шутку мимо ушей.

— Женевьева и Жанна д’Арк были отважные, ничего не боялись. А я? Я… трусиха. Наверное, я не могла бы взять в руки меч.

— Так как же ты тогда хотела стать похожей на Женевьеву?

— Какой ты непонятливый! — рассердилась вдруг Катрин. — Я хотела молитвой спасти Париж, если… это понадобится.

— Да что ты! Вот, оказывается, что ты надумала! Нет, Катрин, ты что-то не то говоришь У нас дома священников не очень-то любят. И твой отец, а тем более Ксавье в церковь не ходят. А ты? Ты и вправду слишком много молишься. А что толку от молитв? Ты хоть раз видела человека, которому помогли молитвы? Лучше помогай мне и увидишь, сколько пользы можно принести людям и животным без всяких молитв.

— Вот когда ты со мной говоришь, Мишель, я тебе верю и всё понимаю. А Ксавье говорит непонятно. Он забывает, что я неучёная… С отцом-то я и поспорить могла бы, потому что он знает только про своего Наполеона. А о молитвах ничего объяснить не может, только сердится… Вот ты — другое дело.

— Ну и хорошо! Слушай хоть меня. Только скажи, зачем ты носишь на шее образок Мадонны?

— Я ни за что не расстанусь с ним! — пылко крикнула Катрин. Она вся раскраснелась от волнения, а руки судорожно прижала к груди, словно боялась, что Мишель силой отнимет у неё образок.

— Делай как хочешь, Катрин! Но ты ведь обещаешь помогать мне?

Катрин безмолвно кивнула ему головой в ответ.

Когда Мишель уходил, Франсуа на минуту оторвался от своего верстака и, взглянув на мальчика, спросил:

— Куда же ты! Только успел прийти и уже убегаешь. Что же это за дело было у тебя такое короткое?

Ни Мишель, ни Катрин ему не ответили.

Глава четвёртая

Мечты Люсиль

Как и её брат, Мишель, Люсиль не уставала слушать рассказы отца о великих днях 1789 года. Хотя и после них Жак был свидетелем важных политических событий, в его памяти ярче всего запечатлелось начало революции.

Как увлекательно рассказывал он о Робеспьере и Марате, о женщинах, принимавших деятельное участие в революции. И Люсиль впитывала в себя слова отца. После его рассказов она брала свой альбом для рисования и делала наброски уличных сцен Парижа дней революции, их участников — таких, какими они ей представлялись. И отец всегда горячо одобрял Люсиль, восхищаясь силой её воображения. «Уж не так я хорошо рассказываю, — говорил он, — а ты как будто всё видела собственными глазами».

Люсиль была одарена разносторонне.

Стены маленькой квартиры Жака и Бабетты Менье не раз оглашались монологами Федры и Андромахи,[9] которые произносила в своей комнате Люсиль звучным, музыкальным голосом.

Сколько пьес она помнила наизусть, особенно если они были в стихах! Она могла без устали разыгрывать отдельные сцены, читать диалоги разными голосами. А арии? Она распевала любую, самую сложную, запоминая мелодию с одного-двух раз. Часто она придумывала новый текст к известным мотивам или, наоборот, подбирала аккомпанемент к понравившемуся стихотворению. В последнее время Люсиль увлеклась импровизацией. Она придумывала тему и мгновенно сочиняла песню: слова и мотив. Но никому не говорила об этом, да никто и не догадывался. «Поёт как птица небесная!» — говорили все кругом, а откуда она берёт тексты песен, её близким не приходило в голову. Ведь в Париже все поют.

Умение петь, писать музыку для песен, обладать мелодичным голосом, музыкальной памятью, наконец, хорошей внешностью — достаточно ли всех этих качеств, чтобы любой ценой добиваться сцены?

Люсиль хорошо знала, какой отпор встретит со стороны родителей. Хотя они и были передовыми людьми, но театральное искусство было им чуждо. Особенно их пугала обстановка, царившая за кулисами. Они считали, что в театре всё решает протекция. Чтобы стать актрисой, одного таланта недостаточно. Самая одарённая актриса оказывается бессильной перед сетью интриг, сплетен и подкупов.

Жак и Бабетта, в назидание дочери, не раз рассказывали ей о грязных театральных нравах, но Люсиль ничто не могло расхолодить. Однако прямо поставить перед родителями вопрос о своём внутреннем решении стать актрисой она не решалась.

Если бы только она могла, пусть не своими, а написанными кем-то другим словами, но громко на весь зал сказать о справедливости, о том, что добро должно победить зло… Сказать так убедительно, чтобы сердца слушающих её зажглись тем святым огнём, который подвигает людей на свершение великих дел во имя правды.

Иногда, читая вслух понравившийся ей драматический отрывок, Люсиль думала: «Выйти вот так на сцену и прочитать монолог какой-нибудь героини драмы или трагедии. Все глаза устремлены на тебя, на тебя падает свет… Ты трепещешь от страха и восторга! Но есть ли у меня такая сила чувств, которая заставит кого-то другого затрепетать с такой же силой?! Да! Должна найтись во мне такая сила! Иначе я не рождена актрисой!»

За всю свою жизнь Люсиль видела всего пять-шесть пьес в театрах Французской комедии и Одеона. Родители знали, какой это для неё праздник. Но они не представляли себе, что, улучив свободную минуту и низко опустив на лоб чёрную шёлковую шаль, чтобы не быть узнанной, Люсиль спешит к сердцу театральной жизни Парижа — бульвару дю Тампль: в то время он был средоточием множества маленьких театров. Здесь прямо на площади совершались театральные сделки, завязывались театральные знакомства, продавались по дешёвке контрамарки на самые интересные спектакли.

Люсиль не принимала ни в чём участия. Даже контрамарки купить она не могла, потому что ей пристало появляться в театре только в сопровождении родителей, и то, когда они найдут это своевременным и возможным.

И всё же… Мимо неё, совсем рядом, проходили в толпе известные актёры и актрисы. Она знала их имена. Вечером в театре они будут вызывать у зрителей бурю аплодисментов. Со сцены они будут произносить, те зажигающие сердца монологи, которые она повторяет наизусть в тиши своей комнаты и так жаждет произносить сама для публики. Они сольются со зрителями в одной общем чувстве и хоть на мгновение составят с ними одно целое. И вот Люсиль видит этих актёров, этих чудодеев рядом с собой, слышит их голоса… Пусть она и не решится никогда, но может с ними заговорить… И то, что они сейчас совсем близко от неё, наполняло её безмерным счастьем.

С кем же посоветоваться, у кого искать понимания, когда самые, казалось бы, близкие ей люди — отец и мать — не хотят ей помочь? Брат Мишель — настоящий хороший друг — иной раз высказывает мысли, которые под стать взрослому. И всё-таки он ещё ребёнок и не может помочь ей советом. Ксавье…

Никто официально не объявлял Ксавье женихом Люсиль, но Франсуа и оба Менье про себя считали брак Люсиль и Ксавье делом решённым. Это вытекало само собой из отношений родителей и детей. Люсиль и Ксавье связывала нежная дружба с детских лет. Ксавье был старше на четыре года и, когда они были детьми, относился к Люсиль покровительственно, так же, как к Катрин, оберегая и ту, и другую. Когда же оба подросли и Люсиль превратилась в красивую, обаятельную девушку, Ксавье полюбил её. Сделав свой выбор, он ни на кого больше не обращал внимания, но и ей никогда не говорил открыто о своей любви. Он хотел окончить школу, стать независимым от отца и тогда прийти к ней просить, чтобы она стала его женой. Но надо сперва кончить школу! Как долго ждать! Много раз ему хотелось забыть все условия, какие он сам себе поставил, и просто сказать Люсиль, как он её любит, как она ему дорога, как жизнь без неё не имеет для него цены! Но робость, которая охватывала его каждый раз при виде Люсиль, останавливала его. Он твёрдо знал, что Люсиль доверяет ему, дорожит его дружбой. Но любит ли она его? «Вот если бы в тот день в “Королевском кафе” я набрался смелости и сказал ей… Может быть, она и ответила бы мне “да!”. Но я не сказал…»

Как относилась к нему Люсиль? Он нравился ей, но она не задавала себе вопроса: любовь ли то чувство, какое она испытывает к нему. Она считалась с его мнением, знала, что он пользуется уважением товарищей-студентов. Они частенько приходят к нему за помощью и советом.

Люсиль могла о многом говорить с Ксавье, и ей казалось, что они понимают друг друга. Но разговоры Люсиль о театре он как-то не принимал всерьёз и отшучивался каждый раз, когда заходила речь о сцене. Это обижало Люсиль. Но она оправдывала Ксавье тем, что он, как и родители, не сознаёт, насколько созрело в ней решение посвятить себя театру.

Сегодня она решила поговорить с отцом напрямик.

Может быть, толчком к этому решению послужила рецензия на игру знаменитой актрисы м-ль Дорваль, которую накануне прочла Люсиль. Рецензент подробно описывал все движения, модуляции голоса актрисы. Он писал о неизгладимом впечатлении, оставленном её игрой, о вспышках рукоплесканий, которые то и дело прерывали её монолог. Люсиль, лишённую возможности увидеть своими глазами Дорваль, ошеломила эта статья об актрисе. Вот как можно слиться со зрителями, как можно дышать с ними одним дыханием!

Люсиль представила себе, как вечером отец вернётся из книжной лавки, вымоет руки, снимет костюм и наденет домашнюю блузу. Вот тут она и подойдёт к нему, пока мать возится в кухне. Разговор состоится без неё. И даже, может быть, это к лучшему. Её будет легче уговорить, когда отец даст согласие. У Люсиль уже были припасены для него «веские доводы». Но как долго ещё ждать до вечера, когда отец придёт домой! Как медленно тянется время!

Она отправилась в комнату, называвшуюся кабинетом отца, где он обычно работал по возвращении из книжной лавки. Кабинет был весь заставлен шкафами, набитыми книгами.

Легко взобравшись на кресло, она вытащила из ряда книг толстый, хорошо ей знакомый том — это и был один из её «доводов».

Найдя нужное место в книге, заложенное закладкой-ленточкой, Люсиль на минуту представила себя стоящей на сцене: она выпрямилась во весь рост, откинула назад голову и начала читать вслух, нараспев, как читают классических авторов французские актёры. По мере того как она читала, увлечённая текстом, она всё больше воодушевлялась, а голос набирал силу.

— «Женщины третьего сословия рождаются в бедности и лишениях, их воспитанием и обучением никто не занимается. Всё, что они узнают в школе, это молитвы, которые их заставляют читать по-латыни, в лучшем случае — по-французски…»

Люсиль замерла, едва успев договорить последнее слово. В дверях она увидела отца, с недоумением остановившегося на пороге.

— Люсиль! Что с тобой? Кого ты убеждаешь?

Люсиль звонко рассмеялась. Минутного замешательства как не бывало.

— Ах, раз так, раз ты невольно оказался моим единственным зрителем и слушателем, так слушай дальше. Самое главное — ещё впереди! — И, мигом преобразившись, Люсиль вновь заговорила громко, как говорят со сцены: — «…Но женщины больше не хотят быть служанками своих мужей, они хотят получить образование хотя бы для того, чтобы помогать мужьям в их работе. А если им выпадет горькая доля остаться вдовами, они сумеют сами достойно воспитать своих детей».

Жак слушал очень внимательно, со всё возрастающим удивлением. Он вглядывался в лицо дочери, будто видел его впервые. Люсиль была возбуждена, и от этого показалась ему ещё красивей. Какой-то внутренний свет озарял её широко открытые сейчас тёмно-синие глаза, придавая чертам лица особую одухотворённость.

— Не узнаёшь, папа? А ведь ты так любишь вспоминать революцию тысяча семьсот восемьдесят девятого года, в которой сам участвовал. Сейчас же ты будто впервые слышишь это воззвание. А меж тем его написали женщины третьего сословия в том знаменитом году!

— Откуда ты это взяла?

— Ну и впрямь ты стал забывчив! Ведь у тебя есть толстенный том со всеми воззваниями тех лет. Там есть всё о женщинах, об их правах… Ну неужели же ты не помнишь? Послушай! Сейчас у нас тысяча восемьсот двадцать девятый год. Прошло сорок лет с начала революции, а изменилась ли женская судьба? Она всё та же, какой была, когда ты вместе с другими шёл, чтобы разрушить ненавистную Бастилию. Для женщины одна дорога — кухня и дети. Если в твоё время ещё были счастливые женщины из народа: участницы революции, писательницы, общественные деятельницы, — то и тогда это были лишь единицы. А теперь только аристократкам позволено устраивать у себя литературные салоны, писать романы и стихи и даже философские труды… А мы? Ты так кичился, что мы — третье сословие. А на что мы годны? Ты сам с твоими передовыми взглядами, даже ты не пускаешь меня вечерами на чердак к дядюшке Франсуа, когда там собираются люди, потому что девушкам не полагается посещать собрания. Вот если я выйду замуж, тогда другое дело — так говорите все вы…

— В самом деле, уж и не знаю, как я запамятовал и не узнал эти строки, — сказал, нахмурившись, Жак. Он насторожился, понимая, что Люсиль укоряет его неспроста, и чувствуя, куда она клонит. — Но почему ты их припомнила? Зачем декламируешь?

— Чтобы научить тебя!

— Меня?

— Ты удивляешься?! Давай поговорим. Да не наспех, не как отец с дочерью, а как друг с другом. Помнится, ты мне это не раз предлагал.

— Охотно! Правда, я забежал домой за «Потерянным раем» Мильтона. Редкий экземпляр. Ты знаешь, я храню его дома. И вот нашёлся покупатель…

— А тебе не кажется, что это перст судьбы. Ты случайно забежал домой, а я не случайно собралась с тобой поговорить. Усядемся же мы на «наш» диван и поговорим как следует.

«Нашим» диваном назывался диван с высокой спинкой. Когда Люсиль была ребёнком, она любила забираться на него с ногами. Сколько интересных историй и сказок выслушала она здесь, сидя рядом с отцом!

— Вот удивится мама! — сказал Жак. — Я не только неожиданно явился днём домой, да вдобавок, ещё не зайдя к ней на кухню, уселся здесь с тобой и болтаю, как будто у нас воскресенье. Так что же ты собираешься мне сказать?

— Хочу сказать то, что вы должны знать… Я хочу пойти на сцену…

— Что? — В горле у Жака пересохло. — Это невозможно.

— Подумай, отец: разве ты сам в своё время не принимал к сердцу судьбу женщин? А когда твоя единственная дочь хочет выйти на свободную дорогу, стать актрисой, вы оба с мамой пугаетесь и готовы сделать всё, чтобы ей помешать?

— Всё, что угодно, Люсиль, только не театр! — воскликнул Жак. — Ты не знаешь, как труден путь актрисы. Театр остался таким же, каким был сорок лет тому назад. Интриги, подкупы, протекция, несправедливость — вот что там царит. Мы, мама и я, как мы тебя ни любим, будем бессильны тебе помочь. Придумай для себя другое дело. К тому же для сцены надо иметь талант, великий талант и вдобавок умение преодолевать все трудности… Ты способна, разносторонне способна, я не спорю с этим. Но уверена ли ты, что природа и в самом деле наградила тебя драматическим талантом?

Люсиль легко спрыгнула с дивана. В углах её рта появилась упрямая складка, которой отец раньше не замечал. А губы слегка дрогнули, когда она чётко произнесла:

— Я хочу быть актрисой! Я буду актрисой!

Исчерпав все доводы и оставив последнее слово за Люсиль, Жак бросился в кухню к жене. Разрумянившаяся от жара печи Бабетта, вся испачканная мукой, бросила скалку, которую держала в руке, и устремилась к мужу.

— Жак, что случилось? Почему ты здесь, а не в лавке?

— У меня-то всё в порядке. Но вот Люсиль… Послушай только, чего она требует.

Видя волнение мужа, Бабетта придвинула ему табурет и, как могла, спокойно выслушала его рассказ.

— Я поговорю с Франсуа! — вскричала Бабетта, когда Жак кончил говорить. — Нечего медлить да раздумывать, надо нам поженить наших детей, и тогда Люсиль успокоится. Ксавье будет учиться ещё год, и Франсуа, конечно, хочет, чтобы по окончании школы мальчик сам встал на ноги, иначе ему не прокормить семьи. Но мы с тобой ещё полны сил. Разве не так? Неужели мы не сможем помочь молодой семье! Пусть они поженятся осенью, когда Люсиль исполнится семнадцать. А до тех пор она будет заниматься приданым, будущим новым хозяйством, и у неё не будет времени думать о сцене.

— Нет, — покачал головой Жак, — наша Люсиль не такая! Она не расстанется со своими мыслями и надеждами. Иногда я думаю: не от меня ли у неё это упорство, строптивость, что ли… Ведь и я когда-то заслужил прозвище Жак-задира. Правда, у неё упорство проявляется как-то мягче. И всё же оно есть, и с ним бороться не легко… Вопрос в том, как это упорство правильно направить.

— Мы сами виноваты, Жак! Люсиль с детства впитала вольнолюбивые взгляды и мысли. Не мы ли её учили, что свобода важнее всего? А теперь вынуждены стеснять её даже в таком вопросе, как выбор жизненного пути?

— Так что же ты предлагаешь — отпустить её на сцену?

— Само собой разумеется, нет!

— Надо занять Люсиль чем-нибудь серьёзным, чтобы она почувствовала всю важность дела, которое мы ей поручим, почувствовала, что оно кому-то очень нужно. Что, если я пока попрошу Люсиль вести конторские книги в нашем магазине? Ты чудесно помогала мне в этом, когда у тебя не было столько домашних забот. Теперь очередь Люсиль.

— Это хорошо, пусть займётся книгами в конторе. Но всё же с Франсуа я поговорю. Пущу в ход все доводы, и он перестанет противиться. — Бабетта задумалась, замолчала на минуту, а потом добавила: — Впрочем, вспомни, Жак, нашу молодость. Мы не ждали, пока мама выберет мне жениха. Мы просто любили друг друга и поняли, что не можем жить врозь… Пусть Люсиль сама объясняется с Ксавье. Мы не должны вмешиваться в их отношения… Мы просто пообещаем ей, что к разговору о сцене мы ещё вернёмся, когда ей исполнится семнадцать. А к этому времени…

Бабетта не докончила фразы. Но так уж повелось издавна, что Жак понимал её с полуслова. Понял он её и на этот раз.

Глава пятая

Ксавье

«Если очень чего-нибудь хотеть, желание непременно сбудется!»

Так думала Люсиль. Она не раз пробовала устремлять все свои помыслы на желание, которое ей в ту минуту казалось самым важным, и оно осуществлялось. Но со сценой было другое. Слишком серьёзный вопрос — сцена!

После взволновавшего её разговора с отцом Люсиль хотела только одного: увидеться с Ксавье. Кроме родителей и Мишеля, самый близкий ей человек — Ксавье, и если он не понимает, что значит для неё театр, она должна ему это объяснить.

Предлога навестить дядюшку Франсуа у Люсиль не было. Где же увидеть Ксавье?

И Люсиль пошла по тем улицам, какими, она знала, он всегда возвращается с лекций.

«Я должна его увидеть, должна», — как заклинание повторяла она самой себе.

Ничего удивительного не было в том, что они и в самом деле встретились.

Но Люсиль приняла это за какую-то необыкновенную удачу, чуть ли не за перст судьбы. Сейчас она ему всё расскажет, объяснит, посоветуется с ним.

— Ксавье!

— Люсиль!

От неожиданности встречи Ксавье, преодолев свою обычную застенчивость, мешавшую ему свободно говорить с Люсиль, забросал её вопросами:

— Откуда ты? Как здесь оказалась? Как ты хорошо выглядишь! Как тебе идёт шляпка! Наверное, новая?

Люсиль смущённо и радостно улыбалась в ответ. Ей часто приходилось слышать, как одобряют её внешность, но в устах Ксавье это звучало совсем по-иному. К тому же такое хорошее начало вселяло в неё надежду, что Ксавье примет её сообщение, как надо.

— Я так рада, что встретила тебя. Мне нужно с тобой поговорить…

— И мне…

— Тогда начинай…

— Нет, ты — дама, значит, по всем правилам вежливости, начинать должна ты…

— Ну что ж!.. Ксавье, помоги мне!

— Я? Тебе?

— Помоги мне поступить на сцену…

— Люсиль! Да что ты, Люсиль!

Ксавье даже шарахнулся в сторону.

— Не гляди ты на меня такими испуганными глазами. Повторяю, я хочу пойти на сцену… Я уже не в первый раз тебе об этом толкую, но ты становишься глух, как только я заговариваю о театре. А сейчас это настолько серьёзно, как ты себе даже не представляешь…

— Люсиль! Что с тобой! Да ты ли это? Я не верю, что ты затеяла этот разговор всерьёз! Ты ребёнок и не понимаешь, что такое театр. Тебя влекут мишура и позолота, за которыми скрывается мусорная яма. Театр — это гнездо сплетен, интриг и злых обид. Порядочной девушке не место в театре. Она затеряется там, как иголка в стоге сена. Прости, если я говорю грубо. Я так взволнован. Но если у тебя есть какие-то иллюзии насчёт театра, я хочу их сразу же развеять…

Ксавье замолчал. Молчала и Люсиль. Её ошеломило, что Ксавье как будто повторяет слова Жака и Бабетты. Она прощала родителям их взгляды на театр, считая это отзвуком прошедших лет. Когда они были молоды, может быть, всё и в самом деле было так, но сейчас… Ведь родителей и Ксавье разделяет целое поколение. Люсиль знала, что товарищи Ксавье смотрят на него, как на самого зрелого среди них, спрашивают его совета, прислушиваются к его мнению. Разве только одного Бланки[10] они чтут больше, чем Ксавье. А вот ей, Люсиль, Ксавье говорит слова, которые кажутся произнесёнными в другом веке. И от него она ждала понимания и помощи, ждала, что он её поддержит!

— Ты ничего больше не скажешь мне?! — вдруг в упор спросила она. — Обо мне, обо мне и о театре…

— Я хочу сказать тебе много, — начал Ксавье и хотел было взять её руку.

Но она её отдёрнула.

— Сначала о театре!

— Выбрось его из головы!

Эти слова были последней каплей, переполнившей чашу.

— В таком случае, до свидания! Я спешу!

Каблучки Люсиль застучали по мостовой.

Ксавье сделал несколько шагов, но вдруг круто остановился. Только сейчас он понял, что не сказал ей главного. Ведь не встреть он её случайно на улице, он вечерком зашёл бы к Менье и рассказал бы там о своей большой удаче.

Ксавье уже не раз для заработка исправлял чертежи станков для г-на Куантро, владельца большой механической мастерской. Теперь товарищ Ксавье — Морис уговорил своего дальнего родственника г-на Куантро предоставить Ксавье подходящую работу, как только тот окончит школу. Это означало, что Ксавье летом станет самостоятельным человеком, он сможет прийти к Люсиль и сказать…

Но сейчас он ей ничего не сказал! Не успел!

Опустив голову, Ксавье медленно брёл к чердаку.

А Люсиль торопилась домой, подгоняемая своими мыслями: «Ксавье говорил сейчас, как чужой мне человек… он меня не понимает… значит, не любит. Если бы любил, он понял бы, что значит для меня театр. Он, как и родители, считает, что это у меня прихоть, блажь, что я ни на что не способна… Ксавье легко… Он вместе со своими товарищами верит в лучшее будущее для всего человечества, вместе с ними хочет бороться за права людей. А какие они, эти права? И неужели так будет всегда? Всегда женщина должна будет только помогать мужчине, а не занимать в жизни самостоятельного места?»

Луч заходящего солнца внезапно осветил тротуар, по которому шла Люсиль, и заставил её поднять голову. Улицы, дома, прохожие — всё засветились как-то радостно и ярко. И Люсиль рассмеялась и сказала вслух:

— А что, если я докажу, что это не так?!

Глава шестая

Три товарища

Жак Менье сидел за своим рабочим столом в кабинете для чтения. Перед ним лежало раскрытое письмо.

Он получил его час назад, но снова и снова перечитывал…

Писал ему младший брат, Анри, которого в детстве, в деревне, где они жили, называли ласковым именем Диди.

Теперь Анри жил с семьёй в Лионе, где уже больше двадцати пяти лет работал ткачом. Жаку редко приходилось с ним видеться. От Парижа до Лиона — расстояние немалое, и не так-то просто было Жаку оставить свой кабинет для чтения со всеми его клиентами, чтобы направиться в Лион. Для Анри же вовсе было невозможно предпринять такое путешествие. Но братья вели друг с другом оживлённую переписку.

Жак знал, как трудно живётся ткачам: над ними постоянно висит угроза безработицы, перед хозяевами они бесправны.

Анри интересовался всем, что происходит в Париже, и всегда с нетерпением ждал от Жака политических новостей. Откуда и было их ждать, как не из столицы. Правительство находилось в Париже, и отсюда шли указы, приказы, распоряжения, предположения и связанные с ними надежды и разочарования. А по роду своих занятий и по своим политическим интересам Жак был в курсе того, что происходит. Среди абонентов его кабинета были и государственные деятели, и журналисты, и адвокаты. И Жаку порой удавалось узнавать от них о переменах, намечавшихся в правительственных кругах, о предполагаемых новых постановлениях, о разных событиях ещё до того, как об этом сообщали газеты.

Старший брат старался, как мог, помогать семье Анри, но и сам Анри и его жена Ивонна были люди гордые, а Анри порой даже несговорчив — и оба не хотели принимать никакой помощи. Только от случая к случаю удавалось Жаку под видом «гостинцев» посылать что-нибудь ребятишкам Анри и новые книги и журналы — брату.

«Новости у нас невесёлые, — писал Анри. — Тяжело заболела сестра жены — Кристина. Она ведь работала в мастерской по обработке коконов. Пошла к доктору. А тот ей прямо брякнул: “Чахотка!” Кристина в слёзы. А доктор спрашивает: “Сколько лет ты работаешь?” Она ему: “Шестой год”. — “Так чего же ты удивляешься? — говорит он. — Ведь никто на этой работе не выдерживает больше трёх лет. Все здесь рано или поздно заболевают чахоткой”. Не знаем теперь, что и делать с больной Кристиной. Доктор говорит, ей нужен свежий воздух, хорошая пища… А где их взять? К тому же каждый боится потерять работу… Уж очень лютуют хозяева, выбрасывают рабочих из мастерских и говорят, будто это от того, что нет заказов. Не слыхал ты, может, Париж поддержит Лион заказами на шелка? Мы сейчас научились ткать такие материи, что не боимся никакой конкуренции. А при дворе ведь денег на костюмы не жалеют… Я понимаю, что ты не вхож ни во дворец, ни даже в особняки придворных, но, может, хотя бы слышал, что об этом говорят…»

Жак облокотился на стол и закрыл ладонями глаза: так он всегда делал в минуты большого напряжения и тревоги. Это помогало ему справиться с мыслями.

«Как помочь Анри? — думал он. — Что можно сделать здесь, в Париже, для лионцев?.. Как обуздать лионских хозяев? Впрочем, и парижским рабочим приходится трудно… Ну, а насчёт Анри поговорю с Клераном… Посоветуюсь с ним. Сейчас пять часов, безусловно найду его у Франсуа».

Жак оставил кабинет на попечение своего единственного служащего, выполнявшего обязанности рассыльного, и направился к дядюшке Франсуа.

* * *

Что так прочно связало между собой столь разных людей, как Жак Менье, Франсуа Гийу и Жюльен Клеран?

Дружба Франсуа и Жака началась с 1793 года.

Франсуа, как и Жак, был родом из Шампани. Только жили они в соседних деревнях. Мальчики не были знакомы между собой, но когда Франсуа подрос, он много слышал от родных и от земляков, как преуспел Жак в Париже. А после июльских дней 1789 года до деревни дошли слухи, что Жак был в числе тех, кто брал Бастилию, а ещё позже, что он — член Якобинского клуба, занимается просветительской деятельностью, участвует в издании разных газет, пишет в них, знаком с самим Робеспьером.

Хотя сразу после революции крестьянам было обещано освобождение от феодальных повинностей и всевозможные льготы, на деле все эти решения осуществлялись плохо.

И только через четыре года декрет от 17 июля 1793 года безвозмездно упразднил все прежние сеньериальные повинности и феодальные платежи. Однако и после этого не все феодалы и не сразу подчинились новому декрету. И Франсуа подумал: «Чем я хуже Жака? Почему я не могу добиваться прав для своих земляков?» Сказано — сделано. Франсуа снарядился в Париж, чтобы лично принести жалобу на помещика, не подчинившегося новым порядкам, несмотря на революцию и на декреты.

Жак не только помог Франсуа добраться до Неподкупного — такое прозвище получил Робеспьер, стоявший во главе Комитета общественного спасения, при содействии Жака в деревеньке Франсуа был наведён порядок и помещик вынужден был подчиниться.

Но Франсуа недолго оставался в деревне. Во время поездки в Париж он познакомился с модисткой Леони. Молодые люди полюбили друг друга и вскоре поженились. У Леони была большая семья: мать, сёстры, маленький брат. И она не захотела покинуть Париж, а Франсуа не захотел без Леони возвращаться в деревню. Так он и осел в Париже. Жак и Бабетта полюбили молодую чету и стали с нею неразлучны.

Франсуа столярничал в деревне, стал работать и в Париже по столярному делу.

Политические события разворачивались с невероятной быстротой. Едва Франция сбросила монархическую власть и стала Республикой, только успела справиться с вандейцами, как 9 термидора 1794 года совершился реакционный переворот. А ещё через несколько лет Наполеон вместе с двумя другими консулами стал править Францией и наконец в 1804 году провозгласил себя императором французов.

Недавний крестьянин Франсуа пошёл в наполеоновскую армию.

Несмотря на то, что ему пришлось пережить все трудности наполеоновских походов, где он потерял ногу, его кумиром стал Наполеон. Франсуа довелось увидеть не только взлёт Наполеона, когда его слава гремела на весь мир, но и присутствовать при его падении. Народ понял, что его обманули, что бесчисленные походы Наполеона, стоившие народу столько жертв, совершались не во имя возвеличения Франции. Император хотел новых и новых завоеваний для того, чтобы прославить и увековечить своё имя… Разочаровался народ, но не Франсуа, который и слышать не хотел о вине Наполеона перед Францией.

К великому негодованию друзей и несмотря на их насмешки, Франсуа до сих пор хранил у себя как драгоценную реликвию ветку плакучей ивы с могилы Наполеона. Он гордился тем, что получил её в подарок от старого солдата наполеоновской гвардии, ставшего моряком. Возвращаясь из дальнего плавания в Индию, судно, на котором он плавал, причалило к острову Св. Елены, и моряк сорвал веточку ивы, осенявшей могилу Наполеона. Зная, что Франсуа такой же поклонник Наполеона, как и он, моряк отломил часть ветки и вручил ему.

Ещё в казарме Франсуа подружился с Люсьеном Клераном. В отличие от друга, Клеран томился в армии и трезво смотрел на деяния Наполеона. Он не мог, как Франсуа, по-детски восхищаться пышностью и блеском, окружавшим императорский трон. Ему было чуждо преклонение Франсуа перед Наполеоном, как перед сильной личностью, которая всё может, всех покоряет, царит над всеми.

Во время походов Клеран разглядел за победами Наполеона, которые восхищали французов, и нечто другое. Он видел, что Наполеон разрешает своим солдатам грабить покорённое население, что мирные крестьяне завоёванных им земель стонут под его пятой. Его отрицательное отношение к Наполеону довершил поход Наполеона в Испанию, где против него разгорелась партизанская война, которой горячо сочувствовал Клеран.

Клеран уже много лет был поглощён идеей объединения рабочих по профессиям. Хотя сам он был наборщиком, он в 1823 году помог плотникам создать общество взаимопомощи. Организация эта, как и все другие общества такого рода, преследовала только одну цель — улучшение материального положения рабочих данной профессии. Но Клеран свято верил и пытался убедить других, что спасение рабочих именно в этом. Неуёмный Клеран организовал в 1827 году стачку рабочих-жестянщиков. Затем он увлёкся идеями утописта Фурье,[11] который мечтал о преобразовании общества мирным путём. Для этого Фурье предлагал объединяться в фаланги-общины. Члены фаланги должны были, по его проекту, жить в одном общем доме — фаланстере. Клеран был начитанным человеком, и в спорах для Жака не было противника сильнее, чем Клеран.

Но не под влиянием Жака, а путём долгих размышлений и чтения пришёл Клеран к тому, что нельзя ждать, как предлагает Фурье, пока богачи «раскаются» и добровольно отдадут свои деньги для устройства фаланстеров. Но как же добиться того, что нужно Франции — человеческих условий жизни для всех, республиканского образа правления или, по крайней мере, народного представительства в палате, — Клеран так и не решил для себя.

У трёх товарищей всегда находились темы для беседы, когда они встречались. А встречи эти, как правило, происходили на чердаке дядюшки Франсуа, как он называл свою мансарду.

Друзей волновало многое. Недовольство правлением Карла принимало всё бо́льшие размеры. Он был королём уже пять лет, и за это время всё сильнее проявлялось его желание быть самодержавным властителем, не считаясь с Хартией — документом, предоставлявшим некоторые, хотя и весьма ограниченные, права двум палатам. Хартию был вынужден дать французскому народу предшественник Карла — Людовик XVIII. Карл стремился укрепить права феодального дворянства и не хотел идти на уступки банкирам, крупным коммерсантам и торговцам, которые постепенно захватывали экономическую власть. Не находя опоры в председателе кабинета министров Мартиньяке, Карл в августе 1829 года призвал на его место отъявленного реакционера Полиньяка.[12] Вот почему, хотя со времени прихода Полиньяка к власти прошло несколько месяцев, его особа не переставала быть предметом споров, всевозможных противоречивых суждений и предсказаний.

Но в одном сходились друзья: назрела необходимость коренным образом изменить существующее политическое положение. Как это сделать? Жак и Клеран, не задумываясь, отвечали: Франции нужна Республика. Что касается Франсуа, он не мог чётко сформулировать свои пожелания.

— Ты, как всегда, кстати! — приветствовал Франсуа друга. — Я только успел сказать Клерану: «Это дело надо обсудить с Жаком!» — как ты в дверь! Да что-то ты невесёлый!

Жак с удовлетворением отметил, что на чердаке, кроме Клерана, гостей нет, значит, можно будет поговорить по душам.

— Что у вас за споры, случилось что-нибудь новое?

Жак уселся рядом с товарищами.

— Да, в общем, всё то же, — сказал Франсуа. — Нового как будто и нет. А мы вот с Клераном всё толкуем о Полиньяке… Неспроста наш достопочтенный король вызвал его из Англии, где тот преотлично себя чувствовал в роли посла. А теперь Карл сделал его председателем кабинета министров…

— И неизвестно, кто на кого будет влиять и что окажется хуже, — перебил его Клеран. — То ли Полиньяк приобретёт такую власть, что Карл окажется пешкой в его руках, то ли Карл, прикрываясь его именем, будет всё более урезывать наши права… Так что, пожалуй, мы ещё пожалеем о Мартиньяке, хоть и тот был не бог весть как хорош. Но ты, Жак, пришёл как раз кстати. Я хотел даже к тебе забежать, чтобы рассказать, какую книгу достал мне один приятель, наборщик. Это новая книга Фурье, и называется она «Новый промышленный и общественный мир». Хоть я и не разделяю теперь взглядов Фурье, должен сказать, что это стоящая книга. В ней…

— Постой, постой, ведь неспроста Жак зашёл сюда в неурочное время. Он, верно, спешит. Так о чём ты хотел поговорить, Жак?

— Я и в самом деле не зря сюда заглянул, — сказал Жак. — Хотел посоветоваться с Клераном. Я получил письмо от Анри… Надо как-то помочь… Вот я и подумал: ум хорошо, а два — лучше…

— А три ещё лучше, — сверкнув глазами и хитро улыбаясь, вставил Франсуа.

— Правильно! Вот, прочтите!

Жак передал друзьям письмо Анри, которое Клеран тут же прочёл вслух.

— Да, — раздумчиво произнёс он. — Анри надо помочь не советом, а делом… Вот что, я пошлю ему устав общества взаимопомощи парижских плотников. Общества давно в помине нет, а устав у меня сохранился.

— Но не забудь, что у лионских ткачей совсем особые условия, — сказал Жак, покачав головой. — Плотники имеют дело непосредственно с хозяином — хорошим или плохим. А в Лионе система другая.

— Там есть ещё мастерки, которые владеют станками.

— Да. Главный кровопийца, как и повсюду, конечно, — фабрикант. Но шёлкоткацкие станки чаще всего принадлежат мастеркам. Порой они и сами работают на станках вместе с рабочими. Но мастерок при этом ещё и собственник: он распределяет работу в мастерских и снабжает рабочих нужным инструментом. Есть ещё и посредники, или комиссионеры. Вот они-то по своему усмотрению устанавливают цены на сырьё. Таким образом они оказывают давление на фабрикантов. Те на мастерков, а мастерки обрушивают все тяготы на рабочих. Вот и получается, что трое высасывают кровь из лионских ткачей.

— Повторяю тебе, — с жаром сказал Клеран, — пусть пока что, не теряя времени, ткачи организуют взаимную помощь и вносят в кассу хотя бы по одному су каждый. А когда дело дойдёт до спора с хозяевами, а может быть, и до стачки, тут-то и пригодится касса и каждый внесённый франк.

— Ну что же, — сказал Жак, будто размышляя вслух, — это, во всяком случае, им не помешает. Давай мне твой устав!

— Только беда, у меня сохранился один-единственный экземпляр, да и тот порвался от старости. Надо бы его переписать, да для меня это сложная работа… А отдавать последний тоже боязно.

— За этим дело не станет. У моей Люсиль чудесный почерк, и она охотно перепишет.

При упоминании о Люсиль взгляд Жака на минуту затуманился. «Может быть, и хорошо: дать ей ещё одно поручение — переписать устав, отвлечь её любой ценой от нелепой затеи пойти на сцену».

— Не будем же откладывать. Зайдём ко мне сейчас за экземпляром!

— Ну что ж, пусть будет так! Рассыльный посидит вместо меня в кабинете, а я пройдусь с тобой до твоего дома. До свидания, Франсуа!

Глава седьмая

Перемена в жизни Люсиль

После разговора с мужем Бабетта не переставая думала о том, как бы уберечь Люсиль от её опасного увлечения, и решила послать её к Франсуа: она знала, что по четвергам Ксавье возвращается из школы раньше обычного.

Прошло всего несколько дней после объяснения Люсиль с отцом, и ни Жак, ни Бабетта ни разу в разговорах с Франсуа не намекнули, как желателен для них союз Люсиль с Ксавье. Почти одновременно оба Менье укрепились во мнении, что им никак не пристало торопить Люсиль в выборе мужа.

Люсиль внешне как будто смирилась, но только внешне. Родители, видя её покорность, всё же не тешили себя иллюзиями, что она навсегда отказалась от театральной карьеры. Они очень обрадовались, когда она согласилась вести конторские книги отца вместо Бабетты. А устав она с охотой взялась переписать и долго сидела за столом, тщательно выводя буквы. Ей хотелось, чтобы дяде Анри не пришлось портить глаза и напрягать зрение, читая написанный от руки устав.

Люсиль любила бывать у дядюшки Франсуа. Правда, она навещала его только в дневные и предвечерние часы, когда там ещё не было завсегдатаев чердака. Ей нравилось беседовать с Франсуа и с Клераном, когда тот приходил из типографии всегда с какими-нибудь свежими новостями, которые ещё не успели появиться в газете, с Катрин, с Ксавье, возвращавшимся с лекций.

Поэтому и сегодня она охотно взялась отнести Гийу свежих яиц.

Не без волнения думала она о предстоящей встрече с Ксавье. Они расстались тогда на улице как чужие. Чужие? Нет, не может быть… С детских лет они друзья, а может быть, больше? Неужели одного разговора достаточно, чтобы всё изменилось?

Девушка быстро поднялась по узкой винтовой лестнице на мансарду дядюшки Франсуа.

— Мама посылает вам свежие яйца, — объявила она, ласково улыбнувшись Франсуа и сидевшему подле него Клерану. — Но я не вижу Катрин и… — Она хотела добавить: Ксавье, но воздержалась. — В таком случае, может быть, мне самой зажарить вам яичницу-глазунью?

— Или сделать омлет! Вкусный омлет, который умеешь делать только ты одна!

Услышав голос Люсиль, Ксавье одновременно с Катрин бросился из кухни в их общую с отцом комнату. Девочка недовольно поджала губы, услышав последние слова отца. Ей казалось, что он всегда хвалит Люсиль, чтобы подчеркнуть, что его дочь не такая умелая, как дочь Жака. А между тем Катрин, когда отец кончал работу, проворно приводила в порядок комнату, подметала с пола мусор и стружки. А свежевымытым, накрахмаленным занавескам на огромных окнах мансарды могла бы позавидовать любая хозяйка. В глубине души Катрин сама восхищалась Люсиль и старалась во всём ей подражать, но она не могла справиться с собой и ревновала её к отцу и к брату.

Зная непостоянный характер девочки, Люсиль ласково обратилась к ней:

— Пойдём на кухню, поболтаем! Впрочем, болтать некогда, надо взбивать яйца!

Катрин безмолвно последовала в кухню за Люсиль.

И тотчас оттуда донеслась песня. Пела Люсиль:

В неволе птица не поёт,

Её гнетёт неволя,

Но дай свободу ей…

Чистые звуки свободно лились из груди Люсиль, разносились по чердаку и через открытые окна далеко по улице.

— Ну и хорошо же ты поёшь! — сказал с умилением Клеран. — Дал же бог такой голос!

Весело смеясь, Люсиль поставила на стол аппетитно поджаренный, румяный омлет, украшенный зелёным луком и мелко нарезанным эстрагоном.

— А когда птичка певчая умеет ещё мастерить такой вот омлет, птичке этой и цены нет! — добавил Франсуа.

— Никак, отец, и ты заговорил стихами! — шутливо сказал Ксавье, который всё ещё не оправился от смущения, охватившего его при виде Люсиль. Он тут же отметил про себя, что она как будто вовсе его не замечает, даже ни разу не бросила взгляда в его сторону.

Все рассмеялись, и Клеран попросил:

— Спой нам всю песенку целиком.

В неволе птица не поёт,

Её гнетёт неволя,

Но дай свободу ей,

Верни ей лес и поле,

И запоёт она

Ещё звончей, чем прежде,

Дай только волю ей,

Вернуться дай надежде!

В дверь постучали.

— Войдите!

В дверях показался сухощавый, высокий человек преклонных лет, с седой головой.

— Входите, входите, господин Пьер! Примите участие в нашей трапезе.

Сосед дядюшки Франсуа г-н Пьер давал уроки пения молодым девицам, и с утра до вечера в мансарду прорывались звуки рояля и женские голоса, послушно выводившие ноты.

— Я позволил себе заглянуть к вам, чтобы удостовериться, кому принадлежит голос, чьи дивные звуки уже не в первый раз доносятся до моего слуха.

Такая выспренняя речь была свойственна г-ну Пьеру, поэтому Франсуа нимало не удивился.

— Голосок принадлежит нашей птичке певчей. Знакомьтесь с нашей певуньей, зовут её Люсиль Менье.

Люсиль оробела и сконфуженно пролепетала:

— Наверное, я помешала вам, господин Пьер, своим пением!

— Хорошее пение не может никогда помешать, — встал на защиту Люсиль Клеран.

Г-н Пьер подтвердил с удовольствием:

— Конечно, хорошая песня, да вдобавок в хорошем исполнении всегда приятна. И вы отнюдь не помешали, милейшая мадемуазель Люсиль, отнюдь. Если бы вы только знали, сколько мне приходится слышать за день детонирующих голосов и фальшивых нот, вы поняли бы, как я восхищаюсь вами. Ведь ваш голос в сочетании с прелестной внешностью, — здесь г-н Пьер отвесил Люсиль учтивый поклон, — говорит о том, что вам открыта дорога в театр.

«Театр!» Люсиль залилась румянцем. На минуту ей показалось, что г-н Пьер нескромно заглянул в её сердце и прочёл там тайну, которую она так ревниво оберегала от посторонних глаз.

Ксавье с трудом сдерживался, чтобы не сказать что-нибудь неуместное.

«Этого только недоставало! Ведь своими словами г-н Пьер только подливает масла в огонь! И без него Люсиль бредит театром!»

А дядюшка Франсуа запальчиво воскликнул:

— Какой там театр! Что с вами! Да за кого вы принимаете Люсиль?

— За ту, что она есть, — девушку из добропорядочного семейства. — И, обращаясь к Люсиль, г-н Пьер добавил: — Ваш голос я мог оценить, когда ещё только слышал вас, а не видел. А теперь я могу подтвердить, что у вас ещё и чудесная внешность. Вы говорите правильно по-французски, держитесь сдержанно и благородно. И вы можете воспользоваться тем преимуществом, что не принадлежите к аристократии. Сцена открыта для вас.

По привычке, привитой с детства, г-н Пьер считал, что девушке из аристократического круга не подобает думать о сценической карьере. И напротив, для девушки из третьего сословия даже желательна карьера артистки.

Спохватившись, что его слова могут показаться обидными для Люсиль, старый учитель поправился:

— Впрочем, вы, мадемуазель Люсиль, можете вполне выдержать соперничество с любой аристократкой. Они могут поучиться у вас естественной грации и непринуждённым приятным манерам.

При каждой похвале учителя пения Люсиль краснела всё гуще, Франсуа насупился и всё время норовил перебить г-на Пьера. А Ксавье нервно постукивал пальцами по столу.

— К чему вы ведёте, разрешите узнать? — спросил, как мог спокойнее, Клеран.

— А вот к чему: я хочу предложить мадемуазель Люсиль брать у меня уроки без всякой за то оплаты. А когда мадемуазель станет знаменитой певицей, она, надо надеяться, не забудет своего старика учителя.

— Как же можно брать уроки даром! — смущённо залепетала Люсиль. — А платить за них мы и в самом деле не можем.

— Платить или не платить за уроки — не в этом дело, мадемуазель, — рассмеялся старый учитель.

— Я понимаю… Вы имеете в виду согласие моих родителей… К сожалению, они непримиримо относятся к сцене… Нет, нет, они никогда не согласятся.

— Но ведь учиться пению ещё не означает обязательно пойти на сцену. Я глубоко верю в то, что такой божий дар, какой отпущен вам, не должен пропадать втуне… Что же касается ваших родителей, я сам пойду их просить, чтобы они дали согласие на ваши занятия пением. Они не устоят против моих доводов. Я не имею чести знать вашу матушку, но об отце вашем я слыхал, что он очень просвещённый человек.

Лестный отзыв г-на Пьера об отце доставил Люсиль большое удовольствие.

— Я давно вас знаю, господин Пьер, — наконец улучил Франсуа минуту, чтобы вставить своё слово. — И потому не могу допустить у вас никакой задней мысли. Но согласитесь, что это довольно странно. Не имея ещё согласия родителей Люсиль, вы вбиваете ей в голову всякий вздор. Ведь она и впрямь вообразит, что красива, поёт как певчая птица и что французская сцена не может без неё обойтись…

Клеран едва не рассмеялся: ведь дядюшка Франсуа только что сам расхваливал Люсиль, как мог. Правда, не в таких изысканных выражениях, как г-н Пьер. А теперь петушится и протестует против предложения старого учителя.

Господин Пьер был задет за живое.

— В моих бескорыстных намерениях вы можете не сомневаться. Но я не хочу, чтобы у вас оставалась хотя бы тень сомнения. Мы сейчас же пойдём с мадемуазель Люсиль к её отцу и поговорим с ним, как подобает в таких случаях.

— Пусть с вами пойдёт Клеран! — предложил Франсуа тоном, не допускающим возражений.

И Клеран покорно последовал за г-ном Пьером и совершенно счастливой Люсиль, не заставившей приглашать себя дважды.

Жак, как обычно, сидел в своём кабинете, занятый сразу множеством дел.

Когда-то много лет назад, когда мальчишкой он начал работать у своей тёти Франсуазы, он восхищался размерами и убранством кабинета для чтения, который казался ему верхом совершенства. Теперь он сам стал владельцем такого кабинета для чтения в модном Пале-Рояле.

Свободных денег у Жака не было. Заработка хватало на то, чтобы содержать семью. Но когда у него в кармане оказывался лишний франк, он, с согласия Бабетты, вносил какие-нибудь улучшения в свой кабинет.

Увидев Клерана и незнакомого ему г-на Пьера, вошедших в сопровождении Люсиль, Жак учтиво приподнялся навстречу гостям.

Выслушав, о чём идёт речь, он не знал, что ответить.

Г-н Пьер был настолько осторожен, что, говоря о замечательных голосовых данных Люсиль, лишь вскользь упомянул о том, что такой голос открывает путь на сцену. Он настойчиво предлагал давать ей уроки пения, деликатно обходя вопрос об их оплате, но подчёркивая, что лучшее вознаграждение для учителя — успехи, которые делает его ученица. А Люсиль будет успевать — в этом он не сомневается.

Жаку показалось, что сама судьба идёт навстречу желаниям Люсиль. И в то же время хранит от тех опасностей, которые её подстерегают на театральном пути. Пусть девочка занимается пением, у неё ведь и в самом деле такой чудесный голос! Вот только как быть с оплатой уроков? Жак заколебался.

— Я должен поговорить с женой, посоветоваться…

Люсиль пришла в восторг. Раз отец хочет посоветоваться с Бабеттой, значит, он ещё не уверен, как надо поступить, следовательно — не всё пропало. А уж с матерью она найдёт общий язык.

Бабетта легко согласилась:

— У Люсиль и в самом деле такой голос, какой не часто услышишь. Уроки пения ведь не сцена. Пусть поёт! Только как же нам отблагодарить господина Пьера?! Люсиль говорит, что он предлагает давать уроки бесплатно. — И, покачав головой, она добавила: — Впрочем, Жак сообразит, какие книги по музыке или ноты могут быть ему полезны. Ведь не каждая книга по карману господину Пьеру. А Жак для него ничего не пожалеет.

Так Люсиль стала ученицей г-на Пьера.

Глава восьмая

Вальдек де Воклер на распутье

Племянник г-на Пьера Вальдек де Воклер завоевал репутацию «доброго малого». Он никому не причинял зла, впрочем, и хорошего от него тоже никто не видел. Правда, в светских салонах, модных кафе и на прогулках в парках Парижа, где проводил время Вальдек, не требовалось всех тех достоинств, которые дают подлинное право называться «добрым».

Ко времени Реставрации мать Вальдека скончалась, отец успел восстановить свою принадлежность к дворянству и частичку «де» перед своей фамилией. Но не успел поправить расшатавшиеся финансовые дела. Потеряв отца, Вальдек вступил на самостоятельный путь, не зная, с чего начать. Получаемая им небольшая рента[13] отнюдь не могла его удовлетворить. Не имея никакой профессии, молодой Вальдек к тому же получил только поверхностное домашнее образование.

И де Воклер, светский острослов и балагур, выбрал карьеру журналиста, как ему казалось — самую лёгкую из всех возможных в его положении. И так как у него не было призвания к тому, чтобы погрузиться в атмосферу политических споров и страстей, он начал писать в газеты отчёты о театральных спектаклях. Тут ему, по крайней мере, было легче лавировать, не высказывая собственных суждений. Надо было только улавливать на лету, в какую сторону склоняется общественное мнение, и отсюда делать вывод — хвалить или ругать новую пьесу. Каковы были его политические убеждения, де Воклер не смог бы ответить сразу. Вернее, они менялись у него в зависимости от самых разных причин. Иногда ему казалось, что правление Карла X совсем не так уж плохо, иногда же он искренне восхищался стихами Беранже и других поэтов именно потому, что они выражали недовольство политикой короля. Вальдек усвоил твёрдо: он должен быть с теми, кто в конце концов обеспечит ему безбедную жизнь, возможность вращаться в светском обществе. Одна беда: быть принятым в свете — значит, менять костюмы, шляпы, трости, следуя моде. А это стоит дорого. Денег требовало и постоянное посещение кафе. А какой же журналист не посещает кафе, не показывается на выставках, в фойе театров, в актёрских уборных?

Выгодный брак! Вот что могло бы вывести де Воклера из тупика, дать ему возможность сорить деньгами. И Воклер стал присматриваться к богатым невестам.

Среди них графиня Жанна д’Эрикур занимала не последнее место. Красива, умна, остроумна, богата! Но стоило де Воклеру оказаться в числе поклонников этой светской красавицы, как он не на шутку в неё влюбился. Так, по крайней мере, он решил. Казалось бы, чего лучше! Но Воклер переоценил своё обаяние.

Жанна д’Эрикур, не отказывая ему окончательно, охотно выслушивала его комплименты, смеялась его шуткам, но не говорила, ни «да», ни «нет».

Солнце сегодня особенно ярко светило в окна холостяцкой квартиры Вальдека, когда он решил, что ему пора заняться пересмотром своего гардероба.

Увы! Извлечённые из шкафа и разбросанные им по креслам и дивану костюмы всех цветов показались ему в лучах раннего солнца блёклыми, поношенными, не модными.

Огорчённый Вальдек остановился наконец на светло-сером, ещё очень элегантном рединготе,[14] более тёмных, но в тон серых брюках и голубом жилете. Да, в этом костюме он ещё может показаться Жанне. Но пора обновить гардероб! А как его обновить, когда нет денег! Да, да, настало время потребовать от Жанны решительного ответа. Она должна принять его руку и сердце. Но Вальдек был дерзок только у себя дома. Когда же он встречал насмешливый взгляд холодных серых глаз Жанны, он тотчас забывал все остроумные слова, приготовленные заранее.

Жанна сидела в гостиной в обществе банкира Лепелетье, грузного, немолодого человека, с которым Вальдеку приходилось не раз встречаться на балах и раутах. Хотя Вальдек мечтал застать Жанну одну, чтобы поговорить с ней напрямик, он обрадовался, что её гостем был именно Лепелетье: с его стороны он мог не опасаться соперничества. Лепелетье был известен как хороший отец и муж.

Протянув для поцелуя холёную руку, Жанна сразу же озадачила Вальдека вопросом:

— Что вы слышали о втором марта?

Лицо Вальдека вытянулось. Что означает её вопрос? Что за ним скрывается? Как же это он пропустил новость, которая связана с днём второго марта?

— Я не понимаю, о чём вы говорите?

— С каких это пор вы так непонятливы? — небрежно бросила Жанна. — Ведь второго марта должна наконец собраться палата. Но так как король недоволен её составом и поведением депутатов, упорно твердят, что её созыв будет ещё отсрочен.

— А, да, возможно, конечно, — промямлил Воклер.

Очередная сессия палаты действительно была назначена на 2 марта. Но в городе возбуждённо толковали о том, что открытие не состоится. Передавали даже слова, которые якобы Карл сказал своим приближённым: «Какие бы преступные козни ни строили злонамеренные люди, я найду в себе силы их преодолеть. Эти силы я почерпну в моей непреклонной решимости поддержать общественное спокойствие».

Конечно, Воклер слышал, что король пренебрегает Хартией, и отнюдь не желает давать прав народу. Слышал он и 0 недоразумениях с палатой, но, занятый устройством собственной судьбы, он не придал им должного значения.

Но Жанне было по душе поддразнивать Вальдека, и она не унималась.

— Какой же вы журналист, если не знаете последних новостей! Кстати, как вы принимаете политику Полиньяка? Ведь его рука чувствуется во всём. Это он интригует против палаты… Это ему она неугодна.

— Конечно, я считаю, как и вы, — подхватил Вальдек, — что князь Полиньяк перегибает палку. Сейчас в политике надо быть более гибким. Но когда я слышу такую тонкую оценку политического положения из уст одной из наших красивейших женщин, нет предела моему удивлению и восхищению.

Этими банальными комплиментами Воклер вернул расположение Жанны, и она продолжала щебетать, уже с бо́льшей благосклонностью к своему незадачливому поклоннику.

— Вы знаете, — продолжала она светский разговор, — что мать князя была ближайшей подругой Марии-Антуанетты,[15] А теперь её сын приближённый короля, его главный советчик!

— Мда-а… — промямлил Вальдек, не зная, как лучше ответить, чтобы попасть в тон Жанне. Говорит ли она о Полиньяке потому, что так думает, или потому, что здесь сидит банкир Лепелетье.

Но Жанна разрешила его сомнения, сказав вдруг самым искренним тоном:

— А может быть, и впрямь князь Полиньяк решится наконец вернуть аристократии полностью её законные права и привилегии.

— Да, да, конечно, — теперь уже уверенным тоном подтвердил Вальдек.

Но тут банкир Лепелетье решил, что и ему пора вставить своё слово.

— А я полагаю, что каждому овощу своё время. То, что было хорошо при короле Людовике Шестнадцатом, вряд ли может быть уместно при дворе короля Карла Десятого, ибо между этими двумя королями пролегло сорок лет. А это срок немалый. Всё меняется. Сейчас не титулы, а деньги решают всё. Как вам должно быть известно, аристократия давно выпустила их из своих рук, и капиталы, и земли оказались у банкиров.

Жанна рассеянно взглянула на говорившего.

— Вы рассуждаете как деловой человек, и поэтому, наверное, вы правы. Ну, а какие светские новости вы принесли мне, мосье Вальдек? Кто женился, кто развёлся, кто блеснул каким-нибудь необыкновенным туалетом?

Тут Вальдек оказался на высоте. Уж светские-то новости он знал, как никто другой. И непринуждённая беседа потекла бесперебойно, причём Вальдек её всё время поддерживал, порой вызывая благосклонную улыбку Жанны каким-нибудь вовремя вставленным острым словцом.

Но рассказы о том, чья лошадь взяла первый приз на скачках, чей туалет был отмечен на балу при дворе, быстро наскучили Лепелетье, и он поспешил откланяться.

Это было на руку Вальдеку. Однако он понимал, что сразу перейти к интересующей его теме не дипломатично, и ещё несколько минут продолжал болтать о новостях. Наконец, найдя, что должное время истекло, он глубоко вздохнул и сказал:

— Жанна! Вы не находите, что вам пора уже дать мне ответ…

— Ответ? На какой вопрос? — У Жанны был непроницаемый вид.

Это сбило с толку Вальдека, но он всё же продолжал:

— Вы очень жестоки, Жанна!.. Вы не хотите сказать мне: «да». А между тем, верьте мне, вы никогда не пожалеете, что сделали такой выбор. Со мной вы будете счастливы, как ни с кем. Вы найдёте во мне преданного друга, мужа, советчика. Я не богат, но, идя об руку с вами, я совершу невероятное.

— Это всё пустые разговоры! Вы же знаете, Вальдек, что деньги меня не интересуют. Доходов с имений, которые остались мне после смерти мужа, хватит на много лет для того, чтобы вести блестящую жизнь в самом высшем парижском обществе.

— Тогда, если не моё затруднительное материальное положение, которое, увы, хорошо известно в обществе, что удерживает вас от того, чтобы дать мне согласие? Ведь я вам нравлюсь, я знаю, чувствую, верю, что подхожу вам во всём. Мы люди одного круга, я всегда сумею сделать вашу жизнь приятной, развлечь вас… Но, может быть, вас тревожит тень вашего покойного мужа?

— О нет! Мы дети трезвого века. Мужа я не любила. Меня выдали за него замуж, когда я была ещё очень молода. Через год его случайно убили на охоте, и я не очень-то горевала… Мне даже понравилось быть вдовой…

— Какие жестокие слова! Ведь он вас любил! Впрочем, сейчас речь не о нём, а обо мне. Вы сами давали мне понять, что я вам не безразличен.

— Послушайте, Вальдек, я скучаю среди людей, которые меня окружают. Неужели я, богатая, независимая, как говорят, красивая женщина, должна всегда видеть возле себя бездарных, похожих один на другого поклонников, все дела и мысли которых я могу заранее угадать? Не вы один атакуете меня. Недавно я должна была выслушать признание в любви или, вернее, предложение руки и сердца… как вы думаете от кого?

Воклер был ошеломлён и немного задет. Вот так же легко Жанна будет рассказывать о притязаниях Воклера его сопернику!

Не дождавшись ответа Воклера, Жанна пояснила:

— От Леона Виранду. Кстати, он числится в ваших приятелях. Леон, правда, немного заикается. Но зато будет менее разговорчив, а это очень важно для семейной жизни.

— И что же вы ответили Леону? — спросил уязвлённый Вальдек.

— Как вы нескромны!.. Но я буду откровенной. Ответила ему то же, что и вам: «Я не спешу».

Жанна явно насмехалась, но Вальдек решил не проявлять больше нетерпения и только спросил как мог хладнокровно:

— Так чего же вы хотите?

— Я? Чего я хочу? Я хочу, чтобы тот, на кого падёт мой выбор, чем-нибудь прославился, отличился… Ну, вот будет у нас война, предположим, с Алжиром, с кем угодно. Вы поедете туда, будете драться как лев и привезёте мне оттуда трофей — бороду бея или… на худой конец, жирафу.

— Вы смеётесь надо мной… А меж тем я страдаю…

— Смеюсь, конечно, но ведь и вы не очень-то серьёзно уверяете меня, что страдаете. Шутки в сторону! Поймите меня хоть вы… Я не выйду замуж просто за де Воклера. Я могу выйти за Вальдека де Воклера, того, который… Вы можете присоединить к этому «который» что хотите. Может быть, вы придумаете и предложите новый закон, который войдёт в силу как закон Вальдека де Воклера, изобретёте новый вид ружей, и он будет называться системой Вальдека де Воклера… Звучит красиво? Или, наконец, придумаете новую моду… Всё годится, лишь бы не это скучное: некий де Воклер…

Вальдек был подавлен. Ему пришлось вытащить из кармана обшитый кружевом носовой платок и обмахнуться им. Что мог он ответить? В самом деле, кто он такой? Де Воклер, и больше ничего. Сотня таких, как он, полируют каблуками полы светских гостиных…

— Я отвечу вам анекдотом, прекрасная повелительница, — сказал Вальдек, пытаясь овладеть собой. — Рассказывают, что когда Наполеон неожиданно вернулся с Эльбы, чтобы продолжить войну…

— Наполеон? Я люблю анекдоты о Наполеоне, — подбодрила его Жанна.

— Так вот, Людовик Восемнадцатый, испуганный его возвращением, всё же счёл нужным выказать патриотические чувства и срочно пожертвовал на нужды войны свою серебряную посуду.

Но король от этого ничуть не пострадал: его жертва была вознаграждена сторицей. Взамен серебряной, от которой он так великодушно отказался, двор не замедлил преподнести ему золотую. Людовик предложил одному из придворных последовать его примеру, но придворный, намекая на случай с посудой, ответил: «Ваше величество, когда Христос шёл на то, чтобы его распяли, он был уверен, что назавтра воскреснет. У меня, увы, такой уверенности нет!» Анекдот хорош, не правда ли? Я хочу сказать вам, о жестокая Жанна, что и у меня нет такой уверенности. Нет уверенности, увы, что, прославившись, я получу вашу руку.

— Ну что же, ваша притча или анекдот мне нравится, — сказала Жанна, искренне рассмеявшись. — Он, по крайней мере, хоть не пресный. А то мне до смерти надоело всё скучное и пресное, всё будничное. Даже в оперу я перестала ездить… Куда приятнее слушать уличные песенки, которые распевает весь Париж. А что до ваших притязаний на меня… я могу лишь повторить то, что говорила раньше…

Она хотела ещё что-то добавить, но увидела, что выражение лица Вальдека вдруг изменилось. Как будто его осенила неожиданно пришедшая счастливая мысль.

— Я ловлю вас на слове, — поспешно сказал он. — С какой бы стороны ко мне ни пришла слава, вы снизойдёте ко мне?

— Обещаю!

— Какой срок вы назначаете?

— Бог мой, я ведь не тороплюсь… Я молода. Мне всего двадцать один год. Я могу ждать.

И Жанна протянула Вальдеку руку. Он осторожно коснулся её губами.

* * *

Жанна была совершенно искренна, когда говорила Вальдеку, что деньги её не интересуют. Она была и впрямь уверена, что доходов с имений ей хватит на много лет. Правда, в последнее время управляющий Ленен всё чаще напоминал ей о каких-то закладных и неоплаченных залоговых квитанциях. Но Жанне быстро надоедали эти разговоры, у неё не хватало терпения выслушивать до конца господина Ленена, и она перебивала его длинную речь словами: «Ну хорошо, хорошо, делайте и впредь всё, что надо… Я вам доверяю… Что подписать? Кстати, мне нужны пять тысяч франков…»

Разговоры Жанны с управляющим были всегда одинаковыми. Менялась только сумма, требовавшаяся ей в данное время.

Поэтому она удивилась, когда очень скоро после ухода Вальдека горничная Сюзанна доложила ей, что некий господин Горан просит его принять.

— Горан? Это ещё кто такой? — Жанна небрежно повертела в руках поданную ей на серебряном подносе визитную карточку. На ней значилось: Жорж Горан, нотариус. И всё.

— Что надо этому господину, Сюзанна?

— Мадам, господин Горан говорит, что у него к вам очень важное дело, и будто бы он был хорошо знаком с вашим покойным мужем, графом д’Эрикур…

— Забавно! Пусть войдёт!

Поскольку гость был только нотариусом, Жанна даже не сочла нужным ради него посмотреться в ручное зеркало, что она всегда делала, когда ждала какого-нибудь визитёра.

Но когда Сюзанна ввела в комнату высокого мужчину, благоухающего самыми модными и дорогими духами и одетого в безукоризненно строгий сюртук, клетчатые панталоны и такой же клетчатый жилет, Жанна приняла свой обычный, кокетливо-насмешливый вид.

Она сразу же оценила внешность нотариуса. Высокий лоб, густые каштановые волосы, умные серые глаза, крупные красивые руки, уверенные, спокойные манеры.

— Прошу садиться. Что привело вас ко мне?

— К моему великому сожалению, графиня, не совсем приятное дело.

— Давайте сначала условимся, что называть приятным или неприятным. — И Жанна беспечно рассмеялась.

— Тогда разрешите мне перейти прямо к тому делу, которое привело меня сюда.

И Горан монотонно и сухо начал излагать длинную историю о том, как несколько лет назад у графа д’Эрикур оказалась нужда в наличных деньгах, и он вынужден был заложить имение, как…

Жанна не вслушивалась в подробности, она сразу же схватила главное. Её муж, а значит, теперь и она оказались в денежной зависимости от этого человека.

Жанна считала, что с людьми другого круга, не принадлежащими к светскому обществу, можно нарушать принятые правила поведения, и потому она позволила себе перебить Горана на полуслове:

— Я всё поняла, господин… Простите, не помню вашей фамилии… Чего вы хотите?

— Горан, — спокойно ответил нотариус. — Но я ещё не кончил, графиня. Поверьте, я не говорю ничего лишнего. Вам нужно знать все подробности, я не хочу воспользоваться вашей неопытностью или неведением — называйте как хотите, — чтобы извлечь побольше выгоды для себя…

— Да нет, — запротестовала Жанна, — я вовсе этого не думаю…

— И напрасно. Конечно, я хочу извлечь побольше выгоды из сделки, совершённой вашим покойным мужем, — хладнокровно пояснил Горан. — Но хочу получить только то, что мне следует по закону, и ни франка больше.

Несмотря на своё самообладание, Жанна вспыхнула. «Этот выскочка, никак, вздумал меня учить», — подумала она. «Выскочками» для Жанны были все так или иначе «преуспевшие» неаристократы. И вдруг она почувствовала себя обескураженной и совершенно беспомощной среди всех этих процентных бумаг, закладных, расписок, доверенностей…

— Что же мне делать? — совсем по-детски пролепетала она, обратив к Горану свои красивые, обычно такие холодные глаза.

Горан был дельцом прежде всего, но и на него произвела впечатление эта беспечная красивая женщина, оказавшаяся сейчас в его полной власти и всё ещё не сознающая этого.

— Вот, подпишите это…

И Горан положил перед ней какую-то густо исписанную бумагу.

Жанна, счастливая тем, что росчерком пера может отделаться от этого неприятного разговора, потянулась было к серебряной чернильнице, стоявшей на изящном бюро из красного дерева, как вдруг Горан резко схватил её за руку.

— Что вы делаете? Ну можно ли быть таким ребёнком?

Взволнованная Жанна всё ещё не понимала, о чём речь.

— Ведь вы не глядя готовы подписать бумагу, по которой все ваши имения за долги переходят в мою собственность.

Краска залила лицо, шею, руки Жанны, но на этот раз она быстро овладела собой.

— Я не понимаю вас… — высокомерно сказала она.

— Ведь существует ещё возможность отсрочить платёж, — стараясь придать своему голосу возможно больше мягкости, произнёс Горан. Было бы слишком просто и недостойно такого крупного дельца, каким был Горан, свернуть голову этой птичке с пёстрыми крылышками!

— Что же я должна делать, если не подпишу этой страшной бумаги?

Жанна овладела собой настолько, что говорила едва ли не посмеиваясь, то ли над собой, то ли над Гораном.

— Может быть, мадам, отсрочка на полгода окажется для вас достаточной, чтобы уладить наши с вами отношения?

«Выскочка! Невежа! Какие могут быть у нас с ним отношения!» — подумала Жанна, а вслух произнесла небрежным тоном:

— Пожалуй!

— Написать недолго, — вежливо сказал Горан. Он взял перо, лежавшее на бюро, вынул из бумажника чистый лист бумаги, написал на нём что-то и подал перо Жанне. — Но прочтите сперва, мадам, непременно прочтите!

Жанна не хотела читать, чтобы этим выказать своё пренебрежение к этому «выслужившемуся лакею», как мысленно окрестила она нотариуса. Но всё-таки не удержалась и пробежала написанные на листочке строки. В них чёрным по белому было сказано, что все денежные расчёты по залоговой квитанции, сделка номер такой-то, отложены на шесть месяцев, то есть до августа 1830 года.

— Я надеюсь, мадам, что за это время ваш управляющий соберёт нужную для уплаты долга сумму. Ведь ваши имения должны приносить доход, если ими правильно управлять. Но если почему-либо вы передумаете и захотите расплатиться со мной ранее указанного срока или вообще если я вам понадоблюсь, мой адрес указан на обороте визитной карточки.

Жанна бросила на Горана ледяной взгляд.

— Благодарю вас, господин… Я надеюсь, что больше встретиться нам не придётся!

Она позвонила в колокольчик, и Сюзанна бесшумно проскользнула в дверь гостиной.

— Проводите господина…

Горан отвесил вежливый поклон и удалился в сопровождении Сюзанны. Он сделал вид, что ничего не заметил, а ведь гордая красавица умудрилась ни разу не назвать его фамилии, делая вид, что не запомнила её, и не протянула ему на прощание руки.

Оставшись одна, Жанна только теперь поняла, что совершила величайшую глупость: самостоятельно подписала важный документ. А ведь после смерти мужа она никогда ничего не подписывала, не посоветовавшись предварительно с управляющим г-ном Лененом, разве только счета от портных. Что с ней произошло? Почему она так легко согласилась подписать бумагу, не посоветовавшись с Лененом? Как случилось, что она попалась на удочку? Отсрочка на полгода! Ну, а дальше? Что делать дальше?

Жанна до крови закусила губу.

— Бриллианты? Наличные в банке? Парижский особняк? Если верить Ленену, они имеют второстепенное значение. Главное — имения! Скорей, скорей написать Ленену! Вызвать его в Париж!

Жанна нервным движением схватила колокольчик и зазвонила изо всех сил.

Сделав навстречу входившей Сюзанне несколько шагов, Жанна отрывисто приказала:

— Немедленно пошлите кучера за господином Лененом в Шато де Круа… Пусть кучер разыщет его где угодно. Погодите, я напишу ему два слова…

Через пять минут кучер графини д’Эрикур мчался на поиски г-на Ленена, покрикивая на шарахающихся в сторону пешеходов:

— Берегись! Сторонись! Дай дорогу!

Глава девятая

Учитель пения

Многим аристократам, вернувшимся во Францию, удалось в 1825 году, по милости короля, получить не только свои титулы, но и земельные владения. Но случилось так, что г-н Пьер де Жоливе не добился возвращения своего особняка по каким-то формальностям. Он был возмущён до глубины души отказом чиновников в его, как казалось ему, законной и справедливой просьбе, поэтому, несмотря на уговоры адвоката, он прекратил все хлопоты. В молодости у г-на де Жоливе была одна слабость: пение и музыка. Обладая небольшим, но приятным голосом, он, будучи богатым человеком, мог позволить себе роскошь брать уроки у самых дорогих учителей в Париже и Италии. Теперь же, когда счастье ему изменило, знание музыки дало ему возможность в трудные минуты жизни существовать на деньги, получаемые за уроки. Многие его друзья и знакомые из среды аристократов уверовали, что скоро возобновится их прежняя беззаботная жизнь. Поэтому, ожидая возвращения своих капиталов и конфискованных в годы революции земельных владений, они жили, ничего не делая. А г-н Пьер решил зарабатывать себе на пропитание учительским трудом. Тем более, что от учеников и учениц у него не было отбоя.

Господин Пьер был старомоден в своих убеждениях, одежде, привычках. Несмотря на постигшую его неудачу, он оставался всё тем же «аристократом», каким был в молодые годы, когда ему улыбалась счастливая, беззаботная жизнь.

Неизменно сохраняя во всём аккуратность и точность, он никогда не опаздывал на уроки, где бы они ни происходили — у него дома или в особняке какой-нибудь знатной ученицы. Так же не позволял он себе и пропускать занятия, даже когда его одолевали приступы издавна мучившего его хронического кашля. Он был всегда опрятно, даже щегольски одет, хотя и несколько старомодно.

Г-н Пьер вёл трудовую жизнь, поневоле вынуждавшую его к встречам с людьми, не принадлежащими к аристократическому обществу, но не порвал и с некоторыми прежними знакомыми, ни кое с кем из родственников.

Вот почему он нисколько не удивился, когда к нему неожиданно зашёл племянник, сын его покойной сестры, Вальдек де Воклер.

— Добрый день, Вальдек! Я сказал бы: «Будь желанным гостем!», если бы не то, что сейчас ко мне придёт ученица. — И, посмотрев на часы, старик добавил: — В твоём распоряжении всего десять минут, располагай ими, как тебе угодно.

Несмотря на такой негостеприимный приём, Вальдек обнял и расцеловал дядю с той душевностью, на какую только был способен.

— У меня к вам дельце, дядя Пьер, небольшое, но очень для меня важное.

— Ну, садись же, садись, — и, взяв племянника за плечи, Пьер усадил его в кресло.

— Чтобы не тратить времени на излишние объяснения, потрудитесь прочесть вот это, дядюшка! — И Вальдек вынул из кармана надушенный лист бумаги. На нём размашистым почерком было написано несколько куплетов.

Последняя встреча с Жанной не прошла для Вальдека даром. Жанна хоть и невзначай, но подчеркнула, что ей стала скучна оперная музыка, что она предпочитает уличные песенки. А кстати, уличные песенки уже пробили себе путь в некоторые салоны. Что, если он, Вальдек, возьмётся писать такие модные песенки? Чем он хуже других? Кто только не пишет, ведь и сам он, от случая к случаю, кропал стихи. Правда, успеха они никогда не имели. Но отчего не попробовать прославиться на этом поприще!

— Гм! — изрёк дядюшка. — Духи у тебя неважные, дешёвые. — Он грустно покачал головой. — Лучше, право, совсем не душиться… — Затем, пробежав глазами написанное Воклером, он добавил: — Я подумал было, что ты в очередной раз влюбился — это, конечно, было бы вполне естественно для твоего возраста. Но нет, вижу я, здесь речь идёт не о любви… Если это политика, мой друг, то я тебе говорил неоднократно: не вмешивай ты меня в неё! Я живу отшельником, ни к какой партии не принадлежу и ни одной не сочувствую, я верный подданный нашего короля Карла Десятого и больше ничего знать не хочу…

— Да постойте, дядюшка, вы совсем не о том! Ведь время, отмеренное вами — десять минут, — уходит. — Вальдек нервно указал пальцем на стоявшие на консоли[16] часы под стеклом. — Без политики в наше время невозможно, хотя она может быть и завуалирована. Сейчас спрос именно на песенки такого рода. Но дело в том, что эти мои стихи я принёс в редакцию, мне их вернули… Я хочу… Может быть, их можно петь, понимаете, сделать из них песенку. И тут, дядюшка, никто, как вы, мне не скажет, хороши ли они…

— Мой друг, ты прекрасно знаешь, я учитель пения, и только. Перекладывать же стихи на музыку — это дело композитора.

— Да нет, нет, дядя Пьер, я хотел только узнать у вас, вернее, хотел себя проверить, могут ли эти стихи быть пропеты…

Лицо г-на Пьера вытянулось. Он неохотно снова взял в руки надушённый листок, который было отбросил.

— Изволь, прочту, но, повторяю, в этом деле я профан, так что пользы практической от меня не жди…

Бросив взгляд на написанные строки, г-н Пьер брезгливо поморщился:

— Я тебе говорил, что ничего в этом не понимаю, и всё же, если хочешь знать моё мнение, объясни, как можно спеть, например, вот эту фразу! — Он выразительно ткнул пальцем в первую строфу:

Порой защитник предков наших

В берлоге затаится, глядишь… —

И, пробежав глазами дальше, добавил: — А вот это просто неприлично по смыслу… Вальдек, ты рано отказываешься от своей родословной… Нет, нет, уволь меня… — И г-н Пьер, негодуя, прочитал вслух:

Наша знать родовитая,

Нынче словно побитая…

Прошу не забывать, что и ты как-никак принадлежишь к этой «побитой» знати.

У дверей раздался звон колокольчика.

— Это моя ученица! Тебе придётся ретироваться. Ты ведь знаешь мой принцип: всегда вовремя начинать урок и этим подавать пример ученикам. Я не хочу, чтобы моя новая ученица была исключением.

И г-н Пьер пошёл встречать свою ученицу.

Вальдек рассердился было на это вторжение, но тут же сменил гнев на милость: внешность девушки сразу расположила его к ней.

— Знакомьтесь, мадемуазель Менье, мой племянник Вальдек де Воклер! Мы сейчас начнём урок, мадемуазель!

— Дядя! — воскликнул молодой человек. — Разрешите мне остаться, я подожду у вас в спальне, пока не кончится урок…

— Ах, Вальдек! Вальдек! Ты неисправим! Впрочем, если мадемуазель не возражает… Ей надо привыкать к публике. Вы разрешите ему, мадемуазель, остаться здесь?

Люсиль пришла в отчаяние. Только этого недоставало! Она ещё не успела привыкнуть ни к г-ну Пьеру, ни к его манере преподавания. И как нарочно, у неё не ладилось с ариэттой, которую г-н Пьер дал ей разучить, а тут ещё присутствие непрошеного слушателя. Но она учтиво согласилась, хотя при этом её лицо выражало крайнее замешательство.

— Итак, мадемуазель, начинаем!

Люсиль стала у фортепьяно, Вальдек скромно уселся в уголке, против воли бросая время от времени взгляды на красивую девушку. Г-н Пьер многозначительно протянул ему газету.

— На, почитай!

Но и укрывшись газетой, Вальдек не оставил своих наблюдений.

Люсиль взяла первую ноту, но сфальшивила, и голос её неестественно дрожал.

— Мадемуазель, слушайте меня! — Учитель ударил по камертону.

Взяв себя в руки и поборов смущение, Люсиль запела. Но с первых же тактов почувствовала, что у неё не получается. Это же почувствовали г-н Пьер и даже Вальдек.

— Подождите, мадемуазель! Я вижу, ариэтту вы просто не выучили. Здесь фа. Почему оно у вас совсем не звучит? Эту ариэтту вы должны выучить, но не так, чтобы просто от неё отделаться, а по-настоящему, с душой… Ведь это же итальянская, понимаете, итальянская мелодия.

Полуопустив газету, Вальдек глядел поверх неё, и Люсиль уловила его насмешливый взгляд, красноречиво говоривший: «И с такими-то ученицами приходится возиться дядюшке!»

— Не огорчайтесь, мадемуазель! Послушайте, что я вам скажу: я не хочу, чтобы сегодняшний урок пропал для вас даром. Поэтому попрошу вас спеть без подготовки то, что вы поёте дома и что так мило вы пели тогда, в мансарде господина Франсуа… Помните?

«Ещё бы не помнить!» Люсиль совершенно смешалась. Она негодовала про себя на этого франта, из-за которого она так уронила себя в глазах учителя.

— Но песни, которые я пою, господин Пьер, право, не стоят, чтобы их исполняли у такого маэстро, как вы, да ещё в присутствии постороннего слушателя.

— Просьба учителя равняется приказанию. Запомните это, мадемуазель Менье!

— Что же я должна спеть? — всё больше волнуясь, спросила Люсиль.

— То, что вы пели в мансарде господина Франсуа, я вам уже сказал. Вы можете сами аккомпанировать себе?

Люсиль покорно села к фортепьяно, невнятно бормоча:

— Но это всё такое простенькое, что даже не требует аккомпанемента.

— И не надо, — решил Пьер. — Наверное, вам удобней петь стоя. Встаньте!

Люсиль так же покорно встала.

— Начнём!

В неволе птица не поёт,

Её гнетёт неволя… —

начала Люсиль чуть слышно, но тут же голос её набрал силу, и она запела легко и свободно, как всегда, у себя дома, для своих слушателей.

Не успела она кончить, как Вальдек вскочил с своего места и, аплодируя, воскликнул:

— Да вам нечему учиться! Как прелестно вы поёте! Какой голос! А откуда эта песенка: я никогда не слышал её ни в одном из кафе, ни даже в «Погребке».

Люсиль ничего не ответила.

— Так вот, мадемуазель, — прервал Вальдека г-н Пьер. — На сегодня урок закончен. Не могу сказать, чтобы я был доволен. Я говорю об ариэтте. Снова и снова работайте над ней. Вам кажется, что она звучит хорошо, а вы старайтесь, чтобы она звучала ещё лучше. К тому же текст не должен вам мешать слушать музыку. Что касается вашей песенки, то лучшее, что вы можете сделать, — это выбросить её из головы. Вы поёте её очень мило, но, поверьте мне, все эти намёки на свободу совершенно ни к чему, да и мотив её будет только сбивать вас при исполнении классического репертуара. Конечно, она лучше вот этого… но… — И старый учитель взял двумя пальцами листок с куплетами Вальдека, оставленный им на диване, и презрительно отбросил его в сторону.

Вальдек стремительно поднялся, подхватил на лету свои куплеты и так же стремительно протянул их Люсиль.

— Мадемуазель, прошу вас, вы окажете мне большую услугу. Дядя, вы ведь не возражаете… Дело в том, что один мой приятель написал вот этот пустячок… Ему хотелось бы знать, годится ли он для пения, ну… можно ли сделать к нему аккомпанемент и исполнять ну хотя бы в том же «Погребке».

— Вы слишком преувеличенного мнения о моих музыкальных способностях, сударь, — скромно отозвалась Люсиль, польщённая, однако, тем, что такой самоуверенный светский молодой человек спрашивает её совета.

— Только будьте совершенно нелицеприятны, мадемуазель, пожалуйста. Моему племяннику нужны не похвалы, а правда, — сурово сказал г-н Пьер.

Люсиль прочла вслух:

Порой защитник предков наших

В берлоге затаится, глядишь…

Поверив, что от неё ждут искреннего мнения, она сказала:

— Но, сударь, это ведь очень плохие стихи… В них ни склада ни лада… К тому же это перевёрнутая наизнанку строка Беранже «Иной защитник наших предков в берлоге родовой нередко»… А вот здесь совсем нехорошо:

Судьба жестока и коварна,

И в её власти ты и я!

Она возносит нас высоко,

Чтоб после сбросить с высоты!

Тут же само собой просится переставить слова «я и ты». Послушайте, разве так не лучше:

Судьба коварна и жестока,

Подвластны ей и я, и ты!

Она то вознесёт высоко,

То сбросит в бездну с высоты!

Да что это я! — вдруг спохватилась Люсиль, что выдала себя. — Я ведь не очень-то понимаю в стихах. Я не поэт и не музыкант, а только скромная ученица господина Пьера…

При всей своей воспитанности и выдержке, старый учитель не мог сдержать улыбки.

А Вальдек, как ни был он искушён, покраснел до корней волос.

— Мадемуазель, вы очень строги в своих суждениях… Но вы безусловно правы, и я передам моему другу ваши слова.

— Мадемуазель, урок окончен, — строго сказал г-н Пьер, который нашёл беседу молодых людей чересчур оживлённой. — Я жду, что в четверг вы придёте ко мне более подготовленная.

Сделав почтительный реверанс, Люсиль поспешила покинуть квартиру г-на Пьера.

Но не успела она спуститься на несколько ступенек, как её нагнал стремительно бежавший Вальдек, без шляпы и без пальто.

— Мадемуазель, одно только слово. Не сочтите меня назойливым и не подумайте обо мне дурно. Я хочу вас попросить о небольшой услуге: скажите, кто написал вашу песенку?

— Мою песенку? Я, право… — Люсиль густо покраснела.

— Мне обязательно нужно разыскать её автора. Кто он?

— Это… моя подруга… мой друг. Один знакомый отца.

— Тем лучше. Я хочу с ним познакомиться. Представьте ему меня.

— А зачем он вам нужен, разрешите спросить?

— Я хочу посоветоваться с ним о стихах — тех, что вы видели у нашего маэстро, и о других. Все они написаны моим другом.

— А, понимаю, — сказала Люсиль с улыбкой. — Значит, вы хотите познакомить моего друга с вашим другом?

— Пожалуй, да. Но извините меня, я должен снова подняться к дядюшке. В спешке я с ним не попрощался, боялся, что не успею вас догнать… Вы будете у него на уроке в четверг. Итак, мадемуазель, до четверга, и тогда мы обо всём условимся.

Сделав самый изысканный поклон, де Воклер вернулся в квартиру г-на Пьера. Он сам не знал почему, но, уславливаясь с Люсиль о встрече, он уже не сомневался, что автор песенки — она.

Но приключения Люсиль на этом не кончились.

— Так, так, мадемуазель, значит, до четверга! — раздался насмешливый голосок, а за ним и весёлый смех. — А что на это скажет Ксавье?

Подняв голову, Люсиль увидела: перевесившись через перила, с половиком в руках, который она собиралась вытряхивать, стояла на верхней площадке Катрин.

— Катрин! Ну и впрямь стрекоза! Поспеваешь всюду, где тебя не ждут! Как не стыдно подслушивать!

— Скажи спасибо, что я не успела вытряхнуть пыль на ваши головы, мосье-то был без шляпы.

— Подслушивать нельзя! — настаивала на своём Люсиль.

— А я вовсе и не подслушивала! Молодой господин кричал, не стесняясь и не беспокоясь о том, слушают его или нет. Ну что ж, этот господин ничего себе, и собой хорош, и как одет! Просто щёголь. Фу-ты ну-ты!..

— Катрин, довольно! Скажи отцу, что я непременно зайду к нему в четверг.

— А Ксавье? Что передать Ксавье?

Люсиль не ответила, только отмахнулась. Ксавье тут ни при чём. Но её и самоё беспокоило свидание, неожиданно назначенное ей незнакомым молодым человеком. Правда, он племянник г-на Пьера, правда, она свидится с ним на квартире своего учителя. Но… Нет, нет, она отговорится мигренью и в четверг не пойдёт на урок. А до следующего раза этот молодой человек позабудет о её «друге», который сочиняет песни.

Глава десятая

Катрин выполняет поручение

Катрин высунулась из-под одеяла; розовое лицо её хранило следы недавнего сна. Она приподнялась на постели, нашарила ногой туфли и вскочила, ёжась от утреннего холода.

— Отец, вставай! Ксавье, соня, подымайся! — крикнула она, войдя в комнату, где спали отец и брат.

— Угомонись, Стрекоза! — бросил, не поднимая головы с подушки, Ксавье и ещё плотней закутался в одеяло.

— Угомонюсь, хорошо! А как же твои учёные Бойль, Мариотт и Лавуазье! Кто же без тебя будет изучать этих бедняжек? Что станется с законом о сжатии газов? — выкрикнула с весёлой насмешкой Катрин. Имена учёных дались ей нелегко, тем большее удовлетворение она испытала, перечислив их.

Девочка уже успела налить в глиняный таз воды и накинуть на себя домашнее платье, довольная тем, что добилась своего: Ксавье, хоть и неохотно, но послушался сестры, недовольно ворча, что она слишком много себе позволяет.

Франсуа тоже, не спеша, готовился вставать и что-то бормотал себе под нос.

Катрин между тем занялась разжиганием печурки. На улице ярко светило солнце, и занимавшийся февральский день обещал быть тёплым, но на чердаке дядюшки Франсуа было прохладно.

— Эх, поспать бы ещё! — ворчал Франсуа, натягивая чулки.

А Стрекоза, не теряя времени, бесшумно и проворно расстелила скатерть и поставила приборы. И вскоре на столе появились аппетитно поджаренный хлеб, молоко и масло.

— К столу! К столу! — звал её звонкий голосок.

Франсуа и Ксавье уселись за стол, а спустя несколько минут к ним присоединилась и Катрин.

Когда Ксавье собрался уходить, Катрин помогла ему собрать книги. Брат ласково взлохматил её кудрявые волосы.

— Ты девчушка ничего, только уж больно рьяно нас будишь! Не даёшь вволю поспать!

Катрин ничего не ответила, вновь занялась хозяйством и вдруг запела звонким голоском:

В неволе птица не поёт,

Её гнетёт неволя…

Песенка была хорошо знакома Ксавье. Её пела Люсиль. Со времени их последнего разговора, когда он почувствовал, что между ними возникло непонимание, прошло три недели. Но они были всегда на людях, и размолвка осталась неразрешённой.

Ксавье нахлобучил шляпу, бросил недовольный взгляд на сестру и, не попрощавшись с ней, как обычно, хлопнул дверью и побежал по лестнице.

— Чего это он разбушевался? — добродушно отозвался Франсуа. На его лице было написано недоумение.

Катрин ничего не ответила. Она прекрасно понимала, вернее, чувствовала, чем недоволен брат. Он не хотел, чтобы песенку, которую пела Люсиль, повторяла Катрин или кто-нибудь ещё. Но девочка и ухом не повела. Казалось, она целиком погружена в мытьё вилок и кастрюль. Она звенела ими некоторое время, потом приготовила овощи, чтобы их почистить. Но вдруг отбросила кухонный нож, подбежала к отцу, прижалась к его лицу щекой и спросила:

— Хочешь, расскажу тебе тайну?

— Какую ещё тайну?

— Тсс! Наш Ксавье влюблён!

— С чего ты взяла?

— Влюблён, влюблён, влюблён… — звенела Катрин. Довольная, она вернулась вприпрыжку к столу и принялась чистить картофель и морковь для супа.

— Что ты мелешь, глупая твоя голова! Да ты и сама не знаешь, что говоришь, и даже не понимаешь, что такое значит «влюблён».

— Прекрасно знаю… может быть… я и сама влюблена…

— Тебе в куклы играть надо, а не о любви говорить! — в сердцах крикнул Франсуа.

— Сердись не сердись, а то, что я говорю, правда.

— Да в кого же это он влюблён, по-твоему?

— Вот этого не скажу…

— Потому что и сама не знаешь, всё придумала…

— А вот знаю, в… Нет, не скажу, не скажу… — И для того, чтобы слова сами невзначай не сорвались с губ, она вытащила маленькое изображение мадонны, висевшее на дешёвенькой цепочке и спрятанное у неё на груди, приложилась к нему губами и с торжеством произнесла: — Обещаю тебе, святая матерь божия, молчать. Теперь ты сам понимаешь, раз я обещала мадонне, я буду нема как рыба.

— Тьфу! — раздражённо воскликнул Франсуа. — Чему только не научили тебя эти дурацкие кюре!

Он был озадачен, что случалось с ним каждый раз, когда ему надо было найти нужные слова, чтобы охладить религиозное рвение дочери. Он был вынужден отдать её в школу, содержащуюся католической церковью, потому что только такие школы были бесплатными. А, как известно, денег у Франсуа не было, и платить за учение Катрин он не мог. Он частенько высказывал при девочке свои взгляды — человека, свободного от исполнения обрядов, не посещающего церковь. Но запретить Катрин молиться и падать ниц перед изображением мадонны он не решался.

И теперь, не зная, что сказать, он добавил:

— Только и дела у твоей мадонны, что разбираться, кто в кого влюблён! И вообще это не разговоры для маленьких девочек!..

— «Маленьких»! Мне скоро четырнадцать! А мадонна! Мадонна-то святая, и образок тоже. А вот что у тебя на полке заткнуто? Тоже святыня? Веточка ивы, и только. А откуда она? Скажи, откуда?

Франсуа досадливо махнул рукой.

— Ах, Стрекоза, Стрекоза! Ничего-то от неё не скроешь. На каждое слово — двадцать в ответ.

А Катрин, лукаво поглядывая на отца, снова запела:

В неволе птица не поёт,

Её гнетёт неволя…

Катрин от своего слова не отступилась и, как ни настаивал Франсуа, ничего не прибавила к тому, что вызвало его тревогу. Он прекрасно понял, что Катрин намекает на Люсиль, но, может быть, ей известно что-то, чего не знает он?

«Все, даже Стрекоза, видят, что Люсиль и Ксавье любят друг друга. Но сами они либо не отдают себе в этом отчёта, либо считают, что мы слепы, как все родители». Франсуа имел в виду не только себя, но и Жака, и Бабетту.

А Катрин между тем ловко управлялась с кастрюлями, мыла пол, меняла цветам воду, а сама при этом думала: «Ну и недогадлив же батюшка! Ксавье ни на кого из девушек не глядит. Была бы только Люсиль рядом… А про меня батюшке и вовсе невдомёк». И, словно боясь открыться себе самой, она объявила:

— Отец, я иду за углём!

— Подожди, Катрин! Приведи себя в порядок, как подобает приличной молодой девице, и пойди к господину Пьеру с этим вот листом. Уже давно он заготовлен, да некому его отнести. На нём мы проставили сумму в пять франков и подписали чужую фамилию. Это мы придумали, чтобы тому, кто подпишется следующим, было неудобно проставить меньшую сумму. Поняла? — немного смущаясь, сказал Франсуа.

— Понять-то я поняла, — хитро улыбаясь, ответила Катрин. — Но ведь и ты, и Ксавье уверяете, что врать нельзя… Помнится, был случай, когда я только чуть-чуть соврала, а Ксавье тут же сказал, что будет меня отныне звать не Стрекозой, а Попрыгуньей-вруньей!

Франсуа совсем смутился:

— Так-то оно так! Но здесь ложь совсем другая… она во имя святой цели. Это ты понимаешь?

— Ну хорошо, отец, пусть будет так! — миролюбиво согласилась Катрин.

Ей не терпелось пойти к г-ну Пьеру, и она не хотела создавать лишних осложнений.

Франсуа нахмурился и продолжал, стараясь говорить назидательным тоном, что сейчас ему плохо удавалось.

— Только, пожалуйста, будь вежлива с господином Пьером. Не перебивай его и не трещи сама, чёрт побери! — не выдержал благовоспитанного тона Франсуа. — Была бы жива твоя матушка, бедная голубка наша Леони, она бы внушила тебе, какие слова следует произносить в подобных случаях… Но Леони, увы, с нами нет, так ты смотри, девочка, веди себя как воспитанная барышня. Я не знаю, что надо говорить, когда приходишь вот так, без приглашения. Ну, может быть, надо сказать два слова о погоде… Не перебивай, когда он заговорит, не забывай добавлять «сударь» всякий раз, как это будет кстати. Может быть, следует осведомиться о его здоровье… Ну, ты ведь у меня умница, когда захочешь…

Проникшись важностью поручения, Катрин быстро приоделась, и отцу показалась даже хорошенькой в чистом холщовом платьице, с кружевной наколкой на волосах; на руки, огрубевшие от холодной воды и мытья посуды, она натянула бумажные митенки и, право, выглядела очень мило.

Она сделала церемонный реверанс перед отцом, и он, добродушно усмехаясь, сказал:

— Ну вот, ведь ты умеешь быть такой, как все, когда захочешь. Ну, иди, иди… Желаю удачи!

Довольная похвалой отца, Катрин выбежала на лестницу.

Г-н Пьер очень удивился появлению Катрин.

— Добрый день, господин Пьер. Не правда ли, сегодня прекрасная погода! Извините, пожалуйста, сударь, что я пришла без предупреждения. Я пришла исключительно для того, чтобы испросить у вас, сударь, разрешения зайти к вам, когда это будет вам удобно, сударь. — Катрин сказала всё это одним духом и сделала глубокий церемонный реверанс.

Г-н Пьер столь же учтиво приветствовал девочку и, взяв её под руку, усадил в кресло.

— Дочь моего соседа господина Франсуа, вы всегда для меня желанная гостья! Прошу вас, мадемуазель, чувствуйте себя как дома… Но скажите, какой счастливый случай привёл вас ко мне, мадемуазель… мадемуазель…

— Катрин, — бойко подсказала девочка.

— Слушаю вас самым внимательным образом, мадемуазель Катрин, — повторил г-н Пьер. — Какому же счастливому обстоятельству обязан я вашим посещением?..

Катрин готовилась ответить столь же замысловато, но вдруг без всяких обиняков выпалила:

— Отец послал меня к вам насчёт Беранже…

Лицо г-на Пьера выразило неподдельное удивление. Густые брови поползли вверх.

— Беранже?! Простите, мадемуазель, что общего между вашим отцом и господином Беранже?

— Беранже очень хороший поэт! — бойко заговорила Катрин. — Но вот беда — ему не дают петь его песни. Не ему только, я хочу сказать, а вообще и другим тоже. Но Беранже то в тюрьму упрячут, пардон, посадят, то что-нибудь ещё. В общем-то, сейчас он сидит в тюрьме, и надо его выручить, то есть, я хотела сказать, внести за него штраф… И вот я… мы, то есть мой отец, друзья Беранже вносят каждый, сколько может, чтобы уплатить штраф за господина Беранже… — Смущаясь всё больше, Катрин вытащила из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и выпалила: — Вот!

Г-н Пьер насупился, однако голос его оставался по-прежнему любезным, когда он сказал:

— Дитя моё, вы и ваш отец ошиблись, полагая, что я могу сочувствовать этому… песеннику. Но вы ещё слишком молоды и поэтому не можете всего понять… Господин Беранже позволяет себе смеяться над троном и над теми, кто в данное время занимают место на троне… Такое дерзновенное посягательство на коронованную особу вызывает во мне отвращение…

И г-н Пьер с негодованием оттолкнул лист, на котором красовалась витиеватая подпись неизвестного.

— Но, господин Пьер, — возразила Катрин, — мне кажется, я думаю, что Беранже нигде не порочит нашего короля…

— Вы говорите: «Не порочит!» А как же назвать то, что он изображает окружающих королевскую особу людей смешными и ничтожными… Впрочем, вы ещё слишком юны, чтобы понимать скрытый смысл его стихов.

Катрин озадаченно молчала, мысленно ругая себя за то, что не находит достойного ответа. Как покажется она отцу, если не выполнит с честью доверенного ей поручения? Неужели по её вине г-н Пьер не подпишет ни одного франка?

А между тем смятение было не только в душе Катрин. Старый учитель боролся с самим собой.

«Подписаться?! Отказать?! Проще всего было бы отказать — пусть даже прослыв в глазах соседа старым скрягой и отсталым человеком. Беда была не в этом. Как можно не поделиться тем, что имеешь, с музыкантом, поэтом, почти собратом, наделённым чудесным даром? Нельзя же эту “птицу небесную” за её дар обречь на тюрьму. И кто знает, пути судьбы неисповедимы, может быть, внесённая стариком учителем лепта и будет тем последним франком, которого недостаёт для выкупа Беранже?»

Огорчённая Катрин протянула уже руку, чтобы взять обратно злополучный лист, но г-н Пьер вдруг повёл себя самым неожиданным образом.

— Погодите, мадемуазель Катрин, — сказал он. — Я остаюсь при своём мнении, вы и ваш папаша — при своём. Тем не менее я хочу поступить так, как подсказывает мне сердце… Вы этого не поймёте, мадемуазель… Но я и сам немного артист в душе и вправе дать пять франков не певцу вольнодумных куплетов Беранже, а артисту Беранже…

И размашистая, с завитушками подпись Пьера Жоливе, к великому изумлению Катрин, украсила подписной лист «на уплату штрафа, взыскиваемого с господина Беранже, поэта»!

Глава одиннадцатая

Молодые силы бурлят

— То, что король обратился к Полиньяку, — это только прелюдия к великим событиям, которые вот-вот развернутся.

Эти слова громко и чётко произнёс невысокого роста, худощавый молодой человек с правильными чертами лица. Он говорил, стоя посреди чердака дядюшки Франсуа в позе человека, который привык ораторствовать и не сомневается, что его будут внимательно слушать.

Слушателей было немного: та же неизменная, неразлучная троица: Франсуа, Жак и Клеран да несколько из знакомых нам уже студентов, приятелей Ксавье.

— Уж больно ты непримирим, Огюст, — сказал, добродушно улыбаясь, Жером. В голосе его слышалось уважение к товарищу, который был не намного старше его. Но Жером только начал разбираться в происходящих политических событиях, а Огюст Бланки имел уже небольшой революционный опыт.

Три ранения, полученные им во время студенческой демонстрации 1827 года, красноречиво это подтверждали.

— Бланки безусловно прав. Примириться и в самом деле нельзя. После того как Карл обратился к Полиньяку, можно ждать самого худшего, — как бы говоря с самим собой, поддержал Бланки Жак. — Посмотрим, что скажут депутаты. Ведь до открытия сессии осталось ждать совсем недолго.

Дядюшка Франсуа, попыхивая трубкой, проворчал:

— Был бы жив император…

Докончить ему не дали. Он получил решительный отпор, причём все оказались единодушны: особенно негодовал Клеран.

— Да что ты, Франсуа, в самом деле, заладил одно и то же! Наполеон? Кто о нём сейчас помнит? Послушай, Огюст, вот в чём заключается сейчас для меня вопрос: можно ли всё-таки, как говорит Фурье, уладить бескровным путём все существующие в мире разногласия, всё то, что мешает обществу нормально развиваться?

— А для меня тут нет никакого вопроса. Всё ясно: только в результате борьбы мы сможем добиться того, что нужно Франции… — веско произнёс Бланки. — А Франции нужна Республика!

— Да Клеран и сам не очень-то верит в эти утопии, — вставил своё слово Жак. — Вспомни, друг, тысяча восемьсот двадцать седьмой год! Ведь ты не стал ждать, пока, как рекомендует Фурье, люди разных классов договорятся между собой. Разве ты не вышел на улицы квартала Сен-Дени с теми, кто хотел поддержать депутатов? Или от старости я запамятовал, но чудится мне, что не во сне то было, а наяву, когда ты вернулся из Сен-Дени в разорванной одежде и с окровавленной рукой?

— Так-то оно так! — сконфуженно согласился Клеран и неожиданно умолк.

Между тем споры продолжались, и Ксавье, которому не терпелось поделиться с друзьями тем, что было для него вопросом сегодняшнего, а не завтрашнего дня, с трудом перекрыв голоса споривших, предложил:

— Ладно! Оставим пока все эти перепалки, бесполезные в данную минуту! Есть дела поважнее!

— Ксавье прав, не говорить надо, а действовать! Время позднее, и я должен идти, — промолвил Бланки. — До завтра, друзья!

— Погоди! Останься ещё немного! Нужно решить вопрос о нашем выступлении на «Эрнани»! — В голосе Ксавье слышалась настойчивость.

— Это вы как раз решайте без меня! Ты же знаешь, что для меня это вопрос не главный.

— Ты очень деликатен, Огюст, — сказал, смеясь, Жером, — и не говоришь прямо, но мы-то знаем, что ты не одобряешь романтиков и считаешь, что бои должны происходить не в области театра.

Бланки только рассмеялся в ответ и, кивнув головой товарищам, направился к выходу.

— Что ещё за «Эрнани» такой, растолкуйте мне! — спросил с любопытством Франсуа, как только за Бланки закрылась дверь.

— Послезавтра, двадцать пятого февраля, в театре Французской Комедии будет показана пьеса Виктора Гюго[17]«Эрнани», — повернувшись лицом к отцу, терпеливо разъяснил Ксавье. — В этой пьесе благородный разбойник Эрнани посягает на жизнь короля… Страсти, революционный пыл брызжут из каждой строки этой пьесы, из каждого слова Эрнани. Там есть такие слова, что, услышав их, любой зритель крикнет в ответ: «Долой тиранов!» И мы будем под стать Эрнани, мы будем ему вторить и все наденем яркие жилеты, галстуки, платки, чтобы отличаться от остальной публики.

— Кто это — мы? — продолжал допытываться Франсуа.

— Мы — это «Молодая Франция». Все те, кто так или иначе разделяют взгляды романтиков. А если тебе и это непонятно, могу разъяснить: романтики встали на защиту свободы искусства. В политике воюют друг с другом роялисты и либералы, в искусстве — романтики и классики. Пока бои происходят не на баррикадах, а в театре, но придёт время… — И Ксавье многозначительно замолк.

— А что скажет господин Гюго?

— Гюго?! Да он не только одобряет, он ещё и поможет нам организовать всё так, как мы задумали. Ведь это он купил билеты для студентов, писателей, поэтов, художников, музыкантов и типографских рабочих. Разве у нас достало бы средств для того, чтобы явиться всем в театр!

Присутствовавшим было хорошо известно о непримиримой вражде представителей классического направления в искусстве, поддерживаемого королём и двором, и представителей искусства романтического. В отличие от классиков, романтики типа Гюго воспевали чувства непосредственные, не связанные никакими строгими законами драматической формы. Пьесы Гюго, стоявшего во главе романтического течения, давали актёрам простор для непосредственного выражения своих чувств: гнева, восторга, возмущения. Не было лучшей трибуны, чем сцена, откуда до зрителей могли доноситься слова, направленные против тиранов и их власти, призывающие к свободе и равенству. И актёры таким образом становились — иногда даже поневоле — выразителями чувств и самих зрителей.

Притаившись за занавеской и затаив дыхание, Катрин слушала слова брата. Щёки её разрумянились, глаза блестели. «Вот бы посмотреть самой, хоть в щёлочку, на этот необыкновенный спектакль! Да куда там! Разве меня пустят в театр! И взрослым-то театр не по карману!» — так думала Катрин.

А Ксавье продолжал:

— Мы договорились с директором театра и с театральными капельдинерами, что заполним своими людьми все последние ряды, все ступеньки, все пустые уголки зала. Таким образом, спектакль будет принадлежать нам, «романтикам», и представители «классики» не смогут его сорвать.

Когда все стали прощаться, Катрин, как всегда стремительно, ворвалась в комнату и бросилась к Жаку:

— Мосье Жак, где сейчас Мишель?

— Он спит, да и тебе, малютка, давно пора спать!

— Вот ещё! — фыркнула Катрин и, сдержав себя, попросила уже другим тоном: — Скажите Мишелю, что он мне нужен…

— Не худо бы добавить: «пожалуйста», — ласково пожурил её Жак. Он всегда огорчался, что Катрин растёт без женского присмотра, и поэтому у неё резкие манеры и язык.

Катрин сконфуженно опустила голову.

— А Мишелю я скажу, что он тебе нужен, только, не взыщи, не сегодня, а завтра утром, перед его уходом в лицей…

* * *

В день премьеры «Эрнани», перед спектаклем, на чердаке дядюшки Франсуа волновалась молодёжь. В театр студенты — друзья Ксавье — шли гурьбой. Все они принимали горячее участие в сборах на спектакль.

Расходы на яркий жилет, который пришлось взять напрокат, дядюшка Франсуа счёл нужным принять на себя. «Ведь ничем иным участвовать в этом важном деле я не могу», — категорически заявил он.

— Ты расскажешь мне обо всём так подробно, чтобы я как будто своими глазами увидела и зал, и публику, и спектакль, — шепнула Катрин на прощание Ксавье.

Ксавье обнял сестру, поцеловал в обе щеки и тоже шёпотом пообещал:

— Расскажу, не забуду ни одной подробности!

Но как ни волновал его предстоящий спектакль-демонстрация, в его ушах стояли горькие слова, брошенные Люсиль, которая случайно оказалась на чердаке в день сборов в театр.

— Я и не знала, — сказала она, — что ты придаёшь такое значение театру! Если в театре только «интриги, подкуп, протекция», можно ли от него ждать, что он зажжёт сердца любовью к свободе?

Ксавье онемел и не нашёлся, что сказать. А Люсиль, уже прощаясь, добавила:

— Вот если бы ты пригласил меня в театр, вопреки всем существующим правилам, наперекор воле отца, матери и всех благомыслящих людей, — это, пожалуй, была бы тоже неплохая демонстрация.

Она очаровательно улыбнулась и убежала, не дожидаясь ответа совершенно огорошенного Ксавье.

Вальдек де Воклер тоже присутствовал на спектакле.

О готовящейся демонстрации, задуманной студентами, он узнал заранее в редакции, где был своим человеком.

Но как он ни ожидал увидеть необычайное зрелище, зрительный зал его поразил. Никогда до того, ни на спектаклях самых модных гастролёров, ни на тех, которые посещал король и его свита, в зале не бывало столько народа. В рядах студентов там и сям мелькали цветные, яркие жилеты. Но среди всех Вальдек сразу отметил стройную фигуру известного писателя Теофиля Готье. Ещё совсем молодой и наиболее рьяный из романтиков, цветом своего жилета он захотел бросить вызов «филистерам»[18] и их «унылой академической серости».

В креслах и ложах, на скамейках и галерее, на балконе, на ступеньках стояло и сидело столько людей, что яблоку было негде упасть.

Вальдек, одетый, как диктовали мода и этикет — цветные панталоны, чёрный сюртук и накрахмаленный галстук, — тотчас отметил разницу в одежде публики, занимавшей ложи и ярусы с одной стороны и партер и раёк — с другой.

Вальдека особенно поразило, что партер и раёк пестрели разнообразием костюмов. Длинноволосые и бородатые молодые люди надели кто шерстяную вязаную куртку, кто испанский плащ, подражая повстанцам Греции[19] или итальянским карбонариям.[20] Вальдек сразу понял, что это друзья и сторонники Гюго.

А «приличные» молодые люди, разделявшие точку зрения «классиков», так же, как Вальдек, надели свой обычный вечерний костюм и заняли ложи и два первых яруса над ложами.

Женщин очень мало. Но вот в ложе появилась какая-то дама лет тридцати, в ярко-красном корсаже, в руке — букет красных гвоздик. «Кажется, ещё минута, — мелькнуло в голове у Воклера, — и она сорвётся со своего места и бросится вниз, в партер, на противников Гюго!»

Взгляды всех обращены на кресло номер четырнадцать во втором ряду, где сидит причина всего этого волнения — сам Виктор Гюго. Говорили, что он пришёл в театр за восемь часов до начала спектакля, чтобы лично удостовериться, как будут впускать в неосвещённый ещё зал его приверженцев — «романтиков».

На улице, вопреки обычной парижской погоде в этот сезон, чрезвычайно холодно. Холодно и в помещении театра, которое не отапливается. У публики, особенно у студентов, которых в зале большинство, носы покраснели, на эспаньолках, усах и баках — оттаявшие капли. Многие топают ногами, то ли от нетерпения, то ли оттого, что обуты легко. Они не предусмотрели того, что неожиданно ударит мороз. И только сам «мэтр» — Виктор Гюго — сидит, расположившись как у себя дома. Его не берёт никакой мороз. Он обложен грелками: грелка в ногах, грелка-муфта на коленях.

У Вальдека даже шевельнулось недоброе чувство против поэта. «Хорошо ему сидеть и ждать лавров, когда ему тепло. А каково бедным студентам и художникам, да особенно тем, в открытых, пёстрых жилетах?»

Весь спектакль Вальдек, не отрываясь, смотрел на сцену. Незаметно для самого себя он увлёкся смелыми словами, которые Эрнани бросал в публику, а вольные возгласы о тиранах, о свободе пронизывали его дрожью. «Вот что значит сила искусства!» — подумал он. Но тут же спохватился и стал с тревогой наблюдать за залом.

Тревога его ещё усилилась, когда из рядов «романтиков» поднялся стройный молодой человек в огненно-красном бархатном жилете (это был Ксавье, которого Вальдек не знал) и повторил вслух реплику Эрнани: «Долой тиранов!» Зал ответил ему одобрительным гулом и рукоплесканиями. Аплодисменты волнами вздымались то к Гюго, то к актёру, игравшему роль Эрнани, то к Ксавье.

В довершение всего сидевший рядом с Вальдеком студент стал неистово аплодировать Ксавье. В руке он держал квадратную картонную карточку ярко-красного цвета. Она мешала ему аплодировать, и он положил её на подлокотник кресла, разделявший его и Воклера. На картонке было напечатано крупными буквами: «ШПАГА, ПРОБУДИСЬ!»

Когда спектакль кончился, зрители шумной толпой бросились к креслу, где сидел Гюго, и вместе с актёрами устроили поэту бурную овацию.

Покидая театр, Вальдек предвкушал, какой успех будут иметь отчёты о спектакле, которые он пошлёт в газеты. А самое главное, как рассказы «очевидца» об Эрнани поднимут его шансы в глазах Жанны.

Глава двенадцатая

Сделка

Прошло всего полтора месяца с того дня, как Люсиль впервые переступила порог дома г-на Пьера. Она делала такие успехи, что старый учитель решил заговорить с её родителями о том, чтобы устроить Люсиль в театр. Но он встретил такое сопротивление с их стороны, что был вынужден отступить. Тут как раз одна из великосветских дам, г-жа де Мурье, обратилась к нему с просьбой подыскать среди его учениц музыкальную особу на должность компаньонки.[21] Г-жу де Мурье непреодолимо влекло к пению и игре на рояле. Ей нужна была компаньонка, которая помогала бы ей коротать время, аккомпанировала бы ей и услаждала бы её слух своим пением.

Люсиль вполне отвечала этим требованиям, и г-н Пьер, не колеблясь, рекомендовал её. Жак и Бабетта не стали противиться. Предложение было выгодное. Положенного Люсиль жалованья вполне могло хватить на «карманные» расходы, на которые у Менье как раз всегда недоставало денег. Но хотя таким образом Люсиль попадала в среду аристократов, которых они оба так презирали, они решили, что место у г-жи де Мурье всё же меньшее из двух зол. Дома жизнь дочери скучна и однообразна. И Жак, и Бабетта понимали, что смирение дочери только внешнее и что хоть она больше не упоминает о сцене, она не перестаёт о ней думать.

А Люсиль пленила возможность, какой она не имела до сих пор: сопровождая г-жу де Мурье, видеть в театрах драмы, оперы, пантомимы, балеты. О них она до сих пор могла судить только с чужих слов. Ей казалось, что теперь она наконец приблизится к театру, он станет для неё как бы ощутимее, реальнее. Подумать только, начни она посещать г-жу де Мурье немного раньше, она могла бы вместе с ней побывать на «Эрнани». За одно это она готова была бы работать у своей хозяйки бесплатно хоть полгода!

А г-жа де Мурье была любительницей всякого рода театральных представлений. К тому же выезды в театр давали ей возможность лишний раз показать великолепные наряды, а она славилась умением выбирать свои туалеты и их носить. Все театральные новости и слухи обсуждались в антрактах со знакомыми г-жи де Мурье, среди которых было немало писателей, авторов модных пьес, художников и поэтов. В остальное время Люсиль играла с г-жой де Мурье в четыре руки, читала ей вслух новые английские романы и нисколько не тяготилась таким времяпрепровождением.

Она продолжала посещать и уроки г-на Пьера. Ей стало казаться, что в жизни её наступила какая-то благоприятная перемена. Правда, она теперь реже встречалась с Ксавье. Она хотела бы знать, страдает ли он от этого, но никаких шагов навстречу ему не делала.

Салон г-жи де Мурье посещали главным образом родовитые и титулованные дворяне. Изредка сюда допускались банкиры и коммерсанты. С ними держались любезно, а за глаза называли «выскочками».

Сегодня г-жа де Мурье впервые, с тех пор как Люсиль заняла при ней место компаньонки, устраивала большой бал. Оказавшись среди множества гостей, Люсиль с трудом улавливала, о чём говорят, над чем смеются незнакомые ей посетители салона.

— Подумать только! Жирафа у нас в Париже! И прибыла она прямёхонько из Африки! — восхищался сенсационной новостью один из приглашённых.

— Я могу рассказать все подробности о том, как к нам везли жирафу! — перекрыв на мгновение общий гул разговоров и смеха, раздался чей-то приятный баритон.

Люсиль вздрогнула, узнав голос Воклера. А ведь в том, что он оказался здесь, у г-жи де Мурье, не было ничего особенного. Где же ещё, как не в этом обществе, мог он подвизаться? Но она не встречала Вальдека с того памятного дня, когда он назначил ей свидание. К каким только хитростям не прибегла Люсиль, чтобы оно не состоялось! Рискуя навлечь гнев своего учителя, она пропустила один урок, а потом попросила перенести часы занятий на другой день недели. Больше она о Воклере не слышала, и ей казалось, что опасность встретиться с ним миновала.

Видимо, её манёвр оказался удачным. Со свойственным ему легкомыслием Вальдек так же скоро забыл о предложении, сделанном им Люсиль, как забывал и о других своих многочисленных проектах. Сперва он немного подосадовал, что девушка его обманула, но тут же принялся за поиски новой возможности обрести славу. Он недаром сказал Жанне, что неизвестно, на каком поприще его ждут лавры. Хотя дядюшка и подверг жестокой критике его поэтические опыты, он опять попробовал писать куплеты, но пристроить их, как и предыдущие, ему не удалось. Попытался было Вальдек купить у главного повара ресторана «Чёрный лебедь» секрет приготовления индейки с трюфелями, которая в среде любителей хорошей кухни была известна как «индейка а ля Жюльен» — по имени повара. Вальдек хотел купить у повара согласие переименовать это блюдо в «индейку а ля Вальдек де Воклер», но повар не прельстился деньгами, которые сулил ему Вальдек, хотя сам Вальдек ещё не знал, где он эти деньги раздобудет. Тот же отказ ждал его и у портного, которого Вальдек уговаривал связать с его именем новый фасон сюртука.

Салон г-жи де Мурье жил светскими новостями. Поэтому сенсационное сообщение о том, что жирафа появилась впервые в Европе, и именно в Париже, было как нельзя более кстати. Г-жа де Мурье дорожила тем, что потом будут повторять:

«Жирафа! Да я уже слышал о ней в салоне госпожи де Мурье! Это уже старо! Найдите что-нибудь поновей!»

Но сейчас это и в самом деле было свежей новостью. И поэтому предложение Воклера было встречено весьма одобрительно.

Воклер не заставил себя просить дважды:

— Жирафа прибыла не одна! Я уже не говорю о служителях, специальном зверином враче, так называемом ветеринаре, и отряде сопровождавших её жандармов, но привезли ещё и трёх коров, чьим молоком она питалась в течение всего дальнего путешествия из Египта. Ведь она проделала не малый путь, а зиму провела в Марселе.

— А знаете ли вы, что многие фабриканты уже откликнулись на эту новость и выпустили жёлтую в пятнах материю «а ля жираф!»? Я непременно сошью себе такое платье!

— Неужели египетский паша Мехмет-Али не нашёл для Карла Десятого лучшего подарка, чем жирафа? — фыркнула хорошенькая м-ль де Бридо.

— А в самом деле, у этих пашей такие несметные сокровища! Какой-нибудь бесценный бриллиант для короны короля или королевы был бы куда более к месту, — сказала одна из присутствовавших здесь дам.

— Не скажите! — запротестовал Воклер, который хотел, чтобы его чрезвычайное сообщение приняли без каких бы то ни было оговорок. — Жирафа будет помещена в специальную клетку в одном из наших парков, и каждый сможет поглядеть на это диковинное животное, о котором до сих пор мы знали только по картинкам. Вот и толкуйте после этого, что простому народу недоступны развлечения.

— Да, но бриллиант остался бы на века украшением королевской короны, — высказала своё мнение хозяйка дома.

— Кто в наше время может говорить и думать о веках, когда всё так изменчиво! — произнёс хозяин дома. Муж хозяйки салона, Октав де Мурье, редко подавал голос, но зато мнения его были всегда вескими и продуманными.

Воклер обвёл глазами гостиную, где от сияния многосвечных люстр роскошные платья дам и украшения, которыми они были увешаны, казались особенно красивыми, и остановил взгляд на Люсиль.

К этому времени Люсиль уже заняла место неподалёку от фортепьяно, на котором ей предстояло вскоре аккомпанировать хозяйке салона. Она слегка наклонила голову, как бы прислушиваясь к чему-то. Гладко причёсанные чёрные волосы отливали синевой. Скромное белое платье умело подчёркивало стройную фигуру и очень тонкую талию. На высокой шее, контрастируя с её белизной, на чёрной бархотке висел золотой медальон в виде сердечка. В спокойной, сдержанной манере держаться, в полных достоинства движениях таилось большое очарование.

— А вы, мадемуазель Люсиль, ещё не высказали своего мнения о жирафе, — вдруг обратился к ней тоном старого знакомого Вальдек, подсев рядом на атласный пуф, затканный цветами.

Люсиль, хотя и огорчилась, что Воклер её узнал, но не подала вида. Она подняла строгие, глубокие синие глаза на молодого человека и непринуждённо ответила:

— Я считала бы очень грустным, если бы люди потом, вспоминая то или иное событие, приговаривали: «Это случилось, когда к нам прибыла жирафа, а значит, в тысяча восемьсот тридцатом году!» Год, правда, ещё не кончился, но неужели он не будет отмечен ничем более примечательным? Взять хотя бы «Эрнани» — его появление на сцене не большая ли сенсация, чем жирафа? Ведь все помнят тысяча восемьсот двадцать седьмой год, когда господин Гюго написал пьесу «Оливер Кромвель», да ещё и манифест о романтизме.

— Бог ты мой, как дерзка эта девчонка! — сказала графиня де Мирволь своей соседке графине де Фрике. — Вот что значит приблизить к себе простолюдинку!

— Да, но где вы найдёте девушку нашего круга, которая пойдёт в компаньонки! К тому же эта девчонка, как вы её называете, очень хорошо воспитана: она прекрасно держится, обучена английскому языку, играет на фортепьяно, недурно рисует и, говорят, прелестно поёт. Скажу вам по секрету, что я охотно переманила бы её к себе. Только считаю это неудобным по отношению к хозяйке дома.

— Мадемуазель, сейчас мы займёмся пением. Вы готовы? — раздался голос г-жи де Мурье.

Люсиль встрепенулась, проворно встала, подошла к фортепьяно и приготовила ноты.

Мадам де Мурье запела арию из оперы Доницетти. Отсутствие музыкальности, резкие верхние ноты, неприятный тембр — всё делало нестерпимым её пение для музыкальной Люсиль. Но как только г-жа де Мурье закончила свою арию, со всех сторон раздались аплодисменты. Впрочем, на лицах аплодирующих Люсиль без труда читала, как мало удовольствия они получили. Она знала, что г-жа де Мурье ценит её голос и любит слушать её пение, но только когда они одни, потому что очень ревниво относится к музыкальной одарённости своей компаньонки. Поэтому Люсиль не сомневалась, что ей не придётся выступать сегодня.

Тем более неожиданным для неё было, когда, подсев к ней, Воклер начал без обиняков:

— Мадемуазель, я с нетерпением жду, когда наконец споёте вы… Я не мог подавить зевоту, пока пела мадам де Мурье. И меня спасала только мысль, что потом я услышу ваш прелестный голос.

Люсиль была весьма невысокого мнения о музыкальных способностях и умении петь своей хозяйки, но обсуждать это с чужим человеком считала для себя неприличным.

— Я спою только, если мадам де Мурье выразит желание меня послушать, — холодно ответила она, слегка наклонив голову.

— О, если дело только за этим… — И Воклер направился к хозяйке дома.

Люсиль густо покраснела, с беспокойством наблюдая за их разговором.

Видимо, де Воклер нашёл ключ к сердцу хозяйки дома, потому что через несколько минут, любезно улыбаясь, она объявила:

— Если дорогие гости ещё не пресытились музыкой и пением, я попрошу мадемуазель Люсиль спеть нам один из рыцарских романсов, которые она так мило исполняет.

Поощрённая хозяйкой, Люсиль послушно положила руки на клавиши.

Аккомпанируя себе, она начала известный в ту пору романс. Как только она запела, гости сразу очнулись от дремоты, в которой они находились всё время, пока пела г-жа де Мурье.

Безвестный рыцарь

Даму полюбил…

Он даму полюбил…

Не зная, кто она…

Голос Люсиль звучал свежо, звенел колокольчиком, от него веяло прелестью лугов и полей, так что даже ко всему равнодушные посетители салона г-жи де Мурье растрогались. Разговоры умолкли, утих звон бокалов, наполненных вином и прохладительными напитками. А сама Люсиль, по мере того как пела, отдавалась целиком во власть музыки, позабыв о том, где находится, для кого поёт. Когда же она взяла последний аккорд, раздались единодушные аплодисменты. И хотя за полчаса перед тем аплодировали и пению хозяйки, но тогда поощрение было вынужденным, теперь оно шло от самого сердца.

— Мадемуазель Люсиль! — послышался голос хозяйки дома. — Мои гости просят вас спеть что-нибудь ещё. Что у вас есть в репертуаре?

Люсиль лихорадочно перебрала в памяти всё, что она поёт дома, вспомнила то, что исполняла для г-жи де Мурье, и ни одна песня не показалась ей подходящей для этого вечера.

— Я, право, не знаю, мадам де Мурье, пожалуй, у меня ничего и нет…

— Сейчас весь Париж поёт, — авторитетно заявила бойкая м-ль де Бридо, которую охотно поддержали остальные гости. — Неужели же вы в самом деле не знаете ни одной из тех песенок, которые можно услышать в домах и на улицах Парижа?

— Пожалуй, я могу исполнить одну песенку, — вдруг решилась Люсиль. Щёки её разрумянились, глаза засияли. А сердце между тем бешено колотилось: удастся или не удастся?

— Просим! Просим!

Долго ещё потом Люсиль вспоминала этот вечер и не могла поверить, что она решилась тогда выступить. И с чем? С песенкой Беранже «Лизетта», к которой Люсиль сама подобрала несложный аккомпанемент. Правда, эта песенка была одним из самых его «невинных» произведений. Многие из светских бездельников, посещавших салон г-жи де Мурье, покупали песенки Беранже и даже каждый в отдельности восхищался ими… Но это было дозволено им. А исполнение компаньонкой здесь, в этой гостиной, песенки Беранже должно было прозвучать неслыханной дерзостью.

Она пела уверенно, выразительно, мимикой лица подчёркивая то, что казалось ей наиболее важным.

Успех превзошёл все самые смелые её ожидания. Никто не остался равнодушным. Громче всех аплодировал Воклер.

— Чья это песенка? Кто автор музыки и слов?

Уже совершенно упоённая успехом, Люсиль ответила чётко и уверенно:

— Автор текста и музыки — Беранже!

Эти слова Люсиль внесли смятение в салон. Одни из гостей были возмущены дерзостью «этой девчонки». Другие — их было большинство — толковали о том, что «этому» Беранже нельзя отказать ни в изяществе напева, ни в остроумии и лёгкости текста.

Все сомнения разрешил престарелый маркиз Обри де Бюссон. С трудом поднявшись с кресла, в которое погрузился, он подошёл к покрасневшей, довольной Люсиль, недоуменно раскланивавшейся во все стороны, обнял её за плечи своими дрожащими руками и, пригнув её голову, поцеловал в лоб.

— Бог да благословит вас, дитя моё! Вы поёте прелестно и, главное, так натурально!.. Я готов даже простить этому шалуну Беранже его вольнодумство, если он способен писать столь изящные песенки! Нет, в чём-чём, а в поэтическом даре Беранже отказать нельзя!..

Отзыв маркиза решил дело. Теперь гости уже не отступали от Люсиль, требуя, чтобы она пела ещё и ещё. Люсиль была совсем не прочь исполнить их просьбу, но стала отказываться, боясь вызвать ревность хозяйки. Г-жа де Мурье, видя, какой успех имеет её компаньонка, тоном, не допускающим возражений, сказала:

— Мадемуазель Люсиль! Не заставляйте себя упрашивать. Исполните желание моих гостей!

И Люсиль запела то, что в данный момент ей было проще всего спеть:

В неволе птица не поёт,

Её гнетёт неволя…

Большинство присутствующих были уверены, что автор опять Беранже. Ну, так что же! Сам маркиз де Бюссон его одобрил. И только двум-трём оказавшимся подле неё молодым людям, особенно настаивавшим на том, чтобы узнать имя автора, Люсиль ответила: Не помню.

Между тем Воклер не сводил глаз с Люсиль. Чем больше он вслушивался в её пение, тем крепче становилась его уверенность, что она автор той песенки, какую исполняла тогда у дядюшки и повторила здесь. Вспомнил он, как на том же уроке она ловко исправляла его неуклюжие строки. Нет, неспроста эта девушка оказалась на его пути… А что, если… они будут вместе писать бойкие ходовые песни, а гонорар делить между собой. Песенки очень выгодное дело, теперь они в моде. Впрочем, ещё проще, если писать по его заказу будет она, а он ею руководить и, само собой разумеется, выплачивать ей часть гонорара. Надо её увлечь, заинтересовать. Но видать по всему, что к ней подойти не просто.

— Мадемуазель, — обратился он к Люсиль, — я восхищён! Муза Беранже вам близка, я это сразу понял! А кстати, не забыл, как мило вы исполняли песенку… вашего друга. Но я не могу удержаться, чтобы не сказать, как я восхищён вашими успехами… Ведь я присутствовал, можно сказать, при вашем дебюте. С тех пор как я тогда у дядюшки почти подслушал вас, прошло не так много времени, а меж тем ваш голос приобрёл такую силу и шлифовку, вы так умело им пользуетесь, что слушать вас — одно наслаждение!

«Значит, он не забыл о нашей встрече», — подумала Люсиль, стараясь скрыть смущение.

— Вы сделали такие успехи, что мне, право, жаль, если вы перестали заниматься у моего дяди.

— О нет! — тоном покорной ученицы ответила Люсиль. — Раз в неделю, по вторникам, госпожа де Мурье отпускает меня раньше, и я хожу на урок.

— А ведь Беранже, пожалуй, единственный поэт, который хоть и родился после изобретения книгопечатания, не нуждается в этом новшестве, — перешёл Вальдек к интересующей его теме. — И всё потому, что песни Беранже поют, его стихи декламируют, и ему вовсе не надо быть напечатанным, чтобы его знали повсюду. Это ли не завидная участь? Недаром ещё Бомарше устами своего Фигаро говорил: «Иногда то, что не может быть сказано, может быть спето».

Люсиль только собралась поведать Вальдеку, что, насколько она слышала, над головой Беранже опять собираются тучи, как заметила, что выражение лица Вальдека вдруг совершенно изменилось. Он уже не видел перед собой Люсиль, он глядел, не отрываясь, на группу вошедших гостей, среди которых была и Жанна д’Эрикур.

— Извините, мадемуазель! — бросил на ходу Вальдек, и Люсиль, к удивлению, увидела, как он удаляется от неё, будто совершенно забыв о её существовании.

Кто поверил бы, глядя на эту высокомерную красавицу, что беспечная улыбка на её лице только маска, скрывающая беспокойство? Кто поверил бы, что здесь, на балу, Жанна ищет богатого жениха с таким же упорством, с каким Воклер ищет богатую невесту? Правда, до назначенного ей Гораном срока было ещё далеко, но, увы, управляющий Ленен не мог успокоить свою хозяйку. Все его сожаления и объяснения опоздали. Действительность в образе неумолимого Горана глядела прямо в лицо Жанне. И Жанна на этот раз не могла закрывать глаза на то, что впервые всерьёз попала в беду и не знает, как из неё выбраться.

Пробившись сквозь толпу окружавших Жанну поклонников, Вальдек восторженно произнёс:

— Сегодня вы прекрасны как никогда!

— Ваши комплименты становятся однообразными! Но почему вы прервали вашу оживлённую беседу с этой девочкой из предместья?

«Ага! Ей не понравилось, что я беседую с Люсиль. И она сразу поняла, что Люсиль — не нашего круга. Что ж, для начала это неплохо! Это заставит её быть внимательней ко мне!» — подумал Вальдек с торжеством. Но торжество его было недолгим.

— Кстати, — вдруг добавила Жанна, — где ваши лавры? Когда я смогу увенчать ими вашу буйную голову?

Это было настолько неожиданно для Вальдека, что он не сразу нашёл ответ.

— Лавры будут, теперь я в этом уверен, как никогда прежде.

— На каком поприще, могу я узнать? — лукаво спросила Жанна.

— Пока это секрет…

— Ну что ж, я не тороплюсь… Я могу подождать и до тех пор, пока тайное станет явным.

Оборвав беседу с Вальдеком, Жанна направилась к хозяйке дома.

— Ты как будто кончил ворковать с Жанной. Не будешь возражать, если мы займём подле неё твоё место?

С этими словами к Вальдеку подлетели трое молодых людей. Известные светские повесы Грегуар Тари, Леон Виранду и Филипп Труа числились среди друзей Вальдека, но при случае были не прочь его поддеть и даже стать ему поперёк дороги.

За Грегуаром и Леоном, одетыми столь же безукоризненно, как и Вальдек, в обществе укрепилось прозвище «близнецы», так они были неразлучны, Грегуар, светлый блондин с водянисто-голубыми глазами, худощавый и стройный, слыл за богатого наследника. Леон Виранду, розовощёкий, коренастый, с тёмными волосами, отличался аппетитом здорового человека, и то, что он нервно заикался, не соответствовало его общему облику. Филипп Труа казался значительно старше своих приятелей, такой немолодой вид придавали ему дряблая кожа и мешки под глазами от бессонных ночей, проведённых за карточным столом.

— Я отнюдь не претендую на то, чтобы госпожа д’Эрикур вела беседу только со мной. К тому же, как видите, она занята разговором с госпожой де Мурье, — холодно ответил Вальдек, а сам подумал при этом: «Хитрите со мной! Но Жанна проговорилась, что Виранду сватается к ней. Так что я понимаю, кого мне надо опасаться!»

— В таком случае, если ты не против, — сказал, усмехаясь, Филипп, — мы вместо тебя постараемся развлечь Жанну.

И с лёгким поклоном в сторону Воклера трое друзей направились туда, где слышался звонкий голос Жанны д’Эрикур и приглушённый — хозяйки дома. А вскоре из этого уголка до Вальдека донеслись всплески весёлого смеха и громкие возгласы.

Жанна своим вопросом разбередила рану, которая не заживала в сердце Вальдека. Почему он ей не сказал, что знает, на каком пути его ждут лавры? Ведь мысленно он уже решил, что ему принесёт их Люсиль. Надо скорей договориться с этой простушкой, пообещать ей деньги, успех. «Впрочем, об успехе не надо», — остановил сам себя Вальдек.

Между тем начались приготовления к танцам. И теперь Люсиль осаждали молодые щёголи. В начале вечера они не обращали на неё никакого внимания, а теперь, очарованные её пением, вдруг заметили, что она и изящна, и хороша собой, и пленительно улыбается.

Как же остаться с Люсиль наедине? Как объясниться? Если до сих пор Вальдек колебался, кому отдать предпочтение для первого танца: хозяйке дома или Жанне, теперь он решился на отчаянный шаг. Он пригласит Люсиль, пусть это даже вызовет недовольство г-жи де Мурье и Жанны. С ними он как-нибудь объяснится, а потом… победителей не судят.

— Мадемуазель Люсиль, первый танец мой! На правах старого знакомства! — К удивлению молодых людей, окруживших Люсиль, он раздвинул их ряды и, не дав им опомниться, увёл её в танце.

Танцевала Люсиль очень хорошо, но Вальдек даже не заметил, как она танцует. Едва они закружились по залу, как он заговорил:

— За вами маленький долг, мадемуазель Люсиль… Помните, вы ведь не пришли тогда на свидание… А меж тем свидание, которое я вам назначил, было исключительно деловое. Да, да, вполне деловое. Ну что же, лучше поздно, чем никогда. Я хочу вам предложить — только не пугайтесь и не спешите говорить: «Нет!» Это вы всегда успеете. Я хочу предложить вам писать вместе со мной песни. Не отрицайте, я сразу понял, что ваш друг — это вы, да и для вас, вероятно, не составило труда угадать, что мой друг — это я. Итак, не будем терять времени на недомолвки. Мои условия, с какой стороны их ни рассматривать, блестящие. Вы будете получать гонорар — это большие деньги! Никаких забот вы не будете знать: издание песен, их продажу, все хлопоты по их выпуску я возьму на себя. Вам останется только дать полную свободу своему вдохновению и писать, писать…

Музыка контрданса прервалась, как будто только и ждала окончания монолога Вальдека.

Люсиль растерянно оглянулась вокруг. Ни одного дружеского взгляда. После её мимолётного триумфа, когда, казалось, все прониклись к ней симпатией, гости снова потеряли интерес к безвестной компаньонке. Отказаться? Но как заманчиво писать песни, видеть их напечатанными! Может быть, даже услышать, как их поют! Если дорога в театр закрыта и никто из близких не хочет ей помочь стать актрисой, вдруг песня проложит ей путь! Сведёт её лицом к лицу с теми, для кого она будет писать, кто захочет её слушать и повторять сочинённые ею песни. Значит, согласиться? И тогда — стать независимой, помогать родителям, семье Анри… И, может быть, на этом пути она докажет Ксавье, на что способна, и он поймёт…

Отводя Люсиль на место, Вальдек настойчиво сказал:

— Решайте, мадемуазель! Подумайте, успех, деньги — всё, о чём только можно мечтать. Всё зависит от вас!

— Я подумаю, посоветуюсь, — пробормотала Люсиль.

— Тут я решительно должен вас предостеречь, мадемуазель, — вдруг совершенно другим, непреклонным, жёстким тоном возразил Вальдек. — Я не разрешаю вам советоваться ни с кем. Наше соглашение может состояться только в том случае, если будет гарантирована абсолютная тайна нашего содружества. Если никто из ваших близких — ни мать, ни отец, ни жених, если он у вас есть, — не будет об этом знать.

— А как же песни? — волнуясь, спросила Люсиль. — Если на них будет стоять и моё имя, всё равно это станет известным.

Больше всего опасался Вальдек именно этого вопроса. От его разрешения зависело будущее Вальдека-поэта, слава, успех. Ему надо было уговорить Люсиль отказаться от авторства. Как ни доверчива она, вдруг она тоже захочет известности, захочет, чтобы и её имя стояло на их песнях!

Наклонившись к самому уху Люсиль, он прошептал:

— Я и тут пойду вам навстречу. Чтобы не поставить вас в неловкое положение, я сохраню в тайне ваше участие в нашей общей работе, и мы будем повсюду указывать имя только одного автора — моё. Вы же понимаете сами: в наше время автор-женщина — никто этому не поверит, упрекнут, что мы сознательно дурачим публику. Как бы ни были хороши песни, они вызовут только возмущение. Позднее, в случае успеха — в чём я, впрочем, ни минуты не сомневаюсь, — мы раскроем секрет, и это будет нашим триумфом. Женщина — автор уже известных песен — это совсем иное дело! А пока всё неясно: успех, провал, может быть, даже цензурные неприятности. И я как мужчина и как инициатор этого дела приму на себя все удары… Ну, так вы согласны? Скажите только: «Да!» Об остальном мы договоримся потом!

— Да! — чуть слышно произнесла Люсиль. Это слово сорвалось с её губ прежде, чем она успела решить в душе, что готова на сотрудничество с Вальдеком.

Вальдек только и ждал её согласия и тут же заговорил голосом хозяина:

— В таком случае, мадемуазель, имейте в виду, что в следующую субботу у графини Думер состоится приём, на который приглашена ваша хозяйка. После вашего сегодняшнего успеха я не сомневаюсь, что пригласят и вас. Если вы не успеете к этому времени написать что-нибудь новое — а вы должны попытаться написать, — принесите всё, что у вас есть: разрозненные строфы, отдельные строчки… Я посмотрю, скажу, как и что надо будет исправить…

Взгляд Вальдека упал на серебряную вазу, стоявшую на изящной колонке мозаичного дерева. В вазу цветов не ставили. В ней лежали две-три программки балетных спектаклей-гала́.

— Впрочем, нам нет нужды ждать приёма у графини, положите то, что напишете, сюда. Я буду в четверг в пять часов на чае у вашей хозяйки. Но помните о вашем обещании… Никому ни слова!..

Глава тринадцатая

Неужели Люсиль лжёт?

После того как Люсиль договорилась с Вальдеком, она всё время была как во сне. Она работала не только днём, но и ночью, но в назначенный срок не приготовила для Вальдека обещанных песен. Как назло, когда надо было спешить, у неё не хватало ни мыслей, ни слов. О чём писать? А ведь до сих пор она никогда не задумывалась над текстом. Она сочиняла стихи, потому что мысли приходили сами собой и сами складывались в слова, а слова выливались в песню.

Как же дать знать Вальдеку, что она не готова? Написать письмо? Но если их отношения с Вальдеком должны храниться в тайне, совсем ни к чему письмо, написанное её рукой! Кто знает, к кому оно может попасть. Отец между тем всегда настаивал на том, что точность и аккуратность обязательны как для мужчины, так и для женщины.

Скрепя сердце она написала Вальдеку несколько слов о том, что запаздывает и что песни будут готовы ещё через три дня. Однако воздержалась от того, чтобы указать место, где их ему вручит.

Оставив письмо в условленном месте, в вазе у г-жи де Мурье, она почувствовала огромное облегчение. Рифмы тотчас закружились в её голове, а темы?.. Их не пришлось долго искать. О Беранже, преследуемом Беранже — «короле песни», была первая песенка. О том, как приходят к нему на помощь друзья, а их у него сколько угодно — знакомых и незнакомых. Они собирают для поэта деньги, но денег всегда мало… Сборы никогда не могут «догнать» штраф. Второе, шуточное стихотворение, было пока без нот, о приезде жирафы и её триумфальном въезде в Париж.

Третье — и ноты к нему — о невидимке Виллеле, которого как будто уже и нет в правительстве, но который незримо присутствует повсюду, принимая то облик Полиньяка, то ещё кого-нибудь из министров. Люсиль, которая редко бывала довольна собой, нашла, что первые песенки, которые она написала «по заказу», удались. Как больно, что она не может их показать ни Ксавье, ни отцу, ни даже дядюшке Франсуа и Клерану. Ведь так важно получить первую оценку от близкого человека. Но этого нельзя! Она связала себя словом и слова этого не нарушит.

Хорошо, что Вальдек не подсказывал ей ни темы, ни формы, ни мелодии. А Люсиль после разговоров, которые она слышала от Ксавье и его товарищей-студентов, а также от отца, Франсуа, Клерана, не приходилось искать политических тем: они напрашивались сами собой. Но подумать только, до чего бесправны девушки! Ведь на чердаке, даже в часы, когда там встречаются только свои, она, Люсиль, участия в спорах не принимает. Только слушает, не пропуская ни слова. Зато теперь, в песнях, она вольна высказывать мысли, какие она считает нужными.

Мадам де Мурье, которая очень дорожила Люсиль, согласилась на то, чтобы девушка не прерывала своих уроков у г-на Пьера и разрешила ей по вторникам проводить у неё только полдня.

Люсиль с удовольствием думала о предстоящем уроке и, надев новое платье, купленное на первые деньги, заработанные у г-жи де Мурье, кокетливо повертелась перед зеркалом, прежде чем отправиться на урок.

Всё предвещало ей удачу. И действительно, урок сошёл как нельзя лучше. Г-н Пьер одобрил голос Люсиль, звучавший сегодня особенно свежо и музыкально.

Но едва только она вышла из дома, где жил г-н Пьер, как услышала позади голос Вальдека.

— А-ай-ай, мадемуазель Люсиль, нехорошо обманывать! Я ждал песен, а получил письмо… Мне бы радоваться, а я огорчён.

Люсиль густо вспыхнула от негодования:

— Я не успела… Но я же объяснила в письме, что не уклоняюсь от своего обещания, а только опаздываю… Я…

— Когда же будут готовы песенки и где я их получу?

Воклер шёл с ней рядом, нога в ногу, нетерпеливо заглядывая ей в лицо.

— В субботу, у госпожи Думер, куда мы приглашены.

— Добрый день, Люсиль! — Три голоса одновременно прокричали ей это приветствие.

Ксавье, Морис и Жером шли, видимо, в мансарду к Франсуа Гийу, когда столкнулись лицом к лицу с Люсиль и Воклером.

От неожиданности Люсиль заметалась, не зная, что ей делать: то ли присоединиться к трём друзьям, что могло показаться им назойливым, то ли просто отдалиться от Воклера, чтобы подчеркнуть, что она шла не с ним, а лишь случайно встретилась. Но не сделала ни того, ни другого. Густой румянец залил ей лицо и шею.

Молодые люди скрылись в доме, где жили Гийу. По растерянному виду Люсиль Воклер понял, что совершил бестактность, дожидаясь её на улице без её разрешения. Но дело прежде всего. И Воклер перешёл от обороны к нападению, не дожидаясь, чтобы Люсиль его упрекнула.

— Будем справедливы, мадемуазель, ведь вы сами намекнули мне, что по вторникам бываете на уроке.

— Я говорила это отнюдь не для того, чтобы вы искали свидания со мной на улице, — волнуясь, ответила Люсиль.

— Приношу свои извинения, — смиренно сказал Воклер. — Смею вас заверить, что это больше не повторится.

Песенки Люсиль написала и отдала Воклеру на балу у г-жи Думер. Хотя она и испытала некоторое облегчение от того, что выполнила данное ему обещание, её мучили тревожные мысли. Ведь она вступила на скользкий путь, связав себя словом с этим чужим и чуждым ей человеком! А что она скажет, если Ксавье спросит её, почему она разгуливает по улицам с Воклером? Правды она сказать не может, а лгать не умеет! А ведь не может быть, чтобы он просто не обратил на это внимания: не так уж часто Люсиль можно увидеть вдвоём с малознакомым молодым человеком!

И в самом деле, Ксавье завёл об этом разговор, но опять, как показалось Люсиль, в обидном для неё тоне.

— У тебя появились новые друзья? — спросил он как будто небрежно, но в голосе его слышалось напряжение.

Они были не одни. Клеран только что пришёл из типографии и о чём-то оживлённо спорил с Франсуа. Никого из завсегдатаев чердака ещё не было, Катрин на кухне что-то стирала.

Люсиль подняла на Ксавье свои большие лучистые глаза и, не опуская их, просто сказала:

— Кого ты имеешь в виду?

— Того молодого франта, с которым ты прогуливалась третьего дня. Я хочу тебя предостеречь, Люсиль. Ты многого не понимаешь, а между тем в том светском обществе, в которое ты попала волей или неволей, и люди другие, и отношения там складываются иначе, чем у нас…

— Господин де Воклер, с которым ты меня встретил, племянник моего учителя.

— Достаточная ли это причина, чтобы он тебя провожал?

— Он хотел узнать у меня об одном деле…

— Деле? Я не спрашиваю о каком. Но сомневаюсь, чтобы дело, какое бы оно ни было, стоило встречи с этим франтом!

Люсиль хотела было ответить, но вовремя удержалась. Как могла она объяснить Ксавье свою прогулку вдвоём с Воклером?

От Ксавье не ускользнуло это минутное замешательство. Оно укрепило его в мысли, что Люсиль неспроста не говорит всей правды.

Обычно, если Люсиль задерживалась на чердаке после положенного срока, а это случалось крайне редко, Ксавье провожал её.

Но на этот раз он не пошёл: слишком сильна была в его сердце обида на то, что она прогуливалась вдвоём с этим «щёголем», как он мысленно окрестил Воклера. «Конечно, на улице моё старенькое пальто выглядит убого по сравнению с модным пальто этого щёголя», — думал он с раздражением, в глубине души сознавая, что Люсиль не суетна и модный костюм для неё не приманка. Но он сам растравлял свою рану, думая так о мотивах, побудивших Люсиль избрать спутником молодого повесу.

После ухода Люсиль Ксавье сел за стол, обхватил голову обеими руками, делая вид, что погружён в занятия. А сам тем временем мучительно раздумывал:

«Дело?! Но что общего может у неё быть с ним? Несомненно он к Люсиль неравнодушен. Это понятно. Но вдруг и она почувствовала влечение к этому щёголю? Чем же мог он её пленить? Какое-то мимолётное знакомство, и вот он уже свободно говорит с ней, провожает её, как старый знакомый. А я?.. Я люблю её едва ли не с детства (эту мысль Ксавье впервые облёк в слова, даже и не произнося их вслух) и молчу, не могу сказать того, что так и просится из сердца. Но если она даже и полюбила его, почему не сказала мне прямо? Почему говорит о каком-то деле? Смотрит своими чистыми большими глазами и… лжёт! Ах, Люсиль, Люсиль!»

Глава четырнадцатая

Вальдек и Жорж

Жизнь улыбалась Жоржу Горану с детских лет. Его отец ухитрился воспользоваться всеми благами революции 1789 года и не вызвать ни у кого подозрений в дни террора.[22] При этом он никогда не забывал вовремя купить одно, продать другое. Таким образом, к дням Реставрации у него уже скопился солидный капитал, который неизменно увеличивался. Бежавшие за границу аристократы в спешке тайком продавали свои бриллианты, лошадей, экипажи. А Горан не торопясь приобретал то, что считал для себя выгодным приобрести. Исподволь он приучил своего единственного сына Жоржа вникать в производимые им операции, терпеливо объясняя ему их суть, предупреждая, чтобы он был осмотрителен, ничего не делал, не обдумав, не взвесив всё заранее. И Жорж наматывал на ус наставления отца. Отец дал ему образование и приобрёл для него нотариальную контору, считая, что даёт в руки сыну очень выгодное дело. Но Жорж, окончив факультет права, просидел с полгода в собственной конторе, уделяя ей мало внимания, и поспешил оставить её на попечение своего помощника. Молодого нотариуса больше интересовало падение и повышение процентных бумаг на бирже.

Его мать, Жанетта Пежо, внезапно скончалась во время холерной эпидемии в Париже, когда Жорж был пятилетним ребёнком, и отец сам его воспитал.

В то время как Людовик XVIII под звуки фанфар вернулся в Париж, чтобы снова занять место на троне, старый Горан слёг и больше уже не поднялся с постели. Но за судьбу своего богатства он мог не волноваться: больной, он ещё пытался руководить сыном, но Жорж и сам был не промах. Когда в 1825 году, через год после своего вступления на трон, Карл X распорядился ассигновать миллиард франков на вознаграждение бывшим эмигрантам за их конфискованные в своё время земли, Жорж Горан стал посредником между некоторыми крупными эмигрантами и двором. Если бы эти люди умели ждать, они и сами получили бы утраченное, без всякого посредничества, которое стоило им не малых денег. Но Горан оказывался в нужную минуту под рукой и невозмутимо, как будто так и следовало, взимал свою долю за эти сделки, впрочем проводившиеся им вполне законно, и обе стороны были довольны.

Жорж унаследовал от отца особое чутьё. Если он делал ставку на какую-нибудь политическую группу или отдельного человека, можно было не наводить дополнительных справок: Жорж действовал безошибочно. Не чужд он был и издательскому делу. В эти неспокойные дни, когда пресса приобретала всё большее значение, Жорж от случая к случаю брал на себя посредничество в тех изданиях, которые могли дать ему прибыль.

Вот почему, как только перед Вальдеком встал вопрос, где найти деньги и издателя для своих песен, он первым делом подумал о Горане.

Прошло совсем немного времени с тех пор, как Люсиль принесла Вальдеку свои первые песенки. Хотя он и обратился к Люсиль, веря, что она окажется способной создать подходящий репертуар, они поразили его своей свежестью и самобытностью. Но и немного смутили его. Где найти меру тому, что можно и что нельзя? Чуть-чуть высмеивать политических деятелей, намекнуть на политические события? Пожалуй, но именно чуть-чуть. А эта девушка уж слишком смела. После некоторых возражений Вальдека она согласилась кое-что смягчить. Потом принесла ещё песни. И вот с тремя отобранными песенками де Воклер пришёл к Горану.

До этой встречи их знакомство было только шапочным.

Подходя к дому Горана, Вальдек неотступно думал о том, какой восторг публики на премьере «Эрнани» вызвали возгласы: «Долой тиранов!» Подбадривая сам себя, он делал вывод, что песни, клеймящие властителей, будут несомненно иметь успех и раскупаться. Для разговора с «дельцом» ему было необходимо обрести уверенность, что он предлагает ему выгодное дело.

Горан принял Вальдека в своём рабочем кабинете.

Когда-то здесь вершил дела его отец, и Жорж, чтя его память, ничего не изменил ни в обстановке, ни в расположении мебели. Большое бюро, на нём лампа голландской майолики, в шкафу много книг, на стенах картины в золотых рамах. Кресло удобное.

Но Жорж не дал Вальдеку времени разглядывать его обстановку:

— Что привело вас ко мне, уважаемый господин де Воклер?

— Как вы догадываетесь, меня привело к вам дело.

— Вот не знал, что вас интересуют какие-либо дела! Я думал, что вы главным образом развлекаетесь, как это полагается людям вашего круга.

— Вы ошиблись. Я хочу предложить вам принять участие в… Скажу без обиняков, мне кажется, для вас может представить интерес издание модных песен.

— Неопубликованных?

— Да, конечно.

— Но кто может поручиться, что они модные, если, по вашим же словам, они ещё не напечатаны? — В голосе Горана звучала ирония.

— Вы имеете полную возможность ознакомиться с ними или, если вам угодно, дать их кому-либо для проверки и отзыва… Как ни скромны мои коммерческие способности, я с уверенностью говорю вам, господин Жорж: вы на этом не прогадаете. Мои условия…

— Ни о каких условиях не может быть и речи… Я посмотрю ваши песенки, и если мне понадобится мнение лица, сведущего в музыке, я найду способ с ним сговориться… Но кто автор?

— Автор — я.

— Вы?!

Жорж Горан окинул взглядом своего собеседника. Чего больше было в его взгляде: недоверия? Насмешки? Вальдеку, которого не легко было смутить, стало не по себе.

— Так вы позволите оставить вам принесённые песенки?

— Само собой разумеется… Сколько здесь песен?

— Три, — нерешительно ответил Вальдек.

— Ну что ж, более трёх дней, чтобы решить этот вопрос, мне не понадобится. Благоволите зайти через три дня… Это будет понедельник, как раз удобный для меня день.

Вальдек поднялся, он неуверенно протянул Горану листки с песенками. Прощаясь, хозяин уже гораздо более любезно повторил:

— Итак, до понедельника…

Взгляд Вальдека задержался на подсвечнике необычной формы с тремя свечами. Горан перехватил этот взгляд и уже совсем дружелюбно пояснил:

— Не правда ли, хорош? Мой отец, участвовавший во взятии Бастилии, специально заказал этот подсвечник, — он сделан из осколков крепостных фонарей, найденных после разгрома Бастилии… Оригинально, не правда ли?

— Весьма оригинально! — льстиво подтвердил Вальдек.

Но, выйдя на улицу, он с раздражением подумал: «Зачем ему надо было хвастаться, что его отец участвовал в революции? И кому?.. Мне, аристократу де Воклеру! Как выскочку ни шлифуй, он всё равно останется выскочкой… Невежа! Невежа и выскочка!..»

Глава пятнадцатая

Новые песни

— Послушай! Послушай! Какие славные песенки! Игривые и невинные, но только на первый взгляд. На самом же деле… А мотив? Он так легко запоминается, что его может подхватить каждый, у кого на месте уши…

— А ты не думаешь, что тот, у кого на месте уши, сделает из этой песенки вывод, от которого может не поздоровиться её автору?

Разговор происходил в кафе дю Руа между уже известными нам светскими повесами: Грегуаром Тари и Филиппом Труа.

Филипп, принёсший ноты новых песен, потрясал в воздухе рукой, затянутой в жёлтую лайковую перчатку.

Его собеседник сидел за столиком. Перед ним рядом со стаканом вина лежала развёрнутая газета «Ля Котидьенн».

— Садись же! — отодвинув стул, он жестом пригласил своего приятеля сесть. — Садись и рассказывай всё толком. — Кто автор? Опять Беранже?

— Вот в том-то и штука, что фамилия автора мне лично ничего не говорит. Какой-то Вальдек де Воклер. Такого поэта я не знаю.

— Постой, да не наш ли это Вальдек?

— Ну что ты! Мне даже и в голову не пришло! Непохоже! Вальдек человек нашего круга, человек из общества, и вдруг такие вольнодумные песни! Нет, это, должно быть, его однофамилец или кто-то присвоивший в виде псевдонима его аристократическую фамилию. Дай взглянуть на текст!

— А что, если вместо этого мы попросим музыкантов сыграть эту песню?

— Какую? Тут две!

— Давай вот эту!

Недолго раздумывая Филипп подошёл к квартету музыкантов, игравших в кафе для развлечения публики, и попросил:

— Не исполните ли вы эту песенку? — Произнося эти слова, он небрежно повертел в руках монетой в один франк, а другой рукой протянул скрипачу, исполнявшему роль дирижёра, ноты.

Музыканты не стали ждать дальнейших пояснений. Скрипач тотчас повернулся лицом к публике и предложил:

— Кто из почтенной публики хочет участвовать в исполнении новой песенки? По лицам угадываю: все! Держу пари, что, когда посетители кафе его покинут, она уже станет самой модной песенкой сезона.

Он взмахнул смычком и запел, а музыканты подхватили:

Над нами

Весело смеются

И издеваются

Над нами,

И не один,

И не одна,

А целая компания.

Кто разгадает,

Кто она,

Скажи тем:

«До свидания!»

Мелодия была простая, аккомпанемент и того проще; музыканты начали, а вскоре и всё кафе уже исполняло припев: «Скажи тем: “До свидания!”»

На чердаке у дядюшки Франсуа новые песни тоже получили одобрение.

Франсуа, который сиднем сидел дома, с интересом слушал, как, в разное время придя на чердак, Клеран, Ксавье и Жером рассказывали о них.

— Вот послушать бы! Но, видно, придётся нам ждать, пока не зайдёт Люсиль. Она у нас дока по части пения. Недаром берёт уроки у самого господина Пьера. А кто сочинитель этих песен?

— Какой-то Воклер!

У Ксавье сжалось сердце. «Воклер! Кажется, так Люсиль назвала того щёголя… Но не может быть, чтобы он писал такие песни… Это, наверное, однофамилец!» Но вслух Ксавье только сказал:

— Издателем песенок указан Горан. Уж не родственник ли это Барбары Менье? Её сестра была замужем за Гораном, и их сын нотариус от случая к случаю занимается разными изданиями. Но вряд ли это он.

— Если на издании стоит подпись Горана, это значит, он уверен: печатать можно и стоит, — отозвался Жером.

— Но всё-таки кто автор? Может быть, Беранже внял наконец мольбам своих друзей и скрылся за псевдонимом Воклер? — спросил Клеран.

— Такое разумное поведение не похоже на Беранже. К тому же хоть песни и хороши, но я чувствую, что это рука не Беранже! — Ответ Жерома звучал убедительно.

— Всё равно, автор — кто бы он ни был — молодец! Жаль, что нет Люсиль, хорошо бы их спеть…

— А я? Я разве не гожусь вам для этого? — подбоченившись, спросила Катрин.

— Вот тебе на! Да разве ты умеешь, Стрекоза? — с удивлением спросил Франсуа.

— Почему бы и нет?! Я уже слышала, как поют на улице, и знаю мотив и слова обеих песен.

В голосе Катрин звучала гордость.

— Так за чем же дело стало! Спой, коли ты так уверена!

Девочка не заставила себя просить дважды. Закинув голову назад, она запела звонким, почти ещё детским голосом:

Над нами

Весело смеются…

Лучшим поощрением для Катрин было то, что Франсуа, Ксавье и Жером единодушно подхватили припев, да вдобавок к их голосам неожиданно присоединилось сильное чистое сопрано:

Скажи тем:

«До свидания!»

— Люсиль! — воскликнули все хором.

— Подумать только, не успела песня появиться, а ты уже её распеваешь. Впрочем, я так и знал, кому-кому, а нашей Люсиль она понравится. Может быть, ты случайно знаешь, кто её автор? — спросил Клеран.

Люсиль не сразу справилась с охватившим её смущением.

— Знаю, — стараясь говорить спокойно, ответила она. — На нотах ведь написано: Вальдек де Воклер, значит, он и автор.

— Так-то оно так! Но что это за человек, интересно узнать.

— Он племянник моего учителя пения, — повторила Люсиль то, что уже раньше говорила Ксавье.

Эти слова стоили ей больших усилий, и Ксавье вновь болезненно пережил свою обиду и ревность.

«Так вот оно что! Люсиль, наверное, встречается с этим повесой у г-на Пьера. И, может быть, она увлеклась им, потому что он поэт, да вдобавок ещё и сочиняет музыку. Одно это может вызвать восхищение Люсиль!»

А Люсиль думала со страхом:

«Сейчас Ксавье по моему лицу обо всём догадается!» Чтобы отвести разговор о Воклере, она начала расхваливать Катрин за свежесть голоса и верный слух.

— Я как раз купила для тебя ноты и думала научить тебя петь. Но вижу, что я опоздала. Ты сама превосходно во всём разобралась.

Люсиль заглянула в свой ридикюль и аккуратно вынула один листочек нот: четыре остальных экземпляра остались на дне ридикюля. Наскоро попрощавшись со всеми, Люсиль поспешила домой.

По дороге она мысленно вспоминала всё пережитое за день. Сегодня г-жа де Мурье отпустила её раньше обычного, и, возвращаясь домой, Люсиль предвкушала, что ей предстоит тихий вечер, проведённый в кругу семьи.

Как всегда, на площади Пале-Рояль толпились газетчики.

«Насиональ»! «Газета “Насиональ”!» — выкрикивали они на все голоса.

Люсиль не обращала на них внимания: и дома, и в кабинете у отца было достаточно газет, и Люсиль их не покупала.

И вдруг до неё донеслись слова: «Новые песни! Покупайте новые песни: “До свидания” и “Приветствуем тебя, жирафа, гостья дальних стран!” Слова и музыка Вальдека де Воклер».

Вальдек не предупредил её, что песни уже печатаются. Почему он отобрал именно эти, а не другие? Какова судьба остальных?

На мгновение Люсиль замерла, затем порывисто бросилась к продавцу нот и, не отдавая себе отчёта, крикнула:

— Мне пять экземпляров песен!

Только отсчитав деньги дрожащими пальцами, Люсиль сообразила: ведь дома удивятся, зачем ей понадобилось столько экземпляров! Ах, если бы она могла поделиться с кем-нибудь из близких своей радостью. Не только радостью, но и гордостью от того, что её песни принял Париж!

Она забежала на чердак, надеясь обрадовать Катрин новой песней. Но на чердаке уже её распевали, и это ещё больше взволновало Люсиль. Вот почему теперь, покидая дядюшку Франсуа, она отправилась домой самой длинной дорогой. Ей удалось справиться с собой, и Бабетта не заметила в дочери ничего необычного, только, пожалуй, глаза её сияли больше, чем всегда.

Люсиль захотелось поговорить с Мишелем, который действовал на неё успокаивающе. Она приоткрыла дверь к нему в комнату и замерла. Навстречу ей неслись слова:

Скажи тем:

«До свидания!»

— Что ты поёшь? — сдерживая дыхание, спросила Люсиль.

— Да какую-то песенку, я слышал её на улице. А мотив такой прилипчивый, запоминающийся. Ты как будто тоже пела что-то похожее.

— Я?.. Нет! — растерянно ответила Люсиль.

— А ты знаешь, мой лазарет увеличился. Негодная кошка схватила воробышка и чуть не задушила его. Да я вовремя отнял и привёл его в чувство. И бедняге стало как будто легче. Как ты думаешь, это поправимо?

— Всё поправимо! — радостно отозвалась Люсиль и, обняв брата за плечи, пошла с ним смотреть пострадавшего от кошки воробья.

Однако лучезарное настроение Люсиль длилось недолго. Невесёлые мысли обступили её, когда она осталась одна у себя в комнате. Шаг за шагом она стала вспоминать историю своего содружества с Воклером. За темами теперь у Люсиль остановки не было: они приходили сами собой. Их рождала любая услышанная новость. И если что-нибудь из услышанного производило на неё впечатление, она тут же садилась за рояль и начинала придумывать слова, напев, аккомпанемент… Случалось, что она импровизировала так и у г-жи де Мурье, когда та бывала чем-нибудь занята сама и не требовала услуг компаньонки. Никому и в голову не приходило, что Люсиль занята сочинением песен. А как хотелось ей, при встречах с Ксавье, поведать ему об увлёкших её темах, прочитать строки, которые, казалось ей, особенно удались. Но её пугала мысль, а вдруг Ксавье скажет, как тогда говорил о театре: «Песенки хороши, но ты не должна их писать. Это не женское дело!»

Совсем недавно Люсиль предложила Воклеру:

— А почему бы нам не написать песенки о лесных пожарах?

— О лесных пожарах? Каких?

— Да разве вы не знаете, что ещё зимой в Нормандии начались лесные пожары. Только потушат один, тотчас возникает другой, ещё более сильный… Ну конечно, заподозрили, что крестьяне недовольны, что это заговор… Но местные власти, а затем и парижские, выехавшие в Нормандию, не нашли никаких нитей… Разве что только обнаружили в одном поместье, окружённом густым лесом, насмешливую записку: «Берегитесь! В среду на той неделе подожгут вашу ферму!» и подпись: «Князь Полиньяк!» Вам нравится такая тема?

— Отнюдь нет! Я категорически возражаю! Разве вы сами не понимаете? Простите мне мой каламбур, но с огнём шутки плохи! Я имею в виду, что с князем Полиньяком опасно иметь дело!

Люсиль не послушалась и всё-таки написала. Песню Вальдек ей не вернул, но не объяснил почему. Он вообще не считал нужным объяснять, почему та или иная песня печатается или отклоняется.

После этого разговора она не могла заснуть всю ночь. Её одолевали беспокойные мысли. Связав себя с Воклером обещанием не выдавать их «тайны», она потеряла доверие Ксавье. А тут ещё высокомерное отношение этого аристократа. «Хочу — одобряю песню, хочу — бракую её!» Нет, нет, надо отказаться от работы с Воклером!

Глава шестнадцатая

Мадригалы, куплеты, акростихи, сонеты…

Кто из светских молодых повес не знал лавки г-на Мильсана в Галерее Фонтанов в Пале-Рояле. Каждому из них приходилось хоть однажды прибегать к его услугам.

Ваш приятель женится — подарком его не удивишь. Цветы невесте? Конечно! Но что стоит букет, если к нему не приложено поздравительное четверостишие? А кому хочется ломать голову над сочинением нужных строк? Не проще ли забежать к Мильсану в Пале-Рояль?

Старая тётушка празднует своё семидесятилетие. От тётушки можно ждать наследства. Её племянник разлетится к ней с раннего утра, чтобы всех опередить и первым её поздравить. Коробка самых дорогих конфет пралине — что может быть лучше? Но если к конфетам прибавить четверостишие, скромное, почти благоговейное, как тётушке не умилиться, может быть, даже прослезиться? А кто же напишет лучше, чем г-н Мильсан?

А мадригалы? А куплеты, воспевающие красоту и достоинства той, за которой вы ухаживаете? Нет, нет, только г-н Мильсан!

Не думайте, что он когда-нибудь повторяется и что вы рискуете увидеть те же куплеты, что вы подарили ей, у кого-либо другого. Нет, у г-на Мильсана работает целая армия молодых поэтов. У каждого из них своя специальность: один пишет надгробные эпитафии, другой — свадебные поздравления, третий — тоже поздравления, но с получением награды или повышением в чине. Один кропает стишки чувствительные, со слезой, второй — насмешливые и остроумные, третьи — просто лирические, в которых не забыты соловьи и луна.

Г-н Мильсан даёт своим поэтам точные, но лаконичные заказы: «восемь строк на смерть бабушки», «четыре строки к шестнадцатилетию девицы», «четверостишие — влюблённому». У клиентов, если это влюблённые молодые люди, он только спрашивает: «Блондинка? Шатенка»? И полученные сведения передаёт своим рифмоплётам.

Злые языки говорят, что г-н Мильсан создал репутацию многим молодым поэтам, которые приобрели, благодаря ему, известность, во всяком случае в Париже.

Двери магазина г-на Мильсана то и дело распахиваются, чтобы впустить посетителей. На стенах и в витрине образцы стихов всех видов, выписанные каллиграфическим почерком. В рамочке слова прославившей его рекламы:

«ВЫПОЛНЯЮ НА ЗАКАЗ: МАДРИГАЛЫ, КУПЛЕТЫ, АКРОСТИХИ, СОНЕТЫ»…

Г-н Мильсан нисколько не удивился, когда показались трое хорошо знакомых ему молодых людей: Грегуар Тари, Леон Виранду и Филипп Труа. «А, явились великосветские повесы», — подумал старый делец.

— Милости прошу, что вам угодно? Кстати, ещё не зная, за чем вы пришли, могу вас порадовать — у меня есть новинка, великолепный мадригал. У него то преимущество, что любое женское имя вставляется в него как в рамку, не нарушая общего стиля…

— У нас к вам совершенно секретный разговор, — перебил старика г-н Грегуар. — Не можем ли мы с вами уединиться?

— Почему же нет! Прошу! — И г-н Мильсан сделал широкий жест рукой, предлагая молодым людям войти в смежную с помещением магазина комнату — кабинет владельца.

Небрежно опустившись в мягкие кресла, молодые люди, несмотря на свою развязность, не спешили начать разговор. Это пробудило любопытство г-на Мильсана, давно потерявшего способность удивляться.

— Прошу вас, господа! Как бы ни был сложен ваш заказ, он будет выполнен, смею вас заверить.

— Нам нужна полная тайна, — начал Леон Виранду. Пытаясь побороть свой недостаток — заикание, он неумеренно растягивал слова. — Ни одна душа не должна знать о нашем посещении…

— Само собой, само собой, наша фирма всегда гарантирует полную тайну клиентам. Так каков же будет ваш заказ?..

— Мы хотим знать, — прервал его Грегуар, — господин Вальдек числится среди ваших заказчиков?

— О, мосье, я весь к вашим услугам, но честь и совесть прежде всего. Я не выдаю тайн своих клиентов…

— И этими словами сами выдаёте их! — рассмеялся молчавший до сих пор Труа. — Во всяком случае, нам ясно, что среди ваших клиентов значится и господин Вальдек.

— А если бы и так! — дипломатично подтвердил г-н Мильсан.

— Скажем вам напрямик, о чём идёт речь. Мы хотим вывести на чистую воду этого молодого человека. Вы разрешите быть с вами совершенно откровенным, господин Мильсан?

— Вот тут будет уместно сказать, господа, что я никому не расскажу, не намекну о нашем разговоре… Можете быть спокойны!

— Так вот, мы подозреваем, что господин Вальдек заказывает вам стихи, которые печатает и распространяет под своим именем. У нас возникло это подозрение, потому что до сих пор Вальдек никак не проявил себя как поэт, а если и рифмовал когда строки для забавы общества, они неизменно получались весьма плохо. А вам, должно быть, известно, что в последнее время песенки господина Вальдека на злобу дня пользуются большим успехом. Возьмите, например, ту, что обежала весь Париж, — о палате. Да разве мог её написать наш друг Вальдек? Я упоминаю о ней, потому что она мне запомнилась более других.

— Какая это песенка? — поинтересовался г-н Мильсан.

Филипп прочитал наизусть:

Не спешите

Вы

В палату,

Депутаты!

Может статься:

Не добраться

Вам туда!

Может статься,

Попрощаться

Вам придётся

С нею

Навсегда!

Г-н Мильсан только крякнул.

— М-да! Как бы это сказать, песенка весьма злободневна. Но…

— Никаких «но»! Господин Мильсан, скажем вам напрямик: назначьте какое угодно денежное вознаграждение за «раскрытие вашей тайны», а кстати уж и за то, чтобы тайна наших поисков была тоже соблюдена… Вы будете полностью удовлетворены.

Г-н Мильсан сдался.

— Я почти убеждён, что господин Вальдек не заказывал у меня ничего, кроме двух-трёх пустячных куплетов «на случай», как сейчас помню, один на день рождения г-жи Жанны д’Эрикур, другой — на появление наследника у барона Дофине. Но стихов на злобу дня, особенно песен, он не заказывал никогда. Я в этом уверен, но поручусь, лишь когда удостоверюсь в книге заказов.

— Прекрасно, — сказал Грегуар. — Ну, а не мог ли Вальдек столковаться, так сказать, за вашей спиной с кем-нибудь из ваших поэтов?

— Минуя меня?! — Г-н Мильсан покраснел, настолько оскорбительным показалось ему предположение, что кто-то вздумал его перехитрить. — Ну, это было бы слишком. Я тщательно слежу за тем, чтобы ни один заказ не обошёл меня. Я уверен в своих поэтах, они не обманут, не могут обмануть меня… Как же так! Ведь я им плачу, их содержу. Чем бы они были без меня? Кропателями стишков, которые перебиваются, ища случайного заказа. Не хочу называть имён, но многие так называемые «известные» поэты пользуются стихами моих служащих, да, уважаемые господа, служащих… А потом просто подмахивают под ними свою подпись. Соблюдение тайны — для меня прежде всего, но вы очень удивились бы, если бы я перечислил эти громкие фамилии… Однако, возвращаясь к нашей теме, господа, уверяю вас: господин Вальдек не состоит моим клиентом… Впрочем, точность прежде всего. Ответ дадут мои книги…

И г-н Мильсан взял с полки сначала одну, потом вторую толстую бухгалтерскую книгу.

Ему не понадобилось много времени, чтобы убедиться в своей правоте: имя Вальдека де Воклер, как он и предполагал, значилось только под двумя куплетами «на случай».

— Я же вам говорил, господа, память меня ещё пока ни разу не подвела. Тем более, что таких, извините меня, вольнодумных заказов у меня не могло бы и быть.

Нечего делать. Разочарованные молодые люди нехотя поднялись со своих мест. Только подходя к двери, Грегуар вспомнил:

— Простите, господин Мильсан, сколько мы вам должны?

— О, не беспокойтесь, господа, за справки такого рода я денег не беру. Рад был вам послужить и надеюсь, что вы не обойдёте меня заказом, когда встретится надобность, а она не может не встретиться.

Церемонно раскланявшись со стариком, поблагодарив его и заверив, что не преминут со своей стороны, при случае, дать ему заказ, молодые люди вышли из магазина.

Пале-Рояль был переполнен, как, всегда. Они остановились в раздумье у входа в лавку.

— Мы всё-таки должны вывести этого молодчика на чистую воду и посрамить его в глазах Жанны, — сказал Леон. — Подумать только, я дважды сватался к этой неприступной красавице и дважды потерпел неудачу. Да один ли я? А де Воклер… в обществе только и слышишь разговор, что о его притязаниях на неё и на её капиталы…

— Однако ведь сама Жанна нигде ни словом не обмолвилась, что приняла предложение Вальдека, — перебил его Грегуар.

— Но наш Вальдек тем не менее не унывает, и милые сердцу парижан песенки появляются одна за другой. И мы вынуждены верить, что их автор — именно он, наш очаровательный Вальдек, — преодолевая мучительное заикание, Леон почти без запинки произнёс эту длинную фразу.

— Но как мы можем проверить, что здесь правда! Вальдек как никто другой умеет тайно обделывать свои делишки, поэтому… — не докончив фразы, Грегуар снял свой цилиндр и учтиво поклонился проходившей мимо девушке. — Как она хороша! — не договорив фразы, воскликнул он с восхищением.

Это была Люсиль, которая направлялась в магазин отца, расположенный как раз напротив лавки г-на Мильсана.

— Да, она прехорошенькая, и, кажется, Вальдек, увиваясь за Жанной, не оставляет и её своим вниманием. Его видели вместе с мадемуазель Менье…

Молодые люди ещё позлословили, но как далеки были они все трое от мысли, что автор, которого они разыскивают, перед ними!

Глава семнадцатая

Бурбоны наступают

Апрель настойчиво просился в мансарду дядюшки Франсуа, и хотя отец жаловался на сквозняк, Катрин настояла на своём и решительно открыла настежь широкое окно мансарды.

— Ведь весна стучится к нам, отец. Надо её впустить!

— Ты не только Стрекоза, но ещё и упрямица! — ласково проворчал Франсуа. — А что скажет на твою весну мой ревматизм?

— То же, что и я: что солнышко приносит только пользу.

— Откуда ты такая учёная…

— А это Мишель говорит… Он всё знает о здоровье человека и зверей.

— Уж очень вы умны стали, хотите знать больше родителей…

Катрин только усмехнулась, она сразу поняла, что в голосе отца был не укор, а снисходительная ласка.

— А вот и Клеран поднимается к нам. Это, его шаги… Чего это он так рано?

И в самом деле на чердаке появился Клеран. Едва переступив порог, он заявил;

— Наш король верен себе. До чего же он любит все эти игрушки: парады, смотры, церемонии. Ты знаешь, какой вчера был день?

— Какой? Самый обыкновенный.

— Это тебе так кажется, что обыкновенный. А на самом деле день двенадцатого апреля славен тем, что ровно шестнадцать лет тому назад в это же самое время король Людовик XVIII вернулся из эмиграции в Париж. Чувствуешь, какое это событие!

— Ну и пусть его празднуют ультра! — воскликнул в сердцах Франсуа.

— Погоди, погоди! Я только на минутку вырвался из типографии. Хочу тебе кое-что рассказать, а потом и прочесть из того номера газеты, что выйдет сегодня… Я взял ещё непросохший, свеженький экземпляр в нашей типографии.

И Клеран рассказал.

Любитель парадов Карл распорядился устроить смотр войскам на Марсовом поле, желая этим отметить памятную ему годовщину. Тщетно придворные пытались отговорить его от этой затеи, предостерегая его, а то и просто намекая на то, что время не совсем для этого благоприятное.

Карл настоял на своём, и смотр состоялся.

На этот раз на церемонии Карл не услышал враждебных возгласов, как то было на параде в 1827 году.

— Так пишут газеты, — пояснил Клеран, — а вот что рассказывают очевидцы. Короля и в самом деле не встретили угрожающими выкриками. Но зато молчание, воцарившееся на Марсовом поле, было гораздо более грозным, чем любой враждебный возглас. Карл сделал вид, что ничего не замечает. Как ни в чём не бывало он приветствовал толпу штатских людей, окруживших поле, сняв свою шляпу с перьями и помахивая ею в знак привета. И что же ты думаешь, публика не только не ответила ему, но… никто не снял шляпы в ответ на приветствие короля.

— Что же теперь, по-твоему, будет? — спросил Франсуа, напряжённо всматриваясь в лицо друга, словно хотел на нём прочесть ответ на беспокоящие его мысли.

— Бланки считает, что Бурбоны решили действовать круто и что такая политика неминуемо приведёт к волнениям. Ведь недовольны все: и студенты, и рабочие, и ремесленники, и даже те, у кого собственные лавки и мастерские, — словом, весь народ…

— Народ! Как бы не так! Разве весь народ выражает недовольство?

— Конечно, весь. Я же не говорю об аристократах. Повторяю тебе, недовольны все. И потому надо ждать больших событий…

Франсуа поднял голову и, вдруг неожиданно озорно сверкнув глазами, спросил:

— А ну-ка, скажи: в случае, если что будет, сможем мы с тобой ещё пригодиться?

Инцидент на Марсовом поле был только одним из сигналов, к которым Карл, казалось, должен был прислушаться. Но время шло, а он и не собирался идти на уступки.

Между тем, как ни закрывал Карл глаза, не желая видеть неугодных ему фактов, напуганные придворные осторожно предупреждали его, что опасность грозит со всех сторон.

Пресса! Беранже! Песенники! Театры! — все они открыто выражали недовольство королём, и с ними просто не было слада. Но король продолжал не замечать, что возбуждение населения растёт. Оно проникает во все слои общества, за исключением верхушки аристократии.

Причин для всеобщего недовольства было много.

Законы в последнее время издавались исключительно в интересах дворянства и церкви. Это вызывало противодействие банкиров, коммерсантов, дельцов, которые становились всё более влиятельными и стремились во что бы то ни стало если не вытеснить аристократов с занимаемых ими мест, то, по крайней мере, быть с ними равноправными.

Цензура, официально отменённая Хартией в 1814 году, на деле понемногу восстанавливалась. За свободу печати особенно ратовали люди свободных профессий: журналисты, литераторы, художники, а также рабочие, ремесленники, мелкие лавочники.

В марте палата выразила недоверие кабинету Полиньяка и потребовала его отставки. В ответ на это король прервал заседание, а спустя полтора месяца объявил палату распущенной. Считая данный состав её слишком либеральным, Карл назначил на июнь новые выборы. Но он ошибся в своих расчётах. В результате голосования только 143 места досталось сторонникам правительства, а у оппозиции вместо 221 депутата оказалось уже 274. Однако и эта неудача не отрезвила короля и не заставила его быть более осмотрительным. Он задумал вновь распустить палату, чтобы добиться нужного ему состава её членов.

— С нашим войском можно решиться на любой шаг, — сказал он своему приближённому, герцогу де Мортемару. Карл исходил из того, что на смотре, который прошёл для него так плачевно, солдаты выглядели бравыми и вполне годными для выступления.

Но герцог только грустно покачал головой в ответ:

— Да, ваше величество, сегодня можно предпринять любой шаг. Ну, а что будет завтра?

— Всё предусмотреть невозможно. Я не желаю, чтобы меня, как моего брата Людовика, провезли по Парижу на тележке.[23] Я предпочитаю ездить по улицам в своём экипаже, — высокомерно ответил король.

— Увы, ваше величество, я опасаюсь, что недалёк день, когда вам не придётся выбирать способ передвижения по вашему желанию.

Но, не скрывая своего нетерпения, Карл сделал знак рукой, означавший, что Мортемару пора удалиться, и снисходительно произнёс:

— Ничего, ничего! Можете не тревожиться! Однако запомните, что я скорее соглашусь стать дровосеком, чем царствовать так, как царствуют английские короли. — Старый король имел в виду конституционную монархию, установленную в Англии и ограничивающую королевскую власть.

Король не сомневался, что знает, в чём спасение трона. Он велел министрам подготовить и дать ему на подпись приказ-ордонанс о роспуске палаты и о назначении новых выборов осенью 1830 года. Вместе с этим министры должны были составить ордонанс и о введении цензуры.

До сих пор формально Хартия ничем не нарушалась. Теперь король убедил себя, что Хартией дорожит только кучка адвокатов и журналистов. А с ними стоит ли считаться? Что касается народа, он имел не так-то много преимуществ от Хартии, и король не сомневался, что народ стерпит её нарушение.

Приближённые Карла — а его окружали преимущественно ультрароялисты — хотя и науськивали его на депутатов и палату, боялись в то же время крутых мер против них. Очередная сессия палаты должна была состояться через каких-нибудь десять дней. И придворные трепетали при мысли о том, что будет, когда, явившись на открытие сессии, депутаты узнают, что палата распущена.

Как всегда, Карла выручил Полиньяк. Особая близость к королю давала ему право входить к нему в любое время без доклада. Вот и сейчас, когда Карл гневно доказывал приближённым, что ордонансы должны быть подписаны и опубликованы, вошёл Полиньяк.

— Вы как раз мне нужны! — обрадованно приветствовал его Карл. — Скажите, в случае, если мы решимся и подпишем ордонансы, следует ли нам опасаться каких-либо волнений со стороны черни? — Карл сделал ударение на последнем слове.

— Я знаю только одно: находящихся в данное время в Париже войск вполне достаточно, чтобы обеспечить общественный порядок, кто бы его ни нарушил. То же думает и Манжен.

Манжен был префект полиции.

Карл торжествующе воскликнул:

— Вы слышите! — и грозно посмотрел на министров.

Несмотря на то что 25 июля был воскресный день, в королевском дворце в Сен-Клу было более чем оживлённо. После торжественной воскресной мессы, на которой обязательно присутствовал король и члены его семьи, было назначено заседание совета министров.

Привычный ход заседания ничем не нарушался. Ничто не предвещало, что оно положит начало событиям 1830 года.

Полиньяк огласил своё предложение о пяти новых ордонансах, которое было заранее согласовано с королём.

Первый ордонанс уничтожал свободу печати, второй — объявлял о роспуске палаты, третий — резко изменял избирательную систему. Новая система ограничивала круг выборщиков почти одними только крупными землевладельцами, то есть опять теми же аристократами. Четвёртый ордонанс назначал созыв новой палаты в сентябре, а в пятом — был список ультрароялистов, призванных на все высокие посты.

Карл с таким вниманием и интересом слушал чтение Полиньяка, будто текст был ему совершенно незнаком, а меж тем он сам был его вдохновителем. Когда же Полиньяк кончил читать, Карл глубокомысленно заявил:

— Чем больше я думаю об ордонансах, тем больше прихожу, к выводу, что иначе поступить нельзя!

Несмотря на эти слова, чувствовалось, что Карл не совсем спокоен. Лицо его налилось кровью, у него началась одышка. И всё же он взял перо и уверенной рукой подписал ордонансы. — За ним все министры поставили свои подписи. По окончании церемонии Карл обратился к царедворцам: — Господа, я рассчитываю на вас, но и вы можете рассчитывать на меня. У нас общие интересы.

На решение короля народ ответил без всякого промедления, вот этого Карл X никак не ожидал.

Глава восемнадцатая

Так всё началось…

Двадцать шестого июля ордонансы были опубликованы в официальной газете «Ле Монитер».

Уже к пяти часам утра префект полиции Манжен отправил в редакции газет приказ о том, что до поры до времени они объявляются закрытыми. Такой же приказ был направлен и во многие типографии. Об этом же расклеены объявления по городу и предместьям.

В кабинете для чтения Жака Менье, в Пале-Рояле, никогда не бывало столько народа, сколько в этот день.

На столиках, как всегда, лежали газеты: политические, биржевые, театральные. В то время их в Париже выходило немало. На полках были разложены в строгом порядке календари, справочники и альманахи.

Но не на них был сегодня спрос в читальном зале. Абоненты рвали друг у друга свежий номер газеты «Ле Монитер». Хотя это был сегодняшний утренний выпуск, он уже имел вид прошлогодней газеты, побывавшей в руках у сотен читателей. И неудивительно: ведь он открывал секрет сегодняшнего возбуждения на парижских улицах. В нём были напечатаны ордонансы. Не меньшим спросом пользовался и номер газеты «Ле Насиональ», вышедший хоть и с опозданием, но без разрешения цензуры и протестовавший против ордонансов.

Клеран вбежал растерянный, взволнованный, бледный.

— Началось! — только и мог он произнести и опустился в кресло, позабыв снять шляпу.

Сидевшие за столиками абоненты кабинета вскочили со своих мест и бросились к Клерану.

— Рассказывай толком, что случилось? — сказал Жак и сел рядом со своим другом.

Клеран, немного успокоившись, начал:

— Прихожу я, как всегда, утром в типографию, а работаю я в типографии газеты «Ле Тан», — пояснил он посетителям кабинета, — вижу, все мои товарищи толпятся во дворе, перед закрытыми дверями. «Что такое?» — спрашиваю и слышу в ответ, что типография закрыта. И не одна только наша, прихлопнули и другие тоже. А газеты запрещены, понимаете, запрещены!..

— Мы только что прочли об этом в «Ле Монитере», — перебил один из читателей кабинета.

— Дайте мне, старому наборщику, рассказать, как всё было. Слишком это важно…

— Слушаем! Слушаем! — воскликнули посетители кабинета и окружили Клерана кольцом.

— Все наши рабочие были во дворе, — продолжал свой рассказ Клеран, — словно караулили типографию. И с ними наш управляющий, господин Бод. Видим, к закрытым дверям подходит комиссар полиции с несколькими агентами. Он требует, чтобы ему открыли двери, он пришёл, чтобы опечатать типографские станки. Господин Бод, не двигаясь с места, заявляет, что не откроет. Тогда комиссар опоясывает себя шарфом, чтобы подчеркнуть, что он лицо должностное, и начинает читать вслух ордонанс о цензуре. Наш управляющий отвечает так же громко: «По вашему шарфу я было принял вас за комиссара полиции, но, коль скоро мне стали ясны ваши намерения, я вижу в вас не комиссара полиции, а взломщика. Предупреждаю, что, если вы не удалитесь, я обращусь в суд. Наши станки находятся под защитой закона, и во имя этого закона я запрещаю вам их касаться». — «Берегитесь! — ответил комиссар. — Ваши поступки означают мятеж против властей». — «Закон выше властей, — ответил невозмутимо Бод, — и не я, а вы ему противостоите. Разве вам не известно, что влечёт за собой взлом помещения — он карается каторжными работами!» — «Хватит разговоров! Допустите меня к станкам!» — рявкнул комиссар.

Пока господин Бод и комиссар препирались, двор наполнился прохожими. Они стали поневоле свидетелями их перепалки. «А знаете ли вы, что я могу приказать вас арестовать?» — пригрозил комиссар господину Боду. «Этого только недоставало! — ответил Бод. — Как вам должно быть известно, Уголовный кодекс предусматривает наказание каторжными работами, но именно для тех, кто допускает произвол в отношении свободных граждан». — «Соблюдайте закон! Соблюдайте закон! Закон превыше всего!» — закричали рабочие, и их слова подхватила собравшаяся во дворе публика. Не встречая ни в ком сочувствия, комиссар послал за слесарем. Когда тот явился, Бод сказал ему, ткнув пальцем в комиссара: «Этот человек — самозванец! Какой он комиссар, он — взломщик, и, выполнив его просьбу, вы, как и он, заслужите каторжные работы!»

«Вон! Вон отсюда!» — закричали присутствующие, и слесарь волей-неволей убрался восвояси.

Но комиссар не сдался. Он послал за кузнецом, которому поручали надевать кандалы на каторжников. Этот не оробел, взломал двери, вошёл в типографию и привёл в негодность наши станки, да так, что на них долгое время нельзя будет печатать, и прости-прощай наша работа! Рабочие из типографии ушли, но никому и в голову не пришло отправиться домой. Все, как один, остались на улице. К ним присоединились рабочие из других опечатанных типографий. Со страха многие хозяева закрыли магазины, и их приказчики толпятся на мостовых. На улицах сразу стало шумно, как в праздничный день. Я прибежал сюда, только чтобы всё тебе рассказать, и мигом бегу обратно… — закончил свой рассказ Клеран.

Но уйти он не успел.

— Но городу расклеен приказ о запрещении газет. Типография «Насиональ» опечатана! — с этим известием в кабинет вбежал друг Ксавье — Жером. Он был без шляпы, возбуждённый, раскрасневшийся от быстрой ходьбы и едва переводил дыхание.

— Знаем! Уже знаем! — ответили хором многочисленные абоненты кабинета, но обсудить сообщение Жерома им не удалось.

В дверях кабинета появился агент полиции Кассиду, хорошо известный Жаку, так как деятельность агента протекала в районе Пале-Рояля.

— Господин Менье, я пришёл вас предупредить, что газеты… запрещены.

— Принимаю к сведению, господин Кассиду. Но неужто, распоряжение касается всех газет? И бедным парижанам даже неоткуда будет узнать, какая предстоит погода, какие увеселения их ждут… — Несмотря на волнение, Жак говорил с плохо скрытой насмешкой. — Кстати, господин Кассиду, я ведь не газетчик и не типограф.

— Да, но предупреждаю вас, что если, против ожидания и вопреки приказу, газеты эти всё-таки появятся, вы не имеете права их покупать, ни тем более давать их читать своим абонентам.

— Принимаю к сведению, — коротко повторил Жак.

— Какие газеты вы получали до сих пор?

— «Ле Насиональ», «Ле Конститюсионель», «Ле петит зафиш», «Ля газет де трибюно»… «Ле Глоб»…

— Не затрудняйте себя перечнем того, что было возможно до сегодняшнего дня. Вот список газет, которые одни только будут впредь разрешены: «Ля Котидьен», «Ле Монитер», «Ля газет де ля Франс», «Ле Драпо Блан». Если в вашем кабинете окажется какая-либо газета, не упомянутая в этом списке, кабинет будет закрыт.

— Принимаю к сведению, — всё тем же бесстрастным тоном повторил Жак.

Едва успела захлопнуться дверь за Кассиду, как Клеран, не решавшийся ни уйти, ни остаться, обратился к Жаку:

— Что надо предпринять?

— Сейчас решим, — сказал Жак, быстро встал со стула и обратился к посетителям: — Надеюсь, вы на меня не посетуете, если мне придётся закрыть кабинет… впредь до выяснения некоторых обстоятельств.

Абоненты кабинета не возражали, понимая всю важность происходящего, и тотчас покинули зал.

— Что мы предпримем? — снова спросил Клеран.

— Пойдём в Латинский квартал, — сказал Жером с такой убеждённостью, будто иного решения вопроса и быть не могло.

Латинский квартал — район Парижа, где издавна сосредоточились высшие учебные заведения, библиотеки, музеи, и для студента Жерома было ясно, что там соберутся все его товарищи из разных институтов и школ.

— Что ж, это дело! Ты студент, тебе надо туда, где твои товарищи. А ты, — Жак посмотрел на Клерана, — со мной, в Сент-Антуанское предместье. Не возражаешь?

Сент-Антуанское предместье — центр рабочего населения Парижа — первое подняло знамя революции в 1789 году и двинулось в бой, чтобы взять Бастилию. Не мудрено, что Жак, участник боёв 1789 года, прежде всего подумал об этом районе. И Клеран немедленно с ним согласился.

— Меня, правда, ждут наши наборщики… Но я пойду с тобой, чтобы выяснить обстановку.

Жак открыл ящик, чтобы достать ключи, а Жером в это время забормотал что-то себе под нос.

— Что ты говоришь, я не слышу, — с нетерпением спросил Жак.

— Я могу и погромче. Но слова, что я скажу, не мои, их придумал Беранже.

В карман, под грохот барабана,

Всё королевство спрятал он.

И ничего! Хоть из кармана, —

А всё командует Бурбон.[24]

— Метко сказано! Но теперь, пожалуй, не долго ему командовать!..

— До свидания, друзья! — бросил на лету Жером, покидая кабинет.

— За дело!

Жак вытащил из ящика два листа плотной бумаги, протянул один лист Клерану, другой пододвинул к себе.

— Пиши то, что я буду диктовать, и сам я буду записывать тот же текст на втором листе.

Клеран послушно взял перо.

Не прошло и нескольких минут, как на двух окнах кабинета, выходивших на разные стороны галереи, появилось объявление:

Дорогие читатели!

Кабинет для чтения закрыт, потому что закрыты типографии. А если нет типографий, то нет и газет. Воля господина Манжена такова, чтобы парижане не знали, что происходит. А происходит то, что типографские машины закованы в кандалы…

Парижане! Если прессы больше не существует, откуда же мы узнаем, что происходит во Франции… Все на улицы! Иного способа нет! Если не там, где же ещё мы узнаем правду?

Под объявлением красовалась крупная размашистая подпись:

Владелец кабинета для чтения

Жак Менье

Положив ключи в карман, Жак довольно оглядел окна кабинета и вместе с Клераном покинул Пале-Рояль.

По дороге они узнали, что весь Париж взбудоражен ордонансами.

Клеран взглянул на товарища и не узнал его. Жак как будто помолодел на двадцать лет: воспоминание о годах борьбы, мысль о том, что вот сейчас он сможет опять принять участие в событиях, которые непременно должны произойти, придали ему энергию, влили в него поток новых сил.

— А всё-таки когда-нибудь ещё вспомнят, что первыми начали мы, типографские рабочие, — отвечая на свои мысли, сказал вслух Клеран.

Жак только кивнул ему в ответ. Положив ключи в карман, он окинул взглядом кабинет и вместе с Клераном покинул Пале-Рояль.

Глава девятнадцатая

Слава пришла не вовремя

«Вальдек де Воклер!.. Вальдек де Воклер!» Это имя в последние три месяца не сходило с уст парижан, заполнявших великосветские салоны.

Наконец-то Вальдек мог насладиться плодами своего изобретательного плана.

Успех песен превзошёл все его самые смелые ожидания. И странное дело, они теперь не только нравились ему самому, но он чувствовал, что, как это ни странно, подпадает под влияние вольнолюбивых чувств, которыми они наполнены. Похвалы светских знакомых льстили ему, и очень скоро он стал принимать их как должное. И настолько осмелел, что совершенно позабыл о роли, которую играла Люсиль в его успехе. Привыкнув к мысли, что именно он автор песен, он стал пренебрегать всякой осторожностью и разговаривал с Люсиль, как будто она выполняет его заказ. Осмелев, он даже несколько раз просил её побывать вместо него в типографии. Когда же владелец типографии Делорм заинтересовался, что за красивая девушка приходит как уполномоченная Вальдека, он не на шутку струсил: а вдруг обнаружится, кто настоящий автор песен? Пришлось Вальдеку преодолеть свою лень, и он вновь начал ездить сам в типографию.

Однако недаром Вальдек любил говорить, что самые красивые розы не растут без шипов. Теперь он мог убедиться, что и на его осыпанном розами пути шипы кололи, и кололи очень больно. На фоне всеобщего успеха, признания, славы его особенно донимало недоверие приятелей: Грегуара, Филиппа и Леона. Он понимал, что им никогда не догадаться об истине: слишком хорошо он всё продумал и предусмотрел, чтобы кто-нибудь мог заподозрить участие Люсиль в создании принёсших ему славу песен. Но изобретать хитроумные ответы, изворачиваться и не попадать впросак, когда друзья задают ему нескромные вопросы, становилось всё труднее. Вдобавок в лице Леона Виранду он имел ещё и соперника. Правда, по слухам, Жанна дважды отказала и этому претенденту. Но, может, и от него она ждала громкой известности?

А сама Жанна, ради которой он всё это затеял, вела себя странно. Она открыто хвалила песни Вальдека, но ему чудилось за её похвалами полное отсутствие интереса к нему. Уж она-то ничего не могла угадать, и всё же… Кто знает? Не проговорилась ли кому-нибудь Люсиль? Нет, это невозможно. Почему-то Вальдек был совершенно уверен, что «простушка», как он про себя называл Люсиль, не откроет никому их общей тайны. В то же время Жанна ничем не показывала ему, что он вправе добиваться законной награды, поскольку выполнил своё обещание — стал известным лицом в Париже.

Прочитав двадцать шестого июля в «Ле Монитер» ордонансы, Вальдек струхнул: уже давно в воздухе носилась тревога, казалось, вот-вот грянет гроза, но с какой стороны её ждать? У Вальдека как раз дело с песнями шло как нельзя лучше. Не только с Гораном, а ещё и с другим издателем, который взял у него даже больше песен, чем Вальдек мог рассчитывать. В Париже, во всяком случае, он стал известен. Все удивлялись неистощимости его фантазии: политические злободневные песни перемежались с лирическими. Они подкупающе просто рассказывали о буднях и радостях простых людей, об их насущных тревогах и заботах, и это нравилось не только тем, кто узнавал себя в этих песнях, но и пресыщенным светским людям.

Увлечённый новым занятием, Воклер совсем забросил свою журналистскую деятельность, преуспеть в которой ему так и не удалось.

Но что будет теперь, если восстановят цензуру? Страшно подумать…

Получив двадцать шестого июля две очередные песни от Люсиль, Вальдек вышел на улицу, ведущую к бирже, и только тут обратил внимание на какую-то необычайную уличную суету. Наверное, карета знатной дамы, мчавшаяся во весь опор по узким парижским улицам, задавила какого-нибудь простолюдина, что было не редкостью в то время. Но теперь такого рода событие, решил про себя Вальдек, вполне может вызвать беспокойство и смуту.

— Что произошло? — С этим вопросом Вальдек обратился к модистке, перебегавшей дорогу с огромной картонкой в руках.

— Как, мосье, вы ничего не знаете! Ведь закрыты типографии, запрещены газеты… Говорят, будто распущена палата.

— Вот оно что! — протянул Вальдек.

Девушка между тем всматривалась в его лицо, приглядываясь к нему, будто что-то вспоминала. И вспомнила: ведь на этого господина в изысканном синем сюртуке ей указали в кафе дю Руа, как на автора песенки «Вся компания», «Жирафа» и других.

Голосом, который перехватывало от волнения, она добавила:

— Извините меня, мосье де Воклер. Я болтаю без умолку, а вам всё и без меня хорошо известно. Ведь для вас всё доступно!..

— Откуда вы меня знаете? — перебил её Воклер.

— О мосье, вас все знают в Париже, — и, смущённая, одарив Вальдека сияющей улыбкой, девушка упорхнула.

«Вот когда ко мне наконец пришла слава! Но как не вовремя! — подумал с горечью Вальдек. — Столько трудов я потратил, чтобы найти нужный путь, приноровиться ко вкусам публики. И вот теперь, когда я взобрался на вершину, подо мной открылась пропасть. Ведь ещё немного, и моя слава станет для меня опасной!..»

Машинально Вальдек направил свои шаги к кафе дю Руа, и пока он шёл, мысль его непрерывно работала:

«Надо попридержать новые песни, пока не станет ясным, Что можно печатать, а что нельзя. Люсиль торопить не будет. Но, пожалуй, первым делом следует пойти к Горану и выведать у него, каково положение. Такие дельцы, как он, всё знают… Нет, сперва повидаться с Люсиль… Это важнее. Как честный человек, я должен предупредить её, чтобы она пока больше ничего не писала и не рассчитывала на деньги. Хотя бедняжка так скромна… Но надо кончить эту дурацкую затею: раз закрываются типографии и газеты — отсюда один шаг до того, чтобы полиция заинтересовалась автором песен. Да нет, прежде всего надо повидаться с Жанной и поставить вопрос ребром: сейчас или никогда!»

Вальдек круто остановился. Погружённый в свои мысли, он и не заметил, как очутился на улице Риволи. Здесь он попал в водоворот людей, куда-то спешивших, возбуждённых, что-то кричавших.

Он не сразу сообразил, что идёт по направлению к бирже, куда и устремляется вся эта толпа. По мере приближения к бирже она становилась всё гуще, а возгласы всё возбуждённее.

Вальдек хотел повернуть назад, но не смог, — слишком напирали люди, шедшие позади сплошной стеной.

— Что за чёрт! — выругался Вальдек. — Пропустите! Дайте мне пройти! — Но на его слова никто не обратил внимания.

Вдруг кто-то слегка тронул его за локоть. Вальдек, обернувшись, увидел Горана. Как всегда безукоризненно одетый, с непроницаемо спокойным выражением лица, Горан, видимо, чувствовал себя в этой толпе как рыба в воде.

— Господин де Воклер, вы, наверное, оказались здесь случайно и дорого бы дали, чтобы отсюда выбраться. Какими судьбами вас занесло сюда?

— Что здесь происходит? — с ужасом спросил Вальдек, напирая на слово «здесь». Но само присутствие знакомого человека, Горана, в этой толпе несказанно обрадовало и ободрило его.

— Волнуются те, кто связан с биржей, — невозмутимо ответил Горан. — Ведь первым следствием ордонансов было то, что акции упали на пять процентов.

Горан, конечно, не счёл нужным сообщить Воклеру, что третий ордонанс ударял непосредственно и по нему. Он закрывал для него возможность если и не быть избранным самому в палату, то хотя бы иметь право выбирать депутатов, которые наиболее полно представляли бы его интересы. Горан был человеком действия и отлично понимал, что Воклер ничем не может быть ему полезен. А раз так, к чему вступать с ним в лишние разговоры?

— Ну, что теперь можно сделать? Ведь всё кончено! — безнадёжно унылым голосом не то спросил, не то подтвердил Вальдек.

— Люди рассудительные находят выход из любого положения, — улыбнувшись краешком губ, ответил Горан. — Вот я и спешу, чтобы точно узнать, что происходит… Но вам не стоит оставаться здесь, вас могут и задавить. Пройдите вот сюда… — Уверенным жестом Горан раздвинул толпящихся людей, открыл дверь ближайшего подъезда. — Эта дверь выходит в проходной двор, через него вы попадёте прямо на улицу Реомюр… Желаю удачи…

Слегка прикоснувшись к шляпе, Горан скрылся в толпе, или, вернее, она его поглотила. А Воклер с удовольствием воспользовался практическим советом Горана и через несколько минут оказался, как тот и говорил, на улице Реомюр. Здесь было относительно тихо, и Вальдек облегчённо вздохнул. «Скорей, скорей к Жанне! А потом отсидеться в тишине, пока не успокоится “улица”!»

Глава двадцатая

Прощай, песня!

Люсиль сидела в гостиной г-жи де Мурье и терпеливо показывала ей сложный узор модного в то время вышивания бисером. Конечно, г-жа де Мурье не затрудняла свои глаза и руки какой-либо работой. Как все светские дамы, она предпочитала иметь целый штат вязальщиц, белошвеек, модисток, домашних портних. Но иногда она не знала, куда себя девать — так докучало ей безделье. И в выдумках, умении её занять не было равной Люсиль. Много раз, с тех пор как Люсиль стала получать «тайные» конверты со своей долей гонорара от Вальдека, она предупреждала г-жу де Мурье, что собирается её покинуть. Но г-жа де Мурье ни за что не хотела расстаться со столь изобретательной компаньонкой. Она каждый раз щедро увеличивала ей жалованье, забрасывала дорогими подарками, пускала в ход всё, чтобы только сохранить Люсиль, которая становилась ей всё необходимее с каждым днём.

Люсиль согласилась остаться, потому что служба у г-жи де Мурье давала ей относительную свободу распоряжаться своим временем. К тому же её удерживала возможность посещать театры, быть всегда в курсе театральных новостей… От работы с Воклером у неё тоже не хватило решимости отказаться, Слишком уж привлекательно было писать песни, хотя и приходилось выслушивать его глупые замечания. Радость творческого успеха была, правда, омрачена той тайной, которая его сопровождала, и зависимостью от Воклера. Заработанные песнями деньги она откладывала, не позволяя себе тратить из них ни на свои мелкие прихоти, ни на подарки родным. Только для г-на Пьера она делала исключение.

Г-жа де Мурье охотно согласилась на новые условия, поставленные Люсиль: девушке было разрешено располагать двумя свободными днями в неделю. При этом, когда Люсиль было нужно, она оставалась дома ещё и в другие дни.

— Какая вы искусница! — сказала со вздохом г-жа де Мурье. — Вот уже третий раз бисеринка у меня ложится набок и путает весь узор. А вы едва коснётесь пальцем иголки, и всё само собой укладывается как задумано. Счастливица!.

Люсиль поняла намёк хозяйки и, взяв из её рук иглу, начала распутывать нитку, образовавшую на узоре цветной комочек.

— Мадам, — доложил, входя, лакей, — к вам пожаловал маркиз Обри де Бюссон и просит вас его принять…

— Маркиз? Проси, конечно. Люсиль, взгляните, могу ли я в таком виде принять маркиза?

— Вы можете принять даже короля, если он изъявит желание вас посетить, — улыбнулась Люсиль, оглядев свою хозяйку с головы до ног.

Когда вошёл маркиз, обе женщины сидели в самых, непринуждённых позах, а г-жа де Мурье оставила как бы невзначай неубранным на кресле своё вышивание. Это тонкое изделие могло несомненно послужить ей только украшением.

— Простите, мадам де Мурье, что я предстаю перед вами незваным гостем. Только особенные причины побудили меня к этому. Но мне необходимо посоветоваться с вашим мужем. — Тут маркиз склонился в почтительном поклоне и приложился к руке г-жи де Мурье. — Мадемуазель! — И он официально поклонился Люсиль. — Каково же было моё огорчение, когда мне сказали, что господина Октава нет дома. Тогда я решился обеспокоить вас. Извините меня, повторяю, я страшно взволнован. В Париже происходят какие-то события, я не могу понять — какие, а управляющий моими домами, как на грех, отсутствует. Я даже готов заподозрить, что он отсутствует намеренно. Что-то готовится. На бирже паника, процентные бумаги упали в цене. Я понимаю, мадам, что вам всё это не интересно… Но я не знаю решительно, с кем посоветоваться. Я растерян. Как быть?! Если бы вы могли мне сказать, где я могу найти сейчас вашего мужа или хотя бы, когда вы его ждёте?

— Мой друг, я в отчаянии, но не могу вам ничем помочь… Мой муж уезжает и не сообщает мне ни куда он едет, ни когда вернётся… Может быть, к обеду. Но и этого я не знаю.

— Я ехал в карете, — продолжал взволнованный маркиз. — Должен тут же сказать, что меня никто не остановил, я не слышал никаких угроз. Но собственными ушами слышал крики в толпе, которая собирается сейчас на каждом углу: «Да здравствует Хартия!», «Долой министров!» И всё будто бы из-за того, что закрыты типографии и газеты.

— Закрыты типографии и газеты?! — вырвалось у Люсиль.

— Да, мадемуазель! Но я не обратил бы на это большого внимания, если бы не слова пожилого человека, судя по одежде, рабочего, — быть может, он даже наборщик из той типографии, которую закрыли. Знаете ли вы, что он прокричал? «Началось!» Верите ли, так и крикнул: «Началось!» И в его голосе послышались такие зловещие ноты, что мне стало страшно.

— Началось! — машинально повторила Люсиль.

— Самое ужасное, — продолжал маркиз, — что мы не знаем ни как это началось, ни когда кончится. Вы, мадемуазель, ещё так юны, вам, должно быть, непонятен мой страх… А мы?.. О, я хорошо помню, как в тысяча семьсот девяносто первом году наш король Людовик Шестнадцатый[25] вернулся в Париж. Не добровольно, о нет, мадемуазель, он бежал, и в Варенне его узнал сын содержателя почтовой станции… Он поднял тревогу, и короля задержали и доставили в Париж. Здесь он мог собственными глазами увидеть, как на стенах Парижа были намалёваны, простите, мадам, за выражение, — обратился он к г-же де Мурье, — были начертаны надписи: «Кто посмеет приветствовать короля, будет побит. Кто попытается его оскорбить, будет повешен». Так вот я спрашиваю: к чему ведут сегодняшние беспорядки? Как будет сейчас себя вести народ? Неужели опять появятся такие надписи? Неужели возможно, что король станет пленником?

Г-жа де Мурье была недовольна тем, что маркиз позволяет себе говорить так откровенно в присутствии её компаньонки. Люсиль, которой всегда был симпатичен маркиз, несмотря на его ретроградные взгляды, поняла смятение старика. Она слушала его, не перебивая, только время от времени кивала головой. Что могла она ему сказать? А г-жа де Мурье разволновалась, и Люсиль пришлось бежать за целительными нюхательными солями.

Но так как это был день, когда её отпускали на урок к г-ну Пьеру, она еле дождалась часа, когда ей можно было уйти. Не застав дома никого, кроме Мишеля, она направилась прямо на урок.

Вальдек с трудом пробивался по улицам, так как толпа, взявшаяся неизвестно откуда, становилась всё плотнее. «Они пока ещё не опасны», — подумал он, оглядывая напиравших на него людей. Но всё же счёл за благо свернуть с больших улиц, с тем чтобы переулками добраться до дома Жанны. Но по дороге передумал.

Сначала надо договориться с Люсиль. Она порядочная девушка и согласится расторгнуть их договор добровольно. Он, конечно, скупиться не будет и предложит ей приличную сумму, так что её денежные расчёты не пострадают. Можно быть уверенным, что ни к вымогательству, ни к угрозам она не прибегнет. И не станет похваляться своим «участием» в их песенках.

— Э-эй, берегись! — неожиданно закричал кучер фиакра, донельзя забрызганного грязью, и резко повернул лошадь.

Её голова оказалась почти на уровне плеча Вальдека. Он вовремя отскочил в сторону, успев громко выругаться. Но вслед за тем неожиданно рассмеялся, услышав, как, обращаясь к лошади, кучер её усовещивает:

— Ну что ж ты, Полиньяк, не видишь, куда прёшь! Ещё минута, и мы задавили бы человека! Да ещё какого, по всему видать — самого благородного! А ты, Полиньяк, знай своё бежишь, не разбирая дороги.

— Чего это ты, дружище, так разошёлся? Или в обиде на министра?

Недоверчиво оглядев Вальдека с головы до ног, кучер добродушно ответил:

— Да конь у меня, господин, больно норовистый. Не гляди, что такой ласковый! Как его ни обхаживай, как ни уговаривай, нипочём не угадаешь, чем ему угодить. Ни дать ни взять наш председатель совета, который никого слушать не хочет и знай своё дудит… Потому-то и прозван он Полиньяком, не прогневайтесь, ваша милость…

Вальдека позабавило и обрадовало это признание. Если простой кучер осмеливается звать свою лошадь Полиньяком и этим как бы выражает протест против ненавистного министра, значит, не боится кары. Чего же бояться ему, Вальдеку? Он так расхрабрился, что у него мелькнула, мысль: «А что, если предложить Люсиль такую тему: кучер и Полиньяк? Она способна написать злободневный стишок. И впрямь стоит пойти к Люсиль. Но всё же с песенкой о Полиньяке, пожалуй, надо подождать. Кстати, — вспомнил Вальдек, — Люсиль сегодня будет на уроке у дядюшки».

Люсиль не забыла, сколько добра сделал ей старый учитель. Теперь, когда у неё водились собственные деньги, она под тем или иным предлогом приносила ему то бутылку доброго старого вина, то воздушный пирог с яблоками из дорогой кондитерской, до которого г-н Пьер был очень охоч. И всякий раз она уверяла, что лишь выполняет поручение своей матери и что все эти дары исходят от неё.

Г-н Пьер мало выходил из дома, газет почти не читал, и поэтому воспринял без особого интереса волнующий рассказ Люсиль о том, что она с трудом добралась до своего учителя — так запружены улицы взбудораженным народом.

Как будто в Париже ничего и не происходило — он потребовал от Люсиль, чтобы она начала урок с исполнения какой-нибудь модной песенки. Ведь в салоне г-жи де Мурье, наверное, есть свой любимый репертуар, который ему, Пьеру, неизвестен.

Люсиль отнекивалась. Какой уж там репертуар! Меньше всего у мадам де Мурье занимаются пением: там любят зло: словить, обсуждать туалеты соперниц и пересказывать политические сплетни. Отказываясь исполнить просьбу старого учителя, Люсиль непрерывно краснела: ей не хотелось ему лгать. Но не петь же ему то, что она теперь сочиняла? А в салоне г-жи де Мурье после того памятного вечера, когда она спела «Лизетту» Беранже, по-прежнему пели сентиментальные романсы, и возвращаться к этому салонному репертуару Люсиль не хотела и не могла.

Упрямство Люсиль очень рассердило г-на Пьера, но она так хорошо спела заданные ей упражнения, что старик сменил гнев на милость.

— Вы заслужили награду за то, что доставили мне такое удовольствие. И я надеюсь, что вы не откажетесь выпить со мной чашечку кофе с вашим великолепным тортом… А кофе сервирую я сам…

Люсиль сидела как на иголках, так не терпелось ей скорей пойти к дядюшке Франсуа и узнать у него, что происходит в Париже. Но отказать учителю она не могла и, чтобы ускорить дело, предложила ему помочь. Г-н Пьер категорически отверг все её попытки вмешаться в священнодействие — варку кофе, который он приготовлял по рецепту, известному только ему одному.

Пока он возился в маленькой кухоньке, Люсиль, стоя у фортепьяно, рассеянно перебирала ноты. Она вспоминала, как пять месяцев назад она тщательно разучивала с учителем вот эти самые экзерсисы. Сколько изменилось за это время!

И невольно мыслями она вернулась к тому времени, когда дала согласие работать на Вальдека. Как-то получилось, что, незаметно для себя, она подчинилась ему больше, чем хотела. Сам безвольный, он то остерегал Люсиль, говоря, что предложенная ею тема не годится, что она вызовет нарекания властей, то чуть насмешливо пояснял ей, что она придаёт слишком большое значение событию, которое того не стоит. При этом она всё время ощущала его бездарность, творческое бессилие и дурной вкус, который он ей навязывал. Тем не менее он подчёркивал, что знает больше, чем она, обладает большим литературным, житейским и светским опытом. Иногда он бесцеремонно требовал замены одной строки другой, вмешивался в оттенок трактовки того или иного события. Но перед ней он никогда не раскрывал карты. «Требуют», «Не хотят», «Не принимают», «Предлагают». Какой издатель, цензор, редактор скрывался за этими безличными формулами, Люсиль было неизвестно. Вальдек часто прибегал и к таинственным словам: «От этого могут произойти большие неприятности и для вас, и для меня». А между тем она чувствовала себя бесправной. Вальдек никогда не согласится открыто признать, что она — автор песен, а сам он играет лишь невыгодную роль посредника. А если даже она решилась бы открыть правду, ей никто не поверит. Произойдёт скандал, от которого Вальдек легко оправится, а она останется с запятнанным именем. Подумать только: девушка из третьего сословия вздумала обманывать почтенную публику, выступая под чужим именем — именем аристократа! Пойдут скандальные сплетни, и дорога к песне всё равно будет для неё закрыта…

Вальдек пришёл, когда урок был окончен, и учитель с ученицей мирно беседовали, уютно устроившись за маленьким столиком и попивая сваренный стариком кофе.

Г-н Пьер не очень обрадовался племяннику, но, памятуя о долге гостеприимства, пригласил его к столу.

— А, пожаловал в гости к старику, очень мило! Ты ведь теперь знаменитый поэт и музыкант! А я-то совсем, должно быть, лишился ума и вкуса — не распознал в тебе поэта, не предугадал твоей славы. Садись, садись…

— Что вы, что вы, дядюшка! Я к вам нисколько не в претензии. Я прекрасно понимаю, что мои песенки не могут быть вам по душе.

Слово «мои» покоробило Люсиль. Ещё одно доказательство бестактности Вальдека! «Мои» песенки он произносит как ни в чём не бывало в её присутствии!

— Я остаюсь при своих вкусах, но не могу отказать тебе ни в умении, ни в мастерстве, ни, главное, в музыкальности. Ну, а что касается политики, тут я слаб, сам знаешь, слаб…

Когда Пьер отправился в кухню за третьей чашкой, Вальдек шепнул Люсиль:

— Я пришёл к дяде, чтобы повидать вас. Дело срочное. Нам придётся разорвать наш договор. Не протестуйте, когда я выражу желание вас проводить. Мне необходимо с вами объясниться.

Люсиль понимающе кивнула головой. «Судьба идёт мне навстречу. Расторгнуть договор, освободиться от слова, данного Воклеру! Не бояться больше, что узнают о нашем соглашении». Но тут же сердце Люсиль наполнилось тревогой. «Что ж! Опять петь для дядюшки Франсуа? И даже не для его посетителей! И всё?»

Когда г-н Пьер дрожащей рукой наливал Вальдеку кофе, молодой человек рассказал:

— Вот мы здесь сидим и мирно пьём кофе, а в Париже — смятенье. Вы не слышали, дядюшка, и вы, мадемуазель, что закрыты типографии, запрещены газеты…

Вальдек на минуту приостановился. Лицо г-на Пьера не отражало никаких чувств. Он продолжал смаковать свой кофе. Зато щёки Люсиль горели, когда она произнесла:

— Знаю, маркиз де Бюссон был крайне озабочен происходящим. А своих я ещё не видела. Вот отсюда я забегу к дядюшке Франсуа. Там-то уж, наверное, всё известно. Ведь Клеран наборщик и работает в типографии.

— Как странно, дядюшка, что вы так спокойны. Ведь неизвестно, чем всё это кончится! Иногда для того, чтобы возник пожар, достаточно одной искры. Но вы не слушаете меня… — оборвал он с досадой.

— Для меня теперь уже не может быть ни лучше, ни хуже, — с полным равнодушием ответил г-н Пьер.

Люсиль еле дождалась минуты, когда смогла наконец попрощаться и с достоинством, не выражая нетерпения, согласиться на предложение Вальдека её проводить.

— Мадемуазель, — сказал Вальдек, когда они вышли на лестницу, — катастрофа разразилась. Я уже сказал вам о газетах и типографиях. Но я не сообщил вам главного… — Вальдек незаметно для себя стал делиться с Люсиль не только тем, что было ему на самом деле известно, но и тем, что ему только мерещилось со страха. — Авторов несомненно начнут привлекать к суду, на них и владельцев типографий — налагать непомерные штрафы, сами песни конфисковать. Считайте, что с сегодняшнего дня песни Вальдека де Воклера кончили своё существование, вы свободны, мадемуазель. Я счастлив, что, быть может, указал вам правильную дорогу в жизни. Продолжайте подвизаться на поприще поэзии, у вас для этого имеются все данные. А имя ваше, благодаря моей предусмотрительности, осталось незапятнанным. Я рекомендовал бы вам избрать для сочинения модные романсы о любви и разлуке, о верности и измене. Поверьте мне, они сейчас пойдут в ход. А вы так одарены музыкально, что я не сомневаюсь в вашем успехе.

Советы Вальдека возмутили Люсиль. Вся затея с песнями была для этого повесы лишь коммерческим делом: нанять, уволить за ненадобностью, снова нанять! Впрочем, к чему эти упрёки? Разве она не рада своей свободе? К тому же глупо объясняться с Воклером и торчать здесь на лестнице, подвергая себя опасности второй раз быть настигнутой Катрин.

— Что же вы молчите, мадемуазель?

— А что я должна вам сказать?

— Что вы согласны… И ещё, не забудьте о главном условии. Сотрудничество Люсиль Менье и Вальдека де Воклер должно остаться тайной…

— Хорошо! — только и ответила Люсиль.

— Мадемуазель, вы так скромны, что и не напоминаете мне о деньгах, но я… я помню об этом. Ваша доля в последнем, я повторяю, в последнем издании — триста франков. Они в этом конверте. Пожалуйста, возьмите их.

В руках у Люсиль оказался запечатанный конверт.

— Спасибо!

Церемонно раскланявшись, Вальдек спустился по лестнице вниз… В воздухе после него ещё долго оставался запах дорогих духов.

Люсиль сжимала в руке конверт, не решаясь сунуть его в свой ридикюль.

«Что же делать дальше? Если начались волнения, неизвестно, во что они выльются. Что будет с отцом, Клераном, Ксавье?» Она хорошо понимала, что эти трое и их друзья непременно станут их участниками. А она? Какова будет её доля участия в том, что грядёт? Не настаёт ли минута, когда она сможет полным голосом выразить то, что волнует Париж?.. Ведь даже когда между нею и её слушателями стоял Вальдек — она смогла донести до сердец парижан свои песни. Она слышит их на улице, они доносятся до неё из дверей кафе и магазинов. Их поют на чердаке дядюшки Франсуа; Ксавье и Мишель мурлычут их себе под нос. Стоя на плоту, и колотя вальками по белью, их поют прачки. Каждый раз, проходя мимо них по набережным Сены, Люсиль с замиранием сердца прислушивается к написанным ею словам, которые поют чужие голоса. Пусть сегодня она должна сказать: «Прощай, песня!» Но перестать писать она не может. Кто знает, может быть, произойдут большие перемены. И она, Люсиль, станет другой. В ней проснётся та сила, какую она ощущала в себе, когда хотела стать актрисой, та сила, которую сдерживал Воклер… И она сможет петь открыто, писать открыто, не пряча головы под крыло… И доказать Ксавье…

Глава двадцать первая

Человек будущего

Сжимая в руках ридикюль, на дне которого лежал конверт с тремястами франками, Люсиль быстро взбежала по лестнице и постучалась к дядюшке Франсуа.

Потом, когда она мысленно восстановила события этого дня, она вспомнила, что дверь отворилась не на её стук, а потому, что навстречу из двери выбежал Морис в треуголке и форменной куртке. Одетый в такую же куртку Ксавье стоял в нерешительности посреди комнаты.

— А, мадемуазель Люсиль! — сказал Морис, уступая ей дорогу.

А Ксавье встретил её молчаливым наклоном головы.

— Ксавье!.. — только и сказала она.

На выразительном лице Ксавье можно было прочесть без труда тревогу за отца и радость от того, что он именно в эту минуту видит Люсиль.

И всё же он опять не нашёл для неё ни одного тёплого слова. Только медленно произнёс:

— Мы уходим на улицу, мадемуазель Люсиль… И когда вернёмся, не знаем. Во всяком случае, пока это неизвестно. Но вот отец… — Ксавье кивнул в сторону отца, а затем повернулся, заметил что-то неладное во всём его облике и бросился к нему.

Франсуа сидел как раз под своим портретом, написанным Люсиль совсем не так давно. Но в эту минуту он мало походил на своё изображение. Там, на холсте, был изображён жизнерадостный человек, полный сил. Не только потому, что портрет был поясной — ни в выражении лица, ни в осанке не чувствовалось, что это инвалид, человек без ноги. А сейчас в глаза бросалась именно его увечная правая нога, и от этого вся фигура казалась беспомощной, а выражение лица чуть-чуть испуганным.

Франсуа сидел неподвижно, устремив глаза на дверь, в которую уходил сын. Тяжёлые, рабочие руки бессильно опустились и висели вдоль тела. Растерянность, которую выражали лицо и вся фигура Франсуа, так не вязалась с представлением о нём как о неизменно весёлом, бодром, неунывающем человеке, что это потрясло и Ксавье, и Люсиль.

Что же так взволновало Франсуа? С улицы на чердак доносился издалека гул толпы, звуки единичных выстрелов. Они говорили о том, что общее недовольство не утихнет само собой, что грядут большие события. Его единственный сын уходил для того, чтобы принять в них участие. Франсуа хорошо знал, что, если дело дойдёт до стычки, Ксавье будет всегда в первых рядах. Не сам ли он его этому учил? Клеран и Жак тоже не останутся дома. И хоть Франсуа храбрился в разговоре с Клераном, в глубине души он понимал, что сам он инвалид, не может пойти вместе с сыном и биться с ним бок о бок. Сидеть и ждать — вот его доля! А вернётся ли Ксавье?

Ксавье обнял отца, расцеловал его и, стараясь не выказывать волнения, бодро сказал:

— Отец, радуйся за нас, что мы идём отстаивать наши права. Ты свою лепту в это дело вложил. Не горюй же от того, что не можешь идти с нами, и радуйся, что твой сын унаследовал от тебя право на борьбу.

— Ну что ж, — после короткой паузы произнёс Франсуа. — Я знаю, что ты должен идти. И знаю, что ты не отступишь. Я сказал бы, что благословляю тебя. Но мне такие слова не подходят: я оставляю их священникам и монахам. Иди и не отступай!

Ксавье наклонился, неуклюже схватил обеими руками руку отца и прижался к ней губами.

Люсиль еле удержалась от того, чтобы не сказать Ксавье, как она волнуется за него, как верит ему, как всей душой, всем сердцем желает ему удачи. Но гордость удержала её, и вместо горячих слов она ответила кивком головы на его прощальный жест.

— Я посижу с дядюшкой Франсуа, пока не придёт Катрин! — крикнула Люсиль ему вслед. Она развязала свою кружевную косынку, небрежно бросила её на один табурет, сама села на другой подле дядюшки Франсуа. На Ксавье она больше не взглянула, хотя сердце её стучало так сильно, что она боялась, как бы не услышал Франсуа. «Мадемуазель!» Ксавье впервые прибавил к её имени это церемонное слово. В этом обращении Люсиль прочитала невысказанный упрёк. За что? За её знакомство с Воклером? Может быть, она и заслужила его удивление своими недомолвками, но что бы ни случилось, как бы ни сложились обстоятельства, как бы они ни говорили против Ксавье, она не потеряет веры в него! И Ксавье должен ей верить так, как верит ему она.

— Плохо моё дело, ведь я ещё силён, бодр, голова крепко держится на плечах, — продолжая вслух свои мысли, сказал Франсуа и тяжело вздохнул. — Ну, а на что я годен? Куда могу пойти? А если и пойду, доплетусь как-нибудь, буду только всем в тягость… Ты ведь, наверное, уже слыхала, что закрыты газеты, типографии.

И Франсуа повторил то, что было уже известно Люсиль от маркиза и Вальдека. Только в устах Франсуа это звучало по-иному.

— Нет, просто не верится, до чего унизилась власть! На что только она не идёт! Морис рассказал, что полиция позвала слесарей в типографию, чтобы заклепать печатные машины. Но слесари не захотели участвовать в таком позорном деле. «Про машины забудут, а наши имена впишут на страницы истории, как имена предателей», — сказали они. И что ты думаешь: полиция отступила? Как бы не так! Полицейские велели заковать машины в цепи, предназначенные для каторжников!..

Люсиль, потрясённая, молчала. В голове её завертелись строки стихов о машинах, людях и каторжных цепях, в которые их хотят заковать. В ушах даже зазвучал мотив новой песни, нет — припева: «Можно машины в цепи заковать!» Нет, иначе: «Разве возможно…»

— Люсиль, да ты не слушаешь меня! О чём ты думаешь?

— Да о том, что вы рассказываете, — опомнившись, ответила Люсиль.

Она хотела посидеть с дядюшкой Франсуа, пока не придёт кто-нибудь ей на смену. Но, видимо, завсегдатаи чердака все остались на улице, и время, казалось Люсиль, тянется нескончаемо долго.

Наконец вернулась домой запыхавшаяся от быстрой ходьбы Катрин.

— А где Ксавье? Как ты сюда прошла, Люсиль? Ведь на улице сейчас не протолкнёшься. Кажется, весь Париж на ногах, все гудят, кричат. Неизвестно, что будет. Я видела, как к Ратуше прошли отряды солдат. А народа, народа!.. Как ты доберёшься домой? Останься ночевать у нас…

— Доберусь, пройду переулками! — Люсиль вскочила с места, крепко поцеловала Катрин и дядюшку Франсуа и отправилась к своим.

* * *

Рассчитавшись с Люсиль, Вальдек почувствовал облегчение. Трудно сейчас предсказать, чем кончатся «беспорядки», как называл про себя Вальдек возникшую волну негодования и протеста, кто окажется победителем? Но если верх возьмёт Полиньяк и его сторонники и начнутся репрессии, он сможет доказать, что своевременно прекратил свою литературную деятельность, не желая никого ни к чему подстрекать. В случае же успеха восставших — он может доказать свои вольнолюбивые взгляды песнями, на которых стоит его имя. Так или иначе песни принесли ему известность, даже славу. Условие, которое поставила ему Жанна, выполнено. И надо потребовать, чтобы она отдала ему руку и сердце.

Выбирая маленькие переулки, где по контрасту с необычно оживлёнными сегодня улицами, казалось, вовсе замерла жизнь, Вальдек подбадривал себя тем, что положение не столь уже критическое.

«Надо только благоразумно выждать. Что может произойти? Закроют три-четыре газеты, и без них останется достаточно печатных органов. С ордонансами примирятся. А когда всё встанет на место и Париж опять потребует песен, можно будет вновь обратиться к Люсиль. Вкусив однажды прелесть денег, она не станет строить из себя обиженную. Тем более, что наш разрыв она приняла как нечто законное».

И, продолжая ещё жить в привычном мире, среди привычных ему обычаев, Вальдек направился к цветочнице, мадам Приу, но, к его удивлению, магазин оказался заперт. Это его не смутило: он нашёл другой цветочный магазин в менее оживлённом квартале. Здесь он нашёл такие розы, какие предпочитала Жанна.

Цветочница, заворачивая цветы, причитала:.

— Мосье, не ходите по улицам… Там неспокойно. Сегодня все словно с ума сошли. И всё потому, что закрыты газеты. Как будто без них нельзя обойтись.

На какие-то минуты Вальдек снова испытал страх: что, если эти беспорядки превратятся в нечто серьёзное? Может быть, он слишком поторопился порвать с Люсиль? Но кто знает, если разразится революция, песенки — это его лицо, его паспорт… Впрочем, посмотрим, что скажет Жанна?

Жанна удобно расположилась в своей гостиной на кушетке, держа в руках какой-то модный роман. Направляясь к ней по мягкому, пушистому ковру, Вальдек с неудовольствием заметил, что комната Жанны благоухает розами именно такими, какие он ей принёс. Куда ни глянь, они стояли в вазах на камине, на консоли, на столике, на специальной тумбочке перед диваном. Значит, кто-то уже был здесь; кто-то, знающий её вкусы, его опередил.

— Вальдек! Какой сюрприз! Вы меня совсем забыли! Как дела?

— Когда я вижу вас, мне всегда кажется, что они идут плохо. Но, если судить беспристрастно, мне не на что жаловаться. Разве только на то, что без вас дни тянутся нескончаемо долго.

— Вот как! — иронически протянула Жанна.

— Вы сомневаетесь?!

— Нет, почему? Расскажите, что нового вы написали. Какова тема той песни, которая зреет сейчас в вашей голове, но ещё не нашла своего выражения?

— Жестокая! Я добился того, чего вы от меня требовали. И жду награды.

— Награды! О какой награде идёт речь?

— В этой самой комнате полгода тому назад вы сказали: станьте знаменитым, прославьтесь в какой угодно области. Станьте хотя бы поваром, но знаменитым, и Жанна д’Эрикур станет Жанной де Воклер.

— Дорогой Вальдек, — ледяным тоном произнесла Жанна, — боюсь, что вы приняли за чистую монету то, что я говорила просто в светском разговоре… И чтобы больше не поддерживать в вас напрасных иллюзий, скажу вам прямо. Я выхожу замуж… — здесь Жанна сделала маленькую паузу… — за Жоржа Горана.

— За Горана?! Может ли быть?!

— Да, за Жоржа Горана, человека будущего.

— Жоржа Горана? Человека будущего? — машинально повторил Вальдек. Слова Жанны его огорошили. Он не сразу понял, что это — крушение всех его честолюбивых планов. Ведь только что он собственными руками разрушил своё материальное благополучие, распрощавшись с Люсиль. «Что будет с ним теперь?!»

Он так легко отказался от услуг Люсиль, рассчитывая на приданое Жанны… И вот перед лицом назревающих событий он остался без обеспечивавшего его заработка, без положения в свете. И, наконец, он ещё не перестал верить, что не на шутку влюблён в Жанну!

— Вы любите Горана! Не может этого быть! — Вальдеку едва удалось выдавить из себя эти слова.

— Любовь? А зачем в браке нужна любовь? — Жанна пожала плечами и, увидев, какое впечатление произвели её слова на Вальдека, сочла нужным пояснить: — Я сказала: человек будущего, и не зря так сказала. Поймите, мой друг, что значим сейчас мы, аристократы, люди, привыкшие к праздности. Ведь вы, как и я, умеете только тратить деньги. Ваш сегодняшний успех, увы, не может обеспечить вам будущее. Поэты зависят от прихоти моды, от политики. Деньги! Сейчас самое важное деньги, но и деньги надо уметь приобретать.

Сама того не замечая, Жанна повторяла слово в слово то, что ей внушал Горан. Она говорила с Вальдеком так, будто не знала, что город растревожен как улей, либо не придавала никакого значения происходящим волнениям. Но она сочла за благо не раскрывать Вальдеку всех своих карт и не рассказала ему, что на брак с Гораном её толкнули прежде всего запутавшиеся денежные дела.

Вальдек не помнил, как ушёл от Жанны, что она говорила ему на прощание.

Ещё долго его преследовал на улице терпкий запах роз, а в ушах неумолкаемо звенели слова: «Жорж Горан — человек будущего!»

Выйдя на улицу и оказавшись снова в людском водовороте, который относил его то в одну, то в другую сторону, Вальдек всё же пытался сосредоточить свои мысли на том, что его ждёт.

«Не такой уж я незадачливый! — думал он. — Ведь как ловко я нашёл Люсиль, и работа наша шла как нельзя лучше. Не случись этих “беспорядков”, я процветал бы и не женясь на Жанне, капризной Жанне. Конечно, хорошо бы найти вторую Жанну, богатую, независимую, красивую, знатную. Впрочем, нужна ли мне сейчас знатность! Как бы она не оказалась помехой! Видимо, сейчас наступают такие времена, когда и в самом деле хозяевами жизни становятся гораны. Ну что ж, значит, и моя задача найти жену, которая прочно стоит на земле и цепко держится за жизнь. И я найду её… Жанна ещё пожалеет, что меня отвергла!..»

Глава двадцать вторая

На улицах Парижа

На улице Жаку и Клерану пришлось пробиваться сквозь густую, беспорядочную толпу.

Испуганные надвигающимися событиями владельцы некоторых мастерских поспешили их закрыть, а рабочим дать расчёт. Хозяева прямо заявили рабочим: «Мы не знаем, что будет дальше. Но сейчас мы вас больше не можем держать!» Возмущённые, взволнованные рабочие высыпали на улицу. К ним присоединились наборщики закрытых типографий, служащие редакций тех газет, которые вошли в список запрещённых.

По мере того как толпа растекалась по улицам и переулкам, стремясь к центру города, к ней присоединялись студенты, ремесленники, мелкие лавочники, журналисты, литераторы.

Эта разношёрстная толпа, к которой примкнули сейчас Жак и Клеран, была объединена одной целью: защитить Хартию и свергнуть ненавистных министров. О свержении Карла X в этот момент на улицах ещё разговора не было. Даже республиканцы, которые быстро сформировались в отряды, в этот день ещё не выдвигали лозунга: «Да здравствует Республика!» Защита Хартии казалась первоочередной и самой важной задачей.

На этот раз уличные события начались не в рабочих кварталах Сент-Антуанского предместья, а в центре. Пале-Рояль, Ратуша, Тюильри, Вандомская площадь — вот где сейчас была арена действий взволнованного парижского населения. Поэтому друзья так и не дошли до Сент-Антуанской улицы. Их увлекла толпа, двигавшаяся в другом направлении.

Из тревожных разговоров прохожих они узнали, что проезжавшего по улице Полиньяка освистали, экипаж его забросали камнями, и долго ещё в воздухе висел крик: «Долой министров!», «Долой Полиньяка!»

Правительство срочно подтягивало войска к Парижу. Повсюду усиленные патрули пытались рассеять собиравшихся кучками людей. Пока ещё солдаты действовали уговорами, не прибегая к оружию. Но было ясно, что такое миролюбивое настроение не протянется долго.

В том, как велика ненависть к Полиньяку, друзья убедились сами, так как увидели чрезвычайное оживление возле его особняка.

Какие-то смельчаки ворвались в особняк, но, узнав, что Полиньяка в нём нет, вернулись обратно и всей гурьбой бросились к министерству иностранных дел, где Полиньяка также не оказалось.

Звон разбиваемых стёкол, треск ломавшихся рам красноречиво говорили, что самое имя любимца короля — Полиньяка — вызывает неудержимый гнев толпы.

— Смотри! Смотри! — вдруг восторженно воскликнул Клеран. — Национальный гвардеец! В полной форме! А мы уже три года как не видели этой формы! И вот, несмотря ни на что, она уцелела! Ура национальным гвардейцам!

И Клеран бросился наперерез толпе; обняв увиденного им гвардейца, он троекратно его расцеловал. Все смотрели на него с одобрением.

Тут же друзья увидели ещё одного, потом другого человека в такой же форме. «Откуда они взялись?» — Этот вопрос возник не только у Клерана и Жака.

Дело объяснялось очень просто.

Владельцы лавок, расположенных в центре, поспешили их запереть. Многие из них в прошлом состояли в Национальной гвардии. Увидев, что происходит на улице, они рассудили, что не плохо вытащить из сундуков старые форменные мундиры. И бывшие национальные гвардейцы, ставшие теперь почтенными отцами семейств, вспомнили молодые годы и решили тряхнуть стариной. Они покинули домашние очаги и присоединились к тем, кто защищал права народа, попранные Карлом.

— Все на защиту Хартии! — повторяли они общий клич.

Жак неотрывно смотрел на национальных гвардейцев, как бы вновь вернувшихся к жизни. Его рука легла на плечо друга.

— Слушай, Клеран! А ведь у меня от старых времён сохранилось кое-какое оружие. Как видно, пришёл час его вытащить… Вернёмся домой, у меня хватит и на твою долю…

Как бы в ответ на его слова перестрелка с каждой минутой усиливалась, становилась всё ближе.

По дороге к дому Жака они узнали из разговора прохожих, что члены распущенной палаты назначили на завтра, двадцать седьмого июля, сбор у депутата, принадлежащего к либеральной партии. Значит, завтра предстоит решительный день. Что-то он принесёт?

* * *

И решительный день наступил. Но решили его не депутаты распущенной палаты. Решил народ.

День двадцать седьмого июля начался в Париже рано. Едва успело подняться солнце, обещая жаркий, знойный день, как многие центральные улицы окружили войсковые части.

Жак и Клеран вышли спозаранку. Перед глазами Жака стояло взволнованное лицо Бабетты, когда она его провожала, необычно возбуждённый Мишель, помогавший Жаку прочищать карабин. Бабетта понимала, что выступление на улицах влечёт за собой противодействие полиции, войска, знала… но глаза её были сухи.

Многие рабочие уже успели вооружиться. Кто не сумел раздобыть оружия, тот просто вышел с ломом, дубиной, тяжёлыми щипцами для угольев.

Передавали, что всё Сент-Антуанское предместье покрылось баррикадами. Они возникали и на других узких улицах города. Всё шло в ход для их постройки: бочки, груды наскоро собранных камней, мешки с песком, пустые телеги, опрокинутые омнибусы.

Маршал Мармон, которого Карл X назначил главнокомандующим военными силами Парижа, выставленными против восставших, сосредоточил швейцарские полки с четырьмя пушками на площади Людовика XV, поставил 1-й гвардейский полк у особняка министерства иностранных дел, отряды жандармов на площади Карусели и, наконец, линейные войска на Вандомской площади, на бульварах, на площади Бастилии. Он считал, что таким образом он будет держать в руках узловые пункты и даст двору время, чтобы начать переговоры с восставшими.

Хотя Карл X, прислушиваясь к уверениям своих придворных, считал, что с «бунтующими» парижанами справиться не трудно, он заблаговременно перебрался в загородный дворец Сен-Клу. Свой дворец в Тюильри он предоставил в распоряжение Мармона.

Но вместо уступок восставшим, которые, как ожидал Мармон, последуют со стороны Карла X, он получил от Полиньяка ордонанс о том, чтобы объявить в Париже осадное положение.

Мармон повиновался. Ещё накануне он рапортовал королю, что волнения на улицах — только бунт, который легко усмирить. Теперь он уже начинал опасаться, что не сможет ввести парижскую жизнь в нормальное русло.

Стычки произошли без промедления, хотя большинство парижан к этому времени ещё не были вооружены. Но опыт революции 1789 года подсказывал, что не всё пропало, коль скоро существуют оружейные лавки, а мостовая выложена булыжником, который каждый может пустить в ход.

Правительственные войска не могли удерживаться в узких парижских улицах, преграждённых баррикадами. Они были вынуждены отступать под градом булыжника и всевозможной утвари, сыпавшихся на их головы из окон верхних этажей.

Кое-где солдаты отказывались стрелять, опуская ружья перед стеной из штатских людей разного состояния.

— Мы не будем стрелять в наших братьев! Кто знает: в толпе может оказаться не мало близких нам людей, даже родных! — говорили они.

Жак и Клеран неуклонно продвигались вперёд, пока ещё не прибегая к своему оружию.

Всё чаще им приходилось слышать теперь, как люди, вооружённые и безоружные, негодовали:

— Мы жертвуем здесь своей жизнью, а где же те, кто могли бы повести нас за собой, кто объединил бы наши усилия? Почему нет ни одного из тех, кто известен всей Франции? Почему ни один депутат не встал во главе наших отрядов?

Ни Жак, ни Клеран не могли дать ответа на этот проникавший прямо в сердце вопрос.

И в самом деле, столпившиеся здесь сегодня люди были не искушены в боях и не имели никакой определённой программы действий. Никто ими не руководил, и их естественным желанием было найти кого-нибудь, кто взял бы на себя ответственность и повёл бы их за собой. Их выбор поэтому пал на человека в генеральском мундире. У него оказался зычный голос.

— Ни шага назад! — повелительно крикнул он. — Трусы, которым ненавистны наши порывы к свободе и независимости, вырвали из наших рук оружие. Но тот, в ком горит мужество, добудет его, чтобы завоевать свободу!

Человек, назвавший себя генералом, отнюдь им не был. Дюбур — так звали «генерала» — просто раздобыл себе военную форму. Ему казалось, что такое одеяние больше всего подходит для данной минуты, и, как показали дальнейшие события, он этой формы не посрамил.

Собравшиеся — рабочие, студенты, мелкие служащие и небогатые коммерсанты — потребовали, чтобы генерал повёл их в атаку на Ратушу.

Взобравшись на ступеньки лестницы, ведущей к бирже, генерал обратился оттуда к парижанам с речью:

— Граждане! Вы избрали меня, и я не оставлю вас, пока смерть не застигнет меня на моём посту. Вас призывают пушки! Да здравствует свобода! Вперёд!

С этими словами генерал, обнажив саблю, двинулся к Ратуше. За ним сотни три человек, среди которых были Жак и Клеран. По дороге к ним примыкали всё новые и новые отряды парижан, добровольно ставших солдатами. Мало-помалу к ним стали присоединяться отдельные национальные гвардейцы, иногда целые отряды.

Продолжая атаковать Ратушу, которая окончательно сдалась только на другой день, Дюбур направил солидную группу добровольцев к улице Монмартр и Центральному рынку. Жак вызвался идти туда во главе отряда. Клеран остался у Дюбура.

Здесь друзья расстались. На прощание, пожимая руку Клерану, Жак только сказал:

— Передашь Бабетте… — не докончил и двинулся со своим отрядом.

У Центрального рынка шла оживлённая перестрелка. Жак и его отряд подоспели к фонтану Инносан, когда студент Политехнической школы Фернан пытался водрузить на нём трёхцветное знамя.[26]«А наши знамёна всё-таки сохранились, — подумал Жак, — как ни старались Бурбоны стереть самую память о них».

Но Фернану не удалось осуществить своё намерение. Его настигла пуля, и с перебитыми ногами юноша упал, стукнувшись головой о каменную обшивку фонтана. Жак бросился к Фернану, перехватил знамя и подвесил его к фигуре, украшавшей фонтан. Минуту спустя оно свободно развевалось на ветру.

Вдруг внимание сражающихся привлёк дым, поднимавшийся столбом из разных мест суконных рядов, лавки которых протянулись на многие метры. Агенты полиции подожгли ряды для того, чтобы, воспользовавшись переполохом, порождённым пожаром, вызвать панику и таким образом помешать защите восставших в этом районе. Но как уже не в первый раз случалось в истории французских революций, мужество и находчивость проявил скромный человек — аптекарь Дюплесси, чью аптеку на площади Инносан знали все обитатели квартала. Трижды в разных местах суконных рядов возникал пожар, и трижды его тушил Дюплесси, зорко следивший за рядами и бесстрашно рисковавший своей жизнью.

С улицы то и дело доносился звон разбивающихся фонарей. Париж погрузился во мрак. Восставшие сознательно разбивали уличные фонари, чтобы таким образом помешать правительственным солдатам свободно передвигаться по улицам. Но чтобы предотвратить мародёрство, всегда возможное во время уличных событий, созданная наспех муниципальная комиссия обратилась к гражданам Парижа с просьбой освещать фасады домов изнутри.

Хотя шёл уже второй день уличных демонстраций, а кое-где и настоящих стычек, некоторые театры продолжали свою деятельность как ни в чём не бывало. В театре «Нувотэ» шло представление водевиля «Белая кошечка».

Известный общественный деятель Этьен Араго, во главе небольшого отряда, ворвался в зал театра «Нувотэ».

— Немедленно оставьте помещение театра! — крикнул он, обращаясь к публике. — Сегодня не до спектаклей! На улице стреляют! Ваши братья и отцы в опасности!

Спектакль прервался. Публика, сидевшая в зале, высыпала на улицы.

А Араго со своим отрядом двинулся дальше.

В театре «Водевиль», директором которого был Араго, кассир обомлел, увидев своего директора вооружённым.

Спектакль ещё не успел начаться, и публика торопилась войти в зал, чтобы не опоздать.

— Когда на улицах борются — не до спектаклей! — крикнул Араго. И, обращаясь к испуганному кассиру, вылезшему из своей будки навстречу директору, добавил: — Верните деньги за билеты!

Кое-кто из публики попробовал протестовать.

— В «Водевиле» не будут смеяться в то время, как другие плачут в Париже! — решительно заявил Араго.

Глава двадцать третья

Мы больше не обязаны повиноваться!

Бланки гордился тем, что первый в Латинском квартале прикрепил двадцать восьмого июля к своей блузе трёхцветную повязку.

Он охотно рассказывал всем, что её сделала для него собственноручно госпожа Боден из Торгового Пассажа. «Пусть и её имя войдёт в историю», — шутя говорил он.

Стояла палящая июльская жара. Вот почему почти не видно было костюмов. Рабочие, служащие, студенты — все надели блузы. А подростки, которые мелькали повсюду в эти бурные дни, те просто натянули брюки, рубашек не надели, а головы защищали от солнца бумажными колпаками.

Бланки жил на улице де ля Арп, напротив Медицинской школы. Поняв, что главные действия сосредоточены сейчас в центре, он, несмотря на то что улицы были переполнены восставшими, а кое-где их преградили жандармские и солдатские заслоны, добрался до Пале-Рояля.

Но здесь он пробыл недолго… Он хотел быть со своими товарищами-студентами в Латинском квартале. И, преодолевая вновь все трудности этого длинного пути, он добрался до Юридической школы. Здесь он немедленно оказался во главе студенческого отряда и начал с того, что вместе с другими стал срывать объявления декана факультета права, возвещавшие, что студенты, захваченные в толпе восставших, будут изгнаны из школы.

А вечером Бланки опять оказался на правом берегу Сены, на улице Монсиньи в редакции газеты «Ле Глоб». Бланки считал, что эта газета представляет современную, передовую Францию и передовую прессу.

Газета «Ле Глоб» была тайно напечатана двадцать седьмого, так как она в числе других газет попала под запрещение, и заготовлена в большом количестве экземпляров. Надо было позаботиться о её распространении. И тут, конечно, пришёл на помощь Бланки.

Не прошло и часа, как во всех районах Парижа студенты, взбираясь на скамьи, тумбы, большие камни, читали вслух выдержки из «Ле Глоб». Рабочие встречали криками «Ура!» каждое вольное слово.

Ксавье и Морис не возвращались домой, проводя ночи на улице в карауле, установленном восставшими.

Накануне они раздобыли себе оружие.

Морис первый заговорил о том, что бессмысленно идти безоружными на площадь Пантеон, где студенты Политехнической школы назначили сбор.

— У нас оружия нет… но его достаточно в оружейных лавках. Пойдём к Майу, — предложил Ксавье.

Морис безмолвно кивнул в ответ.

Вот и оружейная лавка! Удастся ли получить ружья, не прибегая к силе?

Как только друзья оказались у порога лавки, перед ними возник владелец богатств, выставленных в витрине.

— Что вам угодно?

— Господин Майу, — сказал Ксавье, — нам нужны ружья, патроны, пистолеты, сабли…

— Нет ничего проще, господа! Всё, чем я располагаю, к вашим услугам.

— Скажу вам со всей откровенностью, господин Майу, — и в голосе Ксавье в самом деле прозвучали искренность и убеждённость, — ружья и патроны нам нужны для боёв с солдатами и жандармерией. Мы идём защищать Хартию, которую нарушил король, но денег у нас нет… Мы просим дать нам оружие для защиты наших прав бесплатно!

— Господа студенты! Вы молоды и не знаете истории, — сказал оружейник, — но можете поверить мне на слово. Мой отец Фредерик Майу-старший был оружейником ещё во времена Людовика Шестнадцатого, и я горжусь семейным преданием о том, как в тысяча семьсот восемьдесят девятом году отец бесплатно отдал восставшему народу всё оружие, что имелось в магазине. Фредерик Майу-младший хочет быть достойным сыном своего отца. Денег мне не надо! Берите!

Широким жестом Майу показал на застеклённые шкафы, где висели всевозможные ружья, — охотничьи и боевые, двустволки и карабины, роскошные, украшенные камнями и резьбой, и скромные, без всяких украшений.

Отобрав вместе с Морисом всё, что казалось им наиболее подходящим, Ксавье сказал:

— Я верю, что победа будет на нашей стороне. Возврата к старому быть не может. Если Карл не вернёт наших прав добровольно, значит, мы получим их не из рук короля. Ждать осталось недолго. Дайте мне лист бумаги. Я напишу расписку.

И Ксавье выдал расписку. В ней были точно перечислены размеры и калибры взятых ружей, а также количество добавленных к ним патронов.

Но отобранного оружия оказалось так много, и оно было такое тяжёлое, что молодые люди на минуту задумались… Не оставлять же его в лавке, когда оно так нужно там, куда они идут? Скольких людей они смогут им обеспечить!

Через окна магазина Ксавье увидел группу товарищей из Политехнической школы, направлявшихся в сторону Пантеона. Недолго раздумывая он выбежал из магазина на улицу и окликнул товарищей.

А ещё через несколько минут Ксавье, Морис и ещё два студента, взяв всё оружие, какое только могли унести, покинули лавку, сопровождаемые добрыми пожеланиями оружейника.

Ксавье и Морис шли впереди. Ксавье тихо окликнул Мориса:

— Послушай, Морис. Мы идём сейчас туда, где будет жарко… В случае, если я не вернусь, а тебе повезёт… поручаю тебе заботу о том, чтобы те, кто станут нашими правителями, уплатили долг этому славному Майу…

— Если мы победим, конечно, — это ты забыл добавить, — попытался пошутить Морис. — Но давай уж раз так — примем друг от друга последнюю волю… Моё завещание просто: в деревне Ля Белль Балле живут мои старики. Впрочем, не так уж они стары: есть у меня и сестра, и двое братишек. Сестра чуть постарше меня, невеста славного малого, сапожника по профессии… Дашь им знать, и всё!

— У меня просьба посложней, — нахмурившись, произнёс Ксавье. — Отцу трудно без меня придётся, а ещё и Катрин. — Голос юноши стал глухим от волнения.

Морис сам так разволновался, что с трудом выговорил:

— Обещаю, что дядюшку Франсуа не оставлю. Можешь быть спокоен. А Катрин… я женюсь на Катрин.

Как ни были трагичны обстоятельства, при которых происходил этот разговор, последние слова Мориса вызвали улыбку на лице его друга.

— Катрин, она хорошая… Но совсем ребёнок!

Ксавье хотел сказать, чтобы, в случае, если он не вернётся, Морис передал Люсиль Менье то, что он так и не успел сказать ей: что он любит только её одну. Нет, надо передать — любил, потому что его слова дойдут до неё, только если его не будет в живых, — что никогда он никого не любил, кроме неё… Но эти слова так и не слетели с его губ.

* * *

По дороге к Пантеону Ксавье, Морис и сопровождавшие их два студента видели, как из всех домов, тупиков, дворов выбегали люди, вливаясь в одну общую толпу.

Ещё не доходя до площади, они наполовину освободились от своей ноши, так как раздавали ружья и патроны шедшим им навстречу студентам, которые, как и они, вышли из дому невооружёнными. Многие из них сами нападали на жандармские патрули и вступали врукопашную с солдатами, отбирая у них оружие.

Увидев, что главной опорой правительства являются здесь швейцарские отряды, Ксавье бросился прямо в их ряды.

Вскочив на тумбу, он громко крикнул:

— Сыны Швейцарии! Вспомните о вашем герое Вильгельме Телле! Вспомните о вашем тиране Гесслере![27] И в вашей стране были и есть тираны и борцы против них. Уважайте же в нас граждан, которые борются, как боролся и ваш герой за свои попранные права! Да здравствует Хартия! Долой министров!

Звенящий от волнения голос Ксавье, искренность его слов, напоминавших о швейцарском народном герое, произвели неожиданное впечатление на начальника отряда. Он дал распоряжение опустить ружья прикладами вниз.

Ксавье сразу расположил к себе всех тех, кто оказался под его началом в сформировавшемся отряде студентов Политехнической школы. К отряду примкнули случайные прохожие и люди, вышедшие на улицу с тем, чтобы протестовать против действий правительства.

Воодушевлённый своим успехом у швейцарцев, Ксавье попробовал подействовать уговором и на отряд жандармов, теснивших студентов на этом участке.

— Я хочу напомнить вам, — взволнованно обратился он к жандармам, — что король Карл обманул народ, капля по капле отнимая у него то немногое, что было ему отпущено Хартией. А ведь Хартию-то дал народу тоже король, не Карл, так Людовик…

Французы, любящие побалагурить даже в минуты совсем не весёлые, стали отпускать всевозможные шуточки по адресу обоих королей. Молодой жандармский офицер, руководивший отрядом, выступил вперёд. Опустив саблю, он сказал:

— Студенты, ваши слова убедили нас! Мы дети одной страны! Так опустим оружие и пойдём все вместе в нашу казарму. Там к нам присоединятся остальные, и мы разделим с вами наше оружие. Довольно крови!

Слова офицера воодушевили Ксавье. Он подошёл к нему с протянутой рукой, но офицер не подал ему своей, а обнял и поцеловал студента. Но это был поцелуй иуды. Не один Ксавье оказался так легковерен. Когда два враждебных друг другу отряда в полном согласии двинулись к казарме, расположенной неподалёку, в предместье, все были убеждены в искренности офицера.

Едва они достигли казармы, как офицер, дружески кивая головой, под предлогом, что ему нужно отдать какие-то распоряжения, оставил Ксавье во дворе беседовать с сопровождавшими их жандармами, а сам кинулся за подкреплением.

Ксавье, как ни был он легковерен и чист душой, заподозрил неладное.

— Друзья! — обратился он к своим товарищам. — Как бы не случилось беды! Глядите в оба!..

И словно в ответ на его слова из казармы долетел первый выстрел, за ним второй, третий… Толпа бросилась бежать из двора, но лишь затем, чтобы сплотиться ещё дружней для отпора жандармам. Стычка возобновилась, на этот раз с перевесом в пользу жандармов. Стычка упорная, кровопролитная. Пуля пролетела над головой Ксавье, он увернулся от неё, но рядом упал Морис.

— Подберите раненого! Унесите его! — закричал Ксавье.

Сам он не мог ни остановиться, ни помочь другу. Надо было спешно действовать, спасать положение.

К месту, где происходила стычка, уже спешили те, кто ещё не вступил в какой-либо определённый отряд, но вышел на улицу, полный желания отстоять Хартию. Отряд Ксавье, хотя и терял много раненых и убитых, непрерывно пополнялся.

* * *

Двадцать восьмого уже определился перевес сил народа. Но решающие победы были одержаны только двадцать девятого.

Теперь особенное внимание восставших было сосредоточено на Тюильри. Они не знали, что Мармон тайно выбрался оттуда, предварительно сообщив королю, что на улицах происходит «увы, не бунт, а революция».

Для того чтобы подступиться к Тюильри, восставшие, среди которых преобладали республиканские отряды, превратили прилегающую к нему улицу Дофина в мастерскую снарядов. На протяжении всей улицы на порогах домов парижане готовили снаряжение. Женщины рассыпали пушечный порох на мелкие кучки для ружей. Мужчины лили пули из кусков свинца, приносимых подростками, которые подбирали их, где только находили.

Сверху из окон домов жители бросали восставшим пачки бумаги, для того чтобы те могли делать из них пыжи.[28]

Ксавье со своим отрядом приблизился к решётке Тюильри и крикнул охранявшему её офицеру:

— Откройте! Или вам несдобровать! Сила и право сейчас на стороне народа!

Офицер открыл решётку, но навёл пистолет на Ксавье. Выстрел был бы смертельным, но Ксавье выбил пистолет из рук офицера и приставил к его груди свою саблю.

— Ваша жизнь в моих руках! Но я не хочу напрасно проливать кровь, если могу без этого обойтись.

То ли дело приверженцев короля показалось офицеру проигранным, то ли его поразил вид студента, с такой уверенностью овладевшего оружием, но офицер повёл себя неожиданным образом.

Сорвав с груди украшавший его орден, он протянул его своему противнику со словами:

— Я вижу, времена изменились! Изменились и люди! Не мне подобает носить это почётное отличие! Примите его из моих рук. Но я хотел бы знать ваше имя!

— Студент Политехнической школы, — независимо ответил Ксавье. — Сохраните ваш орден! Я возвращаю его вам и верю, что он удержит вас впредь от попыток идти против народа! Заслужите же этот орден вторично!

И Ксавье вместе с товарищами поспешил во дворец. Мармона и его свиты здесь не оказалось.

Надо было проверить всё помещение, чтобы быть спокойным, что никто не нападёт сзади. Ксавье отдал распоряжения, сам зорко приглядывая за тем, чтобы соблюдался строгий порядок.

В погребе люди из отряда Ксавье обнаружили залежавшееся здесь со времён Наполеона, покрытое многолетней пылью трёхцветное знамя. Оно вновь обрело достойное место: украсило здание Тюильри.

* * *

Тем временем Карл X, пребывая в своём дворце в Сен-Клу, по-прежнему считал, что его войска имеют дело с кучкой смутьянов, которых легко привести в повиновение. Верный установленному им для себя расписанию, он в разгар событий, 27 июля, назначил на тридцатое охоту и сам занялся тщательным распределением ролей, которые члены его свиты должны были выполнять на предстоящем празднестве.

Приблизившись к королю, один из генералов убедительно описал опасное положение столицы. Единственный из придворных, он осмелился сказать королю, что на многих улицах восставшие взяли верх.

— Ваше величество, — произнёс он в великом волнении, — медлить и колебаться нельзя. Через три часа, возможно, будет поздно, и монархии не станет…

Но король холодно попросил генерала больше не говорить с ним о «беспорядках» в столице. Он твёрдо верил и хотел убедить в этом других, что ему не может быть уготована судьба его собственного брата, Людовика XVI, на которую ему осторожно намекали его приближённые.

* * *

А в особняке Лаффита в эти самые часы заседали либеральные депутаты, которые хотели руками парижского населения убрать с престола Карла X.

Лаффит был хорошо известен в среде парижских биржевиков и финансистов. Один из главных финансово-банковских деятелей, он принадлежал к партии так называемых либералов, или независимых. В этой партии были широко представлены круги торгово-промышленной буржуазии и интеллигенции. Одни из них стояли за буржуазно-конституционную монархию, другие готовы были, чтобы во главе правления стоял кто-либо из Бурбонов, однако при условии, чтобы он создал представительное правительство, установил ответственность министров перед парламентом, а также свободу личности, слова, печати и выборов. Некоторые на словах соглашались даже на Республику.

Для того чтобы укрепить своё господство, буржуазии нужно было обеспечить себе большинство в палате. Она хотела взять в руки власть, не сбрасывая короля. Но Карл X был неподходящим для буржуазии королём.

Не здесь ли, в роскошном особняке Лаффита, родилась идея лишить Карла X трона и временно назначить наместником королевства герцога Орлеанского с тем, чтобы потом сделать его королём? А король, получивший власть из рук буржуазии, будет чувствовать свою зависимость от неё, будет на неё опираться… Значит, первоочередная задача добиться выбора наместником герцога Орлеанского.

Все наперебой восхваляли его, приводя различные факты из его биографии. У него-де ничем не запятнанная репутация; в 1792 году он отличился как патриот в сражениях под Вальми[29] и под Жемаппом.[30] А оказавшись в эмиграции, никогда не выступал против Франции.

В то время как на улицах шли бои, в редакции «Ле Насиональ» собрались левые журналисты и писатели. Они приняли декларацию, которая призывала население Франции оказать сопротивление правительству.

В своей декларации они писали:

«“Ле Монитер” опубликовал наконец пресловутые ордонансы, слухи о которых задолго предшествовали их появлению. Итак, законный порядок вещей нарушен, начинается режим силы. При создавшемся положении послушание перестаёт быть долгом. Журналисты в первую очередь должны дать пример сопротивления властям, которые отреклись от законности. До сих пор королевская власть считалась с Хартией… Поскольку правительство нарушило законность, мы больше не обязаны повиноваться. Мы попытаемся по-прежнему печатать наши газеты, не спрашивая на то позволения, чтобы они получили распространение во всей Франции…»

Документ был подписан редакторами всех главных органов печати города Парижа и, несмотря на разгром типографий, появился 28 июля в газетах «Ле Глоб», «Ле Насиональ» и «Ле Тан».

Эти газеты были предусмотрительно отпечатаны только на одной стороне, чтобы их можно было наклеивать на окна, ставни, заборы тех домов, где жили абоненты этих газет. Таким образом, редакции как будто и не нарушали закона, так как не посылали запрещённую газету абонентам, в то же время они не оставляли своих подписчиков без сведений о том, что происходит.

Ознакомившись с протестом, королевский прокурор Бийо подписал приказ об аресте сорока пяти журналистов, чьи подписи стояли под документом, а также владельца типографии газеты «Ле Насиональ». Бийо передал эти приказы в префектуру полиции, но её начальник уклонился от выполнения приказа, ссылаясь на то, что уже поздно, и арест может быть осуществлён только завтра. Бийо был вынужден согласиться. А события 29 июля приостановили не один только замысел Бийо…

Глава двадцать четвёртая

Семья Менье

Двадцать седьмого Жак и Клеран не вернулись домой. И хотя Бабетта разумом понимала, что Жак не вернётся и сегодня, надежда не оставляла её, а вдруг муж всё-таки придёт.

Она, Люсиль и Мишель сидели за обеденным столом, который казался им зловеще пустым без главы семьи. С улицы доносились тревожащие выстрелы, то с той, то с другой стороны. И вдруг резко прозвучал пушечный выстрел.

Мать и дочь беспокойно переглянулись.

В эту минуту в дверь постучали.

К удивлению, они увидели, что на пороге стоит парикмахер Леду. Он тяжело дышал и был неузнаваем: руки его тряслись, всегда безукоризненно причёсанный и завитой парик на голове, служивший рекламой его ремеслу, был растрёпан, а аккуратно выложенные на щеках бакенбарды всклокочены.

— Катастрофа! — еле вымолвил он дрожащими губами.

— Что случилось? Где? На нашей улице? — в один голос спросили Бабетта и Люсиль.

— Может быть, ещё и не на нашей. Но катастрофы не миновать! — замогильным голосом произнёс парикмахер. — Мосье Жака нет дома?

— Нет…

— Я так и думал! Ах, какая беда! Какая беда! Ведь я пришёл с ним посоветоваться. Мадам Барбара, вы тоже можете мне дать совет. Хотя, по правде говоря, я предпочёл бы поговорить с вашим мужем… Дело, видите ли, в том, что многие уже сняли вывески, которые так или иначе могут их скомпрометировать… Вы знаете, что произошло с господином Летюве, поставщиком обуви для солдат и его королевского величества?

— Нет! Мы ничего не знаем! — ответили хором Бабетта и Люсиль.

— Ах, дорогие дамы, это ужасно! Вывеску разбили на куски, выбросили на улицу, и малые дети играли ими…

— А что с господином Летюве?..

— Его не тронули…

— Тогда это полбеды, если он остался цел, — принудив себя улыбнуться, сказала Бабетта.

— Но это ужасно! — продолжал твердить своё парикмахер. — Толпа сбила с фонтанов и лепных украшений на домах бурбонские лилии, там, где они были… — Подождав с минуту и видя, что все трое Менье относятся к его сообщению равнодушно, Леду перешёл прямо к делу: — Помогите мне, мадам, принять решение: что делать мне с моей вывеской? Ведь, как назло, я недавно заказал новую… она обошлась мне в пятьдесят франков! И какая красивая! Что делать? Что делать? Я уже снял её со своей парикмахерской и притащил домой. Но дальше? Куда мне её девать? Ведь никто не знает, что принесёт с собой завтрашний день! А между тем вам, моим соседям, хорошо известно, с какой радостью мой отец принял события тысяча семьсот восемьдесят девятого года!..

— Право, не знаю, что вам и посоветовать!

— А вы, мадемуазель Люсиль, у вас есть знакомые студенты, а они — главные зачинщики. Не знаете ли вы, что готовится, что предстоит нам пережить?

Но и Люсиль в ответ только развела руками.

Не найдя утешения ни у кого из соседей, Ашиль Леду побежал домой, перескакивая от волнения через две-три ступеньки, что было совсем несвойственно этому степенному человеку.

Дома, где его поджидала Анриетта, взволнованная не меньше, чем её злополучный супруг, он решительными шагами подошёл к вывеске, прислонённой лицевой стороной к золочёному креслу, повернул её к себе. И как перед разлукой с близким человеком — сколько ни гляди, не наглядишься, — не мог оторвать от неё взгляда.

А на вывеске красовались обведённые золотом слова: «Ашиль Леду, поставщик Двора Его Величества Карла X, преемник Шарля-Максима Леду, придворных поставщиков Бурбонов с 1785 года» — и ниже более мелкими буквами: «Парики, притирания, пудра и духи собственного изготовления».

— Я знаю, что надо сделать, — после тягостного молчания изрёк Ашиль. — Где топор?

— Ашиль! Боже мой! Что ты хочешь делать? — застонала Анриетта.

— Где топор?

— Он в кухне… но…

Ашиль, схватив вывеску, побежал в кухню, и, невзирая на вопли жены, стал бить по ней топором.

С минуту Анриетта смотрела молча на действия мужа, но понемногу она пришла в себя, и в ней заговорила рассудительная хозяйка.

— Не коли так мелко! — закричала она.

Но было поздно. Ашиль поставил топор в угол и, отирая пот со лба, в изнеможении сел на табурет.

Между тем мясник Груссо, лавка которого находилась в соседнем доме, услышав шум, возникший в квартире парикмахера, и не разобрав, в чём дело, решил, что стреляют на их улице и поспешил закрыть окна перинами и подушками.

У Бабетты сомнений не было: она должна отправиться на поиски мужа. Медлить нельзя. Только покормит Мишеля и уйдёт. Надо разузнать, где он, а может быть, и помочь ему.

— Я пойду искать отца! — сказала она дочери.

— Но и я уйду, мама, — тихо сказала Люсиль.

— Куда ты пойдёшь?

— Мама! Ты и сама была молода… Вспомни, ведь ты рассказывала нам — мне и Мишелю, — как в тысяча семьсот восемьдесят девятом ты на улице поила солдат водой. А мать у тебя была не такая, как ты. Она не могла понять своих детей, как их понимаешь ты…

Что могла возразить на это Бабетта? Увидев боль и смятение, отразившиеся на лице матери, Люсиль добавила мягко:

— Мамочка, ты не должна за меня тревожиться. Стрелять я не умею, но раненым я помогать могу.

В душе Бабетты происходила жестокая борьба. Как поступил бы Жак? Отпустил бы Люсиль? Но разве можно и какими силами её удержать! Разве не она сама рассказывала дочери о героическом поведении Жака в суровые дни 1789 года? О скромной лепте, которую и она внесла в разгром Бастилии, под пулями поднося к губам жаждущих бойцов студёную воду? Люсиль впитала в себя слишком много вольнолюбивых мыслей. Они оба с Жаком всю жизнь внушали их своим детям, и теперь эти уроки принесли свои плоды.

Бабетта опустила голову, чтобы скрыть слёзы, набежавшие на глаза. Мишель, не говоря ни слова, вскочил со своего места, отодвинул тарелку с фасолью, стоявшую перед ним на столе, и бросился к матери. Проникновенным голосом он сказал:

— Мама, отпусти Люсиль! Ведь там, где бои, — там будут раненые. Кто же им поможет, если все будут бояться? Отпусти Люсиль!

Бабетта поспешно смахнула слёзы, крепко обняла Мишеля и с трудом выговорила:

— Ты прав! Мы с тобой отпустим Люсиль! Да хранит её бог! — Благословение матери, которая редко упоминала имя бога и ещё реже призывала его на помощь, показалось Мишелю настолько странным и непривычным в её устах, что он с удивлением на неё взглянул. А Бабетта, уже овладев собой, добавила: — Возвращайся к ночи домой.

— Постараюсь, мамочка, найти себе замену, — через силу улыбнулась Люсиль.

— Мишель, — сказала Бабетта сыну, — хоть ты не вздумай уходить из дому! Обед готов, только разогреешь. Занимайся своими зверями, а если соскучишься, зайди к госпоже Анриетте, она проводит весь день дома, а то, может, она сама к тебе пожалует и составит тебе компанию. Обеда хватит на двоих.

И Бабетта отправилась на поиски мужа.

Глава двадцать пятая

Мишель Менье

Не встретив нигде Жака, Бабетта вернулась домой поздно вечером, разбитая, без сил. Весь город ощерился баррикадами. Повсюду, во всех закоулках, куда не достигали пули, парижские женщины устроили летучие перевязочные пункты, и Бабетта задерживалась то здесь, то там, чтобы оказать первую помощь, но нигде долго не оставалась. Душа её раздиралась между пропавшим Жаком и Мишелем, оставшимся дома.

Мишель утешал Бабетту, как мог. Но на все мольбы отпустить его тоже на поиски отца, она отвечала непреклонным отказом. Люсиль вернулась домой ещё позже, чем мать. Она рассказала, что устроила госпиталь в помещении церкви Сен-Жермен Оксерруа. Ей казалось, что лучшего места для такой цели и не найти. Когда она втащила туда первого раненого в этом районе, кюре вышел ей навстречу, но не успел ничего возразить, так как Люсиль тотчас опустилась перед ним на колени. Однако голос её звучал непреклонно, когда она сказала:

— Господин кюре, весь район знает вас как благочестивого слугу господнего. Разрешите же нам устроить госпиталь под этой гостеприимной крышей. — И, не дав ему времени возразить, Люсиль добавила: — Ваши прихожане уверены, что вы не только разрешите, но и посильно поможете нам…

Кюре не оставалось ничего другого, как согласиться. И всех раненых района стали приносить в церковь, где Люсиль вместе с другими женщинами устроила настоящий полевой госпиталь. О своей роли Люсиль говорила неохотно и более чем скромно.

Она рассказывала Мишелю, как дружно шла работа на узких улицах Монмартра. Даже подросткам нашлось дело. Одни обрезали постромки у проезжавших телег. Лошадей отпускали на все четыре стороны, а телеги приспосабливали для баррикад. Другие валили деревья тут же на бульварах. Когда спускалась ночь, барьеры из деревьев должны были служить непреодолимым препятствием для наступавшей королевской артиллерии.

Не легко было пробираться по тёмным улицам, где на каждом углу подстерегала опасность попасть под выстрел из засады.

— И всё же за отца не следует беспокоиться, прийти он не мог, — утешала она Бабетту. — Ведь те, кто на постах, не покидают баррикаду ни на минуту.

Оставаясь все эти дни один дома, Мишель страдал от бездействия. Оно угнетало его. Двадцать девятого он выглянул в открытое окно и с жадностью стал наблюдать за тем, что происходит в городе. До улицы Валуа, где они жили, бои не докатились, но из глубины улицы как на ладони виднелся маленький тихий переулок. Сейчас, однако, его никак нельзя было назвать тихим: он жил своей, особой жизнью, причастной между тем к происходящим событиям. Трёхцветный флаг развевается на ветру, трёхцветные кокарды на шляпах и чепцах, у кого-то в руках барабан, двое тащат огромное бревно. «Для баррикады», — мелькнуло в голове у Мишеля.

— Закрой окно, Мишель! Ты не в своём уме! Закрой сейчас же! — умоляюще крикнула госпожа Леду, чуть приоткрыв своё. И, привыкший повиноваться, Мишель машинально захлопнул окно.

«Уже второй день мама не может найти отца. Он не встретился и Люсиль. Не приключилась ли с ним беда? В конце концов, я уже достаточно взрослый… я мужчина и должен помочь матери и Люсиль. Мне четырнадцать лет, я вполне могу быть их защитником».

И Мишель начал собираться в путь. Не спеша, даже с каким-то удовольствием он стал отбирать всё, что могло понадобиться. Хорошо, что Катрин наготовила ему много корпии. Правда, «много» — это не то слово. Много — для птиц, кроликов, кошек, собак, птиц. А если рана у человека, корпии понадобится неизмеримо больше. Но что же делать? Как-то на днях мать дала ему кучу старого белья: простынь, скатертей, салфеток. «Для твоих питомцев, — смеясь, сказала Бабетта. — И мне хорошо — меньше хлама в доме». Сейчас этот «хлам» очень пригодится.

Ему захотелось написать родителям записку, но потом он решил, что это лишнее. Кто из них вернётся и когда — неизвестно: может быть, Мишель успеет прийти домой раньше их. Он почему-то не верил, что с отцом может случиться что-нибудь плохое. Родители часто рассказывали ему об уличных боях 1789-го, и ни один из них не говорил, что это было страшно.

Как только Мишель вышел на улицу, его окликнул шедший ему навстречу рабочий с большущим мешком.

— Ты куда, малыш? Не подсобишь ли? По росту ты как раз годишься для моей поклажи. Но силёнок-то хватит?

— Хватит! — уверенно ответил Мишель.

— И то правда, что до баррикады на Сент-Антуанской улице не так уж далеко, а тут, видишь ли, я раздобыл патронов… Был бы ещё мешок, мы просто их поделили бы… да вот беда, мешка нет!

Рабочий говорил громко, и его слова услышал владелец бакалейной лавочки. Лавка была закрыта, окна плотно припёрты ставнями. А сам владелец стоял у порога, с интересом наблюдая за тем, что происходит на улице.

— За чем дело стало? — спросил он. — Уж всего хватает, и ружей и патронов, а мешка, вишь ты, не найдёшь! Сейчас ты его получишь!

— Спасибо! А почему ты не идёшь с нами? Говорить-то ты горазд, а дело делать — не хочешь.

— Я уже не так молод… А затем, надо же кому-нибудь дом охранять, я не говорю лавку, а весь дом, где много и детей, и стариков. Все ушли, а я — я охраняю. Это ведь тоже дело немаловажное.

— Ну что же… — Рабочий рассмеялся. — Каждому своё. Будем считать, что ты выполнил свой долг гражданина, отдав нам мешок!

С этой минуты Мишель и Октав — так звали рабочего — стали неразлучны.

Поделив патроны, они вместе отправились в Сент-Антуанское предместье. Дорога была нелёгкой: всюду засады, кое-где путь им преграждали баррикады.

Октав был нетороплив, но нигде не мешкал. Его послали с баррикады на Сент-Антуанской улице за патронами, он их раздобыл и теперь должен доставить, ничем не отвлекаясь. Мишеля так привлекла неторопливая, порой с усмешечкой речь Октава, что он решил сопровождать его, а потом уж заняться поисками отца. Мальчик не сомневался, что на этой ли баррикаде, на другой ли, он будет полезен и сделанные им запасы корпии пойдут в ход.

А в Сент-Антуанском предместье было горячо. Генерал Мармон хорошо знал, какую роль сыграли жители Сент-Антуанских кварталов в истории взятия Бастилии в 1789 году. Здесь всё было и сейчас готово к встрече с правительственными войсками. Рабочие и их семьи запаслись снарядами «народной артиллерии» — булыжниками с мостовых и черепицей с крыш — и щедро бросали их на головы осаждавших. А когда запасы камней и черепицы исчерпались, они стали швырять из окон тяжёлые доски с умывальников, кухонную утварь и посуду. Всё чаще стали раздаваться крики: «Да здравствует Республика!»

Октав провёл Мишеля какими-то задворками к своей баррикаде. Пытаясь что-нибудь узнать об отце, Мишель по дороге засыпал его вопросами: не встречал ли он почтенного годами, но ещё крепкого человека, а может быть, не встречал, так слыхал. Он известный в Париже книготорговец. Но Октав, Посмеиваясь, сказал, что почтенных по возрасту людей в Париже много, книготорговцев тоже достаточно, а о Жаке Менье он и не слыхивал. «Много у нас почтенных и известных. Как распознаешь, что он Менье!»

К удивлению Мишеля, он встретил на баррикаде ещё двух подростков. Правда, оба были чуть постарше его и, пожалуй, немного крепче. Но и Мишель показал себя неплохо, безропотно пронеся на себе по извилистым улицам тяжеленный мешок с патронами. Было тут много студентов Политехнической школы, и Ксавье был среди них очень популярен: по их сведениям, он сражается где-то в районе Ратуши. Мельком увидел Мишель и Жерома, друга Ксавье, но не успел с ним перекинуться словом. Да и помнил ли его Жером, ведь они виделись только раз или два, когда Мишель забегал к Катрин на чердак.

С подростками Клодом и Ги Мишель, обычно застенчивый с незнакомыми, сразу сдружился. Вместе с ними он, пока не началась перестрелка, подносил на баррикаду камни, укладывал мешки с песком, помогал валить деревья. Когда же взрослые узнали, что у Мишеля есть всё, что нужно для оказания первой помощи, то очень обрадовались. Медикаментов и перевязочных материалов было мало, а умеющих с ними обращаться ещё того меньше. На весь этот район всего два студента-медика, превратившихся в санитаров.

Октав действовал решительно. У дверей магазина модных платьев стояла его владелица. Подбоченившись, она с интересом глядела, как возводятся баррикады.

Октав подмигнул ей:

— Ты, наверное, никогда не видела, как строят баррикады? Скажу тебе по правде, я — тоже.

Хозяйка магазина весело рассмеялась в ответ. Но Октав не унимался:

— А тебе не кажется, что чем стоять здесь да глазеть, лучше взяться за дело и нам помочь.

— А чем помочь-то? Я ведь не умею.

— И мы не умели, да нужда заставила… Видишь, как жарко. Надо воды запасти.

— Воды?

— Ну да, воды! У тебя, что ли, её нет?

Женщина неопределённо кивнула головой.

— А коли есть — тащи сюда! И кувшин лишний, а то и два — тоже небось найдётся. Ведь тем, кто возьмёт сейчас в руки ружьё, станет жарко. Захочется пить… Смекаешь?

— Ну что ж, — нехотя согласилась хозяйка магазина. — Воды, пожалуй, я принести могу.

— Вот это дело! Сперва принеси воды. А потом… да разве ты утерпишь и будешь стоять вот так, сложа руки, если возле тебя упадёт раненый? — не унимался Октав.

— О, раненый… да я боюсь крови!

— Боишься? А этот вот мальчик не боится. Ты смотри, как он раскладывает своё хозяйство. Полюбуйся!

И впрямь любо-дорого было смотреть, как в укрытии, образованном двумя поваленными деревьями, Мишель разложил небольшой запас лекарств, которым располагал, корпию, пинцеты…

— Ну что же, — со вздохом сказала женщина, — пойду принесу воды, а там видно будет!

Мишелю, которому не терпелось заняться ранеными, не пришлось долго ждать.

— А ты, парень, без ружья? На, получай! — И молодой рабочий Пьер протянул Мишелю двустволку.

Мишель очень смутился.

— Я не умею стрелять… — признался он.

— Так что же ты будешь делать на баррикаде? Смотреть? — чуть насмешливо спросил Пьер.

Мишель стал пунцовым.

— Я буду оказывать помощь раненым… С ружьём я дела не имел, но перевязывать — это по моей части.

Пьер сразу проникся симпатией к этому высокому, худощавому, но складному пареньку, который говорил очень тихо и краснел, как девочка.

— Ну что же, это дело! А сколько тебе лет?

— Четырнадцать.

Пьер ласково потрепал Мишеля по плечу.

— Для тебя, пожалуй, работы сегодня будет достаточно. Вон смотри, тащат убитого… Сегодня это первый!

Страх сковал сердце Мишеля. Может быть, где-то на другой баррикаде так вот несут его отца…

Он ринулся прямо туда, куда положили убитого. Но человек не был мёртв, он ещё жил. Мишель опустился перед ним на колени. Как ни мало он был опытен, всё же сразу понял, что в его помощи человек не нуждается. И, преодолев чувство жалости и сострадания к умирающему, мальчик бросился к другим раненым — тем, кому он в силах был помочь. Их становилось всё больше.

— Ну и парнишка! Посмотрите только, как ловко он перевязывает раны. Можно подумать, что он не заповеди в своём классе переписывал, а только этим и занимался… — сказал Октав, который и здесь, на самой баррикаде, действовал и словом, и делом: стрелял без промаха и на ходу обучал молодёжь, впервые взявшую в руки ружьё.

Меж тем напор правительственных солдат ослабел, подкрепление к ним не приходило; надо было не упустить удобной минуты и начать самим наступать.

А Мишель продолжал терпеливо и неукоснительно промывать и перевязывать раны.

Хозяйка магазина уже принесла четыре кувшина воды и, забыв о всякой осторожности, подбегала то к одному, то к другому раненому, поднося к их губам воду.

А глядя на Мишеля, она без всякого принуждения с чьей-либо стороны, стала ему помогать, подчиняясь его распоряжениям.

Но к своему ужасу, Мишель увидел, что небольшие запасы перевязочного материала близятся к концу, а вражеская сторона теперь вдруг получила подкрепление.

— Вот беда! — донёсся до него взволнованный голос Пьера. — Оба студента понесли раненых в госпиталь, а тут человек истекает кровью. Как дотащить его до госпиталя?! Кроме бойцов, никого нет. Мишель, помоги!..

Мишель заметался, не зная, что ему делать: то ли бежать к Пьеру, то ли продолжать перевязывать.

— Не уходи, перевязывай тех, кто лежит здесь! — приказал Октав.

Ища подмоги, Октав переводил взгляд с одного окна на другое в надежде, что кто-нибудь выглянет. Но окна были мертвы, а улица пустынна. Те, кто не сражались, предусмотрительно спрятались в домах. И вдруг…

— Видно, судьба за нас! Она нам кого-то посылает! — крикнул Октав. — Там кто-то крадётся! Сюда! Эй, к нам! Живей! Пособи нам!

Фигура отделилась от стенки дома. Это был Грегуар Тари. Но, пожалуй, сегодня его не узнал бы ни один из посетителей салона г-жи де Мурье. Великолепный костюм его был в грязи и порван в нескольких местах. С лица ручьями стекал пот, причёска сбилась набок.

— Я не могу… — пролепетал еле слышно Тари. — Я занят!

— Что за ерунда: «Занят!» Чего раздумываешь! Время не ждёт! Торопись, бери раненого за плечи, а я подсоблю, поддержу за ноги…

— Не могу, я спешу… Меня ждут… Я сам ранен! — И для убедительности Тари, вытащив из кармана носовой платок, дрожащими пальцами нацепил его на голову, делая вид, что скрывает под ним рану.

— Что ты там плетёшь: «Ранен»! Крови и не видать. А спешишь — так тебя подождут. Этот вот не дождался. — Октав указал на раненого, который вдруг перестал дышать.

Но, видно, ноги у Тари были целёхоньки, потому что, не долго раздумывая, он пустился наутёк, да так проворно, что его могла догнать разве только пуля.

— Ах, негодяй, трус! Я знаю, как тебя остановить, да пули жалко! — вырвалось у Пьера. Он хотел ещё что-то добавить, как вдруг увидел, что Жером покачнулся и упал. — Мишель, сюда! Скорей! Студент ранен в живот! Скорей к нему! Я займу его место! — И Пьер поспешил на место упавшего Жерома.

Перепрыгивая через тела раненых и убитых, Мишель бросился на зов. Сначала он, по мгновенно создавшейся здесь привычке, низко склонялся, когда приходилось перебегать с места на место. Но тут он позабыл о всякой осторожности. Надо скорей спасать Жерома! И, не опуская головы и не пригибаясь к земле, он бросился к месту, где лежал Жером.

Высокая фигура Мишеля оказалась удобной мишенью, которую тотчас наметили правительственные солдаты.

Пуля попала Мишелю в живот — такая же рана, какая была у истекающего кровью Жерома.

К Мишелю подбежал один из двух взрослых санитаров, только что вернувшийся из госпиталя, куда отвозил раненых. Но было поздно. Мишель даже не пришёл в сознание.

— Надо разыскать его родителей! — взволнованно крикнула владелица модного магазина. — Не знает ли кто-нибудь из вас, кто этот славный мальчик, где живёт… где жил?

— Его звали Мишель! — сказал Октав.

— Ему было четырнадцать лет! — медленно произнёс Пьер.

Глава двадцать шестая

Новый король

Прошло всего несколько дней с тех пор, как 29 июля прозвучал последний выстрел на парижских баррикадах. Казалось невероятным, что всего за три дня в стране совершился переворот. И столь же невероятным, как мог Париж так скоро залечить свои раны! Куда девались разбитые фонари и сваленные в кучу вывески — эмблемы сборщиков налогов, судебных исполнителей и других представителей власти? Не толпа сорвала их, а сами владельцы, испуганные прокатившейся революцией и не желавшие тем или иным путём привлекать общественное внимание. А восставшие даже в трагические минуты не теряли чувства юмора и развесили вывески на столбах разбитых фонарей, иной раз даже прибавив насмешливое пояснение. «Крови мы не хотим! В 1789 году на фонарях висели аристократы, а теперь мы гордимся тем, что на их месте висят эмблемы тех, кто им прислуживал!»

Чьи-то заботливые руки уже собрали в аккуратные кучи булыжники, которые только недавно заменяли метательные снаряды и лежали в беспорядке на мостовой. Однако следы недавних баррикад всё ещё напоминают о кровавых событиях. Вот дорогу преградил поваленный омнибус, он занимает как раз всю середину узкой улочки. Омнибус ещё не успели убрать, и люди обходят его стороной. Кое-где в городе ещё маячат сторожа-добровольцы с ружьями. Впрочем, их услуги теперь больше не нужны.

Когда парижане успели запастись трёхцветными кокардами и уничтожить все следы бурбонских лилий на фасадах, окнах и вывесках? Прохожие, словно не было у них позади Трёх Славных Июльских дней,[31] мирно идут по своим повседневным делам. Их лица спокойны, походка уверенна. Если бы не трёхцветная эмблема, можно было бы вообразить, что в жизни Франции не произошло великих перемен.

А между тем у французов уже новый король: наместник герцог Орлеанский стал королём Луи-Филиппом Первым. Желание Лаффита и его политических друзей исполнилось. Они хотели возвести на престол новую династию, которая могла бы предоставить народу кое-какие права. А главное, могла бы дать буржуазии возможность беспрепятственно занять первые места в государстве. Такой подходящей династией представлялась боковая ветвь Бурбонов — Орлеаны. И вот на троне Луи-Филипп.

Наместник, правда, ещё не коронован, но торжество коронования не за горами. Пройдёт неделя, другая, пусть парижане похоронят своих близких, погибших в славные дни, и можно будет устроить празднование, пожалуй, даже иллюминацию, которую так любит народ. А пока парижане с удовольствием рассказывают друг другу о том, что уже отец Луи-Филиппа, хоть и был гильотинирован в 1793 году, признавал гражданское равенство. За это он получил кличку Эгалите,[32] что по-французски означает Равенство. Новый король успел подписать два ордонанса — первый о возвращении к национальным цветам Франции — синему, белому и красному, второй — о созыве палаты 3 августа. И сегодня она должна собраться.

Как быстро всё совершилось! Только тридцатого июля Луи-Филипп покинул свой загородный особняк, появился в Париже, одетый в скромный штатский костюм и, пройдя через заставу на площади Этуаль, дошёл до самого Пале-Рояля.

Назавтра он, в сопровождении депутатов-орлеанистов, появился на балконе Пале-Рояля. Он знал, чем пленить парижан: в руках он держал трёхцветное знамя, что вызвало восторг собравшихся внизу: ведь уже пятнадцать лет прошло с тех пор, как во Франции исчезли национальные цвета.

А когда Луи-Филипп тут же на балконе заявил во всеуслышание, что отныне Хартия будет неприкосновенна и станет реальностью, радости парижан не стало предела. В довершение всего наместник по-братски расцеловал генерала Лафайетта, избранного сейчас начальником Национальной гвардии, которая когда-то уже была под его началом.

Только один из республиканцев влил в бочку мёда ложку дёгтя. Когда все приветствовали Луи-Филиппа и он заверял всех, что отныне Хартия будет не клочком бумаги, а действительностью, молодой человек подошёл к новому королю и сурово сказал:

— Говорят, что вы честный человек и верны своему слову. И тем более будете верны присяге. Мы рады этому поверить. Но помните, если вы измените Хартии, у нас найдётся возможность заставить вас быть ей верным!

С этими словами молодой республиканец исчез так же неожиданно, как появился.

Теперь парижанам кажется, что они пожинают плоды своей столь дорого обошедшейся им победы. Они не устают повторять, что новый король будет уважать права народа, потому что получил свои из его рук. Судьбою Карла X мало кто интересуется. Знают, что 2 августа он отрёкся от престола, а потом бежал; полагают, что он, наверное, уже миновал границу Франции. Ну и что ж из того! Никто и не собирается его преследовать!

Правда, узнав об избрании наместником герцога Орлеанского, Карл X, всё ещё не понимая создавшегося положения и считая себя по-прежнему королём, подписал ордонанс о закрытии Политехнической и Медицинской школ. Уж очень насолили ему студенты этих двух учебных заведений, которые стали ему ненавистны своим мужественным поведением в июльские дни. Но парижане только посмеиваются над этим ордонансом. Означает ли это их уверенность в том, что все беды миновали и никакая опасность со стороны короля им не угрожает? Не об этом ли разговаривают эти два обывателя? Они встретились, потолковали о том о сём, обсудили бегство Карла X, сняли шляпу перед проследовавшей мимо них погребальной процессией, минутку постояли молча, с обнажённой головой, как полагается в таких случаях, и, разойдясь, вернулись каждый к своим делам.

Глава двадцать седьмая

Госпожа де Мурье снова танцует…

— Фирмен, побольше белых гвоздик! Поставьте их в синие вазы! Так!.. Вы не забыли, что сегодня у нас приём всего на двадцать пять человек?.. Хорошо, можете идти…

Г-жа де Мурье сидела на кушетке, полируя ногти маленькой щёточкой. Неподалёку от неё на низеньком кресле устроилась Люсиль с английским романом в руках. В свободные минуты г-жа де Мурье охотно слушала чтение Люсиль.

Сейчас она окинула её взглядом с ног до головы. Чёрное платье, блестящие тёмные волосы разделены на пробор, а сзади на затылке большой узел. Никаких украшений. «И всё-таки она очень красива, ничего не скажешь. Есть в ней какая-то особая привлекательность», — думала г-жа де Мурье. «Правда, чёрное платье не очень-то подходит к сегодняшним нашим развлечениям. Намекнуть ей, предложить сменить на другое? Нет, не стоит. Ведь мы, в конце концов, не отрекаемся от того, что революция стоила жертв и крови. Значит, многие ещё носят траур. Так пусть же этот контрастирующий с нашим вечером мрачный цвет напоминает всем о том, что было так недавно». На этом г-жа де Мурье успокоилась.

После революции она, как и другие светские дамы, не сразу пришла в себя от испуга. Что будет и как будет? И она, и её муж поняли сразу только одно: надо выжидать. Выжидать, пока не станет ясно, чем всё это для них обернётся. Пять месяцев двери особняка г-жи де Мурье были закрыты для посторонних, даже для тех, кто слыли их друзьями. Ведь никто не знал, к кому они примкнули, как относятся к новому королю, как к ним относятся власти.

Но время шло, календарь напоминал о том, что близится Новый год, жизнь быстро восстанавливалась, и супруги де Мурье поняли, что ни им, ни их особняку ничто не угрожает. Многие друзья их дома занялись «делами» — какими-то коммерческими сделками. Очень осторожно, с большим выбором г-жа де Мурье возобновила старые знакомства, стала приглашать кое-кого из прежних завсегдатаев своего салона, кое-кого из новых знакомых. Но приглашала их не вместе, а каждого по отдельности, на чашку кофе. И убедилась, к своему великому удовольствию, что может безбоязненно вести прежнюю жизнь. Но всех удивил неразговорчивый г-н де Мурье: впервые в жизни он начал интересоваться коммерческими делами, и довольно успешно. В ответ на расспросы жены он только отмахивался от неё, приговаривая: «Мой друг, ты ведь никогда ничего не понимала в политике и умела только тратить деньги. Продолжай в том же духе, но не мешай мне заниматься коммерцией».

Госпожа де Мурье легко примирилась с новым положением дел. Туалеты, приглашения, выезды в театр, на балы — время вновь оказалось занятым, и г-же де Мурье стало недоставать компаньонки. Она вспомнила о Люсиль, которая была ей так полезна в «той жизни», как про себя называла г-жа де Мурье свою жизнь до июльских дней.

Люсиль согласилась не сразу. Правда, она тосковала, сидя безвыходно в четырёх стенах. Все её помыслы сосредоточились на том, как вывести отца и мать из того состояния полного безразличия, в каком они находились со дня смерти Мишеля.

Вместе с тем, без ежедневных посещений г-жи де Мурье, без постоянной такой тревожной работы над песенками для Воклера, без дружеской поддержки Ксавье, Люсиль особенно ощущала угнетающую пустоту родного дома, где не стало Мишеля. Чем заполнить время? О, если бы она могла, как прежде, легко писать строку за строкой, радоваться успехам, с учащённым биением сердца оберегать от всех свою тайну! Но теперь, когда она была свободна и могла писать как хочет, рифмы, как назло, не шли на ум, и в ушах не звенели, как прежде, мотивы новых песен! Люсиль почти никогда не оставалась наедине с Ксавье, всегда с ними неотступно был Франсуа. Когда же Люсиль наконец удалось остаться с Ксавье с глазу на глаз, ей пришлось заговорить с ним о Катрин, которая после смерти Мишеля совсем подпала под влияние монахинь. А потом, как всегда, вошёл Франсуа, затем Клеран, забежали навестить товарищи.

Самым пугающим было состояние духа родителей. Оба они были безутешны. Да и сама Люсиль не могла привыкнуть к мысли, что Мишеля нет. Ей чудилось порой, что вот он сейчас появится в комнате, заговорит, засмеётся, как бывало прежде… Она не могла поверить, что он ушёл из их жизни навсегда. Вдобавок отец и Ксавье были подавлены тем, что Три Славных дня дали народу главным образом смену короля. Чердак дядюшки Франсуа, как прежде, притягивал друзей.

Студенты шумели, волновались, среди них теперь резче обозначались противоречивые взгляды. Одни считали, что всё идёт правильно, Луи-Филиппа сменит следующий, более либеральный король; другие с пеной у рта кричали, что надо не складывать оружия, а тем или иным путём добиваться республиканского образа правления; третьи ждали реформ от самого Луи-Филиппа.

В душе Ксавье боролись противоречивые чувства. Разумом он понимал, что новое правительство — всё же шаг вперёд в политической жизни Франции. Сердцем же он не мог примириться с тем, что Республика осталась всё ещё неосуществлённой мечтой.

Люсиль видела, что Ксавье подавлен и молчалив. Но поговорить с ним обо всём, что волновало их обоих, она не решалась.

Странно сложились их отношения!

Обида на Ксавье, на его непонимание отнюдь не изгладилась из сердца Люсиль. Слово «мадемуазель», с которым он обратился к ней тогда, в памятный день двадцать шестого июля, не переставало звучать у неё в ушах. Но она понимала, что сейчас не время вспоминать старое. Когда Люсиль была вот так рядом с ним, ей казалось, что глаза Ксавье теплеют каждый раз, как он смотрит на неё, что он огорчается, когда ей приходится от него уходить. Почему же он молчит? А может быть, ей всё это только кажется и ему нечего ей сказать?

Приглашение к г-же де Мурье пришло как раз кстати.

Что ж, развлекать её чтением книг, сопровождать на выставки и в театры — это займёт время, займёт и мысли… Всё шло гладко, пока вдруг хозяйке не взбрело на ум устроить этот вечер. Люсиль упорно отказывалась на нём присутствовать, ссылаясь на траур. Но г-жа де Мурье настаивала: жизнь идёт своим чередом, Люсиль молода, ей необходимо рассеяться. Ни петь, ни играть г-жа де Мурье не будет её принуждать, но принять участие в вечере, пусть хотя бы «как гостья», Люсиль должна. Девушка даже не обратила внимания на снисходительное «как гостья», на котором так настаивала её хозяйка. Люсиль в конце концов согласилась: интересно посмотреть, как ведут себя теперь её прежние знакомые по салону. На вечер она пришла в своём траурном платье. Если г-жа де Мурье найдёт такой наряд на балу неприличным, Люсиль охотно вернётся домой. Но не тут-то было: г-же де Мурье показалось, что присутствие Люсиль на балу в чёрном платье придаст вечеру какую-то особую занимательность.

По виду всё казалось прежним. Те же ярко освещённые гостиные, те же роскошные цветы в вазах, те же лакеи, с точно рассчитанными движениями, разносящие прохладительные напитки и мороженое.

Гости… Вот тут-то Люсиль сразу заметила, как многое изменилось. Если до июльских дней банкиры и финансисты были здесь редкими гостями, сейчас трудно было сказать, кто преобладал: представители банковского и коммерческого мира или титулованные бездельники. И в обращении гости стали проще, свободнее. Г-жа де Мурье, чуткая ко всему, что касалось моды, уловив этот тон, мгновенно его подхватила и, если раньше, объявляя того или иного гостя, лакей неукоснительно добавлял титул и частичку «де», теперь он чётко произносил: «мадам и мосье такие-то». «Когда это успела госпожа де Мурье наставить своего лакея?» — удивлялась про себя Люсиль.

Насколько она могла судить, разговоры вертелись главным образом вокруг всевозможных биржевых сделок, заграничных займов, королевского бюджета.

Хотя прошло почти полгода со дня коронации, кое-кто из гостей всё ещё обсуждал детали этого пышного празднества.

— Говорят, что Луи-Филипп короновался с такой же пышностью, как Карл Десятый. Чего только не было на коронации — гремела музыка на всём пути продвижения короля, фейерверк был грандиозный… На королеве было платье… И какое дорогое!

— Да, но разница, и большая, в том, что Карл Десятый короновался в Реймсе,[33] как велит традиция французских королей, — перебила хорошенькая м-ль Бриду. — А Луи-Филиппу надели корону в Париже.

— Что ж, корона остаётся короной… И всё-таки платье королевы, пусть она блистала в нём не в Реймском соборе, а в Парижском, было всё заткано жемчугом и бриллиантами… Представляете себе, сколько оно стоило казне…

Продолжения разговора о стоимости королевского платья Люсиль не пришлось услышать, так как раздавшийся внезапно голос хозяйки перекрыл все остальные голоса:

— В четверг я была в театре «Нувотэ» на первом представлении пьесы «Мы все солдаты!». Вы не можете себе представить, как правдиво играли актёры! Сидя в ложе, мы почувствовали себя перенесёнными на улицы в июльские дни. Бои, солдаты — всё было так натурально, ещё минута, и я поверила бы, что ружья направлены на нас и сейчас выстрелят… Бррр… прямо мороз по коже подирает, как вспомню. Но какие отважные эти студенты Политехнической школы, сражавшиеся бок о бок с солдатами! А звуки «Марсельезы»!.. Поистине это было чудесное зрелище…

Люсиль с трудом скрывала своё негодование. «Легко теперь г-же де Мурье восторгаться “Марсельезой”!»

А м-ль Бридо не преминула спросить сладким голосом:

— А что вам больше понравилось — студенты или «Марсельеза»?

— Конечно, студенты, — услышала Люсиль знакомый голос и смех. — Ведь они всё ещё остаются героями дня!

Знакомый смех и голос принадлежали Воклеру.

Люсиль едва пересилила себя, чтобы не встать и не уйти. Всё она готова была перенести здесь: пошлые разговоры, неприятное ей внимание молодых людей — гостей салона, рассматривавших её с нескрываемым восхищением, но Воклер… Она не видела его с того дня, как он с ней «рассчитался», и надеялась, что больше не увидит никогда.

Воклер сразу её заметил и обратил внимание на то, как она красива. Выступая в роли работодателя и соавтора, он и не задумывался об этом. А сейчас его поразила внешность Люсиль.

Он поспешил подойти к ней:

— Мадемуазель Менье, я слышал о вашем горе… Примите мои искренние соболезнования. Утешайтесь тем, что революция требует жертв, что мы обязаны ей…

Он говорил ещё и ещё. Люсиль наклонила голову, машинально разглядывая белую гвоздику, лежавшую на её коленях. До неё доносились как сквозь туман отдельные банальные слова: «Их не забудут потомки!», «Как хорошо эти гвоздики и ваши белые руки оттеняют чёрный цвет вашего платья!»

К счастью для Люсиль, один из молодых людей, впервые приглашённых в салон г-жи де Мурье, отрекомендовавшись, попросил разрешения сесть подле Люсиль и начал с ней светскую беседу, показавшуюся ей после речей Воклера менее пошлой.

Она изредка отвечала своему собеседнику, ничего не значащими словами: «Да что вы!», «Неужели?», «Может ли быть?» — а сама сосредоточенно думала только о том, что замена одного короля другим ничего не изменила или изменила очень мало. Так же тяжело работает наборщик Клеран, Ксавье безуспешно ищет места, парижские рабочие не получили ничего. Дядя Анри вот-вот останется без работы, потому что, пишет он, безработица подступила к лионским шёлкоткацким мастерским. Катрин остаётся недоучкой, потому что нет денег её учить… Здесь же баронов и графов сменили банкиры, дельцы, у которых кошельки набиты деньгами. На их жёнах такие же дорогостоящие наряды. А Мишель погиб… Ксавье ранен, и рядом с ним погиб Морис. И Жерома, который так чудесно декламировал, нет в живых!

— Госпожа и господин Горан! — провозгласил лакей.

Подняв глаза, Люсиль увидела Жанну Горан во всём сиянии её красоты, драгоценных камней и роскошного туалета, а рядом с ней и Горана, которого видела впервые.

Хотя Воклер едва ли не первый узнал о браке Жанны с Гораном, увидев её здесь, он с горечью вспомнил, что она обманула его надежды. Этот блеск, это богатство ослепили его. Ну погоди, бездушная красавица, не думай, что я сложил оружие, потому что ты мне отказала! Ты вовремя нашла «человека будущего», но и я не промах… Твой «человек будущего» создал тебе беззаботную жизнь, без которой ты не можешь существовать, но славы и блеска твоему имени он не придаст…

Воклер бессознательно перевёл взгляд с Жанны на Люсиль. «Пожалуй, ещё вопрос, кто из них красивей. Конечно, Люсиль, если нарядить её в такой же дорогой наряд! Я, кажется, слишком рано отказался от неё, но ошибку исправить пока легко. Ведь поэзия не умерла. Остаётся много других тем, кроме политической критики. В том же самом салоне г-жи де Мурье песенки Воклера, задушевные, хватающие за сердце, зазвучат не хуже, чем политические. Хорошо, что я щедро расплатился с Люсиль, и она не имеет ко мне никаких денежных претензий. Но вообще-то я поторопился. Конечно, с ней надо быть осторожным и деликатным, не забывая о её трауре. Однако опасность в другом. Она в любую минуту может выйти замуж, а тогда прости-прощай песни! От родителей она могла скрывать свою “тайну”. Но она не такая, чтобы устраивать свои делишки по секрету от мужа. Да ещё захочет ли муж? Нет, времени терять нельзя. Надо действовать не откладывая!»

И Воклер направился к Люсиль, но по дороге его остановила Жанна.

— Вальдек! Давненько я вас не видела. Вы, кажется, знакомы с моим мужем?

Мужчины церемонно раскланялись.

— Что вы поделываете? Я решительно соскучилась без вас. Когда вы снова заговорите голосом ваших песен? Что вы пишете сейчас?

— Поэму, — без запинки ответил Воклер.

— Как интересно! Ты слышишь, Жорж? — обратилась она к мужу.

— Ну что ж, издательство, которое я представляю, не отказывается и не будет отказываться и впредь от интересных новинок. Милости просим! — корректно отозвался Горан.

Люсиль не слышала, о чём говорят Воклер и Горан, но её вдруг охватило непреодолимое желание бежать скорей из этого салона, бежать, чтобы больше не возвращаться сюда никогда. Ей стало невтерпёж от этих пошлых, циничных людей. Эти разговоры об участниках июльских дней — студентах, рабочих, проливавших кровь, — разговоры между двумя глотками шампанского, вперемежку со сплетнями о новых увеселениях и о платье королевы! Правы Ксавье и Клеран, когда говорят, что все эти люди с лёгкостью воспользовались плодами побед рабочих, бедноты, студентов. Сами же они отсиживались за запертыми ставнями, ожидая минуты, когда на улице не останется баррикад…

Задумавшись, Люсиль не заметила, как опять подошёл Воклер. Она не слышала ни того, что он сказал ей, ни того, что говорил молодой человек, сидевший рядом. Они и продолжали бы беседовать так, если бы г-жа де Мурье не подозвала Люсиль. Беседуя с женой владельца текстильной фабрики, она захотела щегольнуть своей начитанностью. Начала говорить о каком-то английском романе и вдруг забыла фамилию автора и название романа. Ей срочно понадобилась помощь компаньонки.

Люсиль была рада возможности покинуть общество молодых людей, ставших ей невыносимыми.

Улучив удобную минутку, г-жа де Мурье шепнула ей с видом заговорщицы:

— Вы очаровали вашего собеседника. Имейте в виду, это виконт де Шатодо. Не забудьте, что он очень богат, а мы хорошо знаем, что возвращаются не только капиталы, но и титулы!..

Вокруг Воклера между тем образовалась целая стайка почитательниц. И Люсиль поневоле услышала его разглагольствования.

— Неужели вы не подарите нам новых песен? — ворковала молодая девица в розовом платье с оборками.

— Ведь жизнь, что ни день, подсказывает нам такие интересные сюжеты, — говорила другая, кокетливо наклоняя головку в сторону Воклера. — А истинные поэты никогда не перестают дружить с музой!

— С песнями пока кончено. Я дал зарок! — уверял Воклер. — Я дал слово одной красавице, что больше писать не буду.

— Как интересно! Как романтично! — восхищались девицы.

Брошенный украдкой на Люсиль взгляд Воклера вызвал краску на её лице. Но покраснела она не от смущения, а от гнева. Восхищение гостей г-жи де Мурье поэтическим даром Воклера, его неуместные слова о данном зароке — право, это было уже слишком!

Люсиль недолго оставалась одна со своими размышлениями. Она успела отказать в танце двум или трём молодым людям, как вдруг возле неё опять оказался Воклер.

— Я не смею приглашать, вас на танец, принимая во внимание ваш траур, мадемуазель Менье. Но, надеюсь, могу предложить вам мороженое? — И, не дожидаясь ответа, Воклер повернулся, мгновенно исчез и так же мгновенно вернулся с круглой вазочкой, на которой лежало красиво разукрашенное мороженое разных цветов.

Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто, кроме Люсиль, его не слышит, он заговорил голосом, который пытался сделать тёплым и задушевным:

— Мадемуазель Люсиль, я хорошо понимаю ваше горе… траур… Но и для горя есть лекарство — это отдаться вдохновению. Мы с вами слишком рано сложили наше оружие — песню. Давайте попробуем писать лирические песенки. Любовь не только радость и счастье. Ведь она несёт с собой и страдание! Так неужели мы не сможем петь о том и о другом?

Люсиль с трудом сдержалась, чтобы не наговорить дерзостей Воклеру. Она посмотрела ему прямо в глаза и спокойно сказала:

— Благодарю вас, я очень польщена. Но от писания стихов отказалась навсегда. — В голосе её прозвучала лёгкая ирония, когда она добавила: — Я дала зарок!

Глава двадцать восьмая

Ксавье принимает решение

Весна в этом году не заставила себя долго ждать, а за ней — тоже раннее — пришло и лето.

Солнышко пробивалось в окна чердака и большие щели в стенах.

— Что-то Катрин долго нет… Она опять, наверное, торчит в своём госпитале…

Дядюшка Франсуа и не ждал от своего собеседника Клерана ответа, но тот счёл нужным откликнуться:

— Ну конечно, монахини рады случаю задержать её подольше, да заодно и начинить её голову никчёмными бреднями. Вот и не отпускают.

В те годы в Париже в госпиталях и больницах обязанности медицинских сестёр выполняли монахини. Одновременно они наставляли больных в католической вере, уговаривая молиться и тем заслужить от бога исцеление от болезни.

Франсуа неузнаваемо постарел: когда с баррикады принесли раненого Ксавье, он впервые почувствовал, что у него есть сердце, что сердце это — старое, что оно болит, да так, что становится нечем дышать. Рана Ксавье оказалась не опасной, но Франсуа как будто даже не почувствовал облегчения, потому что узнал об этом от врача одновременно с сообщением о смерти Мишеля. Мальчика Франсуа любил не меньше, чем собственного сына. Где уж тут было думать о Катрин? А с Катрин творилось неладное. Это было видно каждому, не только её отцу.

— Я давно собирался тебе сказать, зря ты не вмешиваешься в это дело, — сказал настойчиво Клеран. — Катрин ведь ещё ребёнок. Не верю я, чтобы из твоей семьи — Франсуа Гийу — могла выйти монахиня… А что говорит Ксавье?

— А что он может сказать? Без женской ласки и внимания нам не справиться с Катрин, тут ничего не поделаешь! Была бы жива моя голубка Леони…

— А Бабетта? Люсиль?

— Ты сам знаешь, как неутешно их горе. И всё же Люсиль решила заниматься с Катрин каждый день. Люсиль ведь ушла от этой своей знатной дамы, тьфу ты, забыл её фамилию. И поэтому у неё есть свободное время. А самое диковинное, что Катрин согласилась и ходит к ней на уроки… А ведь до сих пор она не решалась переступить порог квартиры Менье.

— Вот это дело! А то смотрю я, как-то всё нескладно получается. И Ксавье наш стал не тот, — продолжал Клеран.

— Да, он никак не примирится с тем, что произошло, — подхватил Франсуа. — Говорит, сколько крови пролило, а многого ли мы добились… Что тут скажешь! Когда дети были маленькими, я знал с ними горя меньше, чем теперь, когда они выросли. Вот окончил Ксавье свою школу, а работы настоящей нет… Тётка-то ведь завещала Ксавье получать от неё помощь до тех пор, пока он учится. Я и не огорчался бы, проживём как-нибудь. Ксавье подрабатывает чертежами. Но разве это для него работа? Зря, выходит, он учился. И то правда, ведь без малого полгода он пролежал. Сперва рана, а тут ещё воспаление лёгких… А Катрин у нас, конечно, недоучка. У Ксавье никогда не было, да и сейчас нет времени её учить. Может, уроки Люсиль охладят немного её пыл к молитвам. Я ведь тоже не хочу, чтобы дочь одного из Гийу стала монахиней… Не было у нас этого в роду. До сих пор мороз по коже подирает, как вспомню… Жаркие июльские дни… Они и впрямь были жаркие. Мишель убит, Ксавье лежит без сознания. А эта… не плачет, а молится, да так, что, того и гляди, пол протрёт коленками…

— Да, нескладно всё получилось. И как это монахиням удалось поймать Катрин в свои сети?

— Так всё и началось. Как узнала Катрин о гибели Мишеля, она сорвала с шеи образок мадонны и со всей силой зашвырнула его вон в тот угол… Я подумал: теперь она наконец поумнела, не будет больше без конца призывать божью матерь и советоваться с ней обо всех делах… Не тут-то было! Ночью, мы не спали, раненый Ксавье стонал во сне, Катрин плакала навзрыд, так что её кровать вся сотрясалась… А потом, слышу, рыдания как будто затихли. Я подумал, что она забылась сном. Какое там! Вдруг шорох… Гляжу, бог ты мой, Катрин в ночной рубашке вылезла из кровати и ползёт на коленях сюда. Я хотел было её окликнуть да вовремя спохватился. И что же, вползла она в нашу комнату и, стоя на коленях, стала в темноте искать образок… Нашла, схватила, обтёрла и опять повесила на шею. И с той поры стала молиться ещё усерднее. Уж как об этом дознались монахини — не знаю, но, в общем, поймали её в свои сети. Хорошо ещё, что, зная её любовь ко всем страждущим, они взяли её помогать им в госпитале. И, подумать только, такая пичужка, а не боится ни заразных больных, ни страшных язв и ран. Монахини говорят, они такой не видывали, а девочка наша только смотрит в упор горящими глазами и знай твердит одно: «Меня Мишель научил терпению к больным!»

— Эх, Мишель, Мишель! Глядишь, вот-вот настанет годовщина славных дней. А значит год, как нет с нами Мишеля. — И Клеран тяжело вздохнул.

— Да, три дня, это недолго! Быстро всё кончилось, и ахнуть не успели… А двенадцать месяцев, какой большой, какой долгий срок!

В углу что-то зашевелилось, послышался шорох, тихое сопение.

— Это Мину требует пищи, — коротко пояснил Франсуа.

Взяв костыль, он проковылял в кухню, принёс оттуда несколько капустных листков. Наклонившись над стоявшей в углу корзиной, он бросил туда принесённые листья.

— Кушай, хрусти себе на здоровье, Мину! Твоя хозяйка тебя совсем забыла.

Кролика Мину вместе с другими многочисленными питомцами Мишеля Катрин принесла сюда вскоре после смерти мальчика. «Всё равно не выживет!» — говорила Бабетта, покачивая головой. Но, не слушая её, Катрин взяла Мину к себе и не успокоилась до тех пор, пока не выходила его. Мало того, на удивление всем, он стал гладкий и жирный. С тех пор как он выздоровел, Катрин уделяла ему меньше внимания.

— Сколько времени прошло, а что мы получили? — негодующе продолжал Франсуа.

— Конечно, зря мы развесили уши, поверив, будто и в самом деле отныне Хартия становится действительностью, а не клочком бумаги.

Франсуа пожал плечами:

— Да и как нам было не радоваться, когда и цензуру отменили, и пресса стала свободна, и даже помещают карикатуры на самого короля… Но, видно, правильно вчера у нас на чердаке говорили, что, хоть цензуры как будто и нет, того и гляди, закроют неугодные правительству газеты.

— Вот то-то, что мы получили одни разговоры о свободе, — подхватил Клеран. — Глупые люди с радостью повторяют слова, будто бы сказанные королём: «В золотой короне зимой слишком холодно, а летом слишком жарко!» Ему, мол, дорога не корона, а интересы народа. Но рассказывают и другое: «Наш король — “демократ” ходит по улицам пешком с зонтом и в дешёвых перчатках. Для пожатия рук восхищённым парижским жителям годятся старые…» Зато, придя домой, тщательно моет руки и надевает другую пару. Но главное не в этом, Франсуа. Пока французский король не потеряет права говорить: «мой народ», «моя армия», «мои подданные», народ будет угнетён. Армия должна быть национальной, но ни в коем случае не королевской. Она должна сражаться за свою родину, а не за одного человека… А это возможно, когда не один человек управляет страной, а когда страна становится Республикой…

— Но всё-таки нынешний король…

— Этот твой добрейший и безобидный с виду король ещё покажет нам свою власть, — нетерпеливо перебил Клеран. — Пусть дураки утешаются тем, что герцог Орлеанский король не потому, что он Бурбон, а несмотря на то, что он Бурбон. Ведь как-никак его отец приходился двоюродным братом Карлу Десятому. Беда в том, что людям, которые живут своим трудом, не стало лучше от того, что правят страной не аристократы, а банкиры… Вот и наш Беранже, которого никак не заподозришь в корысти, и тот попался на удочку. Говорят, он настолько поверил Лаффиту и его друзьям, что стал вхож в дом к этому банкиру… А, между прочим, стоит Беранже заговорить так, как он говорил прежде, ему тотчас закроют рот. Не постесняются!

— Что же делать? — развёл руками Франсуа. — Ведь не так просто взяться опять за оружие? Да ты сам, дружище, ещё не так давно повторял, что всего надо добиваться мирным путём. Впрочем, в июльские дни ты до последней минуты был среди сражавшихся, да ещё и в самых опасных местах. Думаешь, я сижу сиднем дома, так ничего не знаю, что делается…

— С миролюбивыми настроениями я расстался давно, — с неохотой согласился Клеран. — Ну что же, надо будет — мы выйдем опять не щадя жизни, с оружием в руках. Только надо твёрдо знать, чего мы хотим, за что боремся…

— Я думаю, Ксавье-то знает.

— Боюсь, и он не может во всём разобраться. Признаюсь, не ожидал я, что и он сломится после неудачи июльских дней.

Франсуа ничего не ответил. Оба молчали некоторое время. Ветер качал длинные ветви с зелёными, ещё не успевшими запылиться листьями, и они бились о стёкла мансарды.

— Жак вчера рассказывал о своём брате Анри, — после паузы произнёс Франсуа. — Тот пишет, что в Лионе сразу после июльских дней уменьшилось количество заказов. Видно, знатные господа испугались и решили, что не придётся им отныне ходить в шелках. А меньше заказов — больше безработных. Теперь фабриканты, по своему произволу, кого берут обратно на работу, кого не берут… Да и тем, у кого есть работа, несладко, на заработок не проживёшь, такой он стал грошовый…

— Заказы-то, может быть, и появятся вновь, но расценки, конечно, понизятся, — ответил Клеран. — Я всё жду, когда отменят закон против рабочих стачек но, видно, не дождусь. А между тем рабочие ведь не успокоились. В Париже как будто и спокойно, но зато в других местах… Может быть…

— Добрый день, отец! Добрый день, Клеран!

Ксавье вошёл в комнату, не сбросив пальто. Франсуа, хорошо знавший своего сына, сразу почувствовал, что Ксавье чем-то возбуждён.

— Что произошло?

— Ничего особенного не произошло, отец! — бодро ответил Ксавье. — Однако новости есть. Я виделся сегодня с господином Куантро. Ты ведь слышал, — обратился он к Клерану, — что Морис, — при упоминании имени покойного друга лицо Ксавье омрачилось, — хотел меня свести с Куантро — владельцем большой механической мастерской в Париже и ткацкой в Лионе. Он приходится Морису каким-то дальним родственником, и Морис вёл с ним переговоры ещё задолго до того, как я окончил школу. Так вот я сейчас иду прямо от Куантро. Он возьмёт меня к себе на работу, но… хочет, чтобы прежде я отслужил у него годик-другой в Лионе. «Запаситесь терпением, — сказал он мне, — я не прочь взять вас к себе в Париж, но проверить вас могу лишь на работе в Лионе».

— Так и сказал? — вырвалось у Франсуа.

— Да, так и сказал. И вот уж не знаю, правильно я сделал или нет, но я отказался. Уж больно не хочется мне оставлять вас с сестрёнкой одних…

— Ты правильно сделал, сынок, — перебил его Клеран. — Стоит ли тебе уезжать из Парижа? Хоть я и мог бы, конечно, присмотреть за твоими… Притом, для всякого хозяина полезно, когда служащий не сразу соглашается на все его условия… У тебя, кстати, почерк хороший. Я знаю одного актёра, ему надо роли переписывать, а сам он пишет как пятилетний ребёнок… Я поговорю с ним о тебе…

— Поговори, буду очень тебе благодарен. У меня тоже кое-что наклёвывается. В одной конторе нужен чертёжник.

И Клеран, и Франсуа с недоумением подумали, что, несмотря на то что принесённую им новость никак нельзя было назвать благоприятной, Ксавье чем-то не то обрадован, не то возбуждён. Апатия, которая так пугала их обоих, как-то внезапно с него соскочила.

— А что у тебя слышно нового? — спросил Ксавье Клерана.

И тот опять отметил про себя, что давно Ксавье не говорил с ним таким задушевным тоном.

— Да у нас в типографии всё то же. Жалованья, как тебе известно, нам не прибавили. А господин Бод, наш управляющий, ходит озабоченный. Напуган он очень тем, что было в июльские дни, и не знает, что можно печатать, что нельзя… Ах, французы, французы! Как любим мы благодушествовать и как охотно признаем того, кто правит нами в данный момент. Взять хотя бы твоего отца. Сколько лет прошло, а он всё не может забыть Наполеона. А сколько лет мы не могли разделаться с Карлом и склоняли шею перед его властью!.. Теперь Луи-Филипп… У этого есть шансы долго оставаться королём и по привычке считаться «добрым».

— Ты прав, Клеран. Я тоже мучительно раздумываю над тем, что произошло! Да что я?! Бланки, который больше нашего читал, видел и понимает, тоже озабочен тем, как всё обернётся… Но сегодня мне надо уйти, я не могу оставаться ни на минуту дольше, а разговор на такую тему требует времени.

— Куда ты так спешишь? — осведомился Франсуа с тревогой.

Лицо Ксавье снова осветилось.

— Меня ждут в три часа по одному делу. Ничего особенного и ничего плохого, — поспешил он заверить отца. — Но никакого отношения к господину Куантро это дело не имеет, — вдруг весело и как-то озорно рассмеялся Ксавье.

Франсуа и Клеран успели только переглянуться, а Ксавье уже спускался по крутой лестнице, ведущей с чердака вниз.

— Если выйдет, как я задумал, я всё расскажу! — бросил он на ходу.

Ксавье мало-помалу пришёл к мысли о том, что он был несправедлив к Люсиль, что он должен объясниться с ней, а не таить обиду в себе. И теперь он шёл к ней. Шёл, чтобы просить её забыть все недоумения, недомолвки. Ведь они любят друг друга. Теперь он поверил, что и она любит его, хотел поверить! Если не любит сейчас, то полюбит! Непременно полюбит! Пусть только она даст ему слово, что они будут вместе и что она согласна ждать. А он добудет себе работу, каких бы усилий это ни стоило — пусть даже на время придётся стать чернорабочим. Лишь бы Люсиль была с ним!

Глава двадцать девятая

Опять Воклер!

Часы в столовой пробили три раза. Скоро должен прийти Ксавье. Он сам предложил Люсиль увидеться, напомнив, что уже давно не имел возможности поговорить с ней без посторонних. Девушка расцвела от его слов. Что-то он ей скажет? О чём будет их разговор?

Люсиль чувствовала себя совершенно свободной: после злополучного вечера у г-жи де Мурье, несмотря на все уговоры хозяйки, она вскоре отказалась у неё служить. Нет, нет, ей не надо никаких денег. Хоть она и привыкла за последнее время к самостоятельному заработку, но не в силах слышать, как беззастенчиво в салоне г-жи де Мурье обсуждают июльские дни — те дни, когда погиб Мишель. Вдобавок ей невмоготу присутствовать при том, как Воклера провозглашают поэтом. Можно подумать, что он и впрямь поверил в своё поэтическое призвание.

Люсиль вспомнила, что до своей «блестящей» карьеры у г-жи де Мурье она успешно расписывала веера, которые имели большой успех у модных дам. Купив акварели и кисти, она сделала на пробу несколько вееров: стоило ей принести их к г-же де Мурье, чтобы показать свою работу, как она получила столько заказов, что вопрос о «карманных» деньгах сразу отпал.

«Что он мне скажет? Что он мне скажет? — неотрывно думала Люсиль. — Я скажу ему…»

Словно в ответ на её мысли раздался звонок у входной двери.

Люсиль онемела, увидев в дверях де Воклера, в чёрном сюртуке, с чёрной шляпой в руках, официального и церемонного.

— Что вам угодно? — растерявшись, спросила Люсиль, настолько поражённая неожиданным визитом, что даже не ответила на приветствие гостя.

— Разрешите мне войти? Собственно говоря, мадемуазель Люсиль, я пришёл не столько к вам, сколько к вашей матушке, мадам Барбаре.

С этими словами Вальдек положил шляпу на столик для шляп и непринуждённо, как будто бывал здесь не раз, повесил на вешалку пальто, которое было перекинуто у него через руку.

— Войдите, пожалуйста, господин де Воклер. — Люсиль ввела его в маленькую гостиную. — Садитесь, пожалуйста.

Вальдек окинул взглядом комнату и нашёл, что она обставлена хоть и скромно, но со вкусом. Выбрав кресло поудобнее, он легко опустился в него и сказал:

— Мадемуазель, я ещё раз приношу свои самые глубокие соболезнования… И я намеревался лично выразить их вашей матушке, с которой, к сожалению, не знаком.

— Спасибо, господин Воклер, но после гибели брата мать моя никого не принимает. Я расскажу ей о вашем посещении и передам ваши слова, которые несомненно будут ей приятны.

— Если вы не торопитесь, мадемуазель, я хочу попросить у вас разрешения задержать вас ещё на несколько минут.

Люсиль раздражала неторопливая речь Вальдека, его излишняя, как ей казалось, вежливость, но она сдерживала себя. «Неужели он опять заведёт разговор о песнях? О причинах, которые побудили его разорвать наш договор?» — с тревогой подумала она. Понимая, что с минуты на минуту придёт Ксавье, она совершенно потеряла терпение.

— Прошу вас извинить меня. Но, к сожалению, я не могу продолжать беседу с вами… Я не оставляю надолго мою мать одну… Простите…

— Я всё понимаю, мадемуазель. Понимаю и глубоко сочувствую. Поэтому-то я и выжидал столько времени, не решаясь нарушить уединение мадам Менье, скорбь которой так понятна. Иначе я уже давно был бы у вас. Я несколько раз справлялся, и мне сказали, что господин Жак даже не посещает свой кабинет, а теперь, как мне сообщили, преодолев своё горе, он начал работать.

Со всё возрастающим удивлением слушала Люсиль своего собеседника. «Вот речи, совершенно несвойственные моему бывшему партнёру. Он никогда не был внимателен ко мне, никогда не интересовался моей семьёй. Но к чему он клонит?»

— Очаровательная мадемуазель Люсиль! Я должен вам откровенно признаться, что не только желание выразить сочувствие вам и вашим родителям привело меня сюда. Я должен был навестить их, вернее, познакомиться с ними ещё в июльские дни. Так я себе наметил, но отложил свой визит на время, когда всё придёт в порядок… И вдруг я узнал о неожиданно обрушившемся на вас несчастье… И, даже увидев вас на балу у госпожи де Мурье, я не решился заговорить с вами о том, что для меня важнее всего…

Люсиль всё ещё не понимала, к чему он ведёт. А между тем нетерпение её возрастало. Ксавье вот-вот придёт. Только недоставало, чтобы они здесь встретились. Что она скажет Ксавье? Только бы не произошла эта встреча здесь, у них в доме!

— Я вижу, мадемуазель, вы не догадываетесь, зачем я пришёл. Я буду краток. За время наших недолгих встреч я оценил ваш талант, сдержанность, красоту, воспитанность, ну, словом, все те качества, какие нужны женщине, чтобы быть неотразимой… Вы покорили меня, мадемуазель! Я оценил вас и… полюбил. Я вижу недоумение на вашем лице и повторяю — да, полюбил! И пришёл, чтобы попросить у ваших родителей вашей руки… («Может быть, я пересолил, и слова о любви лишние? Жанна ведь утверждает, что в браке любовь не нужна», — мелькнуло в голове у Вальдека.)

Наступило гнетущее молчание. Люсиль была подавлена признанием Вальдека. Уж чего-чего она от него ожидала, только не этого! Конечно, не любовь привела его к ней! Но что же тогда? «Как мог он вообразить, что я отвечу согласием? Он считает, видимо, что раз я пошла на сделку со стихами, то соглашусь и на эту… Иначе как сделкой такой брак не назовёшь. Я сама виновата, что допустила тайну между нами. Вот и расплачиваюсь!»

— Вы молчите, мадемуазель! Неужели для вас это неожиданно?! Неужели вы не отдавали себе отчёта, что нельзя безнаказанно находиться вблизи такой прекрасной женщины, как вы, и не поддаться её обаянию! Может быть, вас беспокоит, что я намного старше вас? Но могу вас заверить, в этом залог семейного счастья…

— Бог ты мой! Ваше предложение, господин Воклер, конечно, для меня большая честь, но… — И в голосе Люсиль прозвучала явная ирония.

— Не торопитесь вспоминать о «но»… В каждом союзе их бывает немало. Однако это не мешает семейному счастью. Вы и я, подумайте, мадемуазель, союз двух таких существ может быть воистину прекрасным. Пусть сегодня аристократы не в моде, но… Вот тут-то как раз и позволительно вспомнить о вашем «но».

— Умоляю вас, не тратьте лишних слов. Они все покажутся вам самому излишними, если вы вслушаетесь в то, что я сейчас скажу. Я очень польщена и тронута вашим выбором. Но я не люблю вас.

— Мадемуазель, извините меня, я хочу задать вам нескромный вопрос. Вы помолвлены? Собираетесь замуж?

— Нет! — вырвалось у Люсиль помимо её воли. А в сердце билась тревога. «Сейчас сюда придёт Ксавье. Только не это! Ксавье не должен его застать здесь, пока я сама с ним не объяснюсь».

— Тогда, — торжествующе воскликнул Вальдек, — не всё потеряно для меня! Я запасусь терпением. Видимо, я поспешил и пришёл к вам слишком рано. Ваше горе не улеглось. Мне надо было дождаться окончания вашего траура. Но теперь до этого срока осталось совсем недолго… Я вернусь к вам снова с этим же предложением, ну, скажем, через месяц? Я вижу на вашем лице сомнение, хорошо, пусть через два! Согласны? Итак, я побеседую сначала с вашими родителями, а получив их согласие, в чём я не сомневаюсь, снова буду говорить с вами… Значит, впереди у вас два месяца для размышлений…

— Это бесполезно, — пролепетала Люсиль и тут же подумала, что не имеет смысла говорить ему сейчас о том, что и через месяц, и через два, и через три ему незачем приходить. В лице Люсиль было такое напряжение, она с таким страхом прислушивалась к каждому шороху на лестнице: «Только бы его не застал Ксавье!», что Вальдек принял это за смущение, которое, по его мнению, должна была неизбежно испытывать любая девушка из её среды, выслушав столь лестное для неё предложение.

Когда за Вальдеком закрылась дверь, Люсиль свободно вздохнула. Бесповоротно отказавшись от всяких сделок с ним, она как будто обрела моральное право рассказать Ксавье всё, без утайки. Как хорошо, что Ксавье, вопреки своей аккуратности, опаздывает!

А ещё через десять минут, тревожась и тоскуя, Люсиль заняла сторожевой пункт у окна, выглядывая, не идёт ли Ксавье.

Ей не пришло в голову, да и как могла бы она догадаться, что, поднимаясь наверх, при повороте лестницы на второй этаж, Ксавье столкнулся нос к носу с Вальдеком. Ксавье без труда понял, что молодой человек идёт от Люсиль. «Пардон, мосье», — сказал Вальдек, обходя Ксавье и чуть приподняв шляпу. Ксавье ответил вежливым наклоном головы и, проскочив этаж, на котором жили Менье, бегом поднялся до самого верха, а оттуда, крадучись, спустился по лестнице. В руках у него был букет гвоздик. Он нёс их Люсиль. И вдруг эта неожиданная встреча с Воклером, вызвавшая вновь все прежние ревнивые подозрения! Взволнованный, расстроенный, он не заметил, как цветы выпали из его рук.

А Люсиль, спустя полчаса, выглянула на лестницу и, увидев разбросанные гвоздики, удивилась, но ей ни на минуту не пришло в голову, откуда они.

Не прибавляя шага и не оглядываясь, Ксавье дошёл до дома. Тут только он заметил, что у него в руках нет цветов. Но сейчас это было ему безразлично. Одна мысль сверлила его мозг: «Значит, то, что я подозревал, верно. Воклер пленил Люсиль своим талантом, именем, светскими манерами. А кто знает, может, просто она полюбила его, предпочла бедному студенту… Легко сделала выбор: не чердак, а салон. Но как могла она так вероломно беседовать с ним именно в тот день и час, когда я просил её уделить мне время для разговора! Не хотела ли она этим выразить пренебрежение к нашей встрече?!»

* * *

Прошло три дня, долгих мучительных дня… Ксавье бродил по Парижу, не находя себе места, а дома говорил, что ходит в поисках работы. Он сам не подозревал, что так сильно любит Люсиль. Мучительно было открытие, что Люсиль как-то связана с Воклером, и больно сознавать, что и он виноват в создавшемся положении. Он ни разу не сказал Люсиль о своей любви, считая это само собой разумеющимся, глубоко веря в то, что они созданы друг для друга. «Вот когда я получу работу и стану на ноги, — думал он, — мы соединим наши судьбы!»

Теперь всё кончено. Особенно тяжело было на душе у Ксавье ещё и потому, что теперь он чувствовал себя не у дел, некуда было применить силы, неизвестно, с чего начать. Может, прав Клеран, что надо искать пути объединения рабочих по профессиям? Или войти в студенческую организацию «Общество свободы, порядка и прогресса»? Но хоть общество и не велико, всего тридцать членов, они строго соблюдают устав и ими самими установленные правила. А он уже не студент и потому не имеет права в него вступить. Политический клуб «Друзей отечества»? Но, увы, все знают, что члены его много говорят, а делают мало.

Остаётся общество «Друзей народа». Оно возникло сразу же после Июльской революции и уже показало себя как настоящий друг народа. В первой же своей декларации оно заявило, что обращается «ко всем, кто работает, производит и страдает для пользы немногих, ничего не делающих, потребляющих и наслаждающихся!» Приверженцы Луи-Филиппа, так называемые «орлеанисты» — в основном парижские лавочники, — недавно напали на помещение общества и разгромили его. Обществу пришлось перекочевать в другое, более скромное помещение в дальний район. Его собрания стали закрытыми. Как туда попасть? Надо поговорить с Бланки! Бланки связан с этим обществом и сделал там недавно блестящий доклад!

* * *

На чердаке дядюшки Франсуа, как прежде, сходились друзья, беседовали, спорили, думали… Но не было былого одушевления, былой радости встреч. И Ксавье стал не тот. Это замечали все. Физически юноша даже поправился. Но он ушёл в себя, на сборищах был молчалив, редко высказывался… А Жак совсем не приходил. Франсуа, как мог, поддерживал оживление, говорил бывшим товарищам Ксавье по школе какие-то обнадёживающие слова, хотя сам не знал, откуда они у него берутся. Ведь и он пересматривал свои сумбурные взгляды, не зная, на чём остановиться, во что верить. Даже не шумел, когда кто-нибудь случайно нападал на Наполеона. Это теперь случалось редко, потому что Наполеон казался далёким, чуть не легендарным существом, которое как будто не имело никакого отношения к жизни французов.

Клеран оставался верен своему другу и все свободные минуты проводил на чердаке.

Усталый и измученный ходьбой по городу, Ксавье под вечер четвёртого дня принял важное решение. На чердаке он застал несколько человек, которые радостно его приветствовали. Но он уселся в уголке, сказал, что устал и хочет отдохнуть. Друзья поняли, что им лучше разойтись. Но когда Клеран поднялся, чтобы уйти вместе с ними, Ксавье его удержал.

Как только они остались втроём, обеспокоенный Франсуа стал предлагать Ксавье напоить его липовым чаем.

— Уж не заболел ли ты?

— Да нет, отец! — И, пытаясь бодриться, Ксавье заявил: — Я рад, что мы остались одни. Мне не терпелось поделиться с вами большими новостями.

— Что? Что такое?

— Что случилось?

— Случилось то, что у меня для вас хорошая новость — для тебя, для меня, для Катрин, а значит, и для Клерана, — словом для всей нашей семьи.

— Да говори же скорей!

— Только сейчас я подписал контракт с господином Куантро: я буду работать в конторе его брата в Лионе… Я…

— Постой, постой! В Лионе ведь живёт брат Жака. Значит, там как-никак будет свой человек, — обрадованно прервал его Клеран.

— Но почему это ты решил так внезапно? — облизывая пересохшие сразу губы, спросил отец.

— Да боялся опоздать и упустить хорошее место. Я ничуть не жалею о своём решении. Подумай, отец, и ты, Клеран, пораскинь мозгами, сколько нам всем будет от этого пользы. О себе я уж и не говорю, хозяин положил мне хорошее жалованье. Там я научусь настоящему делу. Шутка ли — эти жаккардовские станки. Их успешно применяют в шёлкоткацкой промышленности, и Куантро хочет, чтобы я занялся чертежами станков в Лионе. Ты, отец, поработал достаточно на своём веку… Теперь я позабочусь, чтобы ты жил получше… Ну и Катрин, конечно. Мы оденем девочку как следует, она будет у нас хорошо питаться. И если почему-либо Люсиль надоест давать ей уроки, мы наймём ей учителя…

— Почему это Люсиль вдруг надоест? — проворчал Клеран.

— Может быть, всё так и есть, как ты говоришь, но зачем так скоропалительно? Не посоветовавшись? Не поразмыслив как следует… — От волнения голос Франсуа прервался.

— Я размышлял, да ещё как!.. — Ксавье не докончил фразы. Мог ли он рассказать отцу, что, встретив Воклера у дверей Люсиль, он не спал три ночи и затем принял решение — уехать, уехать, чтобы не видеть Люсиль, не знать, что возле неё этот пустой щёголь. — А к тебе, Клеран, просьба, — продолжал Ксавье уже спокойнее. — Я надеюсь, что ты будешь заботиться об отце. В другое время я поручил бы его заботам Бабетты и Люсиль, но, как ты знаешь сам, им не до него…

— Будь спокоен! — В искреннем порыве Клеран вскочил с места и заключил Ксавье в объятия. — Всё будет сделано, если ты решил бесповоротно. И за Катрин я присмотрю. А теперь покажи-ка мне контракт. Ты — горячая голова, и боюсь, как бы не подписал, чего не надо. Господин Куантро, может быть, и порядочный человек, но он прежде всего хозяин, а значит, норовит выгадать каждый франк.

— Вот это дело!

Обрадовавшись тому, что можно переменить тему, Ксавье охотно вытащил из кармана аккуратно сложенный вчетверо лист бумаги — договор.

Воцарилось молчание.

Все три головы склонились над бумагой.

Глава тридцатая

Лионские ткачи

Дождливым августовским утром приехал Ксавье в Лион. Ему показалось, что сама природа встречает его здесь неприветливо. Дождь лил с короткими перерывами. Ксавье с трудом вытаскивал ноги из жидкой грязи, скопившейся на улицах. «Оставался бы ты в Париже, — сверлила в мозгу мысль и тут же набегала другая: — Не мог я остаться, бывает ведь, что человек не в силах справиться со своими чувствами. Работа в Лионе заставит меня забыть Люсиль и начать новую жизнь».

С маленьким саквояжем в руке отправился Ксавье разыскивать своего будущего хозяина.

Владелец мастерской, к которому направился Ксавье, г-н Куантро, брат его парижского хозяина, жил в собственном особняке, стоявшем в ряду других роскошных зданий в Белькуре — аристократическом районе города. Ткачи жили тоже в Лионе, но главная их масса ютилась в лачугах предместья Круа-Русс, расположенного на возвышенности над городом.

Разговор с хозяином мастерской был короткий. Предупреждённый своим братом о приезде нового инженера, он только спросил:

— Условия работы вам известны?

— Да.

— В таком случае отнесите ваши… вещи, — тут Куантро-младший бросил неодобрительный взгляд на скромный саквояж своего нового служащего, — вот по этому адресу. Комната для вас готова. С завтрашнего дня приступите к работе. Я сам вам всё объясню.

Ксавье впервые почувствовал, как здесь в Лионе ему недостаёт его близких друзей. Не с кем перемолвиться словом. Не с кем поделиться впечатлениями от первых дней работы.

Отправляясь в Лион, Ксавье постарался разузнать, сколько мог, о жизни лионских рабочих. Но сведения эти оказались весьма скудными.

В 1831 году в лионской шёлковой промышленности было занято около сорока тысяч человек. Вместо фабрик работало множество крупных и мелких ткацких мастерских.

Лионские шелка прославили Францию во всём мире, обогатили её казну, а за свою многочасовую работу ткачи получали от хозяев грошовую оплату, на которую они еле могли просуществовать, да в придачу презрительную кличку «каню».

Гроза надвигалась постепенно.

Во время Июльской революции и сразу после неё уменьшилось потребление шёлка. К тому же всё ощутимее становилась конкуренция. Многим местным фабрикантам пришлось закрыть свои мастерские. Безработица была уже не только угрозой, — ткачам пришлось встретиться с ней на деле. Никто из них не мог рассчитывать на постоянный заработок. Не только уменьшилась потребность в шелках, но ещё и мастерки, стараясь угодить хозяину, по своему произволу отказывались давать работу тем ткачам, которые, как им казалось, угрожают спокойствию и слишком независимы.

Письмо домой Ксавье написал тотчас, как прибыл. Но всего несколько строк о том, что он добрался благополучно, хорошо устроился и здоров. Труднее было написать письмо-отчёт о своей новой жизни. Несколько раз он принимался за него, но тут же вычёркивал те строки, которые, казалось ему, могут огорчить Франсуа. Он хотел, чтобы у отца создалось впечатление, будто у Ксавье всё обстоит как нельзя лучше. Но это было не так. Больше всего огорчало Ксавье, что рабочие смотрели на него косо, считая его представителем «хозяина».

Но однажды Ксавье, работавший в конторе, пришёл в мастерскую, когда мастерок упрекал опытного ткача Робера за то, что тот работает слишком медленно. Молодой рабочий на его месте выткал бы больше. Робер защищался, объясняя, что ему самому было бы выгоднее работать быстрее, но он бережёт станок: тот настолько обветшал, того и гляди, развалится. Но мастерок твердил своё и уже начал грозить Роберу увольнением. Но тут вмешался Ксавье. «Я инженер, — сказал он, — и могу подтвердить, что ткач прав. Можно только подивиться, что на этом ветхом станке он вырабатывает такую хорошую ткань». Мастерок злобно буркнул себе что-то под нос, но оставил ткача в покое. А Ксавье поймал обращённые на него одобрительные взгляды других ткачей мастерской.

После этого случая Ксавье почувствовал облегчение и спустя некоторое время написал домой общее письмо отцу и Клерану.

«Дорогой отец, дорогой Клеран!

Я здоров и понемногу привыкаю к новой работе. Хотел бы, чтобы и у вас всё было хорошо. Куантро сдержал обещание, и меня здесь встретили отлично.

Но в Лионе я увидел совсем не то, что ожидал. Правда, по письмам Анри Менье к Жаку я понимал, как тяжела жизнь лионских ткачей, понимал, что они работают без отдыха и срока. Но всё же такой нищеты, какую я увидел собственными глазами, я себе не представлял. Работают даже дети восьми — десяти лет, работают, хочу я сказать, когда нет безработицы.

Вы не можете себе вообразить, какая здесь нищенская жизнь! Её нельзя сравнить с жизнью парижских рабочих, а ведь мы считаем, что те плохо живут. Говорят, когда здесь были “хорошие времена” и ткачи вырабатывали наиболее ценные материалы — бархат и крепдешин, — они получали два франка, а то и больше в день. Но ради такого заработка ткач должен был работать шестнадцать, а то и все восемнадцать часов в сутки. А сейчас здесь такой оплаты не существует. И условия всё ухудшаются.

Отец дорогой, ты напрасно опасался, что рабочие будут меня чураться. Я постарался им доказать на деле, что я хоть и “чужак”, и поставлен хозяином, но душой и помыслами с ними.

Был я у Анри Менье. Он — первоклассный ткач. Но и ему грозит увольнение. Учуял мастерок, что Анри строптивого нрава, — такие люди сейчас для хозяев опасны. Но Анри не такой человек, чтобы сдаться. Хорошо, что его жене Ивонне удалось устроиться судомойкой. Ей приходится вставать с рассветом, чтобы попасть вовремя в дом богача, у которого она получила место. Ведь идти от рабочего посёлка далеко!

Дорогой мой Клеран! Как часто я тебя вспоминаю! Ведь от тебя я впервые услышал, что ещё четыре года назад плотники в городе Нанте бастовали для того, чтобы был установлен “тариф”. Сейчас в Лионе это самый больной вопрос. Недавно здесь был учреждён префектом[34] очередной тариф — определённый хозяевами совместно с рабочими минимум заработной платы, — ниже которого нельзя платить. Но хозяева очень скоро начали его нарушать.

Все волнуются, будут ли всё-таки хозяева его придерживаться. Если не будут, дело миром не кончится. Рабочие доведены до крайности.

Про одного из хозяев рассказывают, что, когда к нему пришёл представитель ткачей мастерской для того, чтобы договориться, когда же наконец у них начнут применять новый тариф, хозяин для устрашения положил на стол два заряженных пистолета. Другой же хозяин был ещё откровеннее. Он заявил: “Ткачи недовольны! Они жалуются, что голодны. Ну, что же, мы заполним их желудки, только — пусть не взыщут — не хлебом, а свинцом!” И впрямь положение такое, что можно опасаться, как бы хозяева не прибегли к помощи вооружённой силы.

Напиши, отец, подробно о своём здоровье. Хорошо ли ухаживает за тобой Катрин? Я чуть было не написал “наша маленькая Катрин”, а она ведь уже совсем не маленькая! Работает ли Жак, как прежде? Душа у меня болит, как подумаю о нём и о Бабетте… Как им помочь? Хорошо, что Люсиль занимается с нашей Стрекозой! Занятия отвлекут девочку от её постоянных мыслей о боге, монастыре и прочем, чем так охотно её пичкают монахини».

Держа перо в руке, Ксавье на минуту задумался. «Спросить о Люсиль? Послать ей привет?! Нет! Она и не ждёт от меня привета!» Ксавье положил перо на стол и заклеил конверт.

Глава тридцать первая

Без работы

Безработица проникала в дом лионского Менье постепенно. Сначала лишился работы старший сын Анри, Теофиль. А он работал не за страх, а за совесть и возвращался домой с онемевшими от напряжения пальцами. Потом наступила очередь Ивонны. Она работала в шёлкоткацкой мастерской, но при первых сокращениях потеряла работу. Женский труд расценивался дешевле мужского, а Ивонна работала не хуже любого ткача, но хозяева по старинке предпочитали видеть в своих мастерских мужчин. Теперь и сам глава семьи — Анри — лишился работы. Что будет дальше? Нельзя же прокормить большую семью на заработок Ивонны, устроившейся судомойкой в барском доме.

Не привыкший сидеть сложа руки Анри с горечью смотрел, как в таком же вынужденном безделье проводят дни его сыновья: четырнадцатилетний Теофиль и восьмилетний Гектор. А четырёхлетний Ив, играя на полу, непрерывно тянет своё: «Хлеба!», «Мама, дай хлеба!»

«Хлеба!» Не этот ли возглас оглашает сейчас все рабочие лачуги Лиона.

Что будет дальше?

Если нет работы, всех ждёт голод!

От тяжёлых раздумий Анри оторвал приход товарища по несчастью. Робер Манжо тоже стал безработным. Голубые глаза Робера впали, и в них появилось озлобленное выражение.

— Я к тебе с новостями, Анри.

— Плохими или хорошими?

— Бувье-Дюмолар назначил совещание представителей фабрикантов и рабочих… Для окончательного утверждения тарифа.

Бувье-Дюмолар был префектом Лиона и пользовался покровительством властей в Париже.

— Кто будет выбирать представителей?

— Я был у Ива Круа… Он сказал, что выбирать будем не по мастерским, а все примем участие…

— И безработные? — оживился Анри.

— Да. Я за этим к тебе и пришёл.

— А я хотел было с тобой посоветоваться, — сказал Анри, окрылённый новостью. — Надо бы устроить кассу взаимопомощи, да не тянуть с этим делом. Пусть те, кто ещё стоят за станком, внесут первые взносы. А мы, безработные, дай только встать на ноги, в долгу не останемся. У меня, кстати, и устав есть.

— Подождём с кассой, — сказал Робер. — Подождём, пока утвердят тариф. После этого всё наладится. А пока идём, чтобы не опоздать.

Теофиль, мастеривший деревянный лук, вскинул на отца большие чёрные глаза, унаследованные от матери. Они казались теперь ещё больше оттого, что мальчик исхудал, черты лица заострились, а щёки впали.

— Отец, и я с тобой…

— Куда ещё?

— Я тоже рабочий! — с гордостью произнёс Теофиль. Он отбросил в сторону лук.

Отец вопросительно взглянул на Робера. Ведь Теофиль прав. Когда работы хватало на всех, сын трудился как заправский ткач, и мастерок зачастую хвалил его за сноровку. Знал это и Робер.

Он сочувственно кивнул головой:

— Пускай идёт с нами!

И трое рабочих, полные надежд, отправились выбирать представителей.

* * *

Тысячи ткачей стояли на площади Белькур, ждали и верили, что в префектуре решится сегодня их судьба, что их товарищи совместно с фабрикантами выработают новый тариф, новые расценки и станет легче жить. Все верили, что решение должно быть благоприятным для ткачей.

В это время лионские рабочие ещё и не помышляли о том, чтобы вооружиться, чтобы силой отстоять свои законные права. И на площадь они пришли безоружными. У них не было с собой не то что ружей, но даже и палок. Только те из них, кто должен был поддерживать порядок, несли короткие жезлы, увитые трёхцветными лентами.

Однако Бувье-Дюмолар всё-таки опасался, как бы не изменилось миролюбивое настроение рабочих. Он вышел к ним.

Возгласом «Да здравствует наш префект!» встретили его рабочие.

— Вняв пожеланиям ткачей, мы созвали сегодня совещание. Так дадим же делегатам возможность спокойно участвовать в заседании. Не будем их волновать. Разойдитесь!

Мирное настроение оставалось у рабочих и тогда, когда стало известно решение совещания. Отчисления в пользу фабрикантов должны быть уменьшены на одну восьмую. Так что же! И это хорошо! Да здравствует Бувье-Дюмолар!

Ну, а безработица? А нищенская оплата? Всё это потом, потом… А сейчас по крайней мере будет сокращена доля фабрикантов! Ура!

И вечером ткачи, полные радужных надежд, по-праздничному осветили свои жилища. А молодёжь, хоть и не знала, что ждёт её завтра, до поздней ночи танцевала и пела на улицах посёлка.

Глава тридцать вторая

О ком думы Люсиль?

Ксавье неохотно возвращался вечерами в свою комнату на улице Мерсьер. Она примыкала к аристократическим кварталам, но была населена мелкими собственниками и торговцами. Здесь же были расположены их лавки, так что днём жизнь била ключом. Но с наступлением сумерек улица затихала. Как ни скромно было его жильё, но всё же по сравнению с обиталищем Анри Менье, оно казалось просто роскошным, и это портило настроение Ксавье и без того невесёлое.

В этот день хозяйка предупредительно подбросила угольков в печку, и продрогший, усталый от целого дня трудной работы Ксавье поневоле ещё сильнее почувствовал контраст: хозяева и рабочие. Нет, не хочет он принадлежать к «хозяевам»!

На столе лежало письмо. Знакомый почерк. Сердце Ксавье забилось. Что пишут из дома?

Крупные каракули — это пишет Катрин. Уж не заболел ли отец? Тревожно пробежав первые строки, Ксавье успокоился, узнав, что Франсуа здоров. И начал спокойнее читать письмо с начала.

«Дорогой братец, об отце не беспокойся. Деньги, что ты посылаешь, мы расходуем очень бережливо, и выходит так, что у нас всё есть и на всё хватает. Я присматриваю за отцом, как могу, хотя ты сам знаешь, как плохи для его больной ноги ноябрьские холода. А про себя, не хвастаясь, скажу, что Люсиль мной очень довольна. Ведь она занимается со мной не только чтением и письмом, но ещё историей и географией. В прошлый раз она мне велела описать Сену, какая Сена бывает в дождь и при солнце. Я написала, и Люсиль меня похвалила. А вот по географии мне трудно. Я не могу запомнить названия рек и городов… А она спрашивает, и особенно строго про Лион, потому что, говорит, теперь там живёт твой брат, и ты должна запомнить, хотя бы ради него… Ну вот я тебе и напишу, что запомнила: буду отвечать тебе как на уроке. Во Франции только в Париже больше фабрик, чем в Лионе. А потом я ещё выучила, что Лион стоит там, где сходятся реки Сона и Рона. Не Сена, а Сона. Я сначала даже не поверила, что бывают такие реки с такими похожими названиями. Только одна буква, и всё меняется, не Сена, а Сона, не Париж, а Лион. А тут ещё Рона! Вот и разберись во всём этом! И всё-таки я научилась показывать на карте все эти три реки. И Люсиль меня похвалила.

Но вообще-то Люсиль какая-то странная.

Третьего дня я пришла к ней, а её не было дома. Мадам Бабетта велела мне обождать в её комнате, там, где мы занимаемся. Не думай, братец, я вовсе не подсматривала, а просто посмотрела, и вижу: на столе у неё лежат разложенные рядком пять штук той самой песни, “Что за компания”, которую она когда-то пела так хорошо… Теперь она, конечно, не поёт. Вот я только и удивилась, что так много песенок лежит, и всё одна и та же. Зачем? А когда Люсиль пришла и я её об этом спросила, она так рассердилась на меня, как никогда не сердилась прежде. Даже глаза у неё стали тёмные-претёмные от того, что она была так сердита. И мне она сказала, чтобы я не совала нос куда не следует. Но ведь я ничего дурного не хотела. И мне было очень обидно.

Ну вот я обо всём тебе и написала. Надеюсь, что насажала не много ошибок. Пиши нам почаще. Как приходит твоё письмо, отец даже молодеет сразу, ну прямо хоть сейчас к Наполеону в армию. Наденет на нос очки, а волнуется так, что читать от волнения всё равно не может. “Читай Катрин!” — скажет. Я сажусь рядом, читаю, а сама вижу: он радуется, а всё равно слёзы у него из-под очков так и катятся. Ну, я, конечно, и вида не подаю, что заметила…

Целую тебя. Твоя сестра Катрин.

Писала письмо в Париже 10 ноября 1831 года».

Ксавье положил письмо на стол. «Славная у меня сестрёнка!» — подумал он. И вдруг заметил, что в конверте ещё что-то лежит. Вот хорошо! Другое письмо? От кого же? Нет! Не письмо. Рисунок. Кто на нём изображён? Это он сам в профиль. Неужто Катрин научилась ещё и рисовать!

Ксавье перевернул рисунок. На обороте надпись каракулями Катрин.

«Это нарисовала тебя Люсиль. Она знает, что я без тебя скучаю, вот и нарисовала. Правда, похоже? Мне захотелось послать рисунок тебе, а для меня — попрошу Люсиль сделать другой».

Кто поймёт Люсиль? Нарисовала его так, как он сохранился в её воспоминании! Лучше было бы, если бы это был портрет самой Люсиль. У него нет ничего на память о ней: ни письма, ни записки. Не считать ведь кусочка розовой муаровой ленты, который он шутя отобрал у Люсиль, когда та была в возрасте Катрин. Отобрал и сохранил. Почему? А почему Люсиль рисует его портрет, заставляет Катрин заучивать, какие в Лионе реки? Если бы найти ответ на все эти «почему»? Так-то оно так, но она ведь хранит и ноты Воклера, она рассердилась, что Катрин увидела их на её столе. Так о ком же в самом деле думает Люсиль?

Наутро 21 ноября Ксавье проснулся от стука в дверь. Так по утрам его будила хозяйка.

Как всегда, подавая ему кофейник с душистым горячим кофе, она считала нужным сообщать ему все «новости». Обычно это бывали сведения о погоде. То она радовала его, что ветер улёгся и можно не укутывать шею в кашне, то, наоборот, предупреждала, что предвидится буря.

Сегодня же её сообщение носило совсем иной характер.

— В городе неспокойно, господин Ксавье. Все ткачи вышли на площадь в Круа-Русс…

Ксавье вскочил с постели, сна как не бывало.

Глава тридцать третья

Восставший Лион

Новый тариф был не очень выгоден для лионских ткачей. Ничего удивительного в этом не было: ведь в его составлении участвовало значительно больше представителей от хозяев, чем от рабочих. Но даже в таком виде он пришёлся не по вкусу многим хозяевам.

И, хотя прошло уже около двух недель, новый тариф не вводили в жизнь.

Тогда в понедельник, 21 ноября, ткачи с раннего утра собрались на площади в Круа-Русс.

Во главе их был Анри Менье, которого выбрали старшиной. Ткачи всё ещё не помышляли о том, чтобы силой утвердить свои права. Они хотели только, чтобы ни в одной мастерской не приступали к работе до тех пор, пока не будет введён новый тариф. Вот рабочие и собрались, чтобы выделить делегатов для проверки, как выполняется их требование.

Неожиданно навстречу ткачам показался отряд солдат. Сделав знак рукой, офицер приказал:

— А ну-ка, раз-два! Выметем отсюда этих каналий!

Гнев охватил рабочих.

— А ну-ка, кто кого! — крикнул в ответ Анри.

И ткачи бросились на солдат. Одних они обезоружили, другие отступили сами.

На шум свалки подбежали ещё рабочие. И тут же решили — всё ещё не прибегая к вооружённому сопротивлению — провести мирную манифестацию уже в самом Лионе, на площади префектуры.

Но Бувье-Дюмолар распорядился, чтобы посредине спуска Гран-Кот — дороги, ведущей из города в рабочее предместье, — манифестантов встретил легион гренадер. Первыми же выстрелами было убито несколько человек.

Возмущённые участники мирной манифестации бросились к своим домам в Круа-Русс. Но лишь затем, чтобы через несколько минут вернуться вооружёнными. Кто прихватил дубину, кто лопату; пошли в ход вилы, камни, заступы, палки. Лишь у немногих в руках оказались ружья, сабли и пики.

— К оружию! Наших братьев убивают!

Этот возглас смешался с рыданиями жён убитых.

— Баррикады! Скорей построим баррикады!

Это крикнул Анри. Через плечо у него висело ружьё.

Женщины и дети вместе с рабочими начали строить баррикады. Узкие улицы посёлка были для этого очень удобны. К баррикадам подкатили две пушки, которые без боя отдали национальные гвардейцы из стоявшего в Круа-Русс отряда.

Национальных гвардейцев в то время набирали из разных слоёв населения. Часть из них вышли из числа тех же лионских тружеников и не позабыли ещё об июльских днях, которые возродили Национальную гвардию. Другая часть — из семей фабрикантов — защищала интересы богатых и, не колеблясь, становилась на их сторону в решительные минуты.

Вооружённые ткачи двинулись в город. Впереди шёл барабанщик. На чёрном полотнище кто-то вывел слова: «ЖИТЬ, РАБОТАЯ, ИЛИ УМЕРЕТЬ, СРАЖАЯСЬ!»

Кому доверить знамя? Его понесёт кто-нибудь из подростков, решило большинство. Пусть фабриканты видят, что мы боремся и за права наших детей, которые работают бок о бок с нами. Пусть они видят, что мы доведены до отчаяния, что мы хотим работы, но в бой идём потому, что нас к этому вынудила жестокость хозяев!

Теофиль дёрнул отца за полу куртки.

— Я понесу знамя! — Была и мужская решимость, и детский задор в голосе Теофиля.

Сердце Анри сжалось. «Подвергать своего ребёнка такому риску! Всем известно, чем рискует знаменосец! Но, если не я принесу такую жертву, у кого другого я могу её потребовать?!»

— Возьми знамя! — сурово приказал Анри.

Было одиннадцать часов, когда префект Бувье-Дюмолар вместе с генералом Ордонно, срочно назначенным начальником лионской Национальной гвардии, появился у спуска Гран-Кот во главе колонны национальных гвардейцев и линейных солдат. К своему удивлению, они увидели наверху Гран-Кот баррикаду. И всё же колонна начала подниматься вверх по крутой дороге, окаймлённой с обеих сторон рабочими жилищами. И вдруг, неожиданно для префекта и генерала, на них посыпался град камней, черепицы и даже пуль. Камни попали в нескольких солдат, одна задела генерала. Отряд отступил.

Численность лионского гарнизона в то время была невелика. Всего три тысячи солдат.

Вскоре национальные гвардейцы, стоявшие в Круа-Русс, присоединились к рабочим. Два офицера взялись вести переговоры с префектом.

Переговоры шли успешно. Через некоторое время префект, в сопровождении двух офицеров, при молчаливом согласии восставших, перешёл через баррикаду, туда, где стояли рабочие отряды. А ещё через несколько минут, стоя на балконе мэрии Круа-Русс, он начал убеждать всех спокойно разойтись по домам. Его слушали терпеливо. Изредка в его речь вторгался возглас из толпы: «Работы! Работы!» Но префект продолжал говорить, не обращая внимания на выкрики рабочих.

Уже казалось, что Бувье-Дюмолару удастся убедить ткачей прекратить сопротивление.

Но неожиданно послышался пушечный залп. Кто-то в толпе упал. Вслед за тем раздались крики: «Нас предали! Отомстим за пролитую кровь!»

— Надо взять заложником Дюмолара! — шепнул Анри старый ткач Ив Круа.

— Кто со мной? — крикнул в ответ Анри.

И трое рабочих, в том числе Ив, который пользовался у рабочих огромным уважением, бросились на балкон к Дюмолару.

Дюмолар отдал находившееся при нём оружие, не оказав никакого сопротивления.

Под конвоем двух национальных гвардейцев, державших в руках поднятые сабли, он последовал за рабочими.

— Куда его отвести?

— Да в дом Ива, чего лучше! Там его будет охранять матушка Жервеза.

Ткачиха Жервеза, жена Ива, была хорошо известна в посёлке: вместе с Ивом прожила она долгую жизнь и хорошо знала, что такое нищета и безработица. Оба, и Ив и Жервеза, пользовались уважением всего посёлка и даже фабричной администрации.

Решение арестовать Дюмолара было принято одновременно с решением арестовать генерала Ордонно, как ближайшего помощника префекта. Генерала заперли в доме рабочего Бернара.

Эскадрон драгун поднялся по улице Кармелитов и утвердился на плоскогорье. Но сверху, с крыш Круа-Русс, рабочие ответили стрельбой.

Бой продолжался всю ночь, то затихая, то разгораясь с новой силой. Сопротивление солдат стало мало-помалу ослабевать.

А рабочие готовились к следующим боям и не переставали вооружаться.

Ксавье вышел на улицу, как только узнал от хозяйки, что в городе неспокойно и что ткачи собрались на площади Круа-Русс.

Без труда он нашёл среди восставших Анри.

— Дай мне ружьё! — попросил он.

— Это свой! — коротко бросил Анри стоявшему рядом с ним Роберу.

А Теофиль тихо сказал:

— Он был на баррикадах в Париже в июльские дни!.. Как же ему без ружья?

Робер тотчас узнал в Ксавье инженера, который однажды вступился за него перед мастерком.

Не заставляя себя просить, Робер протянул парижанину ружьё из тех, что были оставлены про запас. С этой минуты Ксавье не покидал ряды ткачей. Он с удивлением увидел, что над головами ткачей развевается чёрное полотнище. В руках подростка Теофиля оно показалось ему особенно грозным.

Несмотря на то что Анри было не до разговоров, он перехватил взгляд Ксавье и понял, что тот потрясён цветом знамени.

— Пусть этот чёрный цвет напоминает о том, что ткачи доведены до отчаяния, — пояснил он.

Линейные войска всё время получали подкрепление, но рабочие, хотя и потеряли много своих, продолжали борьбу.

Известие о том, что рабочие из далёких пригородов Бротто, Ля-Гийотьер и Сен-Жюст вышли на соединение с лионскими инсургентами, влило бодрость в отряды восставших.

Главнокомандующий правительственными войсками генерал Рогэ, желая воспрепятствовать соединению рабочих отрядов, двинул батарею на мост Сен-Клэр. Прозвучала команда обстреливать предместье Бротто артиллерийским огнём.

Между тем рабочие успешно отбивали все атаки и снова начали сами наступать. Видя это, Бувье-Дюмолар счёл за благо начать действовать. Так как его охраняли не очень бдительно, он вышел из дома Ива и тут же у ворот, при свете факелов, обратился с речью к ткачам и хозяевам мастерских, столпившимся на улице:

— Славные мои рабочие! Я ваш отец, дайте мне свободу, и если только генерал Рогэ не прекратит своих бесчинств, я поведу вас против него!

Получив обещание Дюмолара усмирить Рогэ, прекратить ненужное кровопролитие и добиться от фабрикантов соблюдения тарифа, ткачи ему поверили и освободили его. Мало того, под конвоем добровольцев префекта отвели в центр города. Предварительно Дюмолар обещал в виде выкупа за свою свободу дать рабочим боеприпасы. Но своего обещания, конечно, не выполнил.

А бои меж тем не прекращались. Враждебные рабочим национальные гвардейцы, видя успех восставших, прекратили сопротивление и беспрекословно отдали своё оружие. Линейные войска начали отступать: солдаты Рогэ всюду натыкались на баррикады, преграждавшие узкие лионские улицы.

Постепенно хозяевами всех улиц, ведущих от квартала Терро и Круа-Русс, стали рабочие. У властей оставался лишь небольшой прямоугольник между набережными, где они сконцентрировали свои военные силы.

Восставшие заняли все главные жизненные центры города: Ратушу, арсенал, пороховые склады, почту.

Лионские рабочие были неопытны и не догадались перехватить донесение, которое главный прокурор Дюплан послал из Лиона министру юстиции в Париж. Дюплан просил помощи из Парижа и указаний, как себя вести бывшим лионским властям. Тут же он делился своим недоумением: «Повсюду контрасты, население голодает, но не грабит. Личность и собственность уважаются».

В самом деле, захватив правобережный район Соны и территорию, где находился Монетный двор, на улице Шарите, рабочие не тронули находившихся там денег, хотя директор двора сообщил им, что у него имеется золотой запас в сто пятьдесят тысяч франков.

Для того чтобы сбрасывать черепицу и камни на головы солдат линейных войск, восставшие проникали через квартиры горожан на крыши. Но в самый разгар боёв восставшие не только не взяли из квартир «ни булавки», но, по словам очевидцев, стеснялись просить воды, чтобы напиться, хотя их мучила жажда.

«Мы не воры, — заявил руководитель отряда, занявшего квартиру богатого купца на улице Бассвиль, — мы боремся за то, чтобы соблюдали тариф!»

Получив донесение из Лиона, парижские власти были озадачены. Как могло случиться, что второй по значению город Франции оказался в руках восставших? Меры были приняты немедленно. Пятого декабря маршал Сульт во главе парижских войск под треск барабанов вступил в Лион. Растерявшиеся лионцы, не подготовленные к новой встрече с сильным правительственным войском, уже не сопротивлялись. Репрессии последовали незамедлительно. Более десяти тысяч человек высланы из Лиона и его окрестностей, Национальная гвардия распущена. Тарифы, стоившие столько рабочей крови, аннулированы. В Круа-Русс оставлен сильный гарнизон, которому вменено в обязанность не спускать глаз с мятежного города.

Число убитых и раненых в ноябрьские дни не было уточнено. Но лионцы передавали друг другу зловещие цифры: шестьсот убитых! Тысяча раненых! Но кто их считал?

И только на местном кладбище всё росло число вновь вырытых могил. А Рона долго ещё продолжала выбрасывать тела лионцев, которых утопили в её водах солдаты правительственного войска.

Через пять дней после того, как Лион побывал в руках восставших, он вновь оказался во власти префекта и его приближённых. В городе, как рапортовал Лион Парижу, возобновилась нормальная жизнь.

Но для участников восстания, для безработных, оставшихся безработными, нормальная жизнь не наступила. Многие семьи оплакивали убитых, в госпиталях не хватало мест, чтобы разместить раненых. В рабочих домах начались аресты.

Анри не захотел покинуть Лион вместе с тремя товарищами, как и он, руководившими Лионским восстанием.

— Возможно, друзья, — сказал он им на прощание, — вы больше поможете Лиону, находясь за его пределами. Я не хочу оставлять семью. К тому же я верю, что ещё пригожусь здесь.

Но Анри не успел «пригодиться» ткачам. Едва его друзья покинули Лион, как к нему нагрянули «непрошеные гости» — жандармы — и увели его в тюрьму.

На другое утро, ещё не зная о судьбе Анри, но понимая, что того могут арестовать с минуты на минуту, Ксавье пришёл к Менье. Он хотел их проведать и поделиться с ними своими новостями. Но слова застыли у него на губах при виде жены Анри — Ивонны. Ксавье не надо было её расспрашивать. Он сам всё понял. И конечно, уже не захотел рассказывать ей, что вчера его вызвал к себе г-н Куантро-младший и повёл с ним такой разговор:

«Без брата я ничего решать не могу. Но по моему разумению, вы не можете дольше оставаться у нас на работе. Вас видели среди восставших и на стороне восставших…» — «Я этого и не собираюсь отрицать», — ответил Ксавье с достоинством. «Хорошо. Пока приступайте к своим обязанностям. А окончательное решение примет мой брат».

И Ксавье снова пошёл в контору, прекрасно понимая, каков будет ответ Куантро-старшего.

Всего этого Ксавье не рассказал Ивонне. Он только попросил:

— Располагайте мною, Ивонна. Я сделаю всё, что могу, чтобы быть полезным вам… и вашим детям, — добавил он, взглянув на Теофиля, Ива и Гектора, обступивших мать с таким видом, словно они хотели её защитить от нападения врага.

Суровая Ивонна отнеслась к Ксавье благожелательно. От ткачей она знала, что «парижанин» был всё время среди восставших, не избегая опасных мест, и строил баррикады вместе с Анри и другими лионцами.

— Я не думаю, — сказала она, — чтобы и для вас всё сошло благополучно. Не такие люди Куантро, чтобы прощать или забывать. Хорошо, если просто уволят, могут ведь и донести в полицию…

Тут Ксавье рассказал в двух словах о своём разговоре с Куантро и добавил:

— Я хотел бы быть вам полезным не на словах, а на деле. Я знаю, что Анри начал заниматься кассой взаимной помощи ткачей. У него, кстати, и устав был, я знаю. Сейчас надо заняться этим безотлагательно, соберём денег, сколько и где будет можно… — И Ксавье невольно пришло на память, как умело собирала деньги Люсиль, когда встал вопрос об уплате штрафа за Беранже.

— Ну что ж, — раздумчиво сказала Ивонна. — Я знаю, где у Анри хранится устав.

Медленно, устало пошарила Ивонна в ящике кухонного стола, вынула оттуда пачку разных бумаг и извлекла аккуратно сложенный устав.

Ксавье так и замер: он совсем забыл, что переписывала устав Люсиль. И теперь его взволновал её ровный, немного детский и очень чёткий почерк.

— Я посоветуюсь с теми из ткачей, кто уцелел и кто может в этом деле помочь, — произнесла Ивонна. — И ещё хочу посоветоваться с ними, ведь, говорят, будет суд…

— Послушайте, Ивонна! — К Ксавье вдруг пришла решимость. — Надо передать дело кому-нибудь из парижских адвокатов и сейчас же написать Жаку. Пусть он переговорит с хорошим адвокатом, я знаю, что у него есть знакомые и даже друзья в этом сословии.

— Напишите, если хотите, — равнодушно отозвалась Ивонна, — у него и своего горя довольно…

На этом и расстались.

Придя домой, Ксавье без промедления сел за письмо. Не упуская подробностей, он написал Жаку, как важно сейчас именно его участие в судьбе Анри, его помощь.

«Жак несомненно поможет. А кроме того, забота об Ивонне отвлечёт его от собственного горя!» — подумал он.

Глава тридцать четвёртая

Жак и Люсиль отправляются в Лион

Удивляясь, что Ксавье не пришёл к ней, как обещал, и не подозревая о том, что он был у неё в день, когда Воклер явился просить её руки, Люсиль решила сама поговорить с ним и рассказать о сватовстве Воклера. Но не успела. Её как обухом по голове ударила весть о том, что Ксавье уезжает в Лион на год, а может быть, останется там и дольше, если понравится хозяину.

И сказал он об этом не тогда, когда они были наедине. Ксавье пришёл к ним с прощальным, визитом именно в тот час, когда заранее знал, что найдёт в сборе всю семью: Жака, Бабетту, Люсиль. Он рассказал о предстоящей интересной работе, поблагодарил Люсиль за то, что она взяла на себя заботы о Катрин, просил не забывать также и Франсуа. И всё.

В ответ Люсиль еле выдавила из себя вежливые слова. И только после ухода Ксавье дала волю слезам.

Ксавье уехал… Время без него тянулось медленно и томительно.

Люсиль чувствовала глубокую душевную опустошённость.

Писать стихи и песни она сейчас не могла. Иногда она всё же садилась за стол и пробовала поделиться с людьми тем, что так мучительно переживала она сама, её родные и близкие. Ей хотелось рассказать, каким лучом света были для них Три Славных Июльских дня и сколько разочарований они принесли с собой, какую скорбь внесла смерть Мишеля в их дом. Но слова, вылившись на бумагу, становились тусклыми и казались ей ненужными, почти кощунственными.

Горько усмехаясь, вспоминала она совет Воклера слагать стихи о страданиях любви и лунном свете. Что ж, может быть, как раз теперь она знала бы, какими словами говорить о неразделённой любви!

Ещё до отъезда Ксавье Люсиль начала заниматься с Катрин письмом и арифметикой. Против ожидания, Катрин охотно согласилась и с большим рвением взялась за уроки. Но двух вопросов нельзя было касаться в беседе с ней: Мишеля и религии. Люсиль сразу же поняла бесплодность попыток говорить с ней о её монахинях и решила, что время для этого ещё не пришло. Надо подождать.

И вдруг грянула весть о лионских событиях. Она мгновенно облетела весь Париж. О них толковали по-разному в разных кругах.

Жак, которого, казалось, ничто не могло вывести из состояния мрачного отупения, на какое-то время очнулся. Но лишь на короткий миг.

Тут подоспело письмо Ксавье. Он сообщал об аресте главарей восстания Анри и его товарищей и о том, что их ожидает суд. Надо нанять адвоката, и желательно парижского, а не лионского. Для этого нужны деньги, а в Лионе их нет и не будет.

Конечно, можно было незамедлительно отправить деньги Ивонне. Но Бабетта и Люсиль решили, что Жаку надо самому съездить в Лион и на месте решить, как действовать. Да и Ксавье хотя прямо не писал, чтобы Жак приехал, но давал понять, что его присутствие в Лионе было бы очень полезно.

Долго уговаривать Жака не пришлось.

Люсиль тем временем обошла своих богатых знакомых и собрала не малую сумму для обездоленных ткачей. К ней она добавила триста франков, полученных за песни от Вальдека, и почувствовала облегчение. Эти деньги её тяготили. А семьям лионских рабочих они ещё как пригодятся!

Что, если и ей поехать в Лион вместе с отцом? Она будет ему там хорошей поддержкой и помощью. В Лионе Ксавье… Может быть, затаённая надежда увидеть Ксавье после долгой разлуки и заставила Люсиль действовать так стремительно. Как бы там ни было, она высказала своё желание вместе с отцом поехать к Ивонне.

И Франсуа, и Клеран одобрили решение Люсиль и обещали взять на себя все заботы о Бабетте. Жаку будет легче вдвоём с дочерью.

Материнское сердце Бабетты чувствовало, что Люсиль хочет поехать в Лион не только для того, чтобы помочь отцу. Ведь в Лионе Ксавье!

И в доме Менье началась усиленная подготовка к отъезду отца и дочери, никогда не покидавших своего крова.

И вот Люсиль в Лионе в семье своего дяди Анри, которого никогда не видела.

Молодую парижанку Ивонна встретила сурово. Люсиль вошла первая, Жак замешкался у тележки, нагружённой корзинками и пакетами со съестными припасами для голодающих ткачей.

Люсиль остановилась на пороге: так вот в какой лачуге ютится семья дяди!

— Я Люсиль, дочь Жака Менье, тётя Ивонна!

— Входите, барышня, не бойтесь. Вы увидите своими глазами, как живут лионские каню.

Слово «барышня» больно кольнуло Люсиль. Жак всегда, вопреки сопротивлению Анри, помогал ему и его семье, но ведь это была капля в море.

Люсиль не могла отвести взгляда от Ивонны. В молодости она, вероятно, была красивой. А теперь увяла, постарела раньше времени, и только чёрные глаза горят как угли.

На полу возятся двое младших сыновей Анри, играя с самодельными игрушками, а старший, Теофиль, сидит у потухшего очага и волком смотрит на неё из угла.

«Ведь он почти ровесник Мишеля! — подумала Люсиль и мысленно представила себе рядом с этим угрюмым мальчиком обаятельного, всеми любимого Мишеля. — Боже мой! Боже мой! Мы живём в Париже, у нас такая обеспеченная жизнь!..»

Её раздумья прервал приход отца.

Взвалив себе на плечи большую корзину, в которой была и одежда, и съестные припасы для семьи брата, Жак еле протиснулся в узкие двери.

— Здравствуй, Ивонна! Не узнаёшь?

Жак бодрился, стараясь казаться спокойным. Ивонна, подавленная своими заботами и горем, тут впервые осознала величину несчастья, свалившегося на голову деверя. «Он стал совсем седой», — пронеслось у неё в голове, и она сказала, отвечая своим мыслям:

— Да, годы не красят человека… — Она побоялась сказать «горе». Оглянувшись по сторонам, она добавила: — Садись, ты устал с дороги, да и вы… — Она подумала немного, но никак не назвала Люсиль, только указала ей на ветхий стул.

Но Люсиль, поблагодарив, села не на стул, а на деревянную скамейку, стоявшую близ того угла, где сидел, скрючившись на полу, Теофиль.

— У тебя нет сестры, Теофиль, одни братья. А ведь я твоя сестра, только не родная, а двоюродная, но это всё одно. Я знаю, чувствую, что мы будем друзьями.

Но Теофиль дичился парижанки. И тогда Люсиль вспомнила о привезённых из Парижа гостинцах, раскрыла один из пакетов и вытащила пряники и леденцы. Малыши стали с жадностью их есть, и даже Теофиль сумрачно протянул руку к леденцам.

Люсиль смотрела, как едят дети, и думала: «Взять Теофиля в Париж означало бы лишить Ивонну опоры и поддержки, как бы ни кончился судебный процесс над ткачами. Но определить Теофиля в лионскую школу — это долг её родителей, самой Люсиль».

В первый же день Жак и Люсиль отправились в Лион к знаменитому местному адвокату Пьеру Бистремо.

Ивонна знала наперечёт все нужды ткачей, могла сразу сказать, кто нуждается больше всех, кто давно без работы, кто болен, кто немощен и стар. Поэтому парижанам пришлось подчиниться, когда Ивонна сама распределила «по справедливости» привезённые деньги и продукты между семьями ткачей, не оставив своей семье ни лишнего франка, ни лишнего куска хлеба.

Дни шли за днями. Парижане показали себя такими деятельными и так хорошо понимающими беду лионских ткачей, что преграда, которая поначалу возникла между приезжими и Ивонной и её друзьями, постепенно рушилась, и парижский наряд Люсиль, хоть и скромный, но так отличавший её от всех, уже не отпугивал местных жителей.

С Ксавье Люсиль виделась несколько раз, но всегда на людях, то ли когда у Ивонны были жёны ткачей, то ли когда к Жаку приходили сами ткачи.

В первый раз, когда Ксавье увидел Люсиль у Ивонны в доме, он ещё ничего не знал о её приезде в Лион и не поверил своим глазам. И всё же это была Люсиль: и не во сне, а наяву. Ксавье всё ещё ждал, как парижский хозяин решит его судьбу, а пока что усердно ходил в контору и мог навещать Ивонну только по вечерам.

Чем ближе Люсиль знакомилась с Теофилем, тем сильнее хотела завоевать его сердце. Она вспоминала свой недавний опыт с Катрин. Правда, Катрин жила в иных условиях, чем Теофиль. И всё же девочка была настроена своими монахинями против всяких «светских» занятий и держалась особняком от всех близких. А вот прошло совсем немного времени, и она полюбила уроки Люсиль, с нетерпением их ждала. Может быть, Люсиль удастся найти путь и к сердцу Теофиля?

Люсиль пробовала разговаривать с ним на разные темы, но мальчик чаще всего просто отмалчивался.

— Ты умеешь читать, Теофиль? — спросила его как-то Люсиль, видя, как неумело держит он в руках одну из привезённых Жаком книжек.

Они были одни, взрослых дома не было, ребятишки играли в углу. Света не зажигали из экономии освещения.

— Я умею читать, писать и считать, — с гордостью ответил Теофиль. — Отец выучил меня, когда я пошёл на работу в мастерскую. Там мне пригодилось, что я хорошо знаю счёт. А потом… и у отца времени не было со мной заниматься, да и самому мне было недосуг.

Люсиль поняла, что книгой можно заинтересовать Теофиля, и стала рассказывать ему, как её отец, а его дядя Жак пришёл когда-то в Париж из деревни, как он попал в книжную лавку, а потом и сам стал владельцем кабинета для чтения. О том, какие интересные книги бывают у отца. О чём только они не рассказывают!

Теофиль ловил каждое слово Люсиль. Особенно поразило его, что бывают такие библиотеки или кабинеты для чтения, где на полках стоит множество книг. И каждый может прийти, записаться, внести совсем немного денег и приходить туда и читать, сколько заблагорассудится. Да, но если человек занят у ткацкого станка, у него и времени не будет пользоваться таким вот кабинетом?

Незаметно для самого себя Теофиль стал рассказывать сначала о том, как они жили, когда была работа, потом как всё изменилось, когда их уволили всех по очереди. А потом, увлёкшись, он перешёл к тому, как началось восстание, ведь он сам был его участником, и в его детской памяти ярко и выпукло сохранилось всё, что он видел и наблюдал. И если мать его, рассказывая о том же, скупилась на подробности, передавая только главное, Люсиль, по рассказам мальчика, могла себе представить яснее, как всё было.

Странное дело. По мере того как рассказывал Теофиль, в ушах Люсиль начинал звенеть сначала мотив, затем слова… Неужели она напишет песню?

— Рассказывай, рассказывай! — просила она Теофиля.

Он говорил очень подробно и вдруг попросил:

— А теперь… расскажите о вашем брате… ведь он погиб на баррикаде… во время парижских боёв?

Сердце сжалось у Люсиль при упоминании о Мишеле. Но она сказала ровно, как всегда:

— Я ведь просила тебя называть меня на «ты». Мы как-никак брат и сестра. А насчёт Мишеля… Он был твой ровесник.

И Люсиль, с любовью и печалью, начала рассказывать, каким Мишель был в жизни и каким остался в её памяти, что он делал и что любил, как хотел жить, когда станет взрослым. Как родители назвали его Мишелем по имени Мишеля Гамбри — одного из участников восстания против фабриканта Ревельона. И ещё о том, как её брат опасался, что не оправдает своего имени, не будет таким отважным, как Гамбри. А погиб он от пули королевского солдата, когда, не зная страха, перевязывал раненых под непрерывными ружейными залпами.

Долго и горячо говорила Люсиль. И Теофиль слушал, не перебивая, не шевельнувшись ни разу, и книжку, которую он держал, казалось, нельзя было вырвать из его рук.

— Конечно, Мишель может быть для всех примером, — наконец вымолвил Теофиль, с трудом, как будто кто-то стиснул ему горло. — Я был на улице с рабочими, когда убили Жана, Раймона, Поля… Я не прятался, не думайте, и не струсил, не бежал никуда… Просто пули меня не достали. Мне, значит, повезло, говорят наши рабочие.

— Да что ты, Теофиль, мне и в голову не приходило, что ты струсил… Я знаю, ты не из таких…

Глаза Теофиля засветились от удовольствия.

— Мы написали на знамени: «Жить, работая, или умереть, сражаясь» — ведь это потому, что без работы жить невозможно.

Теофиль говорил, а перед глазами Люсиль возникала вся недолгая история борьбы лионских ткачей. Она, казалось ей, отразилась в словах, которые ткачи вывели на своём знамени, и в голове Люсиль сами собой складывались слова: «С утра до ночи твоя работа, с утра до ночи твоя забота».

— Да вы меня не слушаете, — разочарованно произнёс Теофиль, заметив, что Люсиль больше не смотрит на него, а выражение лица сосредоточенное, как будто она его и не слышит.

— Что ты, что ты, Теофиль! Мне просто захотелось спеть тебе песню о каню.

— Песню? Да разве о каню есть песня? Кто же её сложил?

— Ты можешь подхватить мотив?

— Нн-не знаю, но насвистать могу. Я хорошо свищу.

— Давай!

Щёки Люсиль разрумянились, глаза заблестели. Она запела:

С утра до ночи

Твоя работа.

С утра до ночи

Твоя забота.

Хоть спину ломит,

Глаза болят,

Ещё три метра,

Ещё наряд!

С тобою рядом

Твоя жена,

Такой же доле

Обречена.

С тобою рядом

И сыновья.

Судьба их та же,

Что и твоя.

Хоть шёлк и бархат

Их руки ткут,

А пот и слёзы

Ручьём текут!

Расправь же спину,

Глаза раскрой,

Пусть лучше буря,

А не покой!

Ведь мрак не вечен!

Придёт весна!

С собою солнце

Несёт она!

Теофиль глядел на неё с удивлением и восторгом.

— Кто это сочинил?! Ну, давайте ещё раз. Пожалуйста.

— А ты же обещал подпевать?

— Хорошо!

Люсиль начала снова, на этот раз уже более уверенная в мотиве, который только начал у неё складываться.

Теофиль очень точно вторил ей свистом.

Когда Люсиль кончила петь, Теофиль не удержался и совсем по-детски спросил:

— Как же вы так поёте? Откуда взялась музыка? А кто песню написал? Я хочу сказать, слова к музыке?

— Теофиль, песню я написала сама, и слова, и музыку к ней. Только никому не надо это рассказывать… пока. Мне надо сесть и привести всё в порядок, чтобы получилась настоящая песня, пока это только набросок… Понимаешь? И молчок, чтобы никто не знал…

— Но я хочу её выучить…

— Дай мне закончить. Обещаю, что научу тебя её петь по всем правилам. Только я должна над нею ещё хорошенько подумать. А для этого нужно время… Но, скажи мне, она тебе и вправду понравилась?

— Очень! — горячо сказал Теофиль. И смущённо добавил: — А можно, я что-то вам скажу?

— Ну конечно, говори всё, что думаешь.

— Вы сказали… вы говорили, что написали песню про каню. А мы, — на слове «мы» Теофиль сделал ударение, — мы не любим, когда нас называют каню. Песня-то хорошая, а название не годится, — добавил он с уверенностью.

— Ты прав! Тысячу раз прав, Теофиль! Да ведь я обмолвилась. В уме я её называла «Песня о лионских ткачах». Годится?

Люсиль могла и не дожидаться ответа. Лицо Теофиля красноречиво говорило о том, что он готов слушать песню о ткачах без конца и подпевать, когда и где будет возможно.

Через три дня Жак объявил Люсиль, что послезавтра они должны возвратиться домой. Всё, что можно было сделать в Лионе, сделано. Отношения с Бистремо налажены, а когда назначат день суда, приедет ещё и адвокат из Парижа.

Ксавье все эти дни не заходил к Ивонне. «Что ж, и здесь, в Лионе, не удалось нам поговорить!» — думала с горечью Люсиль.

Теофиль часто насвистывал мотив, а потом стал подпевать и слова песни о ткачах, что давало Люсиль большое удовлетворение. Однако показать песню Ивонне или другим ткачам и ткачихам, о чём Теофиль просил неоднократно, Люсиль не соглашалась.

В то утро, которое стало для неё таким памятным, она отправилась с отцом и Ивонной к Бистремо.

Как только они ушли, Теофиль уселся в уголке и начал напевать так полюбившуюся ему песню. Сначала он напевал себе под нос, а потом Гектор и маленький Ив стали просить его спеть погромче. Теофиль охотно согласился и запел во весь голос.

— Что это ты поёшь, Теофиль?

Ни он, ни младшие братья не услышали, как хлопнула входная дверь, и очнулись они только тогда, когда увидели стоящего рядом с ними Ксавье.

— Что это ты поёшь, Теофиль? — повторил свой вопрос Ксавье.

Мальчик посмотрел на Ксавье. Парижанин не ткач, но от него не должно быть секретов. Он «свой», решил Теофиль. И потому ответил с гордостью и достоинством:

— Песню о ткачах. Её сочинила моя сестра.

— Какая сестра?

В голосе Ксавье слышалось неподдельное удивление.

— Моя парижская сестра… Люсиль Менье. Она и слова сочинила сама, и мотив. Хотите, я вам спою ещё раз?

— Конечно! — воскликнул Ксавье. И так как мальчик запел не сразу, повторил настойчиво и возбуждённо: — Пой же! Пой!

С утра до ночи

Твоя работа!

С утра до ночи

Твоя забота!

— Теофиль, ведь я же тебя просила!

Люсиль услышала громкий голос Теофиля, ещё подходя к дому. Она надеялась, что Теофиль один и потому так распелся, а вдруг с ним оказывается Ксавье.

Ксавье бросился к Люсиль, схватил обе её руки и скороговоркой выпалил:

— Люсиль! Я всё понял! Всё знаю и верю в тебя! — Обернувшись к мальчику, от удивления раскрывшему рот, он спросил: — Ты видал когда-нибудь глупого-преглупого человека?.. Нет?.. Так вот погляди на меня. Правда, сразу видно, какой я глупый?

— Да… нет… не сразу, — смущённо промямлил Теофиль.

— Я глупый, совсем глупый и не боюсь в этом признаться. — Ксавье так заразительно рассмеялся, что и Люсиль, не удержавшись, стала ему вторить.

А Теофиль во все глаза глядел на них обоих, не зная, что и подумать.

— Но я не только глупый, Теофиль, я ещё и самый счастливый человек на свете… хотя господин Куантро высказал наконец своё мнение. Я уволен. — Ксавье как будто обращался к Теофилю, но было очевидно, что, кроме Люсиль, он никого и ничего не видит. — Об этом-то я и пришёл рассказать. Я возвращаюсь в Париж вместе с вами… вместе с тобой, Люсиль!

Спохватившись, что они не одни, он снова обратился к Теофилю:

— Песня Люсиль хороша! Правда? Но она говорит о том, что было. А мы надеемся, что всё будет иначе. Люсиль написала о беспросветной жизни ткачей. А теперь напишет о восставших ткачах. О ткачах, добившихся победы. Ты, может быть, не знаешь, Теофиль, но песня «Марсельеза» прославила город Марсель. Её сочинил офицер Руже де Лиль. Я верю, что Лионезу — песню, посвящённую Лиону, — напишет твоя сестра Люсиль. Ей это по силам. Ты, Ив и Гектор, вы будете её петь и многие другие тоже. Её будут петь даже тогда, когда мы с Люсиль состаримся… Как ты думаешь, она напишет?

И Теофиль без раздумья ответил:

— Напишет!

Эпилог

Вечерело. Франсуа сложил свой инструмент. Катрин тихохонько подмела пол под верстаком, стараясь не мешать беседе отца с Жаком и Клераном. Она прислушивалась к тому, что они говорили, но не подавала и вида, что их разговор её интересует.

— Что поделаешь! — говорил спокойно Франсуа. — Не в том беда, что господин Куантро просто-напросто выгнал Ксавье, а в том, что прошло уже четыре месяца, а с работой у него ни туда ни сюда. Куда он ни обращается — всюду отказ.

— Да, — веско сказал Жак. — Надо набраться терпения. Пока мы, старики, ещё способны работать, нашим детям нечего бояться нужды. К тому же Клеран всё время достаёт для Ксавье переписку ролей, да и чертежами Ксавье обеспечен.

— Я совсем не хочу сказать, что мне нужен заработок Ксавье, — упрямо твердил своё Франсуа. — Но ведь не зря же он учился в своей школе. Он инженер, и ему бы надо работать, как инженеру, а не роли переписывать. Это годилось, когда он был студентом…

— Что вы тут толкуете о Ксавье, — вмешался Клеран, — с ним теперь Люсиль, и ему никакие бури не страшны, не то что безработица. С такой женой можно ничего не бояться в жизни…

— Что верно, то верно, с Люсиль не пропадёшь, — сказал Франсуа с таким же пылом, с каким только что выражал своё разочарование.

Разговор незаметно перешёл к обсуждению очередных политических дел.

И конечно, в первую очередь заговорили о лионцах, о предстоящем суде над лионскими рабочими, который должен состояться не в Лионе и не в Париже, а в городе Риоме, относящемся совсем к другому департаменту, чем Лион. Власти не хотели, чтобы судебные заседания происходили вблизи Лиона, ещё меньше, чтобы это происходило в Париже, городе, известном своими революционными настроениями.

— Как это всё нескладно получилось, — произнёс Жак. — Вот в прокламации, которую в памятные дни Лионского восстания разбрасывали на парижских улицах, прямо говорилось: «Дело Лиона — наше дело!» А в чём это выразилось? Париж послал войска в подкрепление лионского гарнизона! Вот, в чём выразилась его помощь! Вот как обернулось для лионцев общее с парижанами дело!

— Что ж! Наш «щедрый» король тоже оказал помощь Лиону, — желчно подхватил Клеран. — Он приказал за свой личный счёт купить в Лионе шёлковых материй на шестьсот сорок тысяч франков, чтобы таким образом дать ткачам работу. «Как щедро! Как великодушно с его стороны!» — повторяют те, кому во что бы то ни стало хочется верить в «благородство» короля. А откуда, спрашивается, у короля этот так называемый «личный» счёт? Всем известно, что на свои личные расходы он получает двести миллионов франков в год. Но ведь это те же народные деньги. А вот стоило ему теперь дать лионцам эту подачку, и все твердят: «Какой добрый у нас король!» Что значит для него, при его доходах, шестьсот сорок тысяч франков! И надолго ли их хватит, чтобы обеспечить работой всех ткачей!

— Посмотрим, как пройдёт процесс лионцев. Если дадут возможность подсудимым и адвокату рассказать на суде правду о том, что произошло, может быть, это будет хорошим уроком для тех, кто ещё не понял или не захотел понять смысла лионских событий, — сказал Жак. — Катрин, никак, там стучат?

Катрин послушно побежала отворять двери.

— Здравствуйте, господин Бланки! — раздался её приветливый голос.

— А ты всё растёшь, Катрин! Настоящей барышней стала!

Бланки приветливо поздоровался с тремя друзьями.

— А где Ксавье? Я надеялся застать его здесь.

— Нет, сегодня он здесь не будет. Но мы очень рады, что вы пришли! — Этими словами встретил гостя хозяин чердака.

— А я зашёл к вам по небольшому делу. Думаю, оно будет для вас приятно. Мне удалось заручиться согласием хозяина одной маленькой механической мастерской. Он готов принять Ксавье. Заработок там, правда, невелик, но работа, наверное, придётся Ксавье по душе. Пусть зайдёт по этому адресу от моего имени.

И Бланки вынул записную книжку, вырвал из неё листок и, написав на нём несколько слов, протянул Франсуа.

— Ну вот, — сказал Франсуа довольным голосом, и лицо его осветилось радостью, — я же верил, что Ксавье в конце концов станет инженером!

— Постойте! Я ещё не покончил с делами. Передайте Ксавье, чтобы во вторник он пришёл на собрание общества «Друзей народа», членом которого он имеет честь состоять.

— Он об этом собрании не знает? — спросил Франсуа.

— Вот то-то, что не знает! С тех пор как приспешники Луи-Филиппа разгромили помещение общества, оно хоть и не стало тайным, но не может больше давать в газетах объявления, расклеивать афиши о дне собраний, как это бывало прежде. Собрания стали закрытыми, вот и приходится самим оповещать друг друга.

Бланки собрался уходить, но его остановил Клеран:

— Погодите, Огюст… Хоть два слова скажите нам, что вы думаете о суде над лионцами?

— Что ж тут думать?! Я так же, как и мои друзья, рассчитываю, что, боясь общественного мнения, суд сурового приговора не вынесет. Может статься, подсудимых даже оправдают. Ведь если в Лионе вспыхнуло восстание, так это потому, что именно там интересы рабочего и хозяина столкнулись так резко, что не осталось места никаким иллюзиям. С этим не могут не считаться.

Жак и Франсуа внимательно слушали Бланки, а Клеран не утерпел и вставил своё слово:

— Вы, конечно, будете надо мной смеяться, если я приведу выдержку из газеты крупных дельцов «Журналь де Деба». Но там есть статья со знаменательными словами, которые заслуживают внимания.

— В каком номере? — с интересом спросил Жак.

— Номера не помню, но смысл запомнил. Так вот в этой статье говорится: «К чему служат притворство и умолчание? Лионское восстание открыло важную тайну — внутреннюю борьбу, происходящую в обществе между классом имущим и классом, который ничего не имеет… Под средним классом есть население пролетариев, которое волнуется и содрогается… Ему плохо… Оно хочет перемен…»

— Ну что ж, — сказал Бланки, — с этими словами нельзя не согласиться. Иное дело — выводы, которые делают эта газета и стоящая за ней партия. Но сейчас борьба за повышение заработной платы завязалась не на жизнь, а на смерть. Что же касается лионцев, то до сих пор обязанность лионского ткача — этого человека-машины — состояла в том, чтобы день и ночь плакать голодными слезами, создавая для богачей ткани из золота, шёлка и слёз.

— Из золота, шёлка и слёз! — как заворожённая повторила Катрин вполголоса.

— Да, девочка, запомни: из золота, шёлка и слёз. А что тебя так удивило?

— Но ведь и Люсиль говорит в своей песне такие же слова! — с какой-то радостью и удивлением произнесла Катрин.

— Какая Люсиль? Какая песня? — с недоумением переспросил Бланки.

— Люсиль — это моя сестра, то есть жена моего брата, Люсиль Менье.

— Люсиль Гийу, — поправил Франсуа.

— Так что же она написала о золоте, слезах и шёлке?

— А вот что:

С тобою рядом

И сыновья.

Их доля та же,

Что и твоя.

Хоть шёлк и бархат

Их руки ткут,

А пот и слёзы

Ручьём текут…

— Продолжай, продолжай дальше! — попросил Бланки.

И Катрин, не отказываясь, с удовольствием пропела всю песню.

— Песня хорошая, — сказал Бланки, после того как выслушал Катрин с большим вниманием. — Я и не подозревал, что жена Ксавье — поэт!

Поблагодарив Катрин, Бланки распрощался с ней и с тремя друзьями.

— Ну и Стрекоза! — сказал Франсуа, но в его голосе не было ни тени упрёка.

— Очень хорошо спела! Молодец! — одобрил Жак.

А Клеран обнял Катрин и поцеловал:

— Ты у нас умница! Но как случилось, что ты спела Бланки песню Люсиль?

— Очень просто, — бойко ответила девочка. — Люсиль и Ксавье оба такие стеснительные… Люсиль написала песню. Ведь не для себя же… Пусть её услышат как можно больше людей. Вот я и пою, где могу. Теперь и господин Бланки узнает про песню о лионских ткачах. А вдруг ему запомнится строка, другая?..

И Катрин снова запела:

Ведь мрак не вечен,

Придёт весна.

С собою солнце

Несёт она!

Послесловие

Ты полагал

Народ унизить под ярмом.

Но ты французов не узнал!

Есть суд земной и для царей.

Провозгласил он твой конец.…

И загорелся страшный бой;

И знамя вольности, как дух.

Идёт пред гордою толпой.

Так писал об июльских днях 1830 года в Париже М. Ю. Лермонтов. Прекрасное описание этих Трёх Славных Июльских дней — 27, 28, 29 июля — читатель нашёл в прочитанной им только что повести Е. И. Яхниной.

С чердака дядюшки Франсуа в жаркие июльские дни этого года Ксавье Гийу уходит завоёвывать свободу. Вместе с ним на парижские баррикады уходят его друзья — студенты Морис и Жером. Уходят и люди старшего поколения — Жак Менье и Клеран.

У кого же нужно было отвоёвывать свободу?

14 июля 1789 года, за сорок один год до событий, рассказанных в повести Е. И. Яхниной, французский народ уже завоевал свою свободу. В этот день в Париже пала твердыня королевской власти — Бастилия и французской монархии был нанесён смертельный удар. Но король Людовик XVI ещё удержался у власти, установилась конституционная монархия.

Прошло три года. Началась война монархической Европы против революционной Франции. Королевский двор вёл тайные переговоры с её врагами, и тогда новое народное восстание 10 августа 1792 года окончательно низвергло монархию, и Франция стала Республикой. Понадобилось огромное напряжение народных сил, чтобы возглавляемая революционным правительством — Конвентом — Франция вышла победительницей из тяжелейших войн.

В ходе этих войн революционная энергия постепенно истощалась, и уже в 1804 году Франция вновь превратилась в империю. Французский народ почти полностью потерял политические свободы, отвоёванные в 1789 году. Но новый император Наполеон Бонапарт, сам участвовавший в революции и бывший одно время сторонником крайней революционной партии — якобинцев, сохранил основные социальные завоевания Великой буржуазной революции, которая уничтожила феодальные права французского дворянства, лишила его привилегий. Значительная часть конфискованных в ходе революции церковных и дворянских земель перешла в руки новых владельцев из среды буржуазии и крестьянства.

Завоевательная политика Наполеона привела к крушению империи. 6 апреля 1814 года войска союзников — России, Австрии, Англии, Пруссии — заняли Париж. При содействии союзников во Франции восстановлена была монархия Бурбонов, произошла Реставрация.

3 мая над Францией снова поднялось белое знамя вместо трёхцветного знамени революции.

В этот день в столицу из эмиграции вернулся брат казнённого в 1793 году Людовика XVI. Под именем Людовика XVIII он взошёл на французский престол. Союзники так боялись, однако, Наполеона, что они сохранили за ним титул императора и отвели ему во владение небольшой остров Эльбу на Средиземном море.

Вслед за Бурбонами вернулись и аристократы, эмигрировавшие за границу в годы революции. В стране начался террор. Дворянство рассчитывало на полную реставрацию всех дореволюционных отношений.

В крестьянстве и в армии стало проявляться сильнейшее недовольство. И тогда Наполеон, внимательно следивший за обстановкой во Франции, решился на смелую попытку. С девятьюстами солдатами своей маленькой армии он высадился на французском побережье. Войска, направленные Бурбонами против Наполеона, переходили на его сторону. В три недели Наполеон вновь овладел Францией, 20 марта 1815 года он вернулся в Париж. Людовик XVIII и весь двор вынуждены были бежать в Бельгию.

«На стороне Наполеона низы народа и армии», — писал один из иностранных дипломатов. Как мы видели, в повести Е. И. Яхниной, у Наполеона и в 30-е годы сохранилось много приверженцев. Среди них был дядюшка Франсуа.

Наполеон стоял перед выбором. «Французские крестьяне считают меня спасителем от дворян, — говорил он. — Мне достаточно подать знак или отвернуть глаза, как дворяне будут перебиты во всех департаментах… но я не хочу быть королём жакерии»… (Так называлось крупнейшее крестьянское восстание в средневековой Франции. — В. Д.). Стать «императором революции» Наполеон не захотел, и это определило его судьбу.

Ему вновь пришлось вступить в единоборство с союзниками. На этот раз военная кампания была крайне короткой — она продолжалась всего четыре дня. 18 июня 1815 года наполеоновская армия потерпела поражение под Ватерлоо, 22 июня Наполеон подписал своё отречение. Так завершились знаменитые «сто дней». Наполеон был сослан на остров Святой Елены, в Атлантическом океане, где и умер 5 мая 1821 года.

В 1815 году во Франции вторично произошла Реставрация. 6 июля Париж был снова занят союзниками, а 8 июля в столицу вернулся Людовик XVIII. Однако в стране, как тогда говорили, всё «настолько было пропитано революцией», что Бурбоны были вынуждены пойти на известные уступки. Как и в 1814 году, была снова подтверждена конституционная Хартия. Согласно этой Хартии во Франции восстанавливалась не прежняя, неограниченная, феодально-абсолютистская монархия, а монархия конституционная, с представительными учреждениями. Создавалось две палаты — верхняя, или палата пэров, члены которой назначались королём, и нижняя, палата депутатов, избираемая населением. Правда, избирательное право было до крайности ограничено. На всю 30-миллионную Францию насчитывалось всего 90–100 тысяч избирателей, а право быть избранным депутатом имели всего лишь 18–20 тысяч человек.

Хартия, хотя и с ограничениями, признавала целый ряд свобод, в том числе и свободу печати. По словам В. И. Ленина, Хартия означала шаг вперёд к превращению французской дворянской монархии в монархию буржуазную.

Но останутся ли Бурбоны верны этой Хартии или дворянство и высшее духовенство постепенно её ликвидируют и вернутся к общественным порядкам, существовавшим до 1789 года?

Именно этот вопрос решался на протяжении пятнадцати лет, с 1815 до 1830 года. Он-то и волнует постоянно героев повести, собирающихся на чердаке дядюшки Франсуа.

В 1815 году во Франции прошли выборы. Они происходили под впечатлением «ста дней», поражения под Ватерлоо и принесли с собой крайне реакционный сдвиг в политике. В числе 388 депутатов так называемой «бесподобной палаты» было 225 дворян, и притом наиболее консервативно настроенных. Они требовали решительной расправы с деятелями революции. И действительно, в стране шли преследования и судебные процессы.

Палата приняла закон, по которому все «мятежные» призывы, выступления в печати, а также вывешивание трёхцветного знамени карались смертью. Депутаты отстаивали совершенно определённую социальную программу: вернуть все классы общества в то положение, в котором они находились до революции.

Но такой крутой, открытый контрреволюционный курс угрожал новым взрывом в стране. По настоянию союзников решено было придерживаться более умеренной политики, и «бесподобная палата» 5 сентября 1816 года была распущена.

Но крайние монархисты — так называемые ультрароялисты (о них говорили, что они более крайние монархисты, чем сам король) — были недовольны этой умеренной политикой. Они добились смещения правительства, пытавшегося заручиться поддержкой буржуазных либералов — сторонников Хартии.

В стране сложилась в это время тайная организация так называемых карбонариев, которую возглавляли видные буржуазные деятели, в том числе Лафайет, в 1789–1791 годах командовавший парижской Национальной гвардией. Но карбонарии были слишком замкнутой организацией, не связанной с народными массами, и правительству удалось подавить все их вооружённые выступления.

Тогда буржуазно-либеральная оппозиция отказалась от попыток революционного свержения монархии. Её лозунгом стала: «Хартия, только Хартия, вся Хартия». Но Хартия вскоре оказалась в чрезвычайной опасности.

16 сентября 1824 года скончался Людовик XVIII, и на престол вступил его младший брат, граф д’Артуа, принявший имя Карла X.

Карлу было уже 67 лет. По своим взглядам он был наиболее решительный реакционер. Уже на второй день после взятия Бастилии он эмигрировал из Франции и всеми средствами боролся против революции.

Сторонник неограниченной королевской власти, он был явным противником Хартии и конституционной монархии. «Я предпочту, — говорил он, — быть дровосеком, чем оказаться на положении английского короля» — то есть на положении конституционного монарха, который «царствует, но не управляет». На первых порах, правда, Карлу X приходилось мириться с Хартией, но всей Франции было очевидно, что он является её непримиримым врагом. Такими же твердолобыми реакционерами были ближайшие друзья короля, все сплошь бывшие эмигранты, о которых даже царский посол писал, что «невозможно терпеть их высокомерие и глупость».

В 1825 году Карл торжественно короновался в Реймсе, как это делали все французские короли до революции. Важнейшим его мероприятием сразу же был закон о миллиардном вознаграждении дворян, у которых в годы революции были конфискованы поместья. 29 апреля 1827 года Карл распустил парижскую Национальную гвардию, которая была очень популярна в столице. В том же 1827 году Карл распустил палату депутатов, но выборы не дали ему законопослушного большинства, на что он рассчитывал.

Стало всё больше возрастать недовольство населения Карлом X. Временно королю пришлось с этим считаться. Назначенное им новое министерство постаралось вести более сдержанную политику. Но оно просуществовало немногим больше полутора лет. А в августе 1829 года Карл X назначил наконец «свой» кабинет, которому предстояло в дальнейшем стать кабинетом государственного переворота. Его возглавил личный друг короля, князь Жюль Полиньяк, бывший эмигрант, активнейший участник контрреволюционных заговоров и восстаний в годы революции и при Наполеоне.

В течение семи месяцев новое правительство избегало встречи с палатой депутатов. Только 2 марта 1830 года открылась её сессия. На тронную речь от имени короля палата ответила адресом, в котором недвусмысленно заявила о своём недоверии кабинету Полиньяка. Этот адрес был принят большинством депутатов — 221 против 181.

В ответ Карл X распустил палату и на июнь — июль 1830 года назначены были новые выборы. Вопреки ожиданиям Карла X, они принесли полную победу либерально-буржуазной оппозиции. В новой палате ей принадлежало уже 274 места против 143 сторонников правительства.

Тогда королевский двор нашёл, что пора осуществить давно созревший план государственного переворота.

Не созывая новой палаты, Карл X в воскресенье 25 июля 1830 года подписал ордонансы, которые, по существу, означали ликвидацию конституционной Хартии. Палату распустили, назначили новые выборы, и избирательное право было изменено. Избирателями оказывались почти исключительно крупные землевладельцы. Особым ордонансом чрезвычайно ограничивалась свобода печати. По существу, этими ордонансами хотели вернуть Францию к дореволюционным временам.

Карл X был убеждён, что достаточно проявления твёрдой воли, чтобы заставить народ подчиниться. Подписав ордонансы, он отправился на охоту. Военное министерство даже не поставили в известность обо всём происшедшем, и войска не были приведены в боевую готовность. Префект — глава парижской полиции — уверенно заявил: «Действуйте! За Париж я отвечаю головой!»

26-го утром ордонансы были опубликованы в правительственной газете «Ле Монитер». Либеральную оппозицию они застали врасплох — никто из депутатов не решался даже опубликовать протест против ордонансов. Согласно ордонансу о печати все газеты, кроме правительственных, подлежали закрытию.

Однако редакторы оппозиционных газет призвали не подчиняться ордонансам и продолжать выпуск газет. Тогда правительство решило закрыть типографии; при этом пришлось буквально заковывать в кандалы печатные станки.

Но если либеральные депутаты не отваживались вступать в борьбу и один из участников их совещания сказал даже, что никогда в жизни не видел стольких тру́сов в одной комнате, то парижане действовали иначе. Вот тогда-то Ксавье Гийу и тысячи, десятки тысяч рабочих, ремесленников, студентов, мелких лавочников вышли из своих предместий, спустились со своих чердаков, мансард, и вступили в смертный бой за свободу.

Июльская революция была восторженно встречена во всей Европе. «С материка, — писал знаменитый немецкий поэт Генрих Гейне, — пришел толстый пакет газет с тёплыми, знойно жаркими новостями. То были солнечные лучи, завёрнутые в бумагу, и они произвели в душе моей самый дикий пожар. Мне казалось, что я мог зажечь весь океан до Северного полюса тем огнём вдохновения и безумной радости, который пылал во мне».

Этим радостным ожиданиям не суждено было сбыться.

Народ не сумел использовать свою победу. Рабочие массы, так мужественно сражавшиеся на улицах Парижа, не были организованны. Республиканцы не сумели сплотиться и возложили все свои надежды на Лафайета, командовавшего вновь созданной Национальной гвардией.

Но буржуазия вовсе не хотела республики — она стремилась сохранить монархию. Ее кандидатом стал представитель младшей ветви Бурбонов, герцог Луи-Филипп Орлеанский. Городская ратуша была в руках народа и республиканцев. Но достаточно было 31 июля Луи-Филиппу в сопровождении либеральных депутатов явиться в ратушу и дать несколько неопределенных обещаний, как Лафайет провозгласил: «Луи-Филипп — это лучшая из республик!» Переход Лафайета и Национальной гвардии на сторону Луи-Филиппа заставил республиканцев отказаться от дальнейшей борьбы. Июльская революция привела к созданию во Франции буржуазной, так называемой июльской монархии.

Не прошло и полутора лет после Трёх Славных Июльских дней, как Ксавье и Люсиль стали очевидцами в Лионе жестокой расправы со стороны Луи-Филиппа Орлеанского над десятками тысяч лионских рабочих, выступивших под знаменем, на котором было написано: «Жить, работая, или умереть, сражаясь!»

Мы не знаем, как сложилась дальнейшая судьба Ксавье и Люсиль, главных героев повести «Чердак дядюшки Франсуа», которых мы успели полюбить. Но думается, что, если Ксавье было суждено жить, он был в числе тех, кто вновь сражался в феврале и июне 1848 года на парижских баррикадах за Свободу, за Республику, за Равенство, а Люсиль была его верной помощницей. Сын Ксавье и Люсиль, а может быть, и их внук должны были оказаться в числе парижских коммунаров. Этому их учили прекрасные революционные традиции «чердака дядюшки Франсуа», так правдиво отображённые в повести, которую вы только что прочитали.

Доктор исторических наук В. М. Далин.

Примечания

1

Реставрация — период, когда к правлению во Франции вернулись Бурбоны — с 1814 по 1830 год.

2

Во время Реставрации ультрароялистами назывались сторонники восстановления абсолютной королевской власти.

3

«Марсельеза» — теперь национальный гимн Франции.

4

Перевод И. Тхоржевского.

5

Ванде́я — один из департаментов Франции. Здесь имеются в виду реакционные мятежи в Вандее в 1793–1795 годах.

6

Вилле́ль, Жозеф (1773–1854) — в те годы глава кабинета ми нистров.

7

Ко́рпия — нащипанные из хлопчатобумажной ткани нитки. До появления ваты и марли они служили перевязочным материалом.

8

Атти́ла — предводитель гуннов (434–453).

9

Фе́дра и Андрома́ха — героини одноимённых трагедий знаменитого французского драматурга Жа́на Раси́на (1639–1699).

10

Бланки́, Луи-Огюст (1805–1881) — видный французский революционер, утопист-коммунист, проведший в тюрьмах свыше тридцати лет. В 1829–1830 гг., когда происходит действие повести, был ещё студентом.

11

Фурье, Шарль (1772–1837) — французский социалист-утопист.

12

Полиньяк стал председателем кабинета министров и министром иностранных дел.

13

Ре́нта — здесь: регулярно получаемый доход с капитала, не требующий от владельца какой-либо трудовой деятельности.

14

Рединго́т — мужская одежда, род длинного сюртука.

15

Мария-Антуане́тта (1755–1793) — французская королева, жена Людовика XVI. По приговору революционного трибунала была гильотинирована в 1793 году.

16

Консо́ль — подставка или тумбочка для цветов, лампы, часов.

17

Гюго́, Викто́р (1802–1885) — знаменитый французский поэт, романист и драматург, один из создателей романтической школы во Франции.

18

Фили́стер — ограниченный человек с мещанским, ханжеским кругозором, обыватель.

19

В 1821–1829 гг. в Греции произошло национально-освободительное восстание за независимость греческого народа, в результате которого было свергнуто турецкое иго. «Свобода или смерть!» — таков был лозунг участников этого восстания.

20

Карбона́рии — члены тайного политического общества, возникшего в начале XIX века в Италии. Французские карбонарии участвовали в Июльской революции 1830 года.

21

Так назывались девушки из небогатых семейств, которых нанимали в аристократические дома для того, чтобы они составляли компанию дамам. Случалось, что такие компаньонки не только «развлекали» дам у них дома, но и сопровождали их, когда те выезжали в театры и на балы.

22

1793 и 1794 годы, когда по требованию народных масс якобинская диктатура широко применяла революционный террор.

23

Имеется в виду тележка, на которой увозили осуждённых на гильотину в 1793 году.

24

Перевод В. Курочкина.

25

Людо́вик XVI царствовал во Франции с 1774 года. По приговору Конвента гильотинирован в 1793 году.

26

Трёхцветное знамя, ставшее в революцию 1789 года официальным национальным знаменем, сохранилось при Наполеоне и только после Реставрации сменилось белым флагом с эмблемой Бурбонов — лилиями.

27

Ге́сслер (начало XIV века) — наместник германского императора в Швейцарии, прославившийся своей жестокостью. Крестьянин Вильгельм Телль первый оказал сопротивление насильникам-чужеземцам, отказавшись повиноваться Гесслеру. Легенда связывает начало восстания швейцарцев против династии Габсбургов с именем Вильгельма Телля.

28

В те времена оружие заряжалось с дула. Для того чтобы втолкнуть заряд в дуло, применяли так называемый пыж — свёрнутый кусок бумаги или тряпки.

29

В 1792 году под Вальми́, деревне на реке Марне (Франция), французы одержали победу над пруссаками.

30

В 1799 году в Жема́ппе (Бельгия) французы одержали победу над австрийцами.

31

Под таким названием вошла во французскую историю Июльская революция 1830 года, продолжавшаяся три дня — 27, 28, 29 июля.

32

Лозунг «Liberté! Egalité! Fraternité!» — «Свобода! Равенство! Братство!» был очень популярен во Франции со времён Великой французской революции в 1789 году.

33

Реймс — город во Франции.

34

Франция территориально делится на департаменты. Префе́кт — должностное лицо, стоящее во главе департамента, в данном случае — департамента Роны.

Content

Евгения Иосифовна Яхнина
Чердак дядюшки Франсуа
Историческая повесть
Научная редакция доктора исторических наук В. М. Далина

Дорогие читатели!

Глава первая Штраф или тюрьма

Глава вторая Чердак дядюшки Франсуа

СТИХИ ПО СЛУЧАЮ РАСФОРМИРОВАНИЯ НАЦИОНАЛЬНОЙ ГВАРДИИ

Глава третья Мишель и Катрин

Глава четвёртая Мечты Люсиль

Глава пятая Ксавье

Глава шестая Три товарища

Глава седьмая Перемена в жизни Люсиль

Глава восьмая Вальдек де Воклер на распутье

Глава девятая Учитель пения

Глава десятая Катрин выполняет поручение

Глава одиннадцатая Молодые силы бурлят

Глава двенадцатая Сделка

Глава тринадцатая Неужели Люсиль лжёт?

Глава четырнадцатая Вальдек и Жорж

Глава пятнадцатая Новые песни

Глава шестнадцатая Мадригалы, куплеты, акростихи, сонеты…

Глава семнадцатая Бурбоны наступают

Глава восемнадцатая Так всё началось…

Глава девятнадцатая Слава пришла не вовремя

Глава двадцатая Прощай, песня!

Глава двадцать первая Человек будущего

Глава двадцать вторая На улицах Парижа

Глава двадцать третья Мы больше не обязаны повиноваться!

Глава двадцать четвёртая Семья Менье

Глава двадцать пятая Мишель Менье

Глава двадцать шестая Новый король

Глава двадцать седьмая Госпожа де Мурье снова танцует…

Глава двадцать восьмая Ксавье принимает решение

Глава двадцать девятая Опять Воклер!

Глава тридцатая Лионские ткачи

Глава тридцать первая Без работы

Глава тридцать вторая О ком думы Люсиль?

Глава тридцать третья Восставший Лион

Глава тридцать четвёртая Жак и Люсиль отправляются в Лион

Эпилог

Послесловие

Примечания