Давидович Инна

Слова, за которыми ничего нет (Г.Шнир: Возвращение)

Инна Давидович

Слова, за которыми ничего нет (Г.Шнир: Возвращение)

Анне Дунаевской (Баранниковой) посвящается

I.

Когда Генриетта Шнир в теплом синем пальто с меховым воротничком, с маленьким рюкзаком за спиной, в темно-синей шляпке, которую она никогда раньше не надевала, потому что шляпка эта ее очень меняла — в ней она походила на молодую женщину, а ей было всего шестнадцать лет той весной; когда Генриетта, по настоянию и благословению матери своей отправилась поступать в противовоздушные войска и никто не остановил ее от совершения этого патриотического шага. Она ехала с другими девочками в трамвае и выглядела так, будто ехала на школьный пикник, хотя в то время было уже не до пикников, впрочем, от школы всего можно было ожидать; когда она кивнула и засмеялась своему брату Гансу, а он засмеялся ей в ответ, смотря вслед уходящему трамваю, — когда все это происходило, никто не знал, что она никогда не вернется обратно.

Генриетту увезли на фронт, и она служила не в тылу, как предполагалось, а в действующей армии. Что она делала в армии, так никто и не знает. Сама Генриетта об этом не рассказывает. Просто иногда она замирает, роняет ложку в суп, не заботясь, полетят ли во все стороны брызги, и они летят, конечно, потому что ничто не остановит естественное движение, или бросает карты в камин, если мы сидим на даче в дождливые дни и играем в низ. Только случается такое редко, и за редкость подобные "вольности" бабушке прощают. Она у нас чудная. И слово-то это она чудно произносит. Но мы привыкли, и нам не кажется это странным. Лишь иногда чужие люди появляются в доме, и если что-то происходит из ряда вон выходящее, смотрят они на нас странно, на всех, а на бабушку боятся смотреть — она такая неземная в эти минуты и безумно красивая. Я люблю за ней наблюдать в эти моменты и жду их с нетерпением, как високосного года. Потому что я родился в високосный год, 28 февраля. В 11.30 ночи.

II.

Наша семья такая, со странностями — у каждого есть что-то особенное, все мы на грани.

На грани реальности и легенды, живого и полуживого, твердой памяти и полного забытия. Говорят, что бабушка была в плену, что помогала заключенным, благодаря которым и вышла на свободу из лагеря с поддельными документами. Какая-то темная история, о которой бабушка молчит, а мы не лезем. Папе и маме не до этого, а мне как-то неловко заставлять ее вспоминать о моментах прошлого, которые могут быть ей неприятны. Мы все воспитаны временем, которое умалчивает подробности.

Иногда во сне я вижу ее в лагере, тощую, плохо одетую, страдающую подагрой, с ободранными руками и гноем под ногтями. Мне не хочется думать, что так было на самом деле, а если и было, то тем более я не хочу, чтобы бабушка Генриетта снова об этом вспоминала. Ведь воспоминание, это все равно, что снова пройти через то, что пережил, перечувствовать и заново перемолоть в себе. Вступая в противоречие с пищеварением, раздробленные воспоминания больнее колют.

Как-то я залез в огород и нашел там несколько картошин. Была уже осень, урожай собрали, и картошины начали гнить. Я попробовал одну на вкус — мне стало интересно, какой на вкус окажется гнилая картошка. Помню, как кто-то мне говорил, что во время войны всё ели и что гнилая картошка была чуть ли не лакомством. Я надкусил, и только языком лизнул. Мужества не хватило откусить. Съесть это казалось мне невозможным. А когда отбросил надкусанную картофелину подальше, за забор, увидел в окне бабушку. Она смотрела на меня невидящим взглядом, а по щекам текли слезы. Я побежал в дом. Вбегаю в комнату, а она сидит на диване и читает, как ни в чем не бывало. А ведь с того момента, как я ее в окне увидел, прошло меньше минуты. Может, мне и показалось. Хотя так явно я ее видел в ту минуту: ее скулы, мокрые от слез, и сухие глаза.

Я заглядываю ей через плечо — мне всегда интересно, что именно читает бабушка. Она много историй рассказывает мне вечерами. Все они из книг, которые она прочитала. Она сама так говорит: «Я читаю для тебя». Тут я начинаю с ней спорить. Говорю ей:

— Как это? И если тебе неинтересно, ты тоже читаешь? Только для меня?

— Глупышка. Ты же мне не говоришь, какие книги читать. Выбираю я сама, читаю то, что мне интересно, а потом тебе рассказываю.

Мне возразить нечего. У бабушки вообще все очень стройно получается. Она говорит мягко, но так, будто отрезала. И уже ничего не добавишь. Тема исчерпана.

Когда я вырасту, я хочу быть таким, как бабушка.

Бабушка не всегда жила с нами. Раньше я приезжал к ней. Жила она в другой квартире. Я ехал на метро с одной пересадкой. Около метро она меня встречала, по дороге мы покупали мороженое, иногда даже заходили в булочную и покупали маленький торт — на двоих. Жила бабушка всегда одна. Дедушки я никогда не видел. Вроде как его никто не видел. Не только я. Но мне как-то не верится, меня ведь тогда вообще не было. А люди чего только не говорят. По-настоящему я верю только бабушке. Она умеет сказать так, что и сомнений не останется: то, что она сказала — чистая правда. Мне иногда даже кажется, что если бы бабушка рассказывала мне истории, которые мои дачные приятели перемалывают за костром, и им, ясное дело, мало кто верит, я бы ей безоговорочно верил, "покупал бы". Но в том-то и дело, что бабушка таких историй не будет никогда рассказывать. Она лучше сядет где-нибудь под лампу и будет тихо читать. Пока не случится что-нибудь неожиданное.

Помню, как проснулся однажды со странным ощущением: этот сон я обязательно должен рассказать бабушке Генриетте. Было уже поздно, папа с мамой ушли на работу, Женя в институте, а у меня — каникулы. Последние каникулы перед длинными летними. В школу ходить не надо, вставать можно поздно. Дома только бабушка. Заглянул к ней в комнату: сидит как обычно с книгой. Только не читает, книга просто на коленях лежит, а бабушка сама по себе, отдельно от книги существует. Я ее не стал окликать, на цыпочках отошел от двери и пошел зубы чистить. Потом расскажу.

Как назло паста кончилась. Пока я искал новый тюбик и скрипел дверцами шкафа, заглянула в ванную бабушка, нашла мне тут же пасту и спросила, что я хочу на завтрак. Я так крепко задумался, что напрочь забыл о своем сне. Как потом не тужился вспомнить, не смог. Вылетело из головы. За это я люблю сны. В них все как на самом деле, а потом ты просыпаешься, и все как рукой сняло. Ничего не было. Как новая книга. А старую на полку положил и забыл. Лишь иногда вдруг какой-то образ возникнет перед глазами, и не знаешь, было ли это на самом деле или прочитал где, или приснилось.

Только вот через несколько дней мне тот же сон приснился. И утром я долго с кровати не вставал, все пытался запомнить каждую мелочь, чтобы все точно передать.

Бабушка пила на кухне чай. Я достал чашку, налили себе чаю, сел за стол и сказал:

— Я хочу рассказать тебе мой сон.

— Ну, так расскажи, — бабушка улыбнулась и поставила свою чашку на стол — приготовилась слушать.

— Мне приснилось, что ты ехала на войну в трамвае….

Больше я на бабушку не смотрел. Я рассказывал ей, как трамвай по путям въехал в самый разгар сражения. Такой мирный трамвай, чистый, новый. Я видел, как он останавливается, а вокруг идет перестрелка и не понятно, кто свои, а кто враги. И люди все не в форме, а в штатском. В фильмах о войне солдаты и офицеры всегда в форме, а в моем сне нет никаких военных отличий. Но от этого все кажется еще реальнее. В трамвай попадает снаряд, он горит и люди, что были в нем, бегут в разные стороны. Наверное, в тот момент они не думают, где свои, а где чужие. Только укрыться негде. Куда не побежишь, везде ты как на ладони. И если не чужие, так свои тебя по ошибке пристрелят.

Не знаю уж почему я не мог смотреть на бабушку, когда рассказывал ей свой сон, а когда посмотрел, то на секунду мне показалось, что будто она из моего сна вышла. И что сейчас сон уже не сон, а самая что ни на есть реальность.

III.

Генриетта была причислена к войскам ПВО в феврале 1945, через несколько дней после подачи заявления. Однако воевать ей не пришлось. Она приглянулась некому высокому чину, и он возил ее с собой — как помощницу. Справедливости ради надо отметить, что дальше помощи в работе эти отношения не заходили. Генриетта была юной и ничего странного в этом не видела. Высокий же чин был столь занят последними событиями и предчувствием поражения, что не тратил времени на заигрывание или грубое надругательство, а просто наслаждался обществом молодой девушки, которая оказалась неплохим подспорьем в канцелярских делах. Она же взяла на себя и роль секретаря, так что высокий чин порой урывал минутку, чтобы покурить в задумчивости, пока Генриетта обсуждала по телефону его встречи и заботилась о его распорядке дня. Как не охранял высокий чин Генриетту от всех напастей, ничего не помогло. Однажды они выехали на встречу с кем-то очень важным и попали в окружение. Лучшее, что успел сделать высокий чин, заботясь о Генриетте, он проделал виртуозно: заломил ей руки за спину и двинул прикладом в спину, успев шепнуть, что она с ним не знакома, и он арестовал ее как предательницу. Тем не менее, Генриетта была отвезена в лагерь до выяснения личности.

В лагере Генриетту поставили на перевязки. Как-то выяснилось, хотя Генриетта и рта не открывала, что она освоила эту науку в последних классах школы. Но в перевязочном бараке делать было нечего. Материала все равно не было, перевязывать было невозможно. Местные фельдшеры хранили редко получаемые бинты и лекарства и перевязывали только тех, кто приносил хлеб в обмен на перевязку. Такие законы, как оказалось, всех устраивали. Наесться было нереально, поэтому особо живучие приползали со своей долей хлеба и меняли ее на свежие бинты. Ели только на следующий день, когда получали свою дневную норму. Генриетта промывала раны, вытаскивала червей, водившихся в гниющем мясе раненых, перевязывала бинтами и никогда не забывала ни одного человека, который однажды пришел к ней. Вскоре она знала по именно всех, кто стремился выжить.

Выяснение ее личности длилось уже много месяцев. Вероятно, про нее просто забыли. Лагерь перевезли и разделили. Женщин почти не было, поэтому ее, одну, без документов и состава преступления, с характеристикой с последнего места работы (фельдшеры о ней хорошо отзывались, была они приветливой и трудолюбивой) отправили в женский лагерь. Там началась другая жизнь.

IV.

За неделю Марина предупредила меня, что ее родители на выходные уезжают на дачу:

— Приедешь?

— Ну конечно. Какие могут быть вопросы!

— Лёнь, ты только представь — целую ночь вместе!

— Да что тут представлять. Еще несколько дней — и вся ночь.

— Все смеешься…

— Маринка, я тебя люблю.

— Не верю.

— Да тут и верить-то не надо. Все и так ясно.

В ночь на пятницу мне снился сон. Бабушка просила меня приехать. Стояла она одна где-то во дворе, но двор был не дачный, а настоящий деревенский, только запущенный, будто там никто уже много лет не бывал. Стояла посреди двора и звала.

Я проснулся посреди ночи. Так до утра и не заснул. Все думал, что давно с ней не виделся. Решил, что бояться нечего, она не одна — родители часто навещают ее, хотели даже перевезти к себе (перестала жить она с нами, как только я окончил школу), но она наотрез отказалась. «Внука вырастила, — сказала, — теперь мне у вас нечего делать. Живите сами, да и я сама. Мне так проще». Сказала просто, без обиды, никто перечить не стал. Так уж она нас воспитала — мы ей не перечим.

Днем позвонил бабушке. Она мне обрадовалась, потом вдруг голос затосковал:

— Приезжай.

— Я, бабушка, сегодня не могу.

— Ну ладно, потом как-нибудь.

И тут меня кольнуло что-то, как порезался.

— Нет, приеду.

— Ну, слава богу.

Звонил Марине, объяснял. А она все свое:

— Ну, я же говорила. Очевидно было, что ничего не получится из этой затеи. Как чувствовала.

— Мариш, ты пойми…

— Я тебя силюсь понять вот уже год. И все без толку. Все, пока.

— Маринка, но ты же у меня умница….

— Знаешь, а пошел ты… И не названивай.

И бросила трубку. Чтобы моя Марина, да трубку бросила. Такого у нас еще никогда не было. Я перезваниваю, а мне в ответ лишь гудки короткие. Звонил так час. А потом поехал — бабушка ждет.

Мы просидели весь вечер за обеденным столом в ее комнате. За дверью шаркала соседка, гремел ключами ее муж. Странные люди: врезали да понавесили замков разных, ключи соберут в связку и ходят с ней, карманы оттягивают; то ли дело я — у меня три ключа: от домашней дери — верхний, нижний замки и почтовый ящик! И все. Много ли человеку надо.

Сначала она меня об учебе спрашивала, о книгах, которые я прочел за последнее время. Бабушка в своем репертуаре. Теперь уж и я бы мог рассказать ей разные истории. Но я еще успею. Не сейчас.

— Я рада, что ты позвонил. Я уже неделю думаю рассказать тебе одну историю.

— А я тебя видел во сне.

— Ну, того, что я тебе расскажу ты уж точно во сне видеть не мог.

Я молчу. Слушаю. В общем-то, мне ничего такого уж выдающегося не приснилось. А вот бабушка вполне может рассказать что-то важное.

— Я хочу тебе рассказать о себе. Все хотела папе твоему рассказать, но к слову не пришлось. Знаешь, живем вроде недалеко, часто видимся, а разговор не заходит об этом. Как-то все другие дела.

Бабушка говорила, а за дверью перестали шуметь соседи, погас свет в домах напротив, слышен был только бабушкин голос.

Она рассказывала мне о своей жизни в Германии, о школе, о доме, о родителях и брате.

— У меня два брата. Но одного из них мне необходимо отыскать. Думаю, он до сих пор жив. Я знаю, это звучит по-стариковски безумно, но, может, ты мне поможешь?

— А как? Как ты его можешь найти?

Она не ответила, а продолжала рассказывать о своем брате. Мне казалось это все трогательным и чудным. Я представил себе, как расстался бы с Женькой лет в шестнадцать и всю жизнь молчал бы о нем, а потом вдруг на восьмом десятке, решил бы его искать.

— Ганс был чутким. Очень чутким, тонким человеком. И еще — он умел различать запахи по телефону.

Мне это врезалось в память. Я расслабился и слушал в пол-уха. Думал, что бабушка, к сожалению, начала сдавать. Она искала моего взгляда, а я не мог смотреть на нее, как когда-то в детстве, когда рассказывал ей свой сон.

— Кстати, о том твоем сне, который приснился тебе как-то дважды и ты мне о нем рассказал, помнишь?

Это меня отрезвило. Бабушка будто бы читала мои мысли.

— Ну конечно, помню.

— Я ведь действительно уехала на войну в трамвае. Трамвай отъезжал, и я увидела Ганса. Я ему улыбнулась и он мне в ответ. Помахал рукой. Таким я его и запомнила.

Бабушка хотела, чтобы я остался у нее, а потом вдруг передумала:

— Поймаешь машину, езжай домой. Как там твоя Марина, кстати?

— Марина? Нормально.

Марина как раз ненормально. Бабушка почти помешалась, я променял нашу ночь с Мариной на разговор с бабушкой. Впрочем, я не жалею. Как будто новую книгу от нее услышал в пересказе. Как в детстве. Только теперь она решила сама сыграть роль главного героя. Мне, что уж тут говорить, как всегда с бабушкой, было интересно.

В машине я почти задремал. Звонить Марине не имело смысла. Все равно бы она придумала какую-нибудь отговорку, чтобы мне отомстить.

V.

Днем я проснулся от телефонного звонка. Папа вошел в мою комнату, сказал, не глядя на меня:

— Бабушка умерла под утро, только сейчас звонил сосед.

Я вспомнил звон ключей соседской связки, шарканье его жены за дверью, гаснувшие одно за другим окна домов напротив, голос бабушки.

VI.

После похорон мы с Женькой сидели у меня в комнате, и я рассказал ему о бабушкиной последней воле — найти брата.

— Как ты сказал его зовут? — словно очнувшись, спросил Женька.

— Ганс Шнир.

— Слушай, ты Бёлля читал?

— Белля? Кто это?

— Немецкий писатель — Генрих Бёлль.

— А, ну слышал что-то.

— В общем, ты не читал. У него есть роман «Глазами клоуна». Замечательный, кстати, роман. Обязательно прочти.

— Ну, ок, а что ты вдруг о Бёлле заговорил?

— Просто в этом романе главного героя зовут Ганс Шнир, а его сестра Генриетта уезжает поступать в ПВО… на трамвае. И никогда не возвращается.

VII.

Вечером я поехал к бабушке. Вернее, в ее комнату. Дверь мне открыл сосед, посмотрел хмуро, мне даже показалось, недовольно. Как на будущего соседа. Конечно, он не мог знать, что жить в бабушкиной комнате я не собираюсь.

В комнате было пусто, но мне всё казалось, что бабушка вернется с чайником из кухни. Говорят, что еще долго душа не оставляет мест, которые ей были дороги при жизни. Я сел в ее кресло и закрыл глаза.

Когда открыл глаза, то взгляд мой упал на фотографию за стеклом книжной полки. Я привстал, присмотрелся, подошел и взял в руки старый снимок. Молодая девушка улыбалась мне. На ней была синяя шляпка, которая немного взрослила ее, оттеняя темные круги под глазами.

В огромной бабушкиной библиотеке, которая занимала почти все стены небольшой комнаты, я искал недолго. На той же полке, на стеклом которой я увидел фотографию стояло «Избранное» Бёлля. В сборник входили рассказы, повесть и два романа «Бильярд в половине десятого» и «Глазами клоуна». Я проверил дату написания романа — 1953 год. Давно. Мне стало интересно, жив ли Бёлль. Взял себе на заметку — проверить.

VIII.

Мысль о том, что у бабушки мог быть брат или вообще семья, занимала меня все больше. Я рассказал Марине о Гансе Шнире. В отличие от меня, она читала роман. Она даже сказала мне, что как-то вдруг ей пришла в голову мысль, что Генриетта не должна пасть под Леверкузеном, она должна жить дальше. Может быть, моей бабушке тоже пришла в голову такая мысль?

Я начал учить немецкий и всерьез задумался съездить в Бонн, и если удастся, повидаться с Бёллем. Хотя теперь, когда я знал о нем больше, я понимал — кто меня пустит, он же — мировая знаменитость, лауреат нобелевской премии. Впрочем, он антифашист, и, как я мог судить по статьям и заметкам о нем, очень хороший человек. Вероятно, он бы меня принял. Я загорелся этой идеей, ходил на курсы в Гёте Центр. Марина смеялась надо мной:

— Честь и хвала бабушке твоей! Кто бы мог подумать, что этот ее рассказ так на тебя повлияет. Вот видишь, и польза есть. Ишь, как учит! Жаль, что она уже этого не застала.

В конце концов, я решил, что напишу Бёллю письмо. Просто в красках опишу ему бабушку Генриетту и перескажу, что она мне рассказала за несколько часов до смерти, когда еще никто, возможно, кроме нее самой, не знал, что под утро она умрет. Я почти уверен, что она знала. Потому и рассказала.

IX.

Вечером я вернулся из Гёте Центра, поставил на плиту чайник и за свистом чуть не пропустил звонок. Вовремя успел подбежать к телефону. Звонил Женька:

— Включай радио.

— А что там?

— Включай, услышишь.

«… — Как ты думаешь, легко мне было, когда Лео пришел ко мне и сказал, что переходит в католичество? Для меня это было настоящее горе, как смерть Генриетты…».

По радио транслировали «Глазами клоуна» Бёлля.

— Здорово, Женька! Не знал, что он так популярен. Что сегодня за событие?

— Бёлль скончался. Сегодня. Эта передача — дань памяти.

— Я тебе перезвоню. Попозже.

X.

Я положил трубку. Пошел в ванную, закупорил пробкой слив, открыл кран, пустил мощную струю горячей воды. Из комнаты принес книгу. Пока ходил за книгой, воды уже набралось достаточно — вовремя подоспел.

Я сидел в горячей воде и читал:

«Никто не обращал на меня внимания, да это было и не нужно: через час, другой, третий меня уже начнут замечать. Я перестал играть, услышав голос радиодиктора. Он объявил поезд из Гамбурга, и я опять заиграл. Я перепугался, когда первая монетка — десять пфеннигов — упала в мою шляпу, она попала в сигарету и сдвинула ее на самый край. Я ее поправил и снова запел».

XI.

Я лежал в ванне. Слезы текли сами собой. Второй раз в жизни. Первый раз, когда я узнал о смерти бабушки. Даже когда я увидел ее мертвой, ее вид не вызвал во мне той тоски, которая щемила меня при мысли о ее смерти. Мертвой она была необыкновенно красива. Как в те минуты, когда она роняла ложку в суп или бросала карты в костер. Может быть, в такие моменты она на секунду умирала, чтобы вновь начать жить. Ведь так и вышло, что она начинала жизнь несколько раз. И все — заново.

И вот ушел еще один человек. Как ни странно, именно он сейчас казался мне той нитью, за которую стоит лишь потянуть, и клубок размотается. И все станет понятно.

Я понимал, что все это могло быть плодом воображения моей бабушки. Но я привык ей верить. С самого детства. Ей, как никому другому.

Я упустил целую жизнь. Две жизни. Целый мир, который мне так и не удалось познать. Упустил лишь потому, что лишний раз не хотел спрашивать, стеснялся лезть с расспросами. Боялся написать великому человеку, придумывал отговорки. Смешные отговорки: язык, недоступность, разные страны. Слова, за которыми ничего нет.

30.03.2003 — 31.01.2004

Content

Давидович Инна Слова, за которыми ничего нет (Г.Шнир: Возвращение)

Инна Давидович Слова, за которыми ничего нет (Г.Шнир: Возвращение)