Роберт МакКаммон

Синий мир

Синий мир

Глава 1

Его ковбойские ботинки глухо цокали по сырой мостовой. Потоки неоновых огней струились вокруг, словно адские реки.

Туман стелился над Сан-Франциско, закрывая звезды. Вслед за туманом с океана натянуло морось; мельчайшие капли воды бриллиантами переливались на его коротко стриженных светлых волосах. Он двигался по Бродвею на восток, в самый центр крикливо-пестрого Гнезда порока, мимо улыбающихся японских бизнесменов, провинциальных ротозеев и туристов, желающих приобщиться к жизни природы.

А приобщиться тут было к чему. Неоновые вывески и броские мигающие рекламы, расхваливающие свой товар, напоминали врата в иной мир, скрытый в темных глубинах. Мужчина в ковбойских ботинках остановился; полы его длинного, до колен, коричневого хлопчатобумажного плаща колыхнулись от ветра. Темно-карие, глубоко посаженные глаза изучали вывески. Девушки и Юноши Живьем на Сцене! Властные Самки в Черной Коже! Стайка Горячих Девиц! Все Размеры! На Все Вкусы!

На его гладком, бледном лице у внешних углов глаз были вытатуированы по три маленьких красных капельки, словно ему довелось плакать кровавыми слезами.

Он отправился дальше, мимо открытых дверей, откуда слышался барабанный грохот рок-музыки, мимо японцев, глазеющих на все это с разинутыми ртами. Он засунул большие пальцы рук за пряжку богато инкрустированного ремня и замедлил шаг. После притона с вывеской «Сплошная Нагота! Милашки-простушки!» он обнаружил то, что искал. На витрине под надписью «Порнокоролевы Ждут Встречи с Тобой» были выставлены глянцевые фотографии весьма привлекательных, хотя и густо накрашенных молодых женщин. Некоторые из них — с подписями. Таша Нотти, Китт Кэттин, Изи Бризи, Паула Баньян. Мужчина неопределенного возраста, лет примерно около тридцати, некоторое время оценивающе рассматривал фотографии. Потом поглядел на подоконник, усыпанный дохлыми мухами. Одна еще трепыхалась.

Именно сюда ему и нужно.

Он толкнул красную дверь и оказался в коридоре. В билетной кассе, напоминающей клетку, сидел тучный чикано и читал комикс под названием «Лихой мародер».

— Десять баксов, — устало произнес чикано, не поднимая головы. — Желаете кого-нибудь конкретно?

— Да. Изи Бризи, — ответил ковбой сквозь зубы. Этот змеиный шепот вынудил парня оторвать глаза от книжки. Он уставился на красную татуировку.

— Тебе что-то не нравится, амиго?.

— Нет, нет-нет, друг. — Чикано покачал головой и сел попрямее. Коротко стриженный парень был высок, шесть футов с двумя, а то и тремя дюймами, и выглядел как человек, с которым лучше не связываться. — Да, Изи сегодня здесь. Хочешь пригласить поужинать?

— Возможно. Изи снималась в фильме «Суперплут», верно?

— Она в куче фильмов снималась, друг. Она — звезда!

— Я знаю. Я видел ее в «Суперплуте». — Он бросил взгляд в сторону другой красной двери, из-за которой доносились тяжелые басовые ритмы. — Я хочу ее видеть.

— Проходи и садись, друг. Наслаждайся шоу. Если Изи на сцене — нажмешь кнопку с ее номером. Если нет — появится через несколько минут. Десять баксов. Годится? — И парень нетерпеливо побарабанил пальцами по столешнице.

Ковбой извлек из внутреннего кармана своего пыльника бумажник, раскрыл его, достал десятидолларовую купюру и просунул в окошко. На костлявом лице появилась легкая испарина.

— А чаевые, друг? — произнес чикано. — Изи — не дешевка.

— Я тоже, — едва заметно усмехнулся ковбой. Улыбка была ледяной. Она направился к двери. Чикано поспешил отпереть ее нажатием кнопки. Ковбой вошел внутрь, и дверь плотно захлопнулась за спиной.

Динамики, укрытые в обтянутых красным бархатом стенах, излучали равномерную барабанную дробь. Три ряда потертых театральных кресел, обращенных к большой застекленной витрине. В густом табачном дыму — четыре мужские фигуры. За стеклом изгибались три обнаженные девицы, у каждой между грудей — бирка с номером. Изи Бризи среди танцующих не было. Ковбой уселся в последнем ряду, закинул ноги на спинку переднего кресла и приготовился ждать.

Спустя некоторое время один из посетителей нажал кнопку, вмонтированную в подлокотник. Звонок прозвенел пять раз. Худенькая рыжеволосая с номером «пять» изобразила улыбку, больше похожую на жалкую гримасу, вышла в зал к избравшему ее мужчине и повела ухмыляющегося туриста с пивным брюшком в другой конец зала.

— Желаю удачи! — выкрикнул ковбой, прежде чем за ними захлопнулась дверь.

Танец продолжился. Еще двое мужчин, точнее — мальчишек, видимо, студентов колледжа, вошли в зал и сели, нервно хихикая и перешептываясь. Ковбой не обратил на них ни малейшего внимания. Он спокойно сидел в своем кресле, разглядывал болтающиеся сиськи и ждал.

Из служебного помещения за сценой выпорхнули еще две девицы и присоединились к произвольным танцам. Той, о которой думал ковбой, среди них не было. От гулкого ритма, красных стен, скудного освещения его потянуло в сон. Он чувствовал себя как в гигантской утробе. Но не прошло и пяти минут, как он сбросил ноги с кресла и подался вперед, улыбаясь со вновь возникшим интересом.

К танцовщицам присоединилась стройная, симпатичная блондинка. Движения ее были весьма энергичны. На шее болталась карточка с номером «два». Но не успел он протянуть руку к кнопке, как в зале прозвенели два звонка. Ковбой с удивлением огляделся и увидел, как один из студентиков робко встал со своего кресла.

Прежде чем Изи Бризи вышла из своего стеклянного аквариума, ковбой уже был на ногах. Шагнув вперед, он опустил тяжелую руку на плечо мальчишки и веско бросил:

— Изи — моя, парень. Ты посиди.

У того кровь отхлынула со щек. Он торопливо плюхнулся обратно в кресло. Ковбой послал Изи Бризи свою самую лучезарную улыбку.

Она даже не прикоснулась к нему, лишь настороженно улыбнулась и жестом пригласила следовать за ней. Они вошли в дверь и оказались в освещенном красными лампами коридоре с кабинками по обеим сторонам. Из-за закрытые дверей доносились стоны и влажные чмокающие звуки. В коридоре возник здоровенный бритый наголо парень со связкой ключей.

— Двенадцатая и тринадцатая, — произнес мужчина, кивая в сторону дверей.

— Послушай, — заговорила Изи, обращаясь к ковбою. Откуда-то достав тюбик с кремом, она выдавила немного на палец и провели по губам. — Понимаешь, я немного устала. Такое ощущение, что у меня челюсти сводит.

— Очень жаль это слышать, Изи, — сочувственно откликнулся ковбой.

Ее светло-голубые глаза блестели, словно стеклянные. Взгляд кокаинистки, как у пластмассовой куклы. Она продолжала мазать бальзамом свои и без того ярко-красные губы.

— Предлагаю полцены за полсеанса. Пятьдесят долларов за три минуты. Годится?

— Три минуты — большой срок, — ответил ковбой и выдал бритоголовому две купюры по двадцать и две пятерки.

— Вот и хорошо. А то я совсем выдохлась. Как тебя зовут?

Он бросил быстрый взгляд в сторону бритоголового, который удалился в свой закуток в конце коридора. Там, куда он ушел, на стене висела табличка «выход».

— Трэвис, — сказал он. — Как того парня в «Аламо».

— В каком Аламо? — переспросила Изи. Он не ответил. — Мне нравится твоя татуировка. Очень сексуально.

— Я тоже так думаю.

Она кивнула ему на кабинку с номером «двенадцать», закрыла за ним дверь и сама вошла в соседнюю.

Теперь их разделяла тонкая картонная перегородка с дыркой, прорезанной на уровне паха.

— Тебе помочь? — спросила она. В ее кабинке были мусорная корзинка, стул, песочные часы на цепочке и пачка гигиенических салфеток «Клинекс». Она перевернула часы.

— Нет, я готов. — Ковбой расстегнул молнию, спустил штаны и придвинулся к отверстию.

Изи уселась на стул и принялась за работу, параллельно изучая обломившийся ноготь.

— Тебе доводилось видеть мои фильмы, Трэвис? — поинтересовалась она, не прекращая облизывать.

— Я видел «Суперплут», ты там была великолепна.

— Спасибо.

Изи помолчала, занятая делом, потом спросила:

— А что тебе больше всего понравилось?

— Когда ты была с тремя парнями. Класс!

— Ага, мне тоже это нравится. Трэвис, а тебе нравится, что я сейчас делаю?

— Конечно. — Он улыбнулся, прижимаясь щекой к перегородке. — Продолжай.

Она бросила взгляд на часы. Боже, в этой дыре время ползет как черепаха! Ну ничего, это все временно. В пятницу она возвращается в Лос-Анджелес. Агент нашел для нее фильм, три дня съемок, а потом — самолет на Гавайи, где ждет богатый араб. От этих арабов немного воняет, но зато они любят порно, потому что у них в Арабии такого нет. Во всяком случае, у арабов куча денег, которые они швыряют направо и налево, и она знает двух актрис, которые вышли замуж за шейхов и уехали туда жить. Изи пыталась представить себе, что это за жизнь — в странах, которые похожи на один сплошной пляж Малибу. Удовлетворяешь прихоти какого-нибудь араба и живешь в замке. У нее тоже может быть такое. Все возможно.

— Кусни, — попросил Трэвис. — Сильнее. Давай. Изи. Сильнее!

Она трудилась, поглядывая на часы.

— Я твой большой поклонник, Изи, — сказал Трэвис. — Месяц назад я видел тебя в «Шлюхе». Сильней! Это же не укус! Я видел тебя в «Шлюхе». Классная картина! Мне бы такую работку, чтобы снимать такие картинки! Я бы справился!

Она хмыкнула. Секунды ползли.

— Я видел тебя в «Трех Крестах», в Лос-Анджелесе, — продолжал тот. — Ты раздавала автографы. Ты на моем билете расписалась?

Что-то с часами, решила она. Потом почувствовала, что он вздрагивает, и приготовила «клинекс».

— Я люблю тебя, Изи, — сказал Трэвис. — Подожди минутку. Постой. — Он отодвинулся от дыры. — Я тебя люблю, слышишь?

— Конечно, — откликнулась она. — Давай, Трэвис, завершим наше дело.

— Обязательно. Только подожди. — Он достал из расшитой серебром кобуры «кольт» сорок пятого калибра. С изысканной гравировкой и перламутровой рукояткой. На поясе — патронташ с тремя десятками патронов, как минимум. — Ты мне столько раз снилась. Такие яркие сны!

— Ну давай, Трэвис! — Она услышала металлический «щелк». Что еще придумал этот псих? — Давай, парень!

— Держи шире, — сказал он и сунул в отверстие дуло «кольта». — Чери Дэйн я тоже любил, — добавил он. С той стороны послышался рвотный спазм.

И спустил курок.

Гулко грохнул выстрел. «Кольт» дернулся в руке.

Он услышал, как упало со стула ее тело. Он вытащил револьвер и увидел, как с окровавленного дула капает.

Затем быстро застегнул штаны и пнул ногой в дверь кабинки.

Хлипкая дверь слетела с петель. Бритоголовый уже вскочил — этакая потрясенная гора плоти. В какой-то из кабинок распахнулась дверь. Из нее выскочила девица восточного вида, увидела «кольт», истерически завизжала и захлопнула дверцу обратно. Из другой выглянул мужчина; скуластое лицо исказила гримаса ужаса.

Трэвис выстрелил. Пуля попала мужчине в ключицу и сшибла с ног. От падения тела кабинка сложилась, как карточный домик. Трэвис с горящими глазами двинулся в сторону выхода, по пути наобум стреляя во все кабинки. В тесном пространстве выстрелы звучали оглушительно; картонные стенки разлетались на куски. Начался настоящий бедлам — отовсюду слышались вопли, визги, проклятия, призывы к Богу… Бритоголовый сунул руку в карман. Блеснуло лезвие.

— Не надо, — спокойно произнес Трэвис и выстрелил ему в горло. Вышибала повалился на спину, нож выпал из руки и покатился по линолеуму. Трэвис отпихнул с дороги окровавленную тушу и уже взялся за ручку двери, как чья-то рука ухватила его за волосы и рванула назад.

— Ах ты, скотина! — рявкнул мужчина. Глаза его пылали гневом и яростью. — Я убью тебя, грязный ублюдок!

Пальцы Трэвиса нащупали потайную кнопку на рукоятке «кольта». Из-под перламутровой накладки на рукояти выскользнул голубоватый четырехдюймовый зазубренный стальной нож. Трэвис ткнул его в мясистую щеку и с силой рванул на себя, раздирая рот.

Мужчина взвыл и повалился на колени, схватившись обеими руками за лицо.

Трэвис выскочил в переулок. Запах крови и пороха ударил по нервам и пронзил до костей, как грубый наркотик. Он вытер окровавленное лезвие подвернувшимся пакетом от «королевского бургера», нажал кнопку, и нож скользнул обратно в тайник. Затем с изяществом профессионала крутанул револьвер вокруг пальца и убрал его в кобуру.

Он пустился бежать, застегивая на ходу развевающийся плащ. Лицо было бледным, потным, а взгляд — ленивым и удовлетворенным.

Он бежал, быстро удаляясь от криков за спиной. Ночь и туман укрыли его.

Глава 2

Иисус плакал.

Вневременная реакция, думал худощавого сложения светловолосый мужчина, погрузившийся в чтение избранного им на сегодня учебника по философии. Иисус плакал почти две тысячи лет назад, и нынче наверняка бы лил слезы в три ручья. Но мужчина знал — слезы сами по себе ничего не изменят. Если бы Иисус, обладая безграничной духовной властью над миром, просто расплакался, признал свое поражение и отказался от человечества как от безнадежного дела, тогда действительно — и миру, и человечеству грозило бы сгинуть во мраке. Нет, речь идет не только о слезах. Должно быть еще и мужество.

Он дочитал абзац, закрыл книгу и отложил ее в сторону. Яркое послеполуденное солнце пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы; лучи высвечивали кусок бежевой стены с укрепленным на ней распятием Христа. Рядом стоял книжный шкаф, доверху заполненный научными трудами на такие темы, как искупление грехов, логика религии, католицизм и Третий мир, искушение. Рядом со шкафом — портативный телевизор с подсоединенным видеоплейером и коллекция кассет, среди которых были «Победа над грехом», «Задачи городского духовенства» и «Путь борца».

Он встал с кресла и вернул книгу на место. Потом посмотрел на часы: без двенадцати три. Ровно в три он должен быть в исповедальне. Но время еще есть. Он прошел в маленькую кухню, налил себе из кофейника чашку остывшего кофе, заваренного утром, и отнес ее с собой в кабинет. Часы вежливо тикали на каминной доске. В углу кабинета стоял мужской спортивный велосипед, десятискоростной. Переднее колесо крепилось в специальной раме, что давало возможность заниматься тренировками не выходя из помещения. Он подошел к окну и раздвинул шторы, подставляя лицо солнцу. Взор его устремился вдоль Вальехо-стрит.

У него были мягкие черты лица мальчика из церковного хора, кроткие темно-голубые глазам длинные тонкие светлые волосы, зачесанные назад. Ему было тридцать три года, хотя на вид можно было дать лет на пять меньше. В уголках глаз наметились маленькие морщинки; чуть более глубокие складки обрамляли рот; длинный, аристократический нос, твердый квадратный подбородок. Ростом не меньше шести футов и одного дюйма. Кожа лица бледноватая, поскольку на свежем воздухе приходилось бывать нечасто, но благодаря жесткому спортивному режиму, включающему занятия велосипедом и джоггинг, вес удавалось поддерживать примерно на уровне ста семидесяти фунтов. Будучи человеком дисциплины и организации, он был глубоко уверен, что во внешнем мире с разладом, беспорядком и необузданным хаосом жить ему было бы гораздо труднее. Он рожден для размеренной жизни священнослужителя, с ее ритуалами и умственными страстями. Он уже был священником более двенадцати лет, а до того прилежно изучал все полагающиеся священнику дисциплины. Над приземистым серым зданием ему был виден большой красный «X» — символ, укрепленный на крыше одного из домов Бродвея. И край другой вывески — с надписью «Девушки и юноши». На утреннем собрании монсеньер Макдауэлл сказал, что вчера вечером в одном из этих приютов греховной плоти была стрельба, но подробности пока неизвестны. Молодой священник никогда не был на этой улице, начинающейся в квартале от собора Святого Франциска; сама мысль об этих притонах похоти и коррупции вызывала жжение в желудке.

Что ж, каждый в этом мире волен выбирать свою судьбу. Такова часть величественной красоты Божественного творения. Но молодой священник часто задумывался, почему Бог допускает существование такой похоти и греха. Безусловно, человечество стало бы гораздо лучше, если бы все подобные места были сведены под корень. Он еще некоторое время посмотрел на красный «X», кашлянул, покачал головой и отвернулся.

Допивая кофе, он бросил взгляд на недостроенный паззл, разложенный на столе. Головоломка представляла собой картинку из тысяч разноцветных веселых горошинок, и он упорно складывал ее уже в течение двух недель. Теперь он нашел еще два подходящих кусочка и присоединил их к уже имеющимся.

Вот сейчас уже пора идти. Он зашел в ванную, почистил зубы и прополоскал рот специальной жидкостью. Потом надел темную рубашку, белый пасторский воротничок, подошел к платяному шкафу и облачился в черную сутану. На верхней полке шкафа лежало не меньше дюжины коробок с паззлами, часть из которых даже еще не распечатана. Он поцеловал четки, наскоро сотворил молитву перед распятием, сунул в карман пакетик леденцов и покинул свою комнату. Над нагрудным карманом у него была укреплена пластинка, сообщающая, что он — отец Джон Ланкастер.

Он прошел по коридору, соединяющему жилое помещение приходского священника с административным крылом церкви, где располагался и его собственный кабинет. Отец Дэррил Стаффорд, брюнет лет сорока с небольшим, вышел из своего кабинета к питьевому фонтанчику.

— Привет, Джон. Почти вовремя, а?

— Почти. — Джон взглянул на наручные часы. Без двух три. — Боюсь, немного опаздываю.

— Ты? Опаздываешь? Быть того не может! — Стаффорд снял очки и протер линзы белым носовым платком. — Я получил почти окончательные цифры предварительного бюджета. Если хочешь познакомиться с ними завтра — мое время в твоем распоряжении.

— Отлично. Допустим, в девять ровно?

— Ровно в девять. Договорились. — Стаффорд вернул очки на законное место. У него были большие совиные умные глаза. — Слышал про вчерашнее происшествие?

— Слышал. И только. — Джон сделал пару шагов по направлению к следующей двери, чувствуя некоторое внутреннее напряжение перед принятием исповеди.

Но отец Стаффорд жаждал общения.

— Сегодня утром я разговаривал с Джеком. — Джек Клэйтон был сотрудником полиции, курировавшим тот район. — Он сказал, двое убиты и один ранен. Какой-то лунатик открыл стрельбу в одном из борделей и скрылся через заднюю дверь. И исчез. Впрочем, Джек сумел раздобыть довольно подробное описание этого человека. Одну копию он предоставил мне. Хочет, чтобы мы обратили внимание… — В глазах священника мелькнула хитринка. — В общем, имей в виду — мужчина с татуировкой, красные капли на щеке, как слезы.

— Хорошо хоть никого раздевать не придется ради такого, — откликнулся Джон, открыл дверь и поспешил в церковь.

— Полностью с тобой согласен, — крикнул в спину ему Стаффорд.

Колокольный звон возвестил о начале исповеди. Каблуки Джона звонко промокали по мраморному полу; он шел не поднимая головы, тем не менее смог заметить, что в зале находится несколько человек. Он вошел в конфессионал, закрыл дверцу и сел на скамью, покрытую красным бархатом. Потом отодвинул решетку, отделяющую его кабинку от соседней, положил в рот леденец и принялся ждать окончания колокольного звона. Затем снял с руки часы и положил на полочку перед собой, чтобы следить за временем. Исповедь заканчивается в четыре тридцать, в пять тридцать назначен деловой ужин с советом мэрии по проблемам бездомных в районе.

Как только отзвонили колокола, в соседней кабинке появился первый человек. Он опустился на колени, в решетчатом оконце показались тубы, усы и борода, и мужской голос с испанским акцентом произнес:

— Простите меня, отец мой, ибо я согрешил. Джон ожидал продолжения, которое последует за ритуальной фразой. Бородатый мужчина оказался алкоголиком, он украл деньги у собственной жены, чтобы купить спиртного, а потом избил ее, потому что она пожаловалась. Джон кивал, приговаривая время от времени — «да-да, продолжай», — но взгляд его был сосредоточен на циферблате наручных часов. Мужчина закончил и ушел, получив в напутствие указание молиться Деве Марии, а на его месте появилась пожилая женщина.

— Да-да, продолжайте, — повторял Джон, глядя, как шевелятся красные губы по ту сторону решетки.

Когда женщина ушла, Джон положил за щеку очередной леденец. Следующий прихожанин, с жутким свистом в легких, оставил после себя сильный запах немытого тела. Затем возникла пауза минут в десять — двенадцать, после которой возник еще один мужчина. Джек прикидывал, успеет ли до назначенной встречи забрать из чистки другой костюм, но потом все-таки сделал усилие над собой и постарался сосредоточиться на бессвязной истории об изменах и невостребованных страстях. Джон хотел слушать. Искренне хотел. Но, видимо, от того, что скамья оказалась слишком жесткой, а бархатная ткань — слишком тонкой, стены кабинки начали сходиться над головой, а в желудке забурчало от холодного кофе. Спустя некоторое время ритуал становится привычен — как любой ритуал. Джон будет произносить «да-да, продолжайте», а пришедшие на исповедь будут длить перечень грехов и страданий, которые постепенно станут ужасно, печально однообразными. Он чувствовал себя перегруженным людскими болезнями, зараженным пониманием добра и зла. Складывалось впечатление, что миром правят исключительно Грех и Дьявол и даже церковные стены уже начинают потрескивать, не в силах противостоять их пугающему напору. Но Джон клал в рот очередной леденец, складывал ладони и говорил: «Да-да, продолжайте».

— Я все сказал, отец, — произнес мужчина и вздохнул так, словно исповедь сняла у него с плеч тяжесть фунтов в пятьдесят.

— Ступай с Богом, — откликнулся Джон, и грешник вышел.

Прошло еще несколько человек. На часах было четыре пятнадцать. Джон ждал, обдумывая доклад, который он собирался произнести на совете мэрии. Нужно пересмотреть его еще раз, убедиться, не напутал ли что в цифрах. Проползли еще две минуты. Никто не появлялся. Джон поерзал на скамье, пытаясь устроиться поудобнее. Несомненно, можно придумать гораздо более комфортабельный способ…

Дверца кабинки открылась. Кто-то вошел и преклонил колени.

Джон ощутил запах мускуса и корицы. Приятный аромат, отбивающий последние следы запаха тела третьего посетителя. Джон глубоко вздохнул, наслаждаясь дорогой парфюмерией. Никогда ему еще не приходилось сталкиваться с чем-либо подобным. — Есть кто-нибудь? — раздался молодой женский голос. Длинный полированный ноготь, покрытый красным лаком, нетерпеливо постучал по оконцу.

— Да-да, продолжайте, — сказал Джон. Повисла пауза. Потом женщина возмущенно воскликнула:

— Продолжать? Черт побери, да я же еще и начинала!

— Прошу не богохульствовать, — жестко отреагировал Джон.

— Кто богохульствует? — Женщина опять помолчала некоторое время. Затем послышалось:

— Дебби, черт побери, все-таки ты полнейшая дура, если решила, что от этого может быть какая-нибудь польза.

Она разговаривала сама с собой. Джон решил не обращать внимания на то, что с языка ее опять слетело ругательство. Дэррил, например, то и дело чертыхался, да и сам монсеньер имел к этому склонность.

— Польза может быть, — откликнулся Джон. — Если вы искренни.

— О, искренность! — негромко хохотнула женщина. У нее был хрипловатый голос курильщицы с непонятным акцентом. — Святой отец, искренность — мое второе имя!

— Я слушаю, — напомнил Джон.

— Понятно. А Бог слушает?

— Уверен, что да.

— Вам хорошо.

Джон ждал. Некоторое время женщина снова молчала. Собирается с мыслями, подумал он. В голосе действительно чувствовалась сильная горечь, внутренний надрыв. Ей необходимо исповедоваться. Судя по акценту, сообразил он, женщина — южанка, откуда-то с крайнего юга, из Джорджии, Алабамы, Луизианы. Кем бы она ни была, очень далеко ее занесло от дома.

— Мне не в чем каяться, — внезапно сказала она. — Я в порядке. Дело в том, что… В общем, как-то все сложнее получается, чем я думала.

— Не торопитесь, — посоветовал он, непроизвольно взглянув на часы.

Женщина еще помолчала, затем выдавила:

— Я потеряла подругу.

Джон никак не отреагировал, поощряя ее своим молчанием продолжать.

— Ее убили. Я говорила, чтобы она перестала работать в этих вонючих коробках. Сколько раз говорила! Черта с два! Джени никогда не слушала, что ей говорят! Черт, только ты скажешь ей — не делай этого, так ей еще больше этого как раз и надо. — Она хрипло хохотнула. — Вот дьявол, послушать меня — кто-нибудь подумает, что я действительно с кем-то разговариваю.

— Продолжайте, — негромко вставил Джон.

— Джени была личностью. Черт возьми, она была кинозвездой! Она как-то снялась в пяти фильмах за две недели, и будь я проклята, если это не рекорд! В прошлом году мы поехали с ней в Акапулько, познакомились там с двумя мексиканцами-телохранителями. Джени мне и говорит — Дебби, давай устроим мексиканский двухэтажный бутерброд и покайфуем как следует!

Джон в изумлении вскинул брови. Девушка за стенкой исповедальни опять рассмеялась — на этот раз мягче, явно во власти воспоминаний.

— Джени любила жить, — продолжала она. — Стихи писала. По большей части — ерунда, конечно, но некоторые… Про некоторые можно было сказать, что очень хорошие, и не покривить душой. О Боже…

Ему показалось, что в ней что-то надломилось. Что-то хрустнуло, как раздавленная ракушка. Девушка зарыдала. Это были сдавленные рыдания потерявшегося ребенка, от которых защемило сердце. Ему хотелось успокоить ее, протянуть руку в окошко, погладить, но, разумеется, это запрещено. Еще один всхлип, потом щелчок открываемой сумочки, шорох и хруст вскрываемой упаковки «Клинекса».

— Черт побери, тушь потекла, — пробормотала она. — Измазала вам тут всю эту белую…

— Ничего страшного, — поспешил Джон.

— На вид дорогая. Похоже, вы, святые парни, умеете тратить деньги, а? — Она явно старалась не зарыдать снова.

— Я бы не стал называть себя святым, — откликнулся Джон.

— А как же? Вы же на прямой связи с Господом, верно? Если нет, значит, выбрали себе не ту работу. Он не ответил. И на часы смотреть перестал.

— Какой-то козел убил мою подругу, — негромко повторила она. — Я позвонила предкам Джени. Они живут в Миннесоте. И знаете, что мне сказал этот сукин сын? Он сказал: у нас нет дочери! И швырнул трубку. Я позвонила, даже не дожидаясь льготного тарифа, а он мне такое выдал! — Она опять умолкла, борясь с приступом слез. Потом заговорила жестко, яростно:

— Ее будут хоронить за счет округа. Она столько работала, а агент ее сказал, что все это — чушь, выброшенные деньги. Можете себе представить?

— Нет, — ответил Джон. — Не могу. Она высморкалась в салфетку и фыркнула:

— Дерьмо. Грязное вонючее дерьмо!

— Когда скончалась ваша подруга? Я могу посмотреть расписание погребальных церемоний, если вы…

— Джени ненавидела католиков, — перебила женщина. — Не обижайтесь. Ничего личного. Она просто считала, что вы своим запретом контроля за рождаемостью всех затрахали почем зря. Так что, как говорится, спасибо, нет. — Она хлюпнула носом. — Ее убили вчера вечером. На Бродвее. Джени работала. Какой-то козел пристрелил ее. Это все, что я знаю.

Джон охнул. Гибель этой Джени моментально связалась в мозгу с информацией о стрельбе в порноклубе. А если Джени работала там, то девушка, которая находится сейчас в исповедальне, должно быть, тоже вовлечена в этот бизнес. Сердце забилось немного чаще; в ноздри опять ударил мускусный аромат.

— Я там никогда не был, — произнес Джон.

— Советую вам как-нибудь заглянуть на стриптиз. В образовательных целях.

— Не уверен, что нуждаюсь в знаниях подобного рода, — непроизвольно выпрямил спину Джон.

— Но вы же мужчина, черт побери? А секс правит миром.

— Не моим миром:

— Появилось чувство, что ситуация грозит выйти из-под контроля. И ощущение влажного тепла в районе копчика.

— Миром каждого, — не унималась женщина. — Иначе почему священники проводят целый день зарывшись в книги и принимают холодный душ по десять раз на день? Бог создал этот мир, так? Значит, и секс — тоже.

— Мисс… — Джон не знал, что сказать, он только хотел остановить ее. — Хватит об этом. Она рассмеялась:

— Слишком горячо, да? Я так и думала. Все вы слишком слабы на это дело.

Неужели голос успел его выдать? Джон ощутил внезапный прилив жуткого чувства стыда. Вероятно, запах ее парфюмерии подействовал как наркотик, потому что шестеренки в мозгу явно заклинило.

Она придвинулась лицом к отверстию. Он ясно увидел ее полные, чуть приоткрытые красные губы — того же оттенка, что и ногти.

— Если вас когда-нибудь спросят, — заговорила она своим прокуренным голосом с интонацией много повидавшего в жизни человека, — можете рассказать, что встречались с настоящей живой кинозвездой. Дебра Рокс. Это я. Снимаюсь в фильмах со стриптизом. Расскажите всем вашим друзьям.

Он увидел, как ее розовый влажный язычок медленно облизнул нижнюю губу, и понял, что она таким образом вполне откровенно искушает его. Осознание этого разозлило его, но в то же время включило часовой механизм, который не в состоянии остановить ни молитвы, ни духовная литература, ни философские умствования. Пах пронизала нервная дрожь.

— Прошу прощения, — произнесла она, отстраняясь от окошка. — Это у меня в крови. — Голос моментально изменился, стал мягче. — Послушайте… Я вот что хотела узнать… Вы не могли бы помолиться… Или что-нибудь такое… за Джени? Можно?

— Разумеется, — ответил Джон. Голос прозвучал так, словно он наглотался стекла.

— Теперь я себя значительно лучше чувствую, — произнесла женщина, вставая. Джон услышал, как открылась и закрылась дверь кабинки. Потом — звук каблучков по мраморному полу. Она шла быстро, вероятно, куда-то спешила. А может, просто торопилась покинуть церковные своды. Вот и перезвон колоколов — время исповеди окончено.

Джон сидел весь в поту; внутри полыхало, как в доменной печи. Сейчас она, вероятно, у самой двери. Сейчас выйдет на улицу. Перезвон продолжался. До окончания ему не полагается покидать исповедальню. Это произойдет ровно в четыре тридцать. Но рука сама легла на ручку двери и застыла в таком положении. Болезненные спазмы в паху становились почти невыносимыми; он думал, что уже забыл о такой боли.

Он посмотрел на часы. Секунды скакали слишком быстро. Колокольный звон продолжался.

Джон повернул ручку и вышел из кабины.

Стройная девушка с распущенной гривой темно-каштановых волос, в облегающем красном платье была уже у самой двери. В следующее мгновение дверь открылась, в глаза ударил яркий послеполуденный солнечный свет, Дебра Рокс вышла на улицу и закрыла дверь за собой.

Еще два удара колокола. И тишина.

Джон глубоко вздохнул. Сердце стучало. Все еще чувствовался ее запах. Видимо, впитался в одежду. Ладони были липкими от холодного пота. Ему почудилось, что сейчас упадет в обморок, но организм оказался сильнее. Черные обтягивающие брюки встали дыбом в районе паха, и стало ясно, что следует немедленно идти в ванную и принимать ледяной душ.

— Да поможет мне Бог, — прошептал он и ринулся прочь из храма.

Глава 3

Запах возник, когда он меньше всего этого ожидал. Он сидел в рыбном ресторанчике Скапарелли на Норт-Бич, вместе с монсеньером Макдауэллом по правую руку и первым помощником мэра — по левую. Запах исходил почему-то от чесночно-розмаринового соуса. Почувствовал он его в тот момент, когда зачитывал свой доклад и перечислял количество бездомных и суммы, которые необходимо выделить из бюджета на организацию бесплатных обедов. Он быстро обнюхал свои пальцы, сделав вид, что решил почесать нос. Ее запах был повсюду — и нигде конкретно. Постепенно до него дошло, что этот запах попросту запечатлелся в его сознании.

Помощник мэра начал что-то объяснять, но в этот момент в зал вошла темноволосая женщина в красном платье. Внимание Джона полностью переключилось. Он следил, как женщина идет под руку со своим спутником — приятелем или супругом, как они приближаются к столу и проходят мимо. Она о чем-то говорила с мужчиной. Голос ничем не напоминал голос Дебры Рокс.

— Понимаете, что я имею в виду? — заканчивая, произнес помощник мэра, мрачного вида человек по фамилии Вандерфолк. Джон согласно кивнул, хотя ничего из сказанного не только не понял, но и практически не слышал.

— Нет, мы не понимаем, что вы имеете в виду, — быстро возразил Макдауэлл, растянув губы в улыбке, при этом морщины на его старческом лице стали еще глубже. — Либо мы получаем необходимые суммы, либо будем вынуждены сократить всю нашу деятельность вдвое. Вот так. — И сверкнул ледышками своих голубоватых глаз в сторону Джона Ланкастера.

Дискуссия продолжалась и становилась все горячее. Внимание Джона рассеивалось. Он пытался сосредоточиться. Но, отхлебнув красного вина, он опять почувствовал ее запах. Он сложил руки и увидел ее губы в окошечке. Послышался женский смех, и он обернулся так быстро, что отец Макдауэлл обратил внимание.

— Джон, черт возьми, да что с тобой сегодня, сынок?

— Нет, ничего. Извините. Просто задумался на минутку о своем. — Когда отец Макдауэлл сердится, с ним шутки плохи.

— Лучше думай о деле, — резко бросил монсеньер, возвращаясь к дискуссии, в которой принимали участие, кроме Вандерфолка, еще трое.

Джон постарался. Но это оказалось непросто. Краем глаза он заметил, как в зале мелькнуло что-то красное, и тут же отключился снова. Вернувшись домой, он принял три холодных душа — один за другим, бам — бам — бам. Потом, не вытираясь, роняя капли и дрожа от холода, присел к столу и попробовал сосредоточиться на паззле. Он воткнул четыре кусочка не на свои места, прежде чем отказался от этого занятия. А после этого, как во сне, обнаружил себя стоящим перед окном — голым, покрытым гусиной кожей, — уставившимся на большой красный «X», полыхающий в небе.

«Я снимаюсь в фильмах со стриптизом», — сказала она.

— Вы согласны, отец Ланкастер? Джон испуганно вздрогнул, увидев перед собой внимательный взгляд монсеньера.

— Согласны? — повторил Макдауэлл. В глазах мелькнула угроза.

— Да, сэр, безусловно, — поспешил согласиться Джон, и Макдауэлл удовлетворенно улыбнулся.

— Обсудим проблему порнографии в другой раз, — проговорил Вандерфолк. — Как вам хорошо известно, джентльмены, мэр прилагает все усилия, чтобы очистить этот квартал. Но у этой публики очень шустрые юристы. Чуть что, они принимаются размахивать у вас перед носом Первой поправкой, как раскаленной сковородкой!

— Значит, найдите более шустрых юристов! — рявкнул Макдауэлл. — Заплатите им больше! Я уже двадцать пять лет вынужден сидеть на краю этой клоаки и наблюдать, как она расползается, как раковая опухоль! Как вам известно, буквально вчера вечером кто-то сошел с ума и убил там несколько человек. Не исключаю, что к этому его подтолкнула какая-нибудь, извиняюсь за выражение, шлюха с моралью портовой крысы. Когда мэр собирается убрать эту грязь из моего прихода?

Джон подцепил кусок белой рыбы, но замер, не донеся вилку до рта. Он внимательно посмотрел на Макдауэлла. Смотрел на него долго и внимательно, — старый монсеньер все продолжал кипятиться по поводу порноквартала. Такого бессердечного равнодушия, которое мелькнуло на этом старческом лице, ему никогда раньше видеть не приходилось. Макдауэлл грохнул кулаком по столу. Серебряные приборы жалобно звякнули.

— Она была личностью, — произнес Джон.

Макдауэлл замер с открытым ртом, уставился на него и недоуменно переспросил;

— Что?

Джон не соображал, что делает. Его трясло внутренней дрожью. Бросив вилку с куском рыбы на тарелку, он с горячностью повторил:

— Она была личностью! То есть я хочу сказать — у нее тоже была душа, у той девушки, которую убили.

— Что ты об этом знаешь? — с вызовом спросил Макдауэлл.

Настало время рассказать им про Дебру Рокс. Самое время. Но Джон потянулся к бокалу с вином, и момент был безвозвратно упущен.

— А я говорю — погрузить их всех на баржу с мусором и отправить в открытое море, — продолжал бушевать Макдауэлл. — Может, на корм рыбам сгодится.

Джон почувствовал легкую тошноту. Наверное, от вина, подумал он. А все из-за запаха Дебры Рокс. Кто-то через два столика от них открыл красную папку меню. Джон почувствовал, что потеет, что воротник стал слишком тесным и режет шею. Вслед за этим — с пугающей скоростью — перед глазами возник образ Дебры Рокс, без лица, и образ еще одной девушки, тоже безликой, в компании с двумя мексиканцами-телохранителями. Эта картина прочно заняла его воображение, и он подумал, совершенно спокойно: Я схожу с ума.

— Что вы сказали? — переспросил Вандерфолк.

— Я говорю… Наверное, мне хватит вина. — Он не подозревал, что произнес вслух предыдущую фразу. Этот новый провал в самообладании испугал его на глубинном, первозданном уровне. Он чувствовал себя как часы без стрелок. Все, что происходило в душе, на лице никак не отражалось. Во рту ощущался сильный чесночный вкус. Внезапно он понял всю абсурдность происходящего — мужчины, обсуждающие возможность внебюджетного финансирования организации питания для бездомных, за столом с голубым китайским фарфором и блюдами по цене от двадцати долларов. Какое-то в этом извращение, как-то это все очень неправильно, и это понимание вкупе с ярким образом Дебры Рокс на залитом солнцем пляже создало у Джона впечатление, что он может просто провалиться сквозь землю.

— Куда им деваться? — с усилием произнес Джон.

— Кому им? — переспросил монсеньер, вытирая корочкой хлеба тарелку.

— Женщинам из порноквартала. Куда они денутся, если тут все закроют?

— Не «если». Когда. — Макдауэлл нахмурился; между его кустистыми светлыми бровями набухла складка. — Странный вопрос, Джон.

— Возможно. — С чувством неловкости он оглядел собравшихся за столом. — Но, по-моему, это честный вопрос. Что станется с этими женщинами?

— Их заставят найти себе приличную работу, — ответил Макдауэлл. — Это во-первых. Но гораздо важнее, что эта грязь исчезнет с наших улиц, по которым ходят школьники и могут ежедневно наблюдать все это.

— Я понимаю, это важно, но… — Джон сделал паузу, стараясь найти нужные слова. — Мне кажется… Мне кажется, что нам следовало бы обратить внимание на женщин — да и мужчин тоже, — которые там работают. Видите ли… Одно дело — сказать, что их заставят найти себе приличную работу, и совсем другое — полагать, что они действительно захотят ее искать. Сомневаюсь, что город найдет дополнительные средства для переквалификации проституток и ресторанных танцовщиц, большинство из которых, не исключено, сидят на игле. — Он посмотрел на Вандерфолка. Тот сидел с каменным выражением лица. Потом — на Макдауэлла. Монсеньор застыл с куском хлеба во рту. — Сомневаюсь, что они в один миг превратятся в добропорядочных католиков. — Он попытался улыбнуться, но лицо было как резиновое. — Я полагаю, сэр… В общем, я пытаюсь сказать, что… Если мы выгоним их, то кто приютит их?

За столом повисла тишина. Макдауэлл запил свой непрожеванный кусок большим глотком вина.

— Твой вопрос… — наконец произнес он. — Ты считаешь, что ты более милосерден, Джон? Эти люди сами выбрали свой путь, и мы не несем за них ответственности.

— Не несем? — воскликнул Джон в полном смятении. Его захлестнула волна недоумения и боли.

— Нет, — подтвердил Макдауэлл и опустил на стол бокал. — Кажется, мы обсуждали проблему бездомных. Почему мы вдруг об этом заговорили?

Никто не осмелился заметить, что он сам отвлекся в сторону от главной темы. Ужин и разговор продолжились, но с этого момента отцу Ланкастеру вопросов не задавали, чему он был бесконечно рад, поскольку сосредоточился на своем вине и попытке — вполне безуспешной — вытравить из воспаленных мозгов голос Дебры Рокс.

Я снимаюсь в фильмах со стриптизом.

Глава 4

Джон проснулся часа в два ночи в липкой испарине.

Он лежал очень спокойно, словно пойманный в ловушку тела, над которым уже был не властен. Он снова начал молиться, но почти одновременно со стороны Бродвея донеслись завывания сирен полицейских машин.

На этот раз молитва не помогла.

Он попытался сосредоточиться на тексте из книги, которую читал днем. Иисус плакал. Иисус плакал. Иисус…

Жестокая книга это Священное Писание.

Он наблюдал за бликами света на потолке от фар проезжающих по Вальехо автомобилей. Библия — жестокая книга. О, конечно, великий революционизирующий труд, несомненно. Чудо языка и восприятия. Но тем не менее жестокая.

Они просто обошли тот период, когда Иисусу настало время жить сексуальной жизнью. Они просто опустили эту сторону жизни Иисуса и продолжили с того момента, когда Иисус уже понял свое предназначение и осознал то, что ему надлежит совершить. Они опустили все моменты, когда Иисус мог чувствовать неуверенность в себе, или мог испытывать нужду в женском обществе, или мог интересоваться чем-то иным, кроме спасения души.

И это очень странно, потому что Иисус, конечно, мессия, но Иисус также и человек. И почему человеческая раса лишена ответов на вопросы, которые должны были приводить в смятение даже мессию?

Он знал, что во имя Христа было развязано больше войн и больше невинных жизней принесено в жертву, чем по какой-либо иной причине. Правдой было и то, что религия, — по крайней мере религия в том виде, как ее интерпретировало человечество — создала цепи, контролирующие сексуальные устремления. Священное Писание говорит о сексуальности очень возвышенно, да, но как же быть с реальным миром, где обыкновенные люди вожделеют, страдают, просыпаются по ночам в поту с мыслью о прикосновении к запретной плоти? Библия говорит — надо ждать законного брака. Никакого прелюбодейства. Будь сильным. Имей совесть. Не пожелай жены ближнего своего. Прекрасно. Все это Джон понимал.

Но что говорит Библия о желании тела порно-звезды?

Он был девственником. Первое время воздержание было тягостным. Постепенно он подавил все желания путем чтения книг, занятий наукой, собирания паззлов. Он посвятил душу своему призванию.

Но теперь нечто иное неудержимо манило его к себе, нечто, возникшее в темной глубине подсознания. Нечто запретное и очень, очень сладкое.

— Боже милостивый, — прошептал он, — избавь, меня от этих мыслей. Молю тебя… Пусть они исчезнут! — Он знал, что Бог делает Свое дело, но каждый должен идти Ему навстречу. Он попробовал сосредоточиться на прочитанном, но нужные страницы не всплывали в памяти; вместо них всплывало другое — полные красные губы и влажный язычок, медленно облизывающий нижнюю губу с манящим вызовом.

Он не мог спать. Не мог даже притвориться, что спит. Он встал, в одних пижамных штанах направился к своему велосипеду, сел в седло и принялся яростно крутить педали.

Он обливался потом. Зачем на такую мощность было включать обогреватель? Он еще приналег на педали. Но во время этой бешеной гонки в никуда взгляд его был прикован к гигантскому полыхающему в ночном небе знаку «X».

— О Боже, — прошептал он, опустил голову и снова принялся молиться. На этот раз он решил читать литанию Деве Марии. Но когда спустя некоторое время снова поднял голову, красный «X» сиял на том же месте.

Он никогда раньше не обращал внимания, насколько большой и яркий этот знак. Может быть, в те моменты, когда он смотрел на него, некий люк в сознании был крепко-накрепко заперт и ни одна темная, грязная мысль не могла выскользнуть на поверхность. Но сейчас болты этого люка оказались сорваны, и оттуда полезли твари, совсем недостойные священника. Недостойные! Недостойные! Так он кричал про себя, крепко зажмурившись и давя на педали до тех пор, пока не начал струиться градом пот и не заболели легкие.

В половине третьего ночи Джон метался по комнате, как тигр в клетке. О том, чтобы прикоснуться к себе и сбросить дикое напряжение, не могло быть и речи. Мастурбация — один из самых тягчайших грехов. Нет-нет, на это он не способен. Он присел к паззлу, но не высидел и двух минут. По телевизору — ничего. Все видеокассеты пересмотрены по несколько раз. Книги — черствые незнакомцы. В душе боролись два чувства — стыда и злости. Он стыдился своего вожделения и злился, что не в силах от него избавиться. Оно нарастало стремительно, вызывая горячую тяжесть в паху. Я же священник — с ужасом напомнил он себе. Затем: я — мужчина. Но священник — прежде всею. Нет, прежде всего — мужчина… Священник… Мужчина…

Как бы в подобной ситуации поступил Иисус?

На это ответа попросту не существует.

Примерно около трех утра Джон решил одеться и пойти на улицу. Прочь от этой спертой, давящей жары.

Он надел черные брюки, черную рубашку и белый воротничок. Затем — темно-синий свитер и бежевую куртку. Прогулка вокруг квартала будет на пользу, даст время подумать. Может, подвернется местечко, где подают приличный кофе. Вот и отлично. Джон вышел из своей комнаты, миновал библиотеку, конференц-зал и комнату, где мирно спал Дэррил, оказался у двери на улицу, отпер ее своим ключом и вышел. Потом запер за собой дверь.

Утренний ветерок оказался довольно свеж. Джон спрятал руки в карманы и, низко склонив голову, торопливо поспешил прочь от нависшей белой громады собора.

Он направился по Вальехо на восток. Каблуки постукивали по влажному тротуару. Со стороны океана все затянуто тончайшим туманом. Он прошел мимо ночного кафе, но настроения выпить кофе еще не появилось. Нет-нет, лучше не останавливаться.

Глубоко в душе он уже знал конечный пункт своего маршрута.

Он повернул на юг, на авеню Гранта. Порыв ветра ударил в лицо и промчался дальше. Джон сжал пальцы в кулаки. И оказался на углу, где его тень стала пульсировать.

Джон поднял голову к вспыхивающим неоновым рекламам. Теперь перед ним простирался Бродвей с его веселыми зазывающими вывесками, открытыми дверями, музыкой, приглушенной в этот час, но все равно рыкающей откуда-то изнутри, словно спящий зверь. Он почувствовал, как запылали щеки. Довольно долго он простоял на углу, вглядываясь в огнедышащую даль территории, на которую опасались ступать даже ангелы.

А затем, примерно через квартал, он увидел это — театральную вывеску, одну из многих, но именно она привлекла его внимание. Афиша Тихоокеанского кинотеатра для взрослых объявляла — крупными яркими буквами: «Животная страсть». В главных ролях — Дебра Рокс, Эрик Бурк, Лиза Делав. Премьера!

Иди домой, сказал он себе. Ради Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятой Девы Марии — иди домой!

Но ноги не подчинялись голосу разума.

Они уже несли его вперед. Редкие прохожие все еще попадались у книжных лавок с литературой для взрослых и других кинозальчиков. Но их было немного. Один из них увидел его воротничок, встряхнул головой, словно не веря своим глазам, и быстро двинулся в противоположном направлении. Двое мальчишек в черных кожаных куртках заорали что-то, обращаясь к Джону, но тот не обратил на них никакого внимания. Он замелил шаги; Тихоокеанский кинотеатр приближался слишком быстро.

В билетной будке дремал мужчина средних лет. Тут же Джон обнаружил, что нет никакой необходимости заходить внутрь, поскольку в большой стеклянной витрине был размещен рекламный плакат «Животной страсти». Он только посмотрит, как выглядит Дебра Рокс, и, удовлетворив свое любопытство, пойдет домой. В этом-то все и дело, не правда ли? Чистое любопытство! Он молил Бога, чтобы у нее оказалась физиономия, от которой зеркало треснет.

Но плакат не дал ему увидеть лицо Дебры Рокс. На плакате была изображена стройная, длинноногая женщина с густыми черными волосами, распущенными по плечам. Она была снята со спины, в обтягивающем купальнике леопардовой раскраски, дающим возможность рассмотреть практически весь зад. У ее ног трое распростертых мужчин тянули к ней руки, охваченные безумной страстью.

Как я, подумал Джон. Он узнал податливые формы тела Дебры Рокс, которые успел разглядеть днем в церкви; изгиб талии и абрис бедер напомнил ему виолончель, созданную рукой чувственного мастера. Это впечатление усиливалось цветом загара, таким ровным и пышущим здоровьем, что казался нарисованным. Он некоторое время поразглядывал плакат, потом сделал несколько шагов в сторону, словно изменение угла зрения могло дать трехмерное изображение. Он бросил взгляд на билетную кассу. Табличка извещала, что вход стоит пять долларов. Он осмотрел дверь. Дверь не представляла собой ничего особенного, но он понимал, что будет проклят, если посмеет войти внутрь. Хотя… если одним глазком… Пять минут. Максимум — десять. Он сгорал от желания увидеть лицо Дебры Рокс — просто чтобы иметь перед глазами образ, на который можно было бы поместить эти пухлые красные губы. В ушах зазвучал ее голос — мерцающий как негасимое пламя: Бог создал этот мир, так? Значит, и секс — тоже.

Совершенно верно.

Может, это окажется не так плохо, как он думает. Может, и нет. Может быть, все эти фильмы — чистое притворство.

Он должен увидеть. Должен.

Он достал из бумажника пятидолларовую бумажку, подошел к кассе и постучал в окошко.

Мужчина вскинул голову, с трудом очнулся от сна, затем взгляд его сфокусировался на белом воротничке Джона.

— Должно быть, вы шутите, — произнес он.

— Один билет, — дрогнувшим голосом ответил Джон.

— Вы правда священник? Или просто оделись под него?

— Билет, пожалуйста, — повторил Джон.

— Это что, шутка такая? Скрытая камера? — Мужчина повертел головой во все стороны, ухмыляясь, словно рассчитывал увидеть Аллена Фанта.

— Я бы хотел купить билет. — Внезапно Джона окатила новая волна страха. За ним в очередь встал мужчина в сером пальто. Может, кто-нибудь из тех, кто знает его? — Побыстрее, пожалуйста.

Мужчина хмыкнул и покачал головой:

— Ну, это, уже запредел! Впрочем, священнослужители пользуются правом бесплатного прохода, так что можете идти так. — Он показал пальцем на дверь, — Толкайте, падре.

Джон все-таки просунул деньги в окошко кассы и, подрагивая от ночного ветра, быстро вошел в помещение Тихоокеанского кинотеатра для взрослых.

Не успел он дойти до буфетной стойки, как услышал протяжный сгон. От этого звука, как и от запаха подгорелого попкорна, его замутило. Но он двигался дальше в темноту, пока не остановился в проходе, словно наткнувшись на стеклянную стену. На огромном экране показывали нечто, на первый взгляд более всего напоминающее экспериментальную хирургию. Это медицинский фильм, с изумлением подумал он. Но в следующую секунду камера отъехала, показывая обнаженную женщину верхом на обнаженном мужчине; она была спиной к зрителям. Тело изгибалось дугой в неистовстве страсти.

— Прошу прощения, — пробормотал человек в сером пальто, и Джон едва не упал, уступая ему дорогу.

Постепенно глаза Джона привыкли к темноте. Он увидел, что в зале сидит еще восемь или девять мужчин, все полностью поглощены происходящим на экране. Он сделал несколько шагов вперед по липкому полу, каким-то образом нашел кресло и уставился на экран, как и все остальные.

Девушка, у которой были черные до плеч волосы, красивая загорелая кожа и тело как изящная виолончель, продолжала двигаться в том же ритме. Вдруг она быстро повернулась к камере в профиль и тут же отвернулась обратно. Джон не успел разглядеть, как она выглядит. Сердце гулко стучало, легким, казалось, не хватает воздуха, голова кружилась. Потом справа в камере появился еще один обнаженный мужчина. В руках он держал кусок чего-то, напоминающего тающее сливочное масло; он втирал это вещество в ладони. Пока девица продолжала стонать и делать свое дело, мужчина с масляными пальцами подошел к ней сзади.

Внезапно над спинкой кресла показалась чья-то голова. Видимо, до этого момента мужчина сидел сгорбившись. Он сверкнул глазами, крякнул и проговорил:

— Пожарче, чем в аду, однако!

Нервы Джона не выдержали. Он вскочил, развернулся и помчался к выходу. На задыхающийся стон Дебры желудок отреагировал как на удар кулаком под дых.

— Эй! — крикнул кассир, увидев, как Джон выскочил на улицу и помчался по тротуару. — Что, не понравилась киношка, падре?

Лицо Джона пылало. Правда — ужасная правда — заключалась в том, что ему понравилось.

Он перешел на шаг, лишь оказавшись на другой улице. В голове гудело, словно ему только что проломили череп. И сотня холодных душей не сможет остудить его — равно как и вернуть ощущение чистоты. От ощущения, что зараза проникла в самую душу, хотелось плакать; в паху тяжко пульсировала кровь, и не было никаких сил остановить этот мощный ритм.

Посередине следующего квартала Джон опять остановился. Слева оказался магазин, чьи витрины были закрыты алюминиевой фольгой. Табличка гласила:

Вик. Книги для взрослых.

Сотни видеокассет в формате VHS-beta.

Супружеская помощь. Новинки для взрослых.

Карточки «Мастеркард» и «Виза» принимаются.

Это место притянуло его к себе как магнитом. Теперь, когда этот нездоровый аппетит разыгрался не на шутку, от него так просторно избавиться.

Он вошел в магазинчик.

В следующую секунду он понял, что настоящий ад, царство горящих пещер, находится отнюдь не под землей. Ад расположен в магазине Вика «Книги для взрослых», на Бродвее, в одном квартале о г собора Святого Франциска.

Стопки журналов демонстрировали всевозможные виды половых актов и извращений; до сего момента Джон даже не представлял, что некоторые из них просто физически возможны. Лишь при одной мысли о некоторых он должен быть низвергнут в геенну огненную на веки веков, в этом он был абсолютно уверен. А на прилавке, за которым жирный парень с сигарой в зубах смотрел переносной телевизор, располагался обширный ассортимент, впрочем, есть лишь один способ описать это: искусственные члены, всех цветов и размеров, ребристые, бородавчатые, скрученные, сморщенные, гладкие. Джон в изумлении на них уставился; то, что любой может воспользоваться такими предметами, потрясло его до глубины души. Повернувшись, он обнаружил еще одну витрину, точнее, целую стену, уставленную видеокассетами.

— Помочь, приятель? — поднял голову любитель сигар. Джон обернулся, парень увидел белый воротничок, но не моргнул глазом. — Что, отче, на промысел вышел?

— Нет-нет, я… — Он энергично покачал головой. От всего, на что попадал взгляд, хотелось стошнить, но он заставлял себя смотреть. Заставлял свои глаза пресытиться запретными картинами. Он сделал нетвердый шаг к стеллажу с видеокассетами.

И тут же увидел это. Прямо Перед собой. Немного правее, на четвертой сверху полке: «Сырые алмазы». В главных ролях Пам Эшли и Дебра Рокс.

Рука сама потянулась к полке. Пальцы схватили кассету и вытащили из обоймы. На обложке была изображена смазливенькая, улыбающаяся рыжая девица с полной горстью необработанных алмазов. Ее обнаженные груди выглядели просто огромными. На ценнике стояло — тридцать девять девяносто пять. У него в бумажнике оставалось лишь тридцать долларов, а воспользоваться кредитной карточкой и тем самым обнаружить свое имя Он бы ни за что не посмел.

— Сегодня пятьдесят процентов скидка. Распродажа, — заметил Вик, не вынимая сигары изо рта. — Скидки до субботы.

О Господи, подумал Джон и потер ладонью взмокший лоб. О Господи…

— Неплохая вещь. Живая и вполне миленькая. — Продавец вновь погрузился в телевизор. — Не смотрите «Доктор Рут»? Полный отпад!

Джону хотелось поставить кассету на место. Хотелось вымыть руки соляной кислотой. Но пальцы не разжимались, и он подошел к кассе. Лицо было бледным, глаза блуждали.

— Скажем, ровно пятнадцать баксов, — заявил Вик. — Мне нравится быть добрым бизнесменом.

— Положите в пакет, пожалуйста. — Ясное дело. — Вик взял двадцатку и выдал Джону пять долларов сдачи. Потом опустил кассету в бумажный пакет с надписью «Вик. Книги для взрослых». И повернул маленькое, написанное от руки объявление, чтобы Джон мог получше рассмотреть его:

Специальное субботнее шоу! С двух тридцати до трех ровно! Дебра Рокс собственной персоной!

— Она в «Сырых алмазах», — пояснил Вик. — Настоящая красотка! Рекламирует свой новый фильм, как раз начинается в Тихоокеанском. Знаете, она ведь живет здесь, в Сан-Франциско. Серьезно! Но где именно, не знаю. Если бы знал, я бы не торчал тут с «Доктор Рут», можете не сомневаться! — Он оглушительно расхохотался, и с сигары посыпался пепел.

Джон дрожащими руками взял пакет и сунул под мышку. Потом опрометью выскочил из магазина и позволил себе перевести дыхание лишь в тот момент, когда холодный воздух немного остудил лицо.

Вик услышал стук каблуков. Звук раздавался со стороны внутреннего коридора, оттуда, где обычно устраивались пип-шоу.

— Слушай, парень, ты просто не поверишь! — крикнул он. — У меня только что был священник! Настоящий священник! Без дураков!

Коротко стриженный светловолосый мужчина в длинном коричневом пыльнике подошел к прилавку. Он уже видел объявление о субботнем выступлении Дебры Рокс, но тем не менее уставился на бумажку как завороженный.

— Я видел ее в «Суперплуте», — мечтательно произнес он. Его темно-карие глаза с красными каплями татуировки по обеим щекам пристально уставились в полное лицо Вика. — Я люблю ее, — добавил мужчина.

— Отлично! Ты, а также еще десять тысяч рогатых ублюдков. — Это совсем другое дело, — мягко возразил Трэвис. — Она меня тоже любит. — После этого он развернулся и вышел в ночь.

— Псих, — буркнул Вик и прибавил громкости телевизору.

Глава 5

Наваждение.

Да, именно так, думал Джон, доставая из пакета видеокассету. Пакет сам по себе служил тяжкой уликой и должен был быть порван на мелкие клочки, прежде чем найти свое место в мусорной корзине. Руки дрожали, пока он открывал коробку и вынимал кассету.

Наваждение.

Впрочем, нет, тут же поправил он себя. Нет, это простое любопытство. Ему хочется увидеть лицо Дебры Рокс, только и всего. Если бы он мог увидеть ее лицо, он бы не задумываясь вышвырнул кассету прочь. Один внимательный взгляд на ее лицо — и его любопытство будет удовлетворено.

Он включил телевизор, убавил громкость и вставил кассету в приемник. Прибор включился автоматически. На фоне похотливо танцующей пышногрудой рыженькой пошли титры «Сырых алмазов». Если кто-нибудь сказал бы ему, что когда-нибудь на его домашнем телевизоре могут появится такие кадры, он бы счел говорившего попросту сумасшедшим. И тем не менее это произошло, происходило у него на глазах, происходило наяву, хотя изображение и было зернистым и не очень четким. Да, так оно и было, и Джон уже думал, как будет искупать этот грех.

Внутренне содрогаясь, он придвинул кресло поближе к экрану и сел смотреть.

Фильм был без сюжета. Нет, что-то там крутилось вокруг похитителей необработанных алмазов, но, в общем, никакого значения это не имело. Освещение было ужасным, камера дрожала, звук не синхронизирован. На экране так и эдак вертелась рыженькая, демонстрируя группе предполагаемых похитителей алмазов все свои прелести во всех мыслимых и немыслимых ракурсах. В конце концов трое потенциальных похитителей бросали свои алмазы и громоздились на рыженькую с той же решительностью, как бродяги — на проходящий мимо товарняк.

Поначалу Джон решил, что от лицезрения всего этого коловращения он должен завопить, вылезти из шкуры вон и в таком виде бежать в церковь сломя голову. Но спустя минут пятнадцать его охватило странное летаргическое состояние. Он больше не видел во всем этом людей, занимающихся сексом; он видел только сталкивающиеся куски мяса. В какой-то момент ему даже показалось, что они просто спят, потому что и трое мужчин, и рыженькая все делали с закрытыми глазами, а их чресла двигались, как автоматы. Даже оператор, казалось, заснул, потому что камера перестала трястись и продолжала находиться в неподвижном состоянии достаточно долгое время.

Джон с блестящими глазами и полуоткрытым ртом продолжал пялиться в экран телевизора. Трое мужчин завершили свое дело — к большому удовлетворению наблюдателя. Рыженькая потягивалась и улыбалась, словно только что познала нирвану. Джон заметил, что у нее под мышками — волосы.

Кошмар, подумал он. Это совершенно несексуально. Он потянулся, чтобы нажать кнопку перемотки вперед.

Сцена изменилась.

Загорелая девушка с черными, ниспадающими на плечи волосами и телом, способным довести до слез ангела, склонилась на грудь обнаженного мужчины. Они оба лежали в постели. Ее лицо было повернуто от камеры, но она о чем-то разговаривала с мужчиной, и Джон снова напрягся. Это был тот самый прокуренный, невероятно чувственный голос Дебры Рокс.

Она медленно потянулась к паху мужчины. У Джона перехватило дыхание, и он в очередной раз взмолился — О Боже!..

Дебра Рокс повернулась к камере.

Верхнюю часть ее лица закрывала блестящая, с заостренными краями полумаска. Как у Марди Грае, подумал Джон. Но он мог различить цвет ее глаз — темно-серый, цвета древесного угля, подернутого пеплом. Волосы густыми черными волнами омывали загорелые плечи… А ее груди… О Боже, ее груди были так прекрасны, как и мечтал — и боялся — Джон.

И тем не менее маска не давала возможности как следует рассмотреть ее лицо. А ее полные красные губы устремились непосредственно к паху, и Джон подумал, что сейчас небеса должны разразиться громом и молниями, снести потолок и поразить его в его нечестивые глаза. Но потолок остался на месте.

Красные губы двигались с размеренной страстью. Мужчина выдохнул «о'кей» в камеру и улыбнулся столь сладострастно, что у Джона появилось непреодолимое желание заехать ему кирпичом по голове. Если бы им только удалось встретиться. Нет-нет, он не способен на это. Но зачем же ему так улыбаться?

Джон придвинул кресло еще немного поближе. Губы Дебры Рокс заполнили весь экран.

Я умру, подумал Джон. Прямо здесь и сейчас. Утром сюда войдут и обнаружат тушку, лежащую в маленькой вонючей луже…

В этот момент Дебра Рокс подняла голову и произнесла, обращаясь к мужчине:

— Я хочу тебя побрить.

Мелкие капли пота выступили на верхней губе. Струйки пота покатились по шее. Дебра Рокс взяла баллончик с мыльной пеной и обрызгала пах. Взбила пену, потом взяла опасную бритву и…

Джон подпрыгнул, словно ощутил на загривке горячее дыхание самого дьявола. Было такое ощущение, что обогрев в здании включили на полную мощность и из вентиляционных отверстий на потолке поступал раскаленный жар.

Дебра Рокс, если когда-нибудь решит бросить карьеру порнозвезды, сможет стать первоклассной парикмахершей.

Когда процесс завершился, Джон поставил обратную перемотку. Посмотрел еще раз. И перемотал заново. И нажал стоп-кадр, чтобы разглядеть лицо Дебры Рокс, скрытое полумаской.

Ее прекрасные серые глаза с вызовом смотрели в камеру. Губы чуть приоткрылись, шепча. Джон бесконечно долго всматривался в ее лицо. Сердце стучало, тело было мокрым от пота.

А затем сверкнула ослепительная мысль: я люблю ее.

Полная нелепость, естественно. Он ее даже не знает. Впрочем, сейчас он ее уже знает. Может быть, даже более интимно, чем тот ухмыляющийся свежевыбритый подонок. Я люблю ее, повторил он про себя и прижал ладони ко лбу. Следующей мыслью было поставить на место все болты того потайного люка, пока окончательно не сошел с ума. Он нажал кнопку перемотки вперед. Дебра Рокс больше не появилась.

Он перемотал кассету до самого начала и выключил аппаратуру. За окном начали розоветь облака. Ночь близилась к концу.

Он стоял в полумраке у окна и смотрел на большой красный «X».

Он чувствовал себя опустошенным, выжатым как лимон, словно промчался на велосипеде сотню миль по неизведанной дикой местности. Самое странное в этом было то, что дикая, неизведанная местность располагалась всего лишь в квартале от его собственного жилища. Там находился иной мир — в квартале пешком, но на неизмеримом расстоянии от белых стен церкви.

Если монсеньеру Макдауэллу станет об этом известно, самые страшные пытки каленым железом покажутся детскими игрушками по сравнению с тем, что произойдет на самом деле.

Но тем не менее Джон до сих пор так и не смог увидеть лица Дебры Рокс. Он думал, что сойдет с ума, если не увидит его, но если увидит — сойдет еще быстрее.

Он вспомнил объявление в магазине Вика: Специальное субботнее шоу! С двух тридцати до трех ровно! Дебра Рокс собственной персоной!

С половины третьего до трех, повторил Джон. Нет, днем ноги его не будет и быть не может в этом районе. Завтра — четверг. Что ж, пора с этим заканчивать. В субботу Дебра Рокс будет в магазине Вика, до него — рукой подать, но на этом — все, конец.

Конец.

Джон лег в постель и попытался заснуть, забыв раздеться. Но как только пред мысленным взором предстали полные красные губы Дебры Рокс, сон покинул его. О, прикоснуться к ее коже, запустить пальцы в ее волосы цвета вороного крыла, поцеловать эти губы и забыться в ее теплых объятиях… О, это было бы божественно.

Но постепенно сон взял свое, и мысли растаяли.

Глава 6

Он резко поднялся, одурманенный сном, и сразу понял, что опоздал.

Солнце светило слишком ярко. Половина одиннадцатого, а может, и одиннадцать. Встреча с отцом Стаффордом назначена на девять. Джон поморгал, сгоняя пелену с глаз, и посмотрел на часы. Десять сорок восемь. Он выпрыгнул из постели, метнулся в ванную, по дороге ударился о косяк и рассадил плечо. Бриться некогда. Глаза как вареные яйца. Он почистил зубы, прополоскал рот и поспешил на служебную половину. На полпути он вспомнил, что даже не запер дверь своей комнаты. Впрочем, ничего страшного, никто не собирается у него ничего воровать.

Задыхаясь, он влетел в офис Дэррила. Секретарша миссис О'Миэрс сказала, что отец Стаффорд ушел примерно пятнадцать минут назад готовиться к встрече с католическим клубом садоводов Норд-Бич в конференц-зал номер два. Миссис О'Миэрс сказала, что отец Стаффорд обещал вернуться в офис примерно в половине двенадцатого.

Второй конференц-зал располагался на— первом этаже. Джон понимал, что ему придется как-то объяснить, почему он пропустил утреннюю встречу, но, поймав на себе странный взгляд миссис О'Миэрс, сообразил, что в таком помятом и небритом виде лучше вернуться домой, принять душ и вообще привести себя в порядок, пока не попался на глаза монсеньеру. Он поблагодарил миссис О'Миэрс и заторопился назад.

Вернувшись, Джон прямиком направился в ванную. На ходу он бросил взгляд на видеомагнитофон, этот черный ящик искушения.

Сердце остановилось. Он мог поклясться, что оно остановилось и было готово лопнуть, как раскаленная печь.

Магнитофон исчез. Исчез.

Вместо него остался листок бумаги. И на нем — несколько слов, написанных чернильной ручкой. Записка от Дэррила.

Доброе утро, соня! Жаль, не удалось встретится. Решил, ты чем-то занят. Реквизировал видик временно, в конференц-зал номер два. Меня ждут тридцать восемь пожилых леди, которые желают посмотреть фильм о крокусах. Пришлось позаимствовать твою технику. Дверь была не заперта, так что полагаю, ты не возражаешь. За мной — гамбургер на ленч.

D.

Листок выпал из потерявших чувствительность пальцев. Джон замер, словно пораженный громом. Он не вынул кассету из магнитофона! Магнитофон начнет мотать пленку, как только Дэррил воткнет вилку в сеть. И тридцать восемь любительниц садоводства увидят такие цветочки и такие побеги, на которые совершенно не рассчитывали…

О Боже! — чуть ли не вслух воскликнул Джон. Кровь отхлынула от лица. Несколько секунд он чувствовал себя как тот персонаж из мультфильма: ноги изобразили некое подобие бешеного бега на месте, а затем тело, словно выпущенное из катапульты, ринулось к двери.

Ему доводилось слышать выражение «рвать задницу». Но никогда не думал, что оно может иметь прямое значение. Он почти пролетел все ступени до коридора и ринулся к закрытой двери второго конференц-зала.

Он поскользнулся, едва не растянувшись на линолеуме, рикошетом отлетел от стены и наконец с такой скоростью ворвался в зал, что все тридцать восемь седых, голубых и белых голов моментально обернулись в его сторону.

В передней части комнаты отец Стаффорд присоединял видеомагнитофон к большому цветному телевизору. Телевизор уже работал, палец Дэррила завис над кнопкой включения магнитофона.

— Стоп! — вскрикнул Джон так, что пожилые леди подпрыгнули в своих креслах.

Палец Дэррила замер менее чем в дюйме от кнопки «пуск».

— Спешите, отец Ланкастер? — произнес он, вскидывая брови.

— Да! То есть нет, не спешу. — Джон попытался выдавить некое подобие улыбки в сторону любительниц садоводства, с большинством из которых был знаком лично. — Доброе утро, леди.

— Доброе утро, отец Ланкастер, — ответили дамы.

— Надеюсь, вы нашли мою записку? — спросил Дэррил. — Полагаю, не возражаете?

— Я? Возражать? Ничуть! — Он улыбнулся чуть шире, но лицо при этом было готово треснуть пополам.

— Вы тоже хотите посмотреть этот фильм? — ласково поинтересовалась миниатюрная пожилая леди с голубыми крашеными волосами.

— Думаю, отец Ланкастер его уже видел, — заметил Дэррил. У Джона перехватило дыхание, потому что одновременно с этими словами отец Стаффорд громко щелкнул кнопкой «пуск».

На экране появились титры:

Крокусы. Весеннее чудо природы.

Текст читает Перси Веллингтон.

Экран заполнили разноцветные цветы. Джон оставался в полном оцепенении.

— Кажется, я должен тебе кое-что отдать, — тихо проговорил Дэррил, подходя к своему приятелю. — Леди, желаю приятно провести время, — мило улыбнулся он дамам и увлек Джона за собой в коридор.

Отец Стаффорд расстегнул пиджак и достал из внутреннего кармана видеокассету с надписью: «Сырые алмазы». Фирма «Кавальера». Фильмы для взрослых. Держа ее двумя пальцами, как дохлую крысу, он поинтересовался:

— Ничего не напоминает?

Первым желанием Джона было сказать, что никогда в жизни не видел подобной гадости. Но понял, что зашел слишком далеко и отрицание только усугубит тяжесть на душе. Он взял кассету, прислонился к стене и вздохнул:

— Слава Богу, ты не показал это любительницам садоводства.

— Да, пожалуй, это сильно оживило бы их сборище. — Дэррил усмехнулся, но глаза оставались серьезными. Затем улыбка исчезла. — Не хочешь мне что-нибудь объяснить, Джон?

— Я… — С чего начать? Он помолчал, собираясь с духом. — Я… Я сегодня ночью гулял по Бродвею. Часа в три. И в одном из магазинов приобрел эту кассету.

— Понятно. Продолжай, — кивнул Дэррил, глядя в пол.

— А еще заходил в кино. В кинотеатр для взрослых.

— Полагаю, ты смотрел не Уолта Диснея.

— Но пробыл там каких-то пару минут. И потом ушел.

— Пару минут? Ты успел увидеть… Ну, сам понимаешь, — решил не досказывать Дэррил.

— Да. И на кассете тоже. Дэррил, мне в самом кошмарном сне не могло присниться, что я на такое способен! Может, я наивный или глупый, но… зачем в мире существуют места, где продаются искусственные половые члены длиной по два фута?

— Полагаю, все к этому стремятся, — с невинным лукавством откликнулся Дэррил. — Ты так не думаешь?

— Я не об этом! — Джон сделал несколько шагов в сторону, потом вернулся обратно. — Это же… это же совсем иной мир! Все продается — все, буквально! — Он сокрушенно покачал головой. — Просто не верится, что такое возможно!

— Тебе понравилось? — спросил Дэррил.

— Что?

— Тебе понравилось? — повторил Дэррил. — Хочешь пойти туда еще раз?

— Нет! Конечно же, нет! — Джон потер пальцами лоб. Правда должна быть высказана, даже если она может оказаться губительной. — Да, — тихо сказал он. — Мне понравилось. — В глазах стояла мука. — И я хочу вернуться туда.

— О-о, — протянул Дэррил. — Кажется, дело обстоит несколько хуже.

Снова появилась возможность поведать кому-нибудь про Дебру Рокс. Джон уже почти решился, он искренне хотел этого, но внезапно почувствовал, что не желает делиться ею ни с кем. Да и в конце концов, существует же тайна исповеди. Как он смеет пренебречь тем, что для нее, безусловно, имеет огромное значение?

— Как бы ты поступил на моем месте? — спросил Джон.

— Видишь ли, — мгновенно откликнулся Дэррил, прислонясь к стене, — не могу сказать, что сам не прошел через подобные искушения. Понимаешь, я всегда мог бы сказать, что хочу спасти заблудшие души. Я мог бы заходить в эти кинотеатры и магазины, высоко поднимая над собой распятие, словно отгоняя вампиров. Но я не делал этого. И не собираюсь. Я священник, но в то же время — мужчина, и я знаю свои возможности. Короче говоря, я не намерен подвергать себя искушениям, Джон.

— Хочешь сказать, что эти места сильнее, чем твоя сила воли?

— Не обязательно, — покачал головой Дэррил. — Просто дело в том, что… Я посвятил свою жизнь служению Богу и приучил себя подчиняться велению разума, а не… прости за грубость, члена. Мои половые органы большую часть времени пребывают в сонном состоянии, но время от времени все-таки просыпаются. И в этот момент сообщают, что я самый последний идиот на белом свете. Но я принимаю холодный душ, читаю, изучаю книги, молюсь, но никогда не подвергаю себя искушению, Джон. Это исключено.

— Но это же люди нашего прихода, — проговорил Джон. — Кажется, нам следовало бы ходить туда.

— Зачем? Раздавать духовную литературу? Читать молитвы на углах? Заходить в порноклубы и пытаться спасти пропавшие и сгоревшие души? Нет, эти люди зашли слишком далеко, чтобы прислушаться к тому, что мы можем сказать им. Там правят его величество доллар и наркотики, и Христа там не жалуют.

— Мы должны попытаться. Я имею в виду… — Он замолчал, не зная, что сказать дальше.

— И сами погрязнем в грехе и пороке, — заявил Дэррил. — Мы сойдем с ума от увиденного. О, сатана прочно окопался в этих местах, Джон! Сатана знает, что эти люди не собираются идти к нам, и мы не можем пойти к ним без того, чтобы… не подвергнуть себя страшной опасности.

— Хочешь сказать, это грозит мне? Страшная опасность?

— Да, — невыразительно ответил Дэррид. И Джон понял, что его друг говорит правду.

— Что же мне делать?

— Во-первых, выбросить эту пленку в мусорный ящик. Вырви ее из кассеты и затолкай как можно глубже. И упаси тебя Бог попасться на глаза монсеньеру. Потом отправляйся в свою комнату, прими, ледяной душ и начни от руки переписывать Библию.

— Переписывать Библию? Зачем?

— Не знаю, — пожал плечами Дэррил. — Но монахам, говорят, помогает.

Джон вышел из здания и направился к зеленому мусорному баку. Он с яростью принялся выдирать пленку с катушек, стараясь прояснить мозги путем физического уничтожения свидетельства греха. Потом пришло в голову, что одновременно он уничтожает единственное имеющееся у него изображение лица Дебры Рокс, и движения замедлились. Но не прекратились. Он рвал ее на куски. Потом бросил в бак и закопал под грудой мусора.

И под левой рукой, слипшаяся с картонной коробкой из-под свинины с бобами, откуда ни возьмись вынырнула голубая листовка. На ней было написано:

Специальная субботняя программа.

Магазин Вика — книги для взрослых.

Пятидесятипроцентная скидка на все кассеты! Сотни фильмов.

С двух тридцати до трех часов — эротическая звезда Дебра Рокс собственной персоной!

«Эротическая звезда», подумал Джон. Это все-таки звучит несколько лучше, чем «королева порно».

Он вытер листовкой пальцы, испачкавшиеся в бобах, и с силой захлопнул крышку мусорного бака.

Глава 7

Наступила суббота. Начиная с четверга в ванной Джона Ланкастера очень часто лилась ледяная вода из душа. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что можно уничтожить и выбросить пленку, но все те кадры, которые бесконечно продолжали крутиться в мозгу, уничтожить невозможно.

Он пообедал вместе с монсеньером Макдауэллом и отцом Стаффордом. Потом монсеньер отправился с приятелем на рыбалку, а отец Стаффорд уехал навестить свою матушку в Окленд. Джон сидел в своем кабинете и изучал тему божественного вмешательства; он вчитывался в каждое слово, в каждую строчку с такой тщательностью, словно пережевывал пищу, но понимал, что не в состоянии обмануть ни себя, ни Бога. Через каждые несколько минут он поднимал голову и смотрел на каминные часы, стрелки которых неумолимо приближались к половине третьего.

В два пятнадцать он закрыл книгу и склонил голову, погрузившись в молитву.

А когда открыл глаза, первым делом взглянул на велосипед. Ну конечно же! — мысленно воскликнул он. Вот оно, решение! Снять стационарное устройство, превратить его снова в машину для уличной езды, прыгнуть в седло и отправиться куда-нибудь подальше — в сторону, противоположную магазину Вика. Да! Вот выход, который он так долго искал!

Джон почистил зубы и переоделся. Для велосипедной прогулки он выбрал поношенные джинсы, клетчатую рубашку и коричневый шерстяной свитер. Воротничок надевать нет необходимости; его можно даже не брать с собой. Можно позволить себе кратковременный отпуск, на какой-нибудь час — полтора. Он надеялся, что Господь не разгневается на него за столь незначительную передышку. Дэррил вернется минут через тридцать — сорок, так что церковь без присмотра не останется. Все складывается как нельзя лучше. Джон натянул свои старые кроссовки «Найк», взял гаечный ключ и отсоединил струбцины от переднего колеса. Теперь велосипед вполне годится для улицы. Он — тоже. Осталось накинуть бежевую ветровку, застегнуть молнию и запереть за собой дверь. Джон вышел в холл и бросил взгляд на часы.

Два двадцать семь.

На Вальехо-стрит он сел в седло и покатил в западном направлении. Потом свернул на север. И снова на запад. День выдался свежим и солнечным — великолепный октябрьский денек. Складывалось впечатление, что множеству людей одновременно пришла в голову та же мысль, что и Джону. Во всяком случае, улицы были битком забиты машинами. То и дело возникали пробки. Но Джон протискивался между машинами, ветер трепал волосы, велосипед уносил его все дальше и дальше от Дебры Рокс.

Он посмотрел на часы. Два тридцать девять. Наверное, она уже там. Раздает автографы. Разговаривает с мужчинами своим прокуренным голосом с южным акцентом. Улыбается им. Он приналег на педали. Впереди снова образовалась пробка. Он свернул на север; дорога пошла немного в гору. Два сорок две. О да, она наверняка уже там, улыбается и разговаривает. Может, на ней это обтягивающее красное платье. Она посылает воздушные поцелуи. Может, облизывает нижнюю губку, чтобы свести с ума еще одного дурака. О Боже, подумал Джон. Очень хотелось надеяться, что Вик все-таки убрал с прилавка все эти гигантские фаллосы, чтобы не оскорблять ее.

Джон сам рассмеялся собственной глупости. Но смех получился напряженным. Дебра Рокс прекрасно знакома со всеми этими кошмарными предметами. Возможно, она… Да, вполне возможно, что она знает, как ими пользоваться.

Он продолжал крутить педали. Наручные часы показывали два сорок четыре.

Какой прекрасный день. Как раз для велосипедной прогулки. Ветер чистый и свежий. Он вбирает полную грудь этого сладкого осеннего воздуха и…

И чувствует ее запах, отчего едва не врезается в бордюрный камень.

Два сорок шесть.

Сердце уже стучало как бешеное. Не гони, сказал он себе. Не торопись, ты так погубишь себя.

И в следующий момент с жестокой ясностью понял: если не увидит Дебру Рокс до трех часов дня, то никогда в жизни ее больше не увидит. И всю оставшуюся жизнь — всю оставшуюся жизнь будет обречен метаться по ночам, сбивая простыни и мучительно пытаясь представить себе ее лицо, обрамленное густыми черными волосами.

— Это недостойно! Недостойно! — крикнул он себе. Глаза были полны слез. Он едва не врезался в пешехода, и мужчина вынужден был совершить невероятный прыжок, чтобы не попасть под колеса. — Это недостойно! — еще раз яростно выкрикнул он.

Его сила воли исчезла — и не то чтобы просто рассыпалась на куски, она исчезла как песочный замок на берегу моря, смытый гигантской волной. Ее просто больше не существовало.

Без десяти три.

Джон одним рывком развернул велосипед и лихорадочно погнал в сторону Бродвея.

Он задыхался. В груди болела. От пота он уже был мокрый как мышь. Но ноги по-прежнему крутили педали. Быстрее. Еще быстрее. Он промчался на красный свет, услышал за спиной свисток полицейского, но лишь пригнулся к рулю и полетел дальше.

Без семи три.

Движение впереди застопорилось. Он вернул в переулок, промчался мимо ухмыляющихся пьянчуг и выскочил на Филбер-стрит. Он мчался на запад, потом свернул на восток, лавируя между машинами и пешеходами.

Без четырех три.

«Я не успею, — подумал Джон. — Никак не успею. Слишком далеко заехал, чтобы вернуться. Слишком далеко забрался…» Он пересек Вальехо в трех кварталах к западу от церкви. Мелькнули дорожные знаки — «Бродвей» и «Тэйлор». Он яростно повернул руль и помчался по Бродвею на восток; впереди в небе уже полыхал большой красный «X». Быстрый взгляд на часы. Без двух три.

Вдруг прямо перед ним оказалась женщина с большими хозяйственными сумками.

— Берегись! — заорал он и вывернул руль, пытаясь увернуться от столкновения. Велосипед занесло. Пришлось ударить по тормозам, чтобы избежать непосредственного контакта с витриной китайского ресторанчика.

Тормоза сработали, Джон совладал со своей двухколесной машиной в считанных дюймах от витрины — еще чуть-чуть, и его тело, искромсанное осколками тяжелого стекла, оказалось бы в компании с копченой дичью в витрине. Но на этом он потерял набранную скорость. Пришлось наверстывать заново. Улицы были забиты автомобилями, тротуары — пешеходами.

Наручные часы показывали одну минуту четвертого.

В этот момент он остановился напротив магазина Вика «Книги для взрослых».

Прерывисто дыша, он отер рукавом мокрый лоб. Если бы не регулярные занятия велосипедом последние два года, он бы ни за что не смог совершить это. Из распахнутых дверей магазина вываливалась толпа мужчин; они оглядывались и сконфуженно улыбались. Из-за них он совершенно ничего не мог разглядеть. Тронь с дороги! — мысленно приказал он. Прошу вас, расступитесь!

И толпа вдруг разделилась надвое, расступилась. Из открытых дверей магазина на улицу вышла молодая женщина в темных очках и белом платье, на котором переливались бриллианты. Походка ее была ужасно сексуальной.

У Джона перехватило дыхание.

Она шла с полным сознанием того, что находится в центре внимания, и наслаждалась этим. Белое платье было столь облегающим, что, казалось, могло в любую секунду лопнуть по швам. Черные волосы волнами спускались на плечи. Белизна платья выгодно оттеняла красивый загар. Женщина была стройной, полногрудой, с длинными ногами; она перемещалась в пространстве с грацией человека, хорошо знающего свою цель. Даже с противоположной стороны улицы Джон мог хорошо разглядеть ее темно-красные пухлые губы.

Она собирается перейти улицу, подумал Джон. Она перейдет улицу и пройдет совсем рядом с ним!

Но в этот момент к тротуару подкатил белый «роллс-ройс». Крупный мускулистый парень в коричневой кожаной куртке распахнул перед ней дверцу машины. Послав прощальную улыбку и помахав рукой провожающим, женщина села на заднее сиденье. Мускулистый парень нырнул в салон следом за ней. Еще один мужчина в хлопчатобумажном пиджаке сел в машину. «Роллс-ройс» резко взял с места и растворился в потоке машин, неторопливо текущем на восток, в сторону залива.

Мужчины перед магазином Вика все еще стояли, махали вслед и улыбались как дети. Потом они разошлись. Дебра Рокс исчезла.

Не совсем, подумал Джон. Еще не совсем. Он нашел взглядом длинный белый автомобиль. Тот уже попал в дорожную пробку, вполне обычную для субботнего вечера. Джон отбросил все мысли, кроме одной: догнать эту машину и увидеть хотя бы мельком лицо Дебры Рокс. И приналег на педали.

«Роллс-ройс» свернул на Монтгомери-стрит в направлении Койт-тауэр и прибавил скорость. Джон потерял его из виду, но продолжал крутить педали и через два квартала нагнал его, опять застрявшего в пробке. Затем автомобиль свернул на запад, на Юнион-стрит. Джон тоже прибавил, стараясь не выпустить его из виду.

Проехав один квартал, Джон увидел, как вспыхнули тормозные огни «роллс-ройса». Он свернул на автостоянку. Джон притормозил и прислонился к стене.

Из машины вышли двое мужчин и Дебра Рокс. Они направились к другому автомобилю — темно-зеленому помятому «фиату» с откидным верхом, прикрепленным к корпусу серебристой лентой. Мужчина в обычном пиджаке закурил сигарету и передал ее женщине. Затем второй достал портмоне, вынул пачку банкнот, отсчитал четыре бумажки и вложил их в ее ладонь. Пока Дебра Рокс укладывала деньги в сумочку, парень в коричневой кожанке потрепал ее по щеке.

Не лапай ее, скотина! — мысленно вскрикнул Джон.

Дебра Рокс отстранилась, перехватила парня за запястье и решительно отвела его руку.

Потом она что-то произнесла, мужчины рассмеялись, распахнула дверцу «фиата». И скользнула за руль. На мгновение жадному взору Джона предстало ее загорелое бедро. Джон услышал чихание и пофыркивание двигателя. Мотор заработал, хотя явно барахлил. Мужчины направились к своему «роллсу», а Дебра Рокс нажала на газ и вылетела со стоянки.

Джон моментально покинул свой наблюдательный пункт и налег на педали.

Она оказалась лихим водителем, к тому же прекрасно знающим все повороты узких улиц. Джон наверняка потерял бы ее в тесноте жилых и муниципальных зданий района Норт-Бич, если бы «фиат» не остановился у газетного автомата. Она вышла, купила себе «Кроникл», затем снова села за руль и покатила дальше, на сей раз медленнее, явно приближаясь к конечной точке своего маршрута.

Наконец она подъехала к темно-красному с белой отделкой кирпичному четырехэтажному зданию и остановилась у тротуара. Джон, следуя на расстоянии, тоже притормозил и сделал вид, что обеспокоен состоянием переднего колеса велосипеда. Дебра Рокс вылезла из «фиата», заперла дверцу и вошла в здание.

Очевидно, она здесь живет, решил Джон. От собора Святого Франциска пара миль, максимум — две с половиной, но ноги гудели так, словно он проехал все двадцать пять. Он постоял пару минут, все еще делая вид, что изучает колесо, а потом направился к темно-красному зданию, ведя велосипед за руль. На всех этажах, не считая первого, в квартирах были эркеры. Как раз в тот момент, когда он поднял голову, в одном из окон четвертого этажа раздвинулись бамбуковые шторы. Весь подоконник оказался уставлен крупными колючими кактусами.

Джон взял немного ближе к стене дома, чтобы не попасться на глаза тому, кто мог бы выглянуть в окно. Шторы остались раздвинутыми. Его пробрала дрожь. Сердце гулко колотилось в груди. С того места, где находился Джон, была хорошо видна голубая гладь залива с яркими парусами прогулочных яхт. Сильно запахло морем. Он поймал себя на мысли, что даже не понял, каким образом пришла в голову мысль проследить за Деброй Рокс до самого ее дома.

Он уже стоял на ступеньке крыльца. Сделав этот шаг, не оставалось ничего иного, кроме как пройти все остальные и оказаться в маленьком вестибюле здания. На стене висели почтовые ящики с фамилиями жильцов. Шесть ящиков, шесть квартир. Взгляд скользнул по наклейкам: Р. Риджли, Дуг и Сьюзен Макнабб, Дж. Мейер, Двейн Младенич, К, и Т. Кэнэди, Д. Стоун.

Д. Стоун.

Дебра Рокс?

Д. Стоун жила в квартире номер шесть. Квартира должна находиться на четвертом этаже, вероятно, как раз там, где только что распахнулись бамбуковые занавески. Пока он размышлял над этим фактом, сверху послышался стук каблуков. Кто-то спускался вниз.

Джон быстро выскочил на улицу, схватил велосипед и поспешил укрыться в подворотне соседнего здания так, чтобы не потерять подъезд из виду.

Это была она. Но уже не в своем белом нарядном платье, а в облегающих голубых поношенных джинсах, в грубых ботинках и толстом красном свитере. Волосы были убраны в длинный хвост. И снова половину лица закрывали темные очки. Но Джон все равно был слишком далеко, чтобы рассмотреть черты ее лица. Он ждал, что она сядет в свой «фиат» и опять помчится куда-нибудь, но на этот раз она спрятала руки в карманы свитера и деловито направилась в противоположном направлении — вниз по улице, ведущей к заливу.

Он отпустил ее на приличное расстояние, после чего сел в седло и неторопливо покатил следом.

Она свернула на юг по Бейли-стрит. Пошла гулять, что ли, недоумевал Джон. Или с какой-то конкретной целью? На плече у нее болталась видавшая виды кожаная сумка на длинном ремне. Джон обратил внимание, как изменилась ее походка. Сексуальности ничуть не убавилось, но теперь это выглядело совершенно естественно. Она никому ничего не демонстрировала, и это волновало его еще больше. Она шла размашистым шагом — походкой женщины, всегда и во всем привыкшей полагаться исключительно на себя и свои силы.

На следующем углу оказался небольшой местный продуктовый магазинчик с вполне соответствующей вывеской: «На углу у Джиро». Джон проследи, как девушка открыла дверь и скрылась внутри.

Вот он — его единственный шанс. Вполне возможно, что это первая и последняя возможность оказаться рядом с ней в непосредственной близости. Все, что ему нужно, — просто пройти мимо, бросить мимолетный взгляд, может, вдохнуть запах ее духов напоследок. И он сразу уйдет, и на этом все кончится. Он пройдет рядом, и она, конечно же, ни за что не догадается, что это он находился в той будке для исповедей, когда она оплакивала свою погибшую подругу. Это займет не больше минуты. Одной минуты. И все.

Он оставил велосипед на стоянке перед магазинчиком и вошел внутрь.

Это оказалось небольшое, тесное помещение: кассовый аппарат у самого входа и стеллажи с продуктами. Пахло итальянским хлебом. Видимо, у них была собственная пекарня. Деревянные половицы поскрипывали под ногами Джона. Седовласая женщина с миловидным лицом и голубыми глазами улыбнулась ему и произнесла:

— Заходите, заходите!

— Спасибо, — ответил Джон, оглядываясь по сторонам. Той, которая ему нужна, нигде не было видно. Узкие проходы чуть ли не до потолка были уставлены ящиками с консервами, коробками и бутылками. На глаза ему попался написанный от руки плакатик с текстом: Ежемесячный конкурс Джиро! Победителем можете стать Вы! И толстым красным фломастером выведенное число: 764.

Джон двинулся по центральному проходу в глубину магазина. Он протиснулся мимо пожилой даме в коричневом пальто с сеточкой на волосах; парочка бритоголовых панков в кожаных косухах оживленно обсуждала сравнительные характеристики представленных вин. Джон не сразу сообразил, что это парень с девушкой, и постарался не пялить глаза. В любом случае его интересует кое-кто другой. Он повернул за угол и краем глаза в просвете между штабелями коробок заметил знакомый хвост. Значит, туда.

— Марша! — возопил, обращаясь к кому-то, плотный, широкоскулый мужчина в спортивной фуфайке с эмблемой «Сорок девятых». — Нашел я наконец маринованные огурцы, будь они неладны!

Джон свернул в очередной проход и увидел ее на расстоянии каких-нибудь десяти футов, по-прежнему в солнцезащитных очках. Джон застыл как вкопанный. Она выбирала персики. Потом подняла голову и машинально взглянула в его сторону. Джон судорожно схватил с прилавка первое, что подвернулось под руку. Это оказался огромный огурец. Он тут же бросил его обратно и сделал вид, что присматривается к консервированным баклажанам. Дебра Рокс положила четыре персика в пластиковую корзину и двинулась к концу прилавка, где были картонки с яйцами.

Джон вздохнул полной грудью. Он почувствовал тревожное головокружение и понял, что перестает себя контролировать. Вдобавок еще этот легчайший оттенок парфюмерии с ароматом корицы, который так подействовал на него тогда, на исповеди. Впрочем, может, это и есть сама корица, поскольку пучки ее он увидел на полке непосредственно перед собой. Когда он осмелился взглянуть на нее снова, она исчезла.

Слышен был только стук ее каблуков по деревянному полу. Чуть более поспешный. Направляется к кассе? Он торопливо пошел по проходу в том же направлении и наткнулся на бритоголовых панков, которые ловко обтекли его с разных сторон. В просвете между коробками мелькнуло красное. Он ускорил шаги. Послышался голос кассирши:

— Нашла все, что хотела, Дебби?

— Да, вполне, — ответила девушка. От звука ее голоса у Джона все перевернулось внутри. — Впрочем, минутку. Забыла пророщенных зерен прихватить.

И в следующее мгновение Джон, спешивший на всех парах к кассе, вошел в непосредственный контакт с Деброй Рокс.

Глава 8

С сумкой в одной руке и упаковкой яиц. — в другой она врезалась прямо в него. Он даже не успел остановиться. От столкновения они разлетелись в разные стороны.

— Тьфу, черт! — воскликнула девушка и выронила картонку. Яйца шмякнулись на пол. Из корзинки выпала пластиковая бутылка растительного масла «Вессон» и покатилась по проходу.

Джон Ланкастер, пытаясь устоять на ногах, судорожно раскинул руки и смахнул стеллаж с дешевыми книжками в бумажных обложках. Другая рука в поисках опоры наткнулась на стопку сигаретных пачек. Сигареты посыпались вслед за книжками. В результате он и сам оказался на полу. Красный как рак, он глядел, на нее снизу вверх и хлопал глазами.

— Ты, кретин несчастный! — возмутилась Дебра Рокс. — Смотри, что ты наделал! Я из-за тебя все яйца разбила!

— Извините, — промямлил он, чувствуя, как горят щеки. — Прошу прощения. Извините. Я не хотел…

— Да ладно, — нетерпеливо отмахнулась она от его извинений и бросила быстрый взгляд в сторону кассы, где толклись двое панков с шестью бутылками вина. За ними в очереди пристроилась пожилая дама с сеточкой на волосах. — Я из-за тебя свою очередь пропустила!

Поскольку она по-прежнему была в темных очках, он не мог видеть выражение ее глаз, но, может, это было и к лучшему, потому что ее гнев мог попросту разбить ему сердце.

— Пожалуйста… Разрешите помочь вам! — Он протянул руку и поднял с пола коробку с яйцами, из которой потекли желтки.

— К черту, — бросила она, подхватила свое масло, сунула обратно в корзину и поспешила за другой упаковкой яиц.

Джон остался сидеть в окружении сигаретных пачек, заляпанных разбитыми яйцами. Он машинально обратил внимание на название сигарет — «Лаки страйк»

Хм, да уж, воистину удачный день, подумал Джон. Сначала гонялся за порнозвездой, затем расколошматил ей картонку яиц и вызвал на себя ее проклятия. От всего этого ему стало физически плохо. Он чувствовал отвращение к самому себе. Ну что ж, пора вставать и отправляться домой. Ему удалось встретиться с Деброй Рокс, и этого достаточно.

Мальчишка-латиноамериканец, появившийся, чтобы навести порядок, бросил на него осуждающий взгляд. Джон поднялся, отряхнул джинсы и направился мимо кассы, где в этот момент Дебра Рокс сердито выкладывала на прилавок свои покупки. Он не осмелился еще раз взглянуть на нее, зато она презрительно бросила:

— У тебя яйца на заднице!

Сгорая от стыда и низко опустив голову, он выскочил на улицу.

— Видали, а? — обратилась она к Анне, жене Джиро. — Устроил тут черт знает что и даже ничего не стал покупать!

— Наверное, наркоман, — ответила та. — Лучше не связываться, чем сцены устраивать.

— Да, в этом районе много всяких подонков ошивается, — согласилась Дебра. Изучив чек, она достала бумажник, чтобы расплатиться. На того подонка, который понуро поплелся вверх по Рафаэл-стрит; ведя за собой велосипед, она больше и смотреть не хотела.

— Как твои съемки? — поинтересовалась Анна, отсчитывая сдачу.

— О, прекрасно. Надеюсь получить одну роль в мыльной опере. Может, в следующем месяце поеду в Нью-Йорк. А еще недавно в рекламе снялась.

— Правда? В какой же?

— М-м… Вот как раз в этой, — показала она на бутылку подсолнечного масла «Вессон». — Впрочем, меня там особо и не видно. Я там… ну, просто сижу за столом, рядом — муженек, детишки, и все меня нахваливают, какая я хорошая хозяйка. Смех один, — добавила она, кивнув на полдюжины замороженных ужинов, которые Анна укладывала ей в сумку.

— Обязательно посмотрю, — оживленно заметила Анна. — Кстати, в ближайшие выходные к нам приезжает племянник Джиро из Сакраменто. Помнишь, я показывала тебе его фотографию? Симпатичный мальчик, правда?

— О да, очень симпатичный.

— Могу вас познакомить, если захочешь. Он пользуется большим успехом у дам.

— В эти выходные? — На лбу Дебры появилась морщинка. — К сожалению, я должна буду уехать в Анахайм, выступать на автошоу. Два месяца назад договорилась. Ничего не поделаешь.

— Не расстраивайся! Я найду способ познакомить вас с Джулиусом. У такой симпатичной молодой девушки просто должен быть надежный друг!

— Да, — согласно кивнула она, собирая покупки. — Разумеется. Ну, пока. До встречи. — Она сделала два шага и толкнула короткий металлический пруток, который перегораживал выход. На табло в этот момент были цифры 763. Пруток щелкнул, цифры поменялись на 764, и зазвенел звонок.

Дебби вздрогнула от неожиданности и чуть не чертыхнулась вслух, но тут же одернула себя. Она уже поняла, в чем дело, хотя никогда в жизни не выигрывала никаких конкурсов и не очень на это надеялась.

— Эй! Ты только посмотри! — радостно воскликнула Анна. — Ты же у нас выиграла! — Женщина выключила звонок и взяла в руку микрофон. — Джиро! У нас есть победитель! И ты знаешь, кто это? Наша милая Дебби Стоун!

— Никогда в жизни ничего не выигрывала! — все еще в некотором ошеломлении проговорила девушка. — Честное слово! Никогда!

— Значит, у тебя сегодня удачный день! — Анна выдвинула кассовый ящик и достала призовые — сто пятьдесят долларов. Джиро, толстый мужчина с густыми седыми кудрями, вышел из служебного помещения, держа в руках «Полароид».

— Дебби, давай-ка становись сюда! — показал он на белую простыню с логотипом магазина, прикрепленную к стене. На простынке уже красовались фотографии победительниц предыдущих конкурсов. — Становись! Сейчас сделаем великолепный снимок!

Дебби выглянула в окно. Тот парень, который столкнулся с ней, уже был почти на вершине холма. Она увидела, как он приостановился и начал разминать икры, словно их свело от усталости. Если бы не пришлось возвращаться за новой коробкой яиц вместо тех, которые он разбил, не видать ей приза как своих ушей.

— Становись здесь, Дебби, — указал Джиро на красный «X», намалеванный на полу перед простыней. — И сними очки! Да улыбнись как следует!

— У меня глаза болят от вспышки, — сказала она, не решаясь открыть лицо.

— А никакой вспышки не будет! — радостно заверил ее Джиро. — Давай! Гордись своей красотой!

Девушка медленно подняла руку и сняла очки. У нее оказалось загорелое миловидное лицо со скульптурно вылепленными высокими скулами, узкая переносица и восхитительные темно-серые, с синевой глаза, горящие внутренним огнем. — Улыбочку! — повторил Джиро. Губы, слегка тронутые бледной помадой, нехотя изобразили некое подобие улыбки.

— Подумай о чем-нибудь смешном! — подсказала Анна.

Я тебе могу так улыбнуться, подумала Дебби, что аппарат вдребезги разлетится. Но ей нравились и Джиро, и его жена, поэтому конфузить их не хотелось. Поэтому легкая полуулыбка так и осталась на губах. Джиро, как профессиональный фотограф, повторил — «чи-и-и-з!», камера щелкнула и зажужжала.

— Джулиус просто влюбится по уши, как только увидит твою фотографию! — взволнованно воскликнула Анна.

Дебби опять поискала глазами нелепого велосипедиста. Тот уже перевалил гребень холма и скрылся из виду. Она ощутила легкое сердцебиение.

— Ну ладно, — проговорила она, пряча в карман джинсов полторы сотни баксов. — Мне пора. Пока. Будьте здоровы. — И поспешила к выходу.

— Не трать все деньги сразу! — крикнул ей вслед Джиро. Она прихватила сумку с продуктами, помахала рукой и покинула магазинчик. Едва не переходя на бег, она поспешила вверх по Рафаэл-стрит.

— Какая милая девушка, — заметила Анна. — Хорошая жена кому-то достанется.

— Например, Джулиусу, хочешь сказать. Ну ладно, посмотрим, что у нас тут имеется. — Джиро принялся перебирать стопку журналов, которую час назад доставил разносчик. «Новости матери-земли», «Все о единоборствах», «Атлантический ежемесячник»…

— А этот мусор мы зачем берем? — произнесла Анна, с брезгливостью указывая на один из журналов. — Потому что они продаются, вот почему. — Джиро отложил в сторону шесть экземпляров «Обозрение порнофильмов». На обложке крупными буквами значилось: «Ярчайшие звезды нашего времени! Санни Хоникатт! Дебра Рокс! Жизель Пэрисс!»

* * *

Занятия аэробикой, которым Дебби уделяла внимание по пять раз в неделю, оказались как нельзя кстати. Поднявшись на вершину холма, она увидела светловолосого мужчину с велосипедом всего в каких-нибудь шестидесяти футах впереди.

Судороги уже перестали сводить ноги Джону. Из-за этой гонки за «фиатом» икроножные мышцы просто окаменели. Теперь будут болеть как минимум несколько дней. Он сделал еще несколько шагов и решил сесть в седло. Дорога домой представлялась сплошным мучением. Что ж, видимо, он заслужил эту боль. Может быть, сам Господь Бог таким образом напоминает ему о необходимости вести праведный образ жизни. И не заниматься непристойностями. Он чувствовал, что готов разрыдаться. О Господи, непристойно…

— Эй ты! Погоди!

Ее голос. Теперь он безошибочно узнает его в любой ситуации. Он оглянулся и увидел, что она быстро нагоняет его.

— Вы… мне? — единственное, что он смог выдавить.

— Никого больше тут не вижу, — откликнулась девушка. На носу у нее снова были темные очки. Длинный хвост метался за спиной из стороны в сторону. Вот она уже рядом.

Ему показалось, что время остановилось. Застыло, как на фотографии, и если ему суждено прожить хоть сотню лет, отныне он никогда не забудет облик приближающейся к нему в золотистых лучах октябрьского солнца Дебры Рокс. Их разделяло уже не больше пятнадцати футов. — Хочешь рогалик? — Ему показалось, что ее вопрос гулом отдается в ушах, как удары колокола, сердце бешено колотилось.

— Что?

— Что слышал. — Она подошла вплотную и запустила руку в глубину сумки. — Рогалик, — повторила она, протягивая сладкую булочку.

Он не мог сказать, покраснел или побледнел от этого ее жеста, но каким-то образом смог выдавить из себя «спасибо» и взять предложенное.

— Самые мои любимые, — заметила она. — Раньше мне больше нравились миндальные, но теперь орехи какие-то не такие стали. Вкус совсем не тот.

Во всем этом было что-то нереальное. Джон чувствовал, что покрылся потом не только снаружи, но даже изнутри. Ноги по-прежнему Дрожали крупной дрожью. Он сомневался, что сможет проехать те несчастные три квартала, которые отделяли его от церкви. Она наблюдала, как он снял обертку с рогалика и нервно откусил кусочек.

— Как тебя зовут?

— Джон, — ответил он, не успев ни о чем подумать.

— Ох, еще один Джон, — вздохнула она, скорее про себя, и слегка улыбнулась. Тоненькие складочки, словно созданные пером художника, появились вокруг губ. — А дальше?

— Э-э… — Действительно, как дальше? Пока его оцепеневший мозг лихорадочно подыскивал вариант ответа, перед глазами всплыли рассыпавшиеся в магазине пачки сигарет. — Лаки, — вырвалось само собой.

Улыбка ее стала чуть-чуть шире.

— Ты шутишь.

— Почему? Разве плохо звучит?

— Джон Лаки, — повторила она. Потом подумала немного и покачала головой. — Какой удивительно странный день!

— Не могу не согласиться.

— Лаки, — еще раз произнесла она. — Мне нравится. Тебе идет, верно?

Джон пожал плечами, испытывая странное ощущение, что ее глаза, скрытые за темными стеклами, внимательно ощупывают его, проникают насквозь, через кожу, и всматриваются в саму душу. Он ждал, что в любое мгновение она спросит, уточняя: Ты Sice — священник, верно?

Но вместо этого Дебра Рокс сказала:

— Я живу в квартале отсюда. — И показала рукой в соответствующем направлении. Потом повернулась и пошла прочь. Он сидел в седле, не двигаясь с места. Через пару секунд она остановилась и обернулась. — Ты идешь, Лаки?

Он знал, что в жизни бывают такие моменты, когда от принятого решения может зависеть вся дальнейшая жизнь. Иногда успеваешь к ним приготовиться, и тогда все происходит относительно просто. Но чаще происходит так, как сейчас: без предупреждения, внезапно. Тебе предлагают один только раз, и в случае отказа никто повторять приглашение не собирается. Вопрос повис в воздухе как спелый фрукт. Его окатила волна стыда. Я видел твои половые органы, подумал он, и это показалось ему ужасно непристойным, словно подсматривать в замочную скважину. Ну что ж, подумал он, я действительно подсматриваю. Тайком. Грязно, бесчестно…

— Если хочешь зайти — пожалуйста, — проговорила она и пошла дальше.

Через несколько секунд она услышала — и не сомневалась, что услышит — шелест велосипедных шин и его догоняющие шаги.

Глава 9

Дебра Рокс отперла дверь своей квартиры на четвертом этаже, и Джон Ланкастер переступил порог. Квартира не выглядела ни сомнительной, ни подозрительной и вообще отнюдь не напоминала лачугу из картонных коробок. На самом деле она смотрелась вполне симпатично. Гостиная небольшая, но вся мебель — диван, кресла, журнальный столик — чистенькая и подобрана со вкусом. И стены не увешаны плакатами с кадрами из порнофильмов. В аккуратных рамочках несколько пейзажных фотографий — рассветы, закаты, океанские виды. Из окна комнаты виднелась полоска залива. Красное закатное солнце отражалось в гладкой воде. Ощущался сильный запах пряностей. Похоже на запах ладана, подумал он. Или ароматические свечи, поскольку повсюду виднелись декоративные подсвечники. Но больше всего удивило Джона бессчетное количество горшков с кактусами. Они располагались не только по всему широкому подоконнику эркера, словно стройные колючие часовые; не меньше пятнадцати штук стояло просто на полу в разных местах комнаты.

Она прошла на кухню и поставила сумку с продуктами на бледно-зеленый кухонный столик.

— Ты уже догадался, что я люблю кактусы?

Он молча кивнул.

— Они очень выносливые, — продолжала она. — Растут сами по себе, даже если никто о них не заботится. Хочешь цепь с замком? — поинтересовалась девушка, выкладывая на стол покупки.

— Прошу прощения?

— Цепь с замком. Для твоего велосипеда. — Двухколесную машину пришлось оставить в вестибюле. — Лучше пристегнуть его, а то наверняка кто-нибудь стибрит. — Она подняла темные очки на лоб, и Джон уставился ей в лицо. Сердце опять сжало. О, какое лицо! Она бросила на него беглый взгляд и принялась рыться в ящиках стола. Потом извлекла тонкую цепочку, замок и ключик и протянула ему. — Советую спуститься прямо сейчас и пристегнуть как следует.

— Да, — согласился Джон. — Конечно. — Он протянул руку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Ему показало, что ощутил удар электротоком. Нетвердой походкой он направился к двери.

— Ты близко живешь. Лаки? — спросила она, укладывая в морозильник продукты.

— Да, неподалеку.

Похоже, это ее удовлетворило. Джон, испытывая сильную боль в мышцах, спустился вниз и замер у велосипеда с цепью и замком в руках. Тени на улице стали заметно длиннее. Вечереет. Завтра рано утром — месса, и ему следует молиться и духовно готовить себя. Пора — давно пора! — покинуть это место и вернуться обратно в церковь.

Она ждет наверху. Тремя пролетами выше. Ждет его. Да, его одного. Теперь в кинотеатре больше никого нет. Только он и она, и к съемкам этого фильма еще не приступали.

Прекрати, одернул он себя. Прекрати, дурак несчастный! Если ты посмеешь заняться с этой женщиной любовью, ты обречешь и себя, и ее на вечные, неизбывные адские муки!

Но внезапно его посетила мысль о том, что жизнь сама по себе — страдание, постоянное блуждание по холодной, бездушной земле. Нет никакого сомнения, что и он, и Дебра Рокс — уже обитатели этого темного царства.

Джон прислонил велосипед к перилам, обмотал цепь вокруг них и вокруг велосипедной рамы, просунул в звенья дужку замка и защелкнул его. И затем пошел к ней наверх.

Он нашел ее на кухне. Она открыла банку консервированного тунца и выкладывала содержимое в плоскую коричневую миску.

— У вас еще кошка живет?

— Нет, кошек я терпеть не могу. Такой чих нападает, чуть голова не отрывается. Единорог, иди сюда! — крикнула она в направлении другой комнаты, спальни, как он мог предположить. — Ужин готов! — Она поставила миску с тунцом на пол. — Ну что ж, — вздохнула Дебби, — поест, когда проголодается. А ты что хочешь на ужин — ветчину или индейку? Все замороженное, я разогрею в микроволновке. Пара минут.

— Дебр… — Он запнулся в самый последний момент. Женщина-кассирша называла ее Дебби. — Дебби, — повторил он, — почему ты решила пригласить меня в гости?

Она мгновенно затвердела лицом. В серых глазах полыхнуло пламя.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Та женщина в магазине… Мне показалось, она к тебе так обращалась.

Некоторое время она пристально его рассматривала, затем выражение лица смягчилось, но некоторая настороженность — настороженность зверька, остерегающегося ловушки, — осталась.

— Ладно, допустим. — И снова внимательно посмотрела ему в глаза. — Ты не намерен меня обидеть?

— Нет, что ты! Ни в коем случае!

— Хорошо. — Похоже, его интонация ее убедила. Она заметно расслабилась и вынула руку из ящика, где хранились кухонные ножи.

— Я все-таки хочу понять. Почему ты меня пригласила? Ну… Мы ведь совершенно незнакомы.

Дебби открыла упаковку с ветчиной для себя и такую же — для него, поскольку он не выказал предпочтений.

— Наверное, интуиция, — пожала она плечами.

— Интуиция? Как это?

— Я оказалась победительницей ежемесячного конкурса Джиро, — пояснила девушка. — В первый понедельник каждого месяца Джиро из большого барабана вытаскивает какой-нибудь номер. Если ты оказываешься таким же по счету посетителем, получаешь сто пятьдесят баксов. Я четыре года хожу к Джиро, и до сегодняшнего дня никогда еще не выигрывала.

— А какое это имеет ко мне отношение? Она сняла темные очки, закинула руку за голову и распустила волосы, которые черными волнами заструились по плечам. Джон опять чуть не задохнулся от этого зрелища.

— Видишь ли, если бы ты не наткнулся на меня, я бы не выиграла. Я бы просто купила все, что собиралась, и ушла. Выиграл кто-нибудь другой. Но мне пришлось вернуться за новой коробкой яиц, и когда я оказалась у кассы, выигрышный номер оказался моим. Понятно? — Она улыбнулась, сверкнув белозубой улыбкой, еще более ослепительной на фоне загара.

— Понятно.

— А кроме того, тебя зовут Лаки. По-моему, это… это какой-то знак, согласен?

— Знак чего?

— Знак, — повторила она, явно разочарованная такой несообразительностью, — того, что отныне у меня все будет хорошо. Поэтому я и догнала тебя. Я не могла допустить, чтобы ты взял вот так просто и ушел навсегда из моей жизни. И убедилась, что была права, когда ты сказал, как тебя зовут.

— О-о, — протянул Джон, чувствуя новую тяжесть в груди. — Вот как…

Она открыла холодильник — проверить, достаточно ли белого вина.

— У меня день рождения третьего ноября. А у тебя?

— Одиннадцатого марта, — ответил он и подошел к окну, пытаясь не потерять контроль над событиями, которые разворачивались со скоростью света.

— Вот видишь! Я чувствовала, что ты не случайно оказался у Джиро!

— Что? — обернулся он.

— Мы с тобой — родственные души! — воскликнула она. — Скорпион и Рыбы! Два водных знака. — Она слегка нахмурилась, увидев его недоуменный взгляд. — Ты что, не знаешь свой гороскоп?

— Не знаю.

— Так вот, мы с тобой — родственные души. Можешь мне поверить. — Она достала из серванта два своих самых лучших бокала.

Следующий вопрос он не мог не задать. А задав, моментально возненавидел себя за это.

— Дебби… Чем ты занимаешься?

— Работой, ты имеешь в виду? — переспросила она, наполняя бокалы.

— Да, кем ты работаешь?

— Я актриса, — без колебаний ответила она. — В рекламе снимаюсь и так далее. Ну и как модель тоже. — Он очень хотел, чтобы она на этом остановилась, но та продолжала как ни в чем не бывало:

— Еще я много снимаюсь на телевидении. Вот это вино, кстати сказать, тоже рекламировала. «Галло». Поэтому его и пью.

Сердце сжало тоскливой болью, гораздо более сильной, чем когда бы то ни было. От ее фальшивого радушия у него едва не брызнули слезы.

— Ну, будь здоров! — кивнула она, поднимая свой бокал.

Он тоже пригубил, не смея взглянуть на нее — из страха того, что может увидеть, или того, что могло невольно проявиться на его собственном лице.

— Знаешь, а я скоро буду сниматься в кино. Честное слово! — В голосе ее теперь звучало неподдельное волнение. Джон подумал, что это по крайней мере очень похоже на правду. — Мой агент, Солли Сапперстайн, он из Лос-Анджелеса, после первых проб получил подтверждение, что я прошла. Они хотят, чтобы я приехала в четверг на повторные пробы. Студия «Брайт стар пикчерз», у них есть несколько нехилых картин. Смотрел «Путь к гибели»?

— Я редко хожу в кино, — признался Джон.

— Слушай, ты точно с другой планеты свалился! — рассмеялась она. Смех был как журчание ручейка по камешкам. Она посмотрела, как Джон поднес к губам бокал, и восхитилась его профилем. — А ты чем занимаешься?

— Я… — он запнулся. Скажи ей правду, ты, трусливый сукин сын! — Я… Связи с общественностью, можно так сказать.

— Ага, ну, я примерно тем же самым. — Она встала и пошла на кухню. — Хочешь, поужинаем прямо сейчас?

— Да, конечно. Было бы неплохо.

— Жаль, готовить я ни черта не умею. Могу только сунуть эти гребаные мороженые куски в микроволновку, и все. Вкуса, блин, никакого, но…

— Не богохульствуй, пожалуйста, — сказал Джон. Дебби, держа в каждой руке по порции ужина, замерла, стоя спиной к Джону. Что-то ее зацепило в этой его фразе, но она никак не могла понять, что именно. Кажется, от кого-то недавно она ее слышала? Где это могло быть? Нет, не вспоминается. Кокаин напрочь отшибает память. Да черт с ним! Она обернулась. Он стоял в мягких золотистых лучах закатного солнца, тень протянулась по всей комнате.

— Ты странный, — только и сказала она. Послышался легкий частый стук. Джон взглянул в сторону кухни. Сухопутный краб размером с обеденную тарелку перемещался по полоскам линолеума к миске с тунцом.

— Это и есть мой маленький Единорог! — пояснила Дебби. Отложив замороженные порции ужина, она подхватила с пола это крупное членистоногое и звонко поцеловала его в панцирь. — Я называю его Единорогом, потому что он всегда рогатый! — Она рассмеялась, но Джон, похоже, не уловил соли. — А мне кажется, это смешно. Ну ладно, — продолжила она, спуская краба обратно. — Иди, питайся, детка!

Когда их ужин поспел, они устроились на кухне за круглым столиком и принялись за еду. Она ела быстро, словно боялась, что кто-нибудь может отнять пищу. Он смотрел, как шевелятся ее губы, и опять начал испытывать боль в паху, потому что невольно вспомнил, что вытворяли ее губы в «Сырых алмазах», когда лицо ее было прикрыто полумаской. Он поерзал, пытаясь устроиться поудобнее, и спросил, из каких конкретно южных краев она приехала.

— Из Луизианы. Есть там такой городок — Дериддер. Между Мерривиллем и Шугартауном. — Судя по интонации, ей не очень хотелось продолжать эту тему.

Он опять поерзал. Опять начали болеть ноги. Он потер икры и поморщился.

— Давай, — сказала она, как только с едой было покончено и они перешли в гостиную, — займемся этим не откладывая.

— Чем займемся?

— У тебя же мышцы ног болят, верно? Слишком много на велосипеде катался. Давай-давай, подъем! Он повиновался.

— Снимай штаны, — скомандовала она и вышла в кухню.

— Нет, послушай… Погоди… — Она уже вернулась с бутылкой «Вессона». — Что ты собираешься делать? — Его голос дрогнул.

— Сделать массаж твоим мышцам, — пояснила она не моргнув глазом. — Снять напряжение. Ну давай, снимай штаны. Можешь лечь прямо на ковер. — Она сняла подушку с дивана и положила на пол. Потом присела на корточки в позе ожидания.

— Да у меня все нормально, — с трудом сглотнув, ответил Джон. — Честное слово.

— Ничего подобного. Я же вижу — тебе больно. Мне это известно.

Он посмотрел на ее сильные загорелые руки, потом — на бутыль с маслом. Убирайся отсюда немедленно! — приказал он сам себе. Но не двинулся ни на шаг, а просто сказал:

— Не надо.

— Я так хочу, — парировала Дебби и похлопала ладонью по подушке. А затем, прежде чем Джон успел отреагировать, потянулась и расстегнула молнию на джинсах. Он дернулся, словно от огня. Дебби негромко рассмеялась и с ноткой удивления спросила:

— Да ты никак стесняешься, а?

— Слушай… Это нехорошо. Я должен сказать тебе…

— Это я должна сказать тебе, — перебила девушка, расстегивая ему брючный ремень. — Это — хорошо!

Он стоял крепко зажмурившись, пока она не спустила джинсы до колен. Теперь от вечного, иссушающего душу проклятия его отделяли только спортивные трусы.

— Ложись и клади сюда голову, — снова похлопала по подушке Дебби. Отвинтив крышку, она вылила на ладонь немного масла, отставила бутылку и растерла масло между ладонями. Джон почувствовал, как все внутренности сжались в тугой клейкий комок. Его сила воли была водой, а ее — огнем. Сочетание должно произвести пар. Но мышцы ног действительно болели. Что такого особенного произойдет, если он согласится на массаж, который продлится две, максимум три минуты? Он вполне способен себя контролировать; он вполне может обуздать свои чувства.

Он на это надеялся.

Он лег на живот и устроил голову на подушке.

— Симпатичная попка, — хмыкнула она и принялась неторопливо разглаживать сведенные мускулы теплыми, скользкими пальцами. От первого прикосновения от чуть не подпрыгнул, и она снова рассмеялась, приговаривая:

— Расслабься, расслабься!

Пальцы нащупали самые болевые точки; несколько минут боль не утихала, но ее умелые руки упорно делали свое дело, и болезненные ощущения сменились приятными.

Она чувствовала, как Джон вздрагивает от ее прикосновений. Нет, действительно очень странный парень. С такими, как он, ей еще никогда не приходилось сталкиваться. Очень симпатичный, но отчего же такой застенчивый? Гей, может быть? Нет, в этом она разбиралась. Ей понравилось, как он сказал «прошу прошения?» вместо обычного алло, когда не понял ее фразы насчет цепи с замком. Он… Боже, как старомодно это ни звучит, но Лаки — просто джентльмен. Она редко встречалась с такими; эта порода людей почти вымерла.

— Лаки? — спросила она, продолжая усердно трудиться над его мышцами. — Ты не мог бы снять мне свитер? А то у меня руки, в масле.

Джон медленно повернулся и сел. Дебби подняла руки. Его пальцы, прикоснувшиеся к красному свитеру, вспыхнули, словно от жгучего пламени. Торопливо, боясь передумать, он задрал свитер и стянул его через голову. Под свитером ничего не было, кроме черного кружевного бюстгальтера. Взгляду его открылся плоский, мускулистый загорелый живот. И живот, и плечи слегка вспотели от усилий.

— Спасибо, — кивнула Дебби. Джон, внутренне простонав, улегся обратно. Ее пальцы продолжили свое дело. — Расслабься как следует, — напомнила она. Хрипловатый голос прозвучал почти нежно. — Ты слишком зажатый какой-то.

О Боже, подумал Джон. О Боже, Боже, Боже…

Дебби, помогая себе всем своим весом, с силой разглаживала мышцы.

Джон закрыл глаза. Нет, он больше не в состоянии этого вынести. Господи, это невозможно! Но не стал просить ее прекратить, равно как и не сделал попытки встать. Ее руки были такими нежными, таким успокаивающими; удовольствие уже достигло коры головного мозга. Мышцы восстанавливали былую эластичность. Если это не райское наслаждение, то, как минимум, ближайшее к нему состояние, которое можно достичь на земле. Даже воспоминания о порносценах начали улетучиваться из его памяти; сознание тоже расслабилось. Он полностью отдался во власть ощущений — чистого, беспримесного наслаждения теплой плотью, разминающей его податливую плоть.

Он открыл глаза.

И не почувствовал на себе ее рук.

Он поднял голову от подушки — и увидел прямо перед собой морду здорового краба, если можно назвать мордой то, что находится впереди у этого бронированного создания. Он резко сел, недоумевая, а краб в испуге метнулся под диван и, почувствовав себя в безопасности, продолжал разглядывать его оттуда, поблескивая бусинками глаз.

Джон посмотрел в окно. Стемнело. На улице горели фонари. В квартире Дебби тоже горел свет. Он ощутил запах ванили и земляники. Его испускали зажженные ароматические свечи. Проморгавшись, он посмотрел на часы. Без семнадцати девять! Он проспал почти четыре часа!

Он попробовал встать и грохнулся на пол, потому что джинсы по-прежнему были спущены ниже колен.

— Лаки! — послышался голос из другой комнаты. — Ты В порядке?

— Да-да, все нормально. — Он подтянул штаны, застегнул молнию и брючный ремень. Это безумство! Полное, совершенное греховное безумство! Необходимо срочно выбираться отсюда!

Он огляделся и увидел на полу красный свитер Дебби, ее голубые джинсы, шерстяные носки и ботинки, в которых она ходила на улицу.

— Лаки, ты не зайдешь ко мне на минутку? — позвала она.

Он стиснул лицо ладонями. Краб, победив страх, перевалился через его ступню и поковылял на кухню, видимо, доедать своего тунца.

— Лаки? — повторила она.

Он находился как раз посередине между дверью в ее спальню и коридором. Он сделал два шага в сторону выхода — и остановился. Его трясло, словно схватился рукой за обнаженный электрический провод. По крайней мере надо хотя бы попрощаться с ней. Нельзя же вот так убегать украдкой, как тать в ночи. Развернувшись, он пошел в спальню, остановился на пороге и прислонился к дверному косяку.

Дебби сидела перед туалетным столиком и красила глаза, глядя в зеркало. На ней были все тот же кружевной черный лифчик, черные трусики и черный пояс с подвязками, украшенный черными розочками. Свеженакрашенные губы полыхали ярко-красным, щеки покрыты густыми румянами, скрывающими загар.

— Привет, — сказала она, откладывая в сторону тюбик с тушью для ресниц, и повернулась к нему. Один глаз еще был не накрашен. — Ты, наверное, очень устал.

— Да. — Собственный голос показался ему незнакомым.

— Дала тебе поспать. Решила, так лучше.

— Да, спасибо. — Он бросил взгляд на ее грудь и почувствовал, как снова запылали щеки.

— Танцевать любишь?

— Прошу прощения?

Опять то же самое. Тоненькие морщинки вокруг ее губ стали резче.

— Танцы, понимаешь? Или в твоем мире никто не слышал, что такое танцы?

— Нет… То есть… Я не танцую.

— Ну ничего, можешь сымитировать. Хочу тебя кое-куда сводить. — Она вернулась к прерванному занятию. — Клуб «Небесная миля». Всего пара кварталов отсюда.

— Клуб? Нет… Правда! Я не посещаю клубы.

— Лаки, ты гей? — вынуждена была спросить Дебби.

— Нет. — Сказано было достаточно твердо.

— Бисексуал?

— Нет.

Остается третье, самое худшее.

— Кастрат?

Он помолчал некоторое время.

— Может быть, — наконец услышала она.

— Нет, ты смеешься надо мной! Такой симпатичный парень не может быть кастратом! Черт побери, это было бы слишком несправедливо!

Она закончила красить ресницы, взяла щетку для волос и принялась расчесывать свою шикарную черную гриву. Джон наблюдал за ней в полном оцепенении; теперь ее лицо превратилось в лицо Дебры Рокс, хотя и сохраняло еще какую-то мягкость, было гораздо менее замкнутым, чем то лицо в полумаске, которое он видел в «Сырых алмазах». Она встала, подошла к постели и взяла разложенную на покрывале черную кожаную юбочку. Потом натянула ее через голову и застегнула молнию сзади. Юбка плотно облегла ее выразительные бедра.

— Толстеть стала, — вздохнула она. На взгляд Джона, фигурка у нее была весьма изящной и стройной. Потом надела блузку с серебристыми блестками. — Лаки, ты не мог бы достать мой пиджак из шкафа?

Джон открыл дверцу. Внутри оказалось множество различных пиджаков — трикотажных, из пестрой камуфляжной ткани, кожаных, отделанных перьями, цвета леопардовой шкуры.

— Какой?

— Угадай!

Он понял и снял с вешалки пиджак леопардовой раскраски. Но успел заметить в глубине еще кое-что, а именно — мужской темно-синий блейзер и полосатый галстук, завязанный вокруг крючка вешалки, на котором висел тот.

— Вот видишь, — сказала она, принимая из его рук выбранный пиджак. — Я же говорила — мы с тобой родственный души! — Пиджак смотрелся на ней так, словно сам Бог сотворил этого леопарда именно для нее. Она поймала его взгляд, но истолковала по-своему. — Да нет, это не настоящий. Я бы не стала покупать настоящий. Да и этот мне кто-то подарил.

— А-а… — Наверное, тот парень, которому принадлежит темно-синий блейзер, подумал Джон.

Напоследок Дебби всунула ноги в черные туфельки на высоком каблуке и направилась из спальни в гостиную. Джон последовал за ней.

— «Небесная миля» тебе понравится, обещаю, — проговорила она уже из кухни. — Там классно! Можешь туда прийти просто потанцевать, и никто тебя доставать не будет. — Она вынула из буфета коробку для сладостей в виде большого яблока и принялась вынимать из нее все содержимое. — Если не хочешь танцевать, можно просто так поболтаться. Никаких проблем. — Запустив руку поглубже, она вынула маленький целлофановый пакетик с белым порошком. — Мне нравятся клубы, где крутая музыка. Помогает как следует оттянуться. — Со сноровкой, выработанной долгим опытом, она вынула из шкафа маленькое зеркальце, бритвенное лезвие и короткую соломинку, потом аккуратно отсыпала немного порошка на стекло и лезвием разделила его на две узкие полоски. — И публика местная мне тоже нравится. Всегда понимают, если хочешь побыть в одиночестве. — Откинув за спину волосы, она наклонилась в втянула ноздрей полоску порошка. Джон сообразил, что это кокаин.

— Пожалуйста… Дебби, не делай этого! — быстро произнес он.

Она удивленно подняла голову. Под носом остался след порошка.

— Чего не делать?

— Вот это. То, что ты сейчас делаешь.

— А-а… — Она усмехнулась. — Не бойся, детка. Я про тебя не забыла. — И протянула ему зеркальце с остатками порошка.

— Я не употребляю наркотики, — покачал он головой.

— Как же ты живешь? — озадаченно уставилась на него Дебби. Потом пожала плечами и быстро втянула в себя вторую полоску. После этого открыла свою черную сумочку, извлекла из нее маленькую коробочку золотистого цвета и отсыпала в нее еще немного белого порошка. Потом закрыла коробочку, спрятала ее в сумку, а остальное тщательно завернула и убрала обратно в коробку для сладостей.

— Я готова! — воскликнула она. Глаза уже заблестели искусственным огнем. Они спустились по лестнице. В вестибюле Джон на некоторое время замешкался у своего велосипеда, но когда Дебби взяла его под руку, трусливая мысль о том, что он уже приблизился к самой опасной черте, вылетела из головы. Они пришли к ее «фиату», сели, она завела двигатель, который опять раскашлялся, и машина рванула вперед.

Через пару секунд у помятого «фольксвагена»-фургона, припаркованного за несколько зданий от ее дома, вспыхнули габаритные огни. Фургон двинулся вслед за «фиатом», сохраняя безопасную дистанцию. Судя по номерному знаку, «фольксваген» прибыл из Оклахомы.

Глава 10

Клуб «Небесная миля» представлял собой земное воплощение преисподней. Больше всего он был похож на пещеру с кирпичными стенами, выкрашенными черной краской. С потолка на веревках свисали сотни пластиковых моделей самолетов. От колебаний воздуха, производимых извивающими, прыгающими и дергающимися в танце телами, они качались и сталкивались между собой. Джону потребовалось несколько минут, чтобы понять необычность этих самолетиков: все они выглядели так, словно попали в аварию — обгоревшие, с помятыми фюзеляжами, обломанными крыльями… А на гигантских экранах под оглушительный аккомпанемент ударных и бас-гитар тяжелого рока постоянно демонстрировались сюжеты авиакатастроф, записанные, очевидно, из телевизионных новостей. На экранах полыхало пламя, крупным планом показывали обломки, трупы людей… Джон почувствовал, как Дебби взяла его за руку.

— Хочу тебя кое с кем познакомить! — закричала она, пытаясь перекрыть оглушительный грохот, и потащила за собой, пробираясь между извивающимися телами. Помещение освещалось точечными пульсирующими светильниками; узкий луч крутящегося прожектора под потолком выхватывал то одну, то другую пару и бесстрастно скользил дальше.

Джон был потрясен до глубины души. Он увидел женщин с короткой стрижкой и мышцами, которые заставили бы побледнеть любого бейсболиста из «Сорок девятых». Он увидел мужчину в черном женском поясе с чулками и другого мужчину, танцующего с ним щека к щеке. Он увидел подростка в кожанке с шестью золотыми булавками в носу, который извивался на полу, как дервиш. Он увидел, как черная женщина целует в губы белую женщину, а когда на них упал луч прожектора, заметил влажный блеск их ласкающихся языков. Он едва стоял на ногах, но понимал, что упасть — значит быть немедленно растоптанным армейскими ботинками, гладиаторскими сандалиями и острыми шпильками безумствующих танцоров. Он крепче стиснул руку Дебби, и та повлекла его за собой в сторону, прочь от беды. По периметру танцевальной площадки располагались кабинки; во мраке каждой шевелились человеческие тела. Кабинки тоже были размалеваны черно-белыми рисунками авиакатастроф. Она подвела его к одной из них и помахала кому-то рукой.

В этой Джон смог различить четыре сплетенные в клубок фигуры.

— Большая Джорджия! — крикнула Дебби. — Хочу познакомить тебя с моим новым другом! Это Лаки!

Джон увидел перед собой красивую крупную рыжеволосую женщину с ярко накрашенными губами и черными тенями под глазами. Ее волосы цвета пламени волнами спускались на плечи и грудь. Большая Джорджия оглядела его снизу вверх, начиная от паха, и пристально посмотрела в глаза. Потом медленно облизнула языком пухлую нижнюю губу и произнесла:

— Похоже, он любит страдать. Только голос оказался хриплым, грубым, мужским, с сильным южным акцентом.

— Лаки в порядке, — пояснила Дебби. — Он мой талисман удачи.

— Друзья Дебби — мои друзья, — сказала женщина и еще раз окинула взглядом Джона. Потом переключилась на Дебби:

— Солнышко, ты замечательно выглядишь! Ты ешь те таблетки для похудания, что я дала тебе?

— Да! Обалденные!

— Хочешь еще немного сбросить?

— Конечно, — похлопала она себя по животу. — Здесь.

— Тогда попробуй вот это. — Большая Джорджия запустила руку с черными ногтями в свою расшитую бисером сумочку и извлекла небольшой пузырек. — Они избавят тебя от всего лишнего дерьма, крошка.

Джон чувствовал, что впадает в транс; сознание отключилось, как телефон, выдернутый из сети. Дебби немедленно закинула в рот маленькую белую таблетку и запила глотком белого вина из бокала, который протянула ей Джорджия. Мужчина, сидящий рядом с Джорджией, положил руку ей на грудь; Джон увидел на тыльной стороне ладони большого вытатуированного паука.

— Ты работаешь, детка? — спросила Джорджия.

— Да, — быстро откликнулась Дебби. — Снимаюсь в рекламных роликах. Ну ты знаешь. Обычная моя работа на телевидении.

— О-о, — протянула рыжеволосая и еще раз окинула взглядом Джона. Глаза с тяжелыми веками понимающе прищурились. — Мне тоже нравится время от времени подрабатывать на телевидении.

Джон понял, что Дебби не хочет, чтобы он узнал о ее участии в порнофильмах, хотя Джорджия, безусловно, была в курсе того, чем она в основном занимается. Они продолжили свою болтовню — о тряпках, модах и так далее.

Внезапно Джон почувствовал, что кто-то буквально пожирает его взглядом.

Он мог сказать об этом наверняка. И взгляд исходил не от обитателей кабинки; те либо скучали, либо делали вид, что слушают разговор Дебби и Джорджии. Он посмотрел налево, потом — направо. Одни темные силуэты. Двигающиеся и исчезающие.

Затем он взглянул на танцплощадку.

У самого ее края, освещаемая вспышками светильников, застыла высокая, стройная фигура.

В этот момент бегущий луч прожектора высветил лицо. Мужское лицо. Во всяком случае, так показалось Джону. Коротко стриженные светлые волосы, длинный плащ. Мужчина — предположительно мужчина — стоял спокойно, положив руки на бедра. Наверное, один из приятелей Дебби, подумал Джон. Хотя очень надеялся, что это не так.

Когда он снова обратил внимание на Дебби, та уже убирала в сумочку свою маленькую золотистую коробку.

— Пойдем потанцуем! — с энтузиазмом воскликнула она. Он опять заметил на верхней губе остатки белого порошка.

— Нет, действительно, я не умею… Но она уже потащила его за собой. Коротко стриженный блондин куда-то испарился.

— Держи его за задницу, Дебби! — громогласно захохотала Джорджия и, понизив голос, добавила, обращаясь к своей компании:

— Я бы не отказалась!

Дебби втащила его в самый центр массы извивающихся, сталкивающихся и трясущихся тел. Вспышки света слепили глаза; оглушительная музыка била по барабанным перепонкам. Дебби что-то прокричала ему, но он не смог разобрать ни слова. Затем она отступила назад, выставила локти, высвобождая себе толику пространства, уперла руки в бока и начала извиваться в таком чувственном экстазе, который способен был, наверное, воскресить Лазаря. Джону ничего не оставалось делать, кроме как стоять и смотреть на ее бедра, в то время как тонкоголосый певец стонал о какой-то одетой в персиковое и черное, которую надо было видеть.

Джон ощущал себя безумцем, оказавшимся в самом центре безумия. Бешено мигали огни; певец заорал что-то насчет «толкаться и пихаться», Дебби обхватила Дона за талию и попыталась заставить его двигаться в такт музыки, но он стоял бесчувственно как колода.

Кто-то отпихнул его в сторону.

Его место занял мужчина, который тут же начал энергично вертеть тазом, норовя войти в контакт с Дебби. Джон мог рассмотреть этого парня — с густыми черными кудрями и точеными чертами лица, как у итальянских скульптур; на нем были дешевые джинсы и белый свитер. Дебби бросила взгляд на Джона, потом на своего нового партнера по танцу — и в этот момент Джон увидел, как резко изменилось ее лицо. Оно стало жестоким — сексуально, бесстыже жестоким; губы приоткрылись и скривились в хищном похотливом оскале. Влажный язычок медленно прошелся по нижней губе. Она выгнула спину и издала стон. Руки взмыли вверх и нырнули в черную гриву, разметав во все стороны густые пряди. В глазах полыхнуло пламя. Джон подумал, что если бы она так посмотрела на него, он бы просто сгорел на месте. Он отступил назад, ошеломленный, и понял, что только что видел появление Дебры Рокс из обличья Дебби Стоун.

Итальянец продолжал двигать бедрами; Дебби скользнула по его телу вниз, словно кошка, и лицо ее оказалось на уровне его паха.

Луч прожектора, пометавшись по залу, остановился на этой паре. Все остальные танцующие отступили в тень, словно тоже уязвленные этим зрелищем. Все встали вокруг, громкими криками и свистом подбадривая Дебру Рокс, разворачивающуюся во всей своей красе и силе.

Теперь она лежала на спине, тело билось в конвульсиях, итальянец навис над ней, промежность его оказалась ровно на уровне ее рта; он изображал танцем оральный секс. Затем она с неожиданной силой вскинулась с пола; теперь ее бедра оказались у лица этого парня. Он обхватил ее снизу и встал; она обвила его ногами. Они продолжали вертеться и дергаться, освещаемые синеватым светом. Дебра Рокс запустила пальцы ему в волосы и провела языком по лбу. Барабанная дробь изображала дикую, животную страсть, влечение самца и самки. Джон видел, как глаза ее зажглись огнем желания; ее язычок откровенно манил к себе итальянца. Жар ее страсти ослепил Джона так, словно он взглянул прямо на атомный взрыв. Публика неистовствовала; все орали, хлопали, топали, отбивая ритм. Пол дрожал и грозил превратить все заведение в «Подземную милю». Дебра Рокс уже снова была на ногах; ее бедра вертелись и вертелись, распаляя партнера. Тот упал на колени, задрал голову и высунул язык, нацеливаясь на ее черный цветник. Лица обоих блестели от пота; они сплели пальцы. Дебра Рокс села верхом на его жадно разинутый рот.

Джон понял, что его сейчас вырвет. Кто-то вытолкнул его из внутреннего круга, и он не стал сопротивляться. Натыкаясь на людей и всуе поминая имя Господа, он поплелся в сторону, чувствуя себя старым мешком, набитым ненужным хламом.

Разглядев на стене стрелку с надписью «туалет», он двинулся в указанном направлении. Спазмы становились все сильнее. Надо было как можно быстрее, оказаться в мужской комнате. Он торопливо миновал черный коридор, открыл красную дверь и оказался в помещении с писсуарами и несколькими кабинками. Он ввалился в одну из них, запер за собой дверь и склонился над унитазом. Прямо перед лицом в грязной жиже плавали размокшие окурки. Тело покрылось холодной липкой испариной; его трясло. Там, в зале, дикая барабанная дробь грохнула взрывом, от которого вздрогнули стены; он боялся подумать, что там сейчас происходит.

Потом он услышал звук хлопнувшей двери. И перестук каблуков по скользкому линолеуму. Потом шаги прекратились.

Трэвис, остановившись перед дверцей кабинки, извлек из кобуры свой «кольт» сорок пятого калибра. Тусклыми как пепел глазами он следил за этим человеком от самого танцзала. Он знал, что тот вошел в туалет один. Трэвис поднял руку с «кольтом», целясь прямо по центру дверцы кабины. Он оттянул курок. Раздался сильный, уверенный щелк.

Джон услышал его и поднял голову. Что за странный звук?

Палец ковбоя лег на спусковой крючок.

— Ну крутая сучка, должен тебе сказать! — внезапно послышался возбужденный голос. Кто-то вошел в туалет.

— Эх, как бы я ее рачком оттянул, за милую душу! — громко рыгнув, подхватил второй, расстегивая молнию. Послышалось журчание мочи в писсуаре.

Трэвис лихорадочно обдумывал ситуацию. Пристрелить можно всех троих, запросто. Но где тут запасной выход? Как отсюда выбираться? Через долю секунды решение было принято.

Пистолет с инкрустированной рукояткой совершил оборот вокруг пальца и скользнул в кобуру. Мужчины, более всего озабоченные освобождением переполненного мочевого пузыря, не обратили на него ни малейшего внимания.

Придется в следующий раз, решил Трэвис. Резко развернувшись, он вышел из туалета. Джон так и не смог вызвать рвоту. Желудок выворачивало по-прежнему, но никаких явных признаков не наступало. Он подождал еще некоторое время, проверяя, все ли в порядке с пищеварительным трактом. Холодный пот, обильно выступивший на лбу, постепенно высыхал. Он несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь прояснить мозги, но туалетные ароматы способствовали этому весьма слабо. Обтерев лицо куском туалетной бумаги, он наконец вышел из кабинки и направился обратно в это дьявольское злачное место развлечений.

Дебби нигде не было видно. С нарастающей тревогой Джон понял, что итальянца тоже нет. На танцевальной площадке снова было не протолкнуться; тела извивались как многоголовая гидра. В поисках Дебби Джон незаметно для себя оказался около кабинки, в которой правила бал Большая Джорджия.

— Куда ушла Дебби? — спросил он, чувствуя легкое головокружение.

— Она тебя искала. Решила, ты ее бросил. Поэтому тоже ушла. — Большая Джорджия пожала плечами и лукаво усмехнулась: — И не одна.

Джон охнул. Желудок словно провалился в пропасть и никак не мог достичь дна.

— Я просто… Я же отошел всего на пару минут!

— То, что может сделать Дебби за пару минут, — тебе лучше об этом не знать. — Большая Джорджия подалась вперед, выставив на обозрение свои невероятных размеров груди, и мило улыбнулась: — Не хочешь попробовать южную девочку, а, северный красавчик?

Джон счел вполне уместным убраться отсюда со скоростью ветра. Вырвавшись из «Небесной мили», он добежал до ближайшего угла и застыл, вздрагивая от холодного ночного воздуха. «Фиата» Дебби на месте не оказалось. Воздух со свистом вырвался из легких, как из проколотой шины. Где-то глубоко-глубоко в сердце возникла острая ножевая боль неподдельного отчаянья.

Ну а что ты, собственно говоря, хотел? — спросил он сам себя. Настоящей любви? Яблоко съел, осталась одна косточка. Даже сам воздух вокруг «Небесной мили» казался испорченным. Надышавшись им, можно навсегда отравить душу.

Черт побери, думал он, шагая по улице в поисках такси. Мне показалось, я ей понравился.

Такси ему удалось остановить, пройдя не меньше четырех кварталов к югу от клуба.

— Куда ехать? — поинтересовался водитель. Джон поколебался некоторое время, затем назвал адрес — в том квартале, где находился дом Дебби. Единственное, что ему хотелось, — взгромоздиться в седло своего велосипеда и как можно быстрее вернуться в церковь. Он чувствовал себя шелудивым блохастым псом.

Он сунул руку в карман, проверить, на месте ли ключик от замка.

И не нашел.

Нет, ключ должен быть у него! Он проверил другой карман. Тоже нет. Может, выпал где-нибудь там, в клубе? Но возвращаться в этот вертеп порока выше его сил. Все равно, если кто-то его случайно нашел, наверняка это не установишь. Он еще раз обшарил все карманы. В джинсах ключа не было.

— Потеряли что-то? — спросил таксист.

— Нет, бумажник со мной, — успокоил его Джон. Да, бумажник по-прежнему в заднем кармане, а вот ключ — тю-тю.

Машина подъезжала к району Дебби. Он откинулся на сиденье и стал думать, что делать. Заставить себя подняться на четвертый этаж и постучать — нет, на это он не способен. Если там окажется эта ухмыляющаяся итальянская рожа — Джон не сумеет удержаться в рамках строгого католичества. Но он же отлично помнит, как положил ключ в правый карман! Почему его там не оказалось?

— Стойте, — попросил он водителя. Тот притормозил, предчувствуя осложнения. — Я передумал. Мне нужно к собору Святого Френсиса, это на углу Вальехо и…

— Да, я знаю. Симпатичное местечко. — Таксист развернул машину. Они поехали на юг, к дому Джона.

Он решил оставить решение этой проблемы до завтра. О Боже, завтра же воскресенье! Он потерял счет времени, потому что обычно субботние ночи проводил за чтением и молитвой. Он посмотрел в окно и увидел в нем свое отражение. Интересно, удастся ли ему сегодня заснуть. Тело уже предвкушало колючие струи ледяного душа.

Меня бес попутал, сказал он сам себе, четко и просто. Бес попутал, повязал по рукам и ногам. Если ночью кровать начнет шататься — я выломаю стену и брошусь в бега.

Он вздохнул и покачал головой. Под коленками до сих пор было слегка липко от масла.

Глава 11

— Теперь можешь рассказывать своим друзьям, что тебя трахал лучший парень в своем деле, — произнес молодой обнаженный мускулистый человек, сидящий на краю разворошенной постели. Закурив сигарету, он представился:

— Пауло д'Энтони, итальянский боевой конь, всегда готов!

— Ага, гонять котов, — буркнула себе под нос Дебби.

— Ха? Че ты там бормочешь, детка?

— О-о, Пау-у-у-ло! — расслабленно простонала она, мельком бросив взгляд на свои наручные часики — имитацию настоящего «Леди Ролекс».

— Другое дело, — удовлетворенно кивнул парень, затянулся и выпустил несколько тонких колечек дыма. — Детка, а ты ничего. Действительно очень даже ничего! — Он просунул палец в одно из колец и покрутил там. — Но я тебя могу еще кое-чему научить, детка. Оставайся со мной. — Он встал и, чуть пошатываясь, направился в ванную, расположенную в нескольких шагах от миниатюрной спальни, которая, видимо, служила и гостиной. Его пробрал кашель курильщика. Откашлявшись, он начал мочиться в унитаз, не потрудившись прикрыть за собой дверь.

Дебби села в постели. Одежда ее была разбросана по всей комнате — результат обуявшей страсти. Или того, что можно было бы назвать страстью после приема субботней дозы наркотиков. Черт побери, подумала она, наматывая на палец длинную прядь волос, что за таблетки подсунула ей Большая Джорджия? Вероятно, из-за этой таблетки она совсем сошла с ума и отправилась с этим пиццеглотателем к нему на квартиру. Пауло — замечательный танцор, у него сексуально привлекательное тело, он водит серый «мерседес» с откидным верхом, но…

Он бросил меня, подумала она. Почему он меня бросил?

Большая Джорджия сказала, что видела, как он ушел. Этой большой суке придется прочистить мозги за то, что подсунула шпанскую мушку под видом таблеток для похудания, решила Дебби. Кокаин, вино, таблетки… все это в совокупности и привело к тому, что она оказалась здесь, в койке с каким-то макаронником. Надо одеваться и немедленно отсюда уматывать; спать Дебби привыкла только в своей собственной постели. Она надела трусы и бюстгальтер. К черту подвязки. Все равно они все разодраны. Красавчик Брут в данный момент громко полоскал горло в ванной, словно собирался исполнять арию под водой. Подхватив с пола блузку, она сунула руки в рукава и торопливо застегнулась на все пуговицы.

И непонятно откуда вдруг ощутила его запах.

Может, от рук? Между пальцами еще чувствовалось не до конца смытое масло. Может, запах Лаки впитался вместе с маслом? Трудно было сказать, чем пахнет, она знала одно — это запах чистоты. Ближайшая ассоциация, которая возникала, — запах новенького «Космо», к которому не прикасалась ничья рука.

Пока этот маленький Цезарь усердно трудился над ней, в сознании пронеслась вереница полузабытых лиц. Так много мужчин, так мало времени! Это было ее девизом. И не только в бизнесе. Ей нравилось заниматься сексом; нравился сам процесс, нравилось ощущать пульсирующий жар, нравилось после расслабленно раскинуться, опираясь на мужское тело, как королева на мускулистом троне. Но в ее памяти сохранилось слишком много лиц и слишком мало имен. Либо, в лучшем случае, не настоящие имена — все эти Барты, Гленны или какие-нибудь Рейнджеры с Рамродами. Если бы не могучее мужское достоинство, большинство из них ничем не отличалось бы от стриженых пуделей.

Странное дело. Странное и забавное. Пока этот Нерон по имени Никто нынче нашептывал ей в ухо всяческие скабрезности, она очень ясно представила себе Лаки. Вспоминала его лицо, когда он спал после массажа. Он выглядел… таким умиротворенным. Именно Поэтому она не стала его будить; она просто сидела рядом, гладила ему волосы и вспоминала о доме.

Воспоминания были черно-белыми, как старые классические кинофильмы, раскрашивать которые нет нужды. Она видела себя сидящей на травянистом склоне; город остался за спиной, над головой неслись большие белые облака. Она срывала одуванчики, сдувала их пушистые головки и смотрела, как их уносит вдаль западный ветер. На запад, через леса Луизианы к холмам Калифорнии. Она не знала, где опустятся на землю эти маленькие пушистые зонтики, ее родной город был слишком мал для них. В ее родном городе росли башни зернохранилищ и баки для воды, железные дороги и ржавчина. Одуванчики не могут расти на железе; им нужно калифорнийское солнце.

И чего она никак не могла понять до того момента, как принялась осторожно гладить волосы спящего Лаки и нахлынули воспоминания о родине, так это то, что она сама прилетела в Калифорнию как парашютик одуванчика, занесенный ветром, в то время как душа ее выросла на том самом железе.

Почему же Лаки ушел? — недоумевала она. Никто еще так не поступал с Деброй Рокс. Никто.

Вполне возможно, что и раздражение от этого тоже стало причиной того, что она оказалась здесь, в этой постели. Нет, Лаки обязательно вернется. Она была в этом уверена. О да, он обязательно вернется!

Хотя бы если захочет получить обратно свой велосипед. Вот именно. Пока он спал, она вытащила ключ от замочка из кармана его джинсов и спрятала у себя. Не первый раз случалось так, что она начинала вечер с одним парнем, а заканчивала с другим. Она хотела застраховаться на тот случай, если Лаки вдруг где-нибудь затеряется. Такие истории известны.

Из ванной комнаты Пауло послышался звук вставляемой в аудиоплейер кассеты. Через несколько секунд послышалась ведущая мелодия фильма «Рокки» — «Глаз тигра», кажется, так она называется. Слабенький динамик похрипывал. Затем из ванной показался и сам Пауло — в узеньких бархатных плавках. Он встал и напряг мышцы.

— Двойной бицепс, — выкрикнул он, изгибаясь. — Ну как, впечатляет, детка? А теперь брюшные мышцы! — Он сменил позу; живот его стал похож на стиральную доску.

— О нет, нет, не надо! — взмолилась Дебби, едва удерживаясь от смеха. Но плотину все равно прорвало, она расхохоталась во все горло. Пауло причесался и с помощью лака уложил волосы в некое подобие волнистого шлема; демонстрируя различные позы, принятые среди культуристов, он строил такие нелепые гримасы, словно мучительно страдал от геморроя.

— Перестань, прошу тебя, — сквозь смех произнесла Дебби, держась за живот. — Не могу, я сейчас помру!

Он принял еще одну позу, от которой вздулись буфами ягодичные мышцы, и только после этого понял, от чего ее пробрал смех.

— Ах ты, сука! — взревел он. — Я демонстрирую тебе свою мускулатуру! Относись с уважением к культуристу!

Она моментально оборвала смех.

— Не смей называть меня сукой, козел! И хватит с меня этих демонстраций. Я в обезьяннике и то лучше видела! — Она встала, на этот раз всерьез разозлившись — на себя, на этого кобеля, на Большую Джорджию, да и на Лаки заодно, и принялась надевать юбку.

— Куда это ты собралась, а? — Он надвинулся на нее, принимая угрожающую позу. — что это тебе взбрело в голову?

— Не прикасайся ко мне. Я еду домой. — Она расстегнула свою сумочку и запустила в нее руку.

— Ты поедешь домой, когда я этого захочу. Ясно? Я, Пауло д'Энтони. — Он потянулся, намереваясь схватить ее за локоть. — Слышишь, с-с…

Рука, мгновенно появившаяся из сумочки, оказалась оснащена дополнительным пальцем — длинным, узким, отливающим стальной синевой. Его заостренный конец прикоснулся к глотке Пауло.

— Хорошо, — дернул кадыком Пауло, уставившись на нее круглыми глазами. — Нет проблем. Можешь ехать домой прямо сейчас.

— Выключи эту идиотскую музыку. Терпеть не могу этот фильм.

Пауло попятился от ножа с автоматическим лезвием. На губах блуждало слабое подобие улыбки. Его бугристые мышцы моментально превратились просто в куски обвисшей плоти. Добравшись до ванной комнаты и выключив плейер, он ухмыльнулся:

— Хочешь, скажу, что на тебя нашло? Ты просто давно ни с кем не трахалась, вот и взбесилась.

Дебби только хмыкнула, сложила нож и убрала его обратно в сумочку. Надевая туфли, она поглядывала, не надумает ли он повторить нападение. Потом вышла из спальни. Пауло следовал за ней как щенок, но на почтительном расстоянии.

— Не стоит тебе уходить, детка, — заскулил он. — Ну перестань. Хочешь денег? Я тебе дам денег. — Нет, спасибо.

— А кокаин? У меня очень надежные связи, детка. Будешь иметь все, что захочешь.

— У меня свой дилер. — Она подхватила с пола леопардовый пиджак. Он так и лежал в коридоре, символизируя первую остановку сексуального экспресса.

— Черт! — воскликнул Пауло. Его хрупкое самолюбие явно начало рушиться. — Тебе встретился настоящий мужчина, а ты даже не можешь оценить этого!

— Рассказывай! — бросила Дебби, облачаясь в пиджак.

— Эй. — Голос Пауло стал мягче, в нем проскользнула нотка отчаяния. — Ты же не насовсем от меня уходишь, а?

— Ты милый мальчик. Желаю всего хорошего, — ответила она, выходя на лестничную клетку. На пальце она уже крутила ключи от «фиата».

Он шел за ней следом — все в тех же бархатных плавках. Но лицо его теперь было искажено ненавистью. Она стояла и ждала, пока поднимется кабина лифта.

— Ты уродина, вот ты кто! — вдруг заорал он, не думая о том, что могут подумать соседи, разбуженные его воплем в половине четвертого утра. — Уродина, каких свет не видывал!

— Тебе же лучше, — спокойно ответила Дебби. Пришел лифт. Автоматические двери открылись.

Но он не мог ее так просто отпустить. Надо было еще как-нибудь ее оскорбить побольнее.

— Ты грязная дешевая шлюха! Потаскуха!

Она на мгновение замерла с окаменевшей спиной. Потом медленно повернула голову, придерживая одной рукой створку лифта. На прекрасном лице, словно выточенном из мрамора, полыхнули серые глаза — с такой силой, что Пауло отшатнулся.

— Лучше попроси свою мамочку выдавить прыщики у тебя на заднице, — с напряжением проговорила она и отпустила створку. Двери лифта с легким шипением закрылись.

Пауло какое-то мгновение оцепенело слушал звук уходящего лифта. В висках колотилась кровь. Он хотел ринуться вниз, догнать ее на улице, но потом передумал. В этом нет никакого смысла. Такая женщина не принадлежит никому и никогда не будет. Что ж, сучка просто не поняла, от чего отказалась, успокоил он сам себя. Развернув плечи, он вернулся в квартиру и запер за собой дверь.

В противоположном конце коридора, рядом с запасной лестницей, из мрака материализовалась бесшумная тень. Потом раздались осторожные шаги. Шаги направлялись к двери Пауло.

В это время Пауло прошел в кухню, достал из холодильника бутылку пива, сорвал пробку и одним махом высосал половину бутылки. В прихожей зазвенел звонок. Черт побери, кого это еще несет? Может, кто-нибудь из кретинов соседей позвонил в полицию, решив придать большое значение мелкой суете? Черт, вся жизнь — сплошная суета!

Он ринулся в коридор и уже чуть было не повернул ключ в замке, но вовремя одернул себя. Погоди. Лишняя предосторожность не помешает. Он прильнул к дверному глазку. На площадке перед дверью стоял коротко стриженный незнакомый блондин.

— Кто ты такой?

— Ты видишь меня, приятель? — холодно усмехнулся парень.

— Да. Я тебя вижу. — На висках, начинаясь от уголков глаз, у парня были вытатуированы по три красных слезинки. — Что надо?

— Она моя суженая, — произнес парень.

— Чего? — Пауло показалось, что парень что-то поднимает. Послышался металлический щелчок. В глазке стало темно. — Эй, что ты хочешь…

Пистолетная пуля разнесла вдребезги дверной глазок, вошла в правый глаз Пауло и прошила голову насквозь. Кровь, мозги, обломки костей и черные кудри ударили фонтаном в стену за спиной, но Пауло этого уже не знал. Он не успел еще упасть, как вторая пуля прошила ему сердце. Кровь хлынула горлом из разорванной аорты. Тело рухнуло на пол и некоторое время еще вздрагивало, хотя к жизни это не имело ни малейшего отношения.

Ковбой уже оказался на лестнице и помчался вниз, перепрыгивая через ступеньки.

Дебби в этот момент в своем «фиате» отруливала от тротуара. Ей показалось, что где-то раздался приглушенный выстрел. Может, стреляли из машины, промчавшейся по соседней улице. Больше всего ей хотелось побыстрее попасть домой и принять горячую ванну.

Спустя две или три минуты серый «фольксваген»-фургон вывернул из-за угла и покатил по направлению к жилищу Дебби. С этажа, где жил Пауло, неслись истерические крики.

Глава 12

Воскресный день прошел в сплошных мучениях. Джон с утра до вечера был занят в, церкви, после чего вернулся к себе домой и решил почитать про искушения Христа. Впрочем, это занятие не очень способствовало избавлению от лихорадочного состояния, в котором он пребывал. Он поискал номер телефона Д. Стоун в телефонном справочнике.

Разумеется, как он и предполагал, такого не значилось. Потом вставил в видюшник кассету с «Путем борца» и уселся перед телевизором. Это был один из его любимых фильмов; он смотрел его раз десять, не меньше. Но на этот раз ничего не получилось. Пришлось выключить. Он встал и задернул штору, чтобы не видеть горящий в небе большой красный «X». Ему совершенно не хотелось снова отправляться бродить по Бродвею. Единственным его желанием было еще раз увидеть Дебби.

Не Дебру. Она и напугала его, и безумно пленила. Ее фигура, дико отплясывающая в «Небесной миле», как живая стояла перед глазами. Между тем танцем и утренней мессой ему удалось поспать часа три, не больше. От всех этих эмоциональных потрясений шестеренки в мозгах, казалось, скрипят и дымятся от напряжения.

В ночь с воскресенья на понедельник он спал, так или иначе, часа четыре, при этом просыпался, наверное, каждые десять минут. Ему все время казалось, что слышит хрипловатый голос Дебби, окликающей его по имени. Не Джон, а Лаки.

В понедельник на десять утра была назначена встреча с монсеньером Макдауэллом. Он постарался привести себя по возможности в божеский вид, но Макдауэлл тем не менее сказал, что он плохо выглядит. Принимает ли он витамины? Джон ответил отрицательно, и Макдауэлл тут же выделил ему флакон поливитаминов. За ленчем прошла встреча с мистером Ричардсоном и миссис Левандовски — сопредседателями грядущей ноябрьской акции по сбору пожертвований. Он тоже принял участие в обсуждении перспектив и возможных сумм денег. Во время беседы рука машинально, выводила в блокноте слово «Лаки».

В итоге освободился он не раньше трех часов дня. На этой неделе очередь принимать исповеди выпала отцу Стаффорду. Джон ушел в свое жилище. Там он переоделся — снял белый воротничок, натянул джинсы, темно-зеленую фланелевую рубашку и серый пуловер. После чего выскользнул на улицу, моля Бога, чтобы не попасться на глаза монсеньеру. Пройдя пешком два квартала, он остановил такси и назвал водителю ее адрес.

Мне надо только забрать велосипед, уговаривал он сам себя. Но в душе знал, что это не так.

«Фиата» Дебби нигде не было видно. Велосипед по-прежнему стоял в вестибюле. И цепь и замок на месте. Джон Поднялся к ее квартире.

На двери клейкой лентой был прикреплен конверт с надписью «для Лаки». Он взял конверт, сел на верхнюю ступеньку и начал читать написанный от руки текст.

Лаки, я знаю, что ты вернешься. По крайней мере я на это очень надеюсь. Твой ключик в квартире, в коробке для сладостей. Надеюсь, не очень на меня сердишься. Ха-ха.

У меня сегодня (в понедельник) демонстрация моделей. Буду дома к шести. Почему ты меня бросил?

Я ее бросил? — изумился Джон. Внутри вспыхнуло нечто подобное злости. Или ревности. Он продолжил читать.

Мне нужно с тобой поговорить. Это очень важно. Прошу, будь у меня к шести. Хорошо? Я отдам тебе твой велосипед. Пока.

И подпись — Твоя родственная душа. Он еще раз взглянул на два слова, от которых при первом чтении закружилась голова. Демонстрация моделей. Он уже знал, что это значит.

Следующей проблемой стало решить, где убить ближайшие два часа. В это время снизу послышались чьи-то шаги. Медленные, тяжелые. По лестнице, держась за перила, поднимался седой, с залысинами мужчина в темно-синем костюме. Его лицо напоминало морду усталого бассет-хаунда. Кустистые серые брови срослись над переносицей. На носу громоздились очки в черной роговой оправе. Увидев Джона, он приостановился.

— Могу вам чем-то помочь? — спросил мужчина.

— Нет, я просто жду кое-кого.

— Из шестой квартиры?

— Да. — В мозгу Джона негромко звякнул тревожный звоночек.

— Вас зовут Лаки, верно? — Густые брови поднялись домиком.

— Верно. Откуда вам это известно?

— Дебра сказала. — Не Дебби, моментально отметил Джон. — Сказала, что вы можете здесь появиться. А я пришел покормить ее краба. — Мужчина достал из кармана ключи. — Можете зайти со мной, если хотите.

Джон так и сделал. Мужчина запер за собой дверь, после чего направился прямиком на кухню Я открыл шкаф с банками консервированного тунца.

— Мы несколько в неравном положении, — проговорил Джон. ч Вы меня знаете, я вас — нет.

— Джо Синклер, — откликнулся мужчина, вскрывая консервную банку, и блеснул очками в сторону Джона, — Я менеджер Дебры.

Джон хмыкнул. Краб сидел на подоконнике между горшков с кактусами и грелся на солнышке.

— Джо Синклер и сыновья, — добавил мужчина. — Семейный бизнес. — Он выковырял вилкой содержимое банки в миску и поставил ее на пол. Краб не шевельнулся.

Джон подумал, что синий блейзер с полосатым галстуком, на которые он наткнулся в шкафу, могут принадлежать этому человеку. А те парни, которые сопровождали Дебби в белом «роллс-ройсе», — вероятно, его сыновья.

— Тухлые водоросли, — произнес мистер Синклер, вытирая руки тряпкой. — Тунец пахнет тухлыми водорослями, не правда ли? Наверное, поэтому этот краб так любит тунца.

— Никогда не думал, что кто-то может держать сухопутного краба в качестве домашнего животного.

— Я тоже, — слегка улыбнулся Синклер. Похоже было, что его крупному, широкоскулому лицу улыбка дается с большим трудом. — Дебра очень необычная девочка. Она говорила, что вы занимаетесь связями с общественностью?

— Верно. — Осторожнее, напомнил он себе.

— У кого?

— Я… Э-э… — Язык прилип к небу. Джо Синклер внимательно следил за ним цепким старческим взором. Джон знал одного человека по фамилии Пэлм, прихожанина их церкви. Тот занимался счетами клиентов в рекламном бюро «Чэмберс, Макклэйн и Шелл». Эту фирму он и назвал вслух.

— Угу. — Джо Синклер, не мешкая, направился к телефонному справочнику. У Джона пересохло в горле. Сердце гулко забилось. — Посмотрим. На Пайн-стрит. Улица дорогих офисов. — Мужчина взял телефон и узловатым пальцем принялся тыкать в кнопки.

После четвертой цифры Джон прокашлялся и сказал:

— Подождите.

Мужчина остановился, не отнимая пальца от аппарата.

— Хотите мне еще что-то сказать?

— Да. Я… Я больше не работаю в этом агентстве. Перешел на вольные хлеба.

— Но ваше имя им же знакомо, не так ли? Джон Лаки? — Синклер нажал пятую кнопку.

Джон набрал полную грудь воздуха, выдержал паузу и медленно выдохнул.

— Нет, — признался он. — Не знакомо.

— Вот как? Очень жаль это слышать. — Синклер мягко положил трубку на рычаг. После чего повернулся к Джону. Глаза его стали похожи на два отверстия пистолетных стволов, — Тухлятина, — произнес он. — Воняет, как никогда — Приблизившись к Джону, он обошел его кругом. — Где ты живешь, Джон Лаки?

Джон не ответил. Нет смысла пытаться обмануть этого шустрого дельца.

— Как только Дебра мне про тебя рассказала, я сразу понял, что дерьмом запахло, — с угрозой в голосе произнес мужчина. — Обычно Дебра очень хорошо разбирается в людях. Удивлен, как она с тобой облажалась. Решил, что больно умный, да? — Синклер уже стоял между Джоном и входной дверью. Внезапно он стал как-то крупнее и страшнее, чем когда поднимался по лестнице, — словно гнев придал ему дополнительные силы. — Я понял, кто ты такой.

— Правда? — Голос Джона дрогнул.

— Правда. Священник… — Джон понял, что сердце сейчас просто выпрыгнет из груди и на этом все кончится. — Вот кто тебе в данный момент больше всего нужен. Для последнего отпущения грехов.

Он католик, подумал Джон. Сердце по-прежнему колотилось.

— И попробуй убедить меня в том, что мне не стоит сию же минуту спуститься за моими сыновьями и привести их сюда, чтобы сплясать чечетку на твоих ребрах, мистер Полиция нравов! — Синклер на удивление сильно толкнул Джона, который чуть не наступил на краба, торопливо метнувшегося в сторону.

— Нет, подождите… Я не полицейский.

— Угу. — Синклер еще раз толкнул Джона. Тот покачнулся и ударился о кухонный шкаф. — Тебе ничего не найти ни против Дебры, ни против меня, ни против кого другого. У меня абсолютно чистое модельное агентство. Именно поэтому я пришел сюда и обнаружил тебя, вынюхивающего что-то у квартиры моей приятельницы. Так что, пожалуй, лучше мне достать пистолет, потому что ты выглядишь весьма опасно.

Он откинул полу пальто и извлек из наплечной кобуры небольшой, но угрожающего вида револьвер тридцать восьмого калибра. Джон поднял руки вверх, отступил назад и чуть не столкнул на пол коробку для сладостей, оказавшуюся на краю буфета.

— Как мне осточертели все эти вшивые блюстители нравственности! — Синклер поднял руку с револьвером и прицелился в голову Джону. Джон ощутил внутреннюю дрожь и инстинктивно прикрыл лицо руками. Потом услышал металлический шелк и подумал: где-то мне уже приходилось слышать такой звук.

— Прошу вас… Единственное, что мне нужно, так это взять ключ для моего велосипеда — и все. И я уйду! — Дрожащими руками Джон схватил пресловутую коробку, открыл ее и запустил руку внутрь. Никаких ключей. Сплошное печенье. Он перевернул коробку и вытряхнул на стол все содержимое, включая три целлофановых пакета с кокаином. Они оказались на самом виду.

— Ох, черт, — прошептал Синклер. Теперь у него затряслись поджилки. Повисла гнетущая тишина. Джон увидел ключик от замка, засыпанный горкой печенья, и радостно схватил его. — Не обижайся, я пошутил. Люблю пошутить! — Джо Синклер оскалил в улыбке мелкие явно искусственный зубы. — А ты ведь поверил, да? Вот, смотри! — Он крутанул барабан своего револьвера. Не выпало ни одного патрона. — Видишь? Вообще не заряжен! Старик с игрушкой! — продолжал Синклер. Глаза испуганно поблескивали. — Мои сыновья не разрешают мне заряжать патроны. Не хотят, чтобы их выживший из ума старый папаша отстрелил себе что-нибудь ценное, понимаешь? Ха-ха!

Ситуация внезапно и радикально переменилась. Джон с изумлением ощутил себя хозяином положения, глядя, как только что грозный Джо Синклер покорно кладет пистолет на тумбочку и умоляюще складывает руки.

— У меня старческое слабоумие, клянусь! Можете кого угодно спросить — все подтвердят! — Он бросил быстрый взгляд на пакетики с кокаином, потом — на Джона, который стоял, не шевельнув ни единым мускулом — Мы вполне можем договориться, правда ведь? Согласитесь, если Дебра загремит за решетку, то потом она будет выглядеть не столь привлекательно.

До Джона только в этот момент дошло, о чем говорит этот мужчина.

— Я не из полиции нравов, — повторил он. Синклер стоял с видом человека, которого одновременно щекочут и бьют по яйцам. Постепенно взгляд его приобрел несколько более осмысленное выражение. — А откуда? По борьбе с наркотиками?

— Нет. Я вообще не полицейский.

Синклер опустил руки. Несколько секунд рот его беззвучно открывался. На лице было написано, как мучительно трудно он собирается с мыслями. Потом протянул руку за револьвером и произнес.

— Хорошо. Согласен. Значит, ты из парней Рио, да? Этот сукин сын все еще надеется перехватить мой бизнес? Никогда! Рио не сможет сделать ни одной дерьмовой ленты, даже если бы сам Сисл Би Демилл восстал из гроба и пошел к нему режиссером! — Выставив узловатый палец в лицо Джону, он выкрикнул: — И ты тоже не такой крутой, чтобы отнять у меня Дебру!

— Я не знаю никого по имени Рио, — ответил Джон. Ключ у него в руках. Он готов идти вниз. Только отчего же ноги ему не повинуются?

Джо Синклер снова погрузился в тяжкое молчание. Тяжелые веки несколько раз мигнули.

— Вот как. Понятно. Теперь мне все ясно. Ты либо частный сыщик, копающий на нее компромат, либо наркоман, промышляющий на дозу. Ну, признавайся! — Но не дал времени для ответа. — Думаю, ты наркоман. Потому что если бы ты был чертовым сыщиком, ты бы придумал, как прикрыть свою задницу. Кстати, Дебра сейчас ни с какими женатыми мужиками не трахается. Точно, ты — наркоман. Видит Бог, на таких, как ты, у нее тоже раньше было чутье! Я должен был тебя сразу раскусить! — Синклер сунул револьвер в кобуру. — Черт побери, наверное у меня действительно маразм начинается.

Джон не стал утруждать себя оспариваем этого предположения. Он направился к двери.

— Куда это ты намылился? — резко кликнул его Синклер.

— Прочь отсюда, — ответил Джон, берясь за ручку двери. — Спущусь вниз, возьму свой велосипед и…

— Ты будешь сидеть здесь, пока не вернется Дебра, — заявил, просияв, Синклер. — Если бы ты был из полиции нравов или из шайки Рио, я бы пристрелил тебя на месте. Скорее всего ты несчастный наркоман, но… Дебра считает тебя своим счастливым талисманом.

— Что?!

— Ты меня слышал. Лаки! — насмешливо выделил старик его имя. Потом покачал головой, переступил через краба, поедающего тунца, открыл холодильник и достал две бутылки пива. Одну из них протянул Джону. — Она сама создает себе сложности, — проговорил Синклер негромко, словно беседуя с самим собой. Сорвав пробку, он сделал солидный глоток. — Она склонна верить в сверхъестественное. Она… можно сказать… весьма духовная девушка. — Обтерев пивную пену с губ, он продолжил:

— В четверг ей позвонили из Лос-Анджелеса с подтверждением на повторную пробу в настоящий фильм. Ты поедешь с ней.

У Джона, просто отвисла челюсть.

— Я… Я не могу…

— Понимаю, у тебя нет денег на такую поездку, панк. Думаю, у тебя за душой и десяти баксов не наскребется. Билеты покупаю я. Вдобавок получишь немного денег, чтобы сводить ее пообедать. Гостиницу тоже заказываю я. Где-нибудь поприличнее. — Прищурившись, он взглянул на Джона. — У тебя найдется костюм с галстуком? — Джон не ответил, и тот с презрением хмыкнул:

— Наркоман несчастный. Ну ладно. Костюм я тоже организую. Какой у тебя размер?

— Я… обычно ношу сороковой… Длинный. Я… — Мысли путались. — В талии — тридцать второй. А длина — тридцать три.

— А воротник? — спросил Синклер.

— Мой… воротник?

— Да! Знаешь, такая штуковина, которую застегивают вокруг шеи! Какого размера воротник, болван?

— Пятнадцатый.

— У тебя будет синий костюм. Ты получишь его здесь в четверг утром. Ровно в девять. И не вздумай прийти в этих идиотских кроссовках! Наденешь черные ботинки, и проверь, чтоб были почищены. Ваш самолет улетает в десять.

— Зачем… Зачем вы это делаете?

— Затем. Затем, что я хочу, чтобы Дебра удачно выступила на прослушивании. Она давно мечтает сняться в настоящем фильме. Мой напарник Сапперстайн долго искал для нее подходящую картину. Конечно, парни из этого кино знать не знают о… скажем, предыдущих опытах Дебры. Она едет на прослушивание под именем Дебби Стоун. — Опрокинув в горло остатки пива, он сунул пустую бутылку в, корзину под раковину. — Если она будет уверена в себе — все будет хорошо. А она будет уверена в себе, если ее парень, которого она считает своим талисманом удачи, будет находиться при ней. Если она получит контракт, возможно, что и я смогу в дальнейшем заниматься подбором драматических актрис. Все может быть.

— A y нее… у нее есть шанс получить роль?

— Они позвонили второй раз. Это хороший знак. — Старик рыгнул. — Впервые я увидел Дебру Рокс шесть лет назад в Лос-Анджелесе. Она пришла в мой офис. Она танцевала в эротических клубах, подрабатывала чем придется то здесь, то там. Это было еще до ее пластической операции носа. Это я сделал.

— У вас хорошо получилось.

— Я не делал операцию, кретин, — скривился Синклер. — Я платил за нее! Впрочем, главное, что после этого она стала гораздо увереннее себя чувствовать. Жена моя научила ее делать макияж и ухаживать за волосами.

— Ваша жена?

— Да. Они с Деброй примерно ровесницы. — Странное выражение лица Джона не осталось незамеченным. — Моя третья жена, — пояснил он. — Не мать моих сыновей. — Он опять открыл холодильник, нашел морковку и принялся ее грызть. — Дебра очень много работает. Она заслужила хороший фильм. Твое присутствие должно гарантировать, что она его получит. Договорились?

— Договорились, — тихо ответил Джон.

— Хороший мальчик. Теперь слушай меня. — Джо Синклер подошел вплотную. Джон увидел в его глазах глубокий, бесконечный мрак. — У Дебры есть способности. Большие способности. Может, она разбирается в людях не так хорошо, как думает, но я должен тебе кое-что сообщить, а тебе лучше это запомнить. — Его лицо оказалось совсем рядом. — Я на своем веку много перевидал таких, как ты. И вижу тебя насквозь. Тебе плевать на всех, кроме себя. Ну, это я понимаю. Я и сам, может, такой же. Но… Если ты чем-нибудь обидишь Дебру… И если она проронит из-за тебя одну-единственную слезинку… То я разделаю тебя от сих, — ткнул он пальцем в лоб Джону, — и до сих. — Другой рукой Синклер ухватил Джона за яйца. — Понял меня?

— Понял, — ответил Джон.

— Глуп, но не туп, — одобрительно кивнул Синклер, хрумкнул морковкой и повторил:

— Четверг, девять утра. Я пришлю «роллс». Будь здесь. — Джо Синклер вышел в коридор, открыл дверь и вышел на лестничную клетку, даже не оглянувшись.

Глава 13

Комнату заливал золотистый свет предвечернего солнца. Джон подошел к окну эркера и медленно опустился на колени. Он отдавал себе отчет в том, что даже сотню раз повторенная молитва к Пресвятой Деве Марии не утишит бурю, разыгравшуюся в душе. Как он смел вообще проявить такую слабость — появиться в таком месте, оказаться на коленях в жилище порнозвезды? О Господи… Нет, это выше его душевных сил…

Почувствовав за спиной непонятное движение, он, обернулся. Краб решил составить ему компанию. Он приполз на ковер и устроился рядом.

Джон сложил руки, закрыл глаза и подставил лицо солнцу. В молитве он просил наставить его на путь истинный, просил снять невероятную тяжесть с души, успокоить бешено пульсирующую кровь. Ему необходимо выпутаться из этой сети, раскинутой дьяволом.

Щелкнул замок входной двери. Она вернулась домой.

Он резко обернулся, не успев даже сообразить встать с колен, и увидел Дебби — в тех же джинсах и просторном светло-голубом свитере. Она выглядела немного усталой, утомленной, словно не спала как следует несколько ночей подряд. Волосы были влажными — интересно, она принимала ванну или душ? — и убраны в уже знакомый Джону длинный хвост.

Она улыбнулась — словно солнце проглянуло сквозь тучи.

— Я увидела, что записка исчезла, — радостно сообщила она с порога. — Дядюшка Джо не стал бы ее снимать, верно? Я знала, что ты вернешься! Лаки, я так рада тебя видеть! — И только после этого захлопнула дверь.

Джон все еще оставался в той же позе молящегося. Она подбежала, опустилась на колени и поцеловала его в лоб. Прикосновение обожгло кожу. Потом устроилась поудобнее, подставила лицо солнцу и прикоснулась к его руке.

— Я тоже люблю медитировать, — сказала она. — В этом есть кайф. — Закрыв глаза, она начала тихонько мычать.

Я сейчас заору, подумал Джон. Заору так, что стекла вылетят!

— Ты веришь в переселение душ? — внезапно произнесла она и уставилась прямо в лицо своими мягкими серыми глазами.

— Я… — Язык не слушался Джона.

— Я перечитала всю Шерли Маклейн, — продолжала она. — Как-то раз я во сне была египетской царицей и смотрела, как строили пирамиды. Все было совершенно как настоящее. То есть просто потрясающе! Поэтому я начала читать все ее книги. — Она повернулась к нему всем телом и взяла его руки в свои. Золотистый солнечный свет заливал из обоих; тени смешались. — Знаешь, что она говорит? Она говорит, что люди, которые любили друг друга в какой-нибудь из прошлых жизней, обязательно встретятся вновь. Так или иначе, но они должны встретиться. Но бывает, что ты случайно не смог встретить свою любовь, и тогда говорят, что у человека несчастная жизнь. И приходится жить так и надеяться, что в следующей жизни уж наверняка повстречаешь свою родственную душу. Ты веришь в это?

— Нет, — негромко ответил Джон. Он решил, что на такую тему лгать не имеет права.

Глаза ее затуманились разочарованием. Но оно быстро растаяло, как маленькое облачко под ясным солнцем.

— На самом деле я тоже, — призналась Дебби. — Но все равно красиво звучит, правда? — Молчание его она посчитала знаком согласия. — Во всяком случае, свою родственную душу я уже нашла! — Стиснув его ладони, она повторила:

— Я очень рада, что ты вернулся.

— Я не мог иначе, — произнес Джон, не отдавая отчета в своих словах. И спустя некоторое время добавил:

— Ты забрала ключ от велосипеда.

— Угу. Ты решил, что это не самая удачная шутка, да? Ну прости меня!

— Прощаю.

А что ему еще оставалось делать?

Она встала и потянулась:

— Ну и денек выдался! Привет, Единорог! Дядюшка Джо тебя уже покормил? — Она увидела остатки тунца в миске, а потом высыпанное на стол содержимое коробки со сладостями, в том числе пакетики с кокаином. — Это ты?

— Извини, я искал ключ. Не успел собрать.

— Ничего страшного. Я сама. — Она все покидала внутрь, за исключением одного пакетика с белым порошком. Потом повторилась уже знакомая Джону процедура — доставание зеркальца, соломки и лезвия.

Джон быстро встал с пола. Дебби уже сделала две узенькие полоски, вставила в ноздрю соломку и наклонилась, чтобы втянуть в себя порошок.

Но за мгновение до этого Джон успел выхватить у нее соломку. Она уставилась на него в изумлении:

— Эй, ты что…

— Я хочу, чтобы ты так больше не делала, — сказал Джон. Скомкав соломку, он бросил ее в мусорную корзину. — Это гадость… Это грязь… тебе будет плохо.

— Да нет, это очень чистый! — возразила она. — Только вчера купила. — Дебби поднесла зеркальце к носу и втянула в себя одну полоску порошка. Потом облизнула палец, приложила его ко второй полоске и намазала им губы и десны.

Безнадежно, подумал Джон. Он чувствовал себя старой мятой тряпкой.

— Почему ты меня бросил? — Она пристально на него посмотрела. — Там, в «Небесной миле»? Куда ты ушел?

— Я никуда не уходил. Только в туалет отлучился. А когда вернулся, эта трансвест… Я хочу сказать, Большая Джорджия сказала, что тебя нет. — Он боялся посмотреть ей в глаза. — Что ты ушла с тем парнем, с которым танцевала.

— О-о! — Теперь ей все стало ясно. Большая Джорджия кладет глаз на любого мужчину, который оказывается в ее поле зрения. — Этот парень — никто, — сказала она, отгоняя прочь подступающее наркотическое опьянение. — Просто хорошо танцует. — Потом нахмурилась. — Что-то у меня все болит. — Потом быстро сообразила, что Джон понятия не имеет о том, чем она занимается на самом деле, и вывернулась:

— Сегодня пришлось много заниматься в спортзале. Манекенщицам приходится много тренироваться. Сам понимаешь — выступать в спортивных трико и все такое. Я должна развивать гибкость.

Я сейчас сгорю и стану пеплом, подумал Джон.

Дебби подняла краба и отнесла его в ванную комнату, где для него был отведен специальный ящик с песком. Увидев свое отражение в зеркале, она на секунду остановилась. Помада на губах размазана, под глазами — черные круги.

Надо ему все объяснить, подумала она. Я больше не могу ему врать. Некоторое время она пыталась подавить это желание, но оно царапало душу, как острый шип. Что, если он выслушает и сбежит? Нет, он так не сделает. Лаки ведь родственная душа, верно? Поверь этому! А кроме того, какой мужчина в состоянии сбежать от нее, услышав то, что она собирается рассказать ему? Если и существует на земле хоть одни такой мужчина, ей не приходилось до сих пор с таким сталкиваться. Она осторожно провела пальцем по губам. Губы били на ощупь слегка распухшими.

Да. Сейчас или никогда.

Она направилась в спальню и открыла шкаф. Чтобы добраться до верхней полки, пришлось встать на цыпочки. Тело слушалось ее не больше, чем старая изжеванная перчатка. Нащупав фотоальбом в кожаном коричневом переплете, она достала его и вернулась к Лаки.

Он сидел в кресле лицом к окну, обхватив голову руками. Похоже, что у него тоже выдался тяжелый день. Она подошла сзади и прикоснулась рукой к плечу. Он вздрогнул от неожиданности:

— Я не слышал, как ты вошла.

— Ты очень напряжен. Плечи зажаты. У тебя стресс?

— Пожалуй. — Прежде всего из-за Джо Синклера. Ее сильные пальцы начали массировать шейные мышцы. Он закрыл глаза и попытался расслабиться.

— Я должна тебе кое-что сказать, — после долгой паузы проговорила Дебби. Пальцы уверенно и неторопливо продолжали разминать плечи. — Я актриса. Если помнишь, я тебе об этом уже говорила. — Он кивнул. — Так вот. У меня еще есть псевдоним. Понимаешь? Актерское имя.

Он открыл глаза, но не поднял головы.

— Дебра. — Она помолчала. Прошло секунд пять. — Рокс, — добавила она, словно спохватившись. — Улавливаешь? Дебби Стоун — Дебра Рокс.

— Улавливаю, — тихо сказал Джон.

— Это я сама себе такое придумала, — продолжала она. Пальцы ее продолжали свое дело, но плечам Джона в этот момент стало все равно. — Ты… такое имя… Никогда не слышал?

— Нет, — ответил Джон. Сердце сжало, словно клещами. Она громко выдохнула, не сумев скрыть облегчения.

Она положила ему на колени фотоальбом, развернулась и ушла в кухню. Он слышал, как она достает бокал, открывает холодильник и наливает вино.

Он смотрел на кожаную обложку как на страшную дверь, за которой должны прятаться монстры.

Влажными от пота пальцами он открыл альбом.

На первой странице под тонким слоем пластика помещалась фотография киноафиши — размером с обычную почтовую карточку.

Фильм назывался «Бродячие артистки»; плакат изображал страстно целующихся мужчин и женщин на фоне залитой неоновыми огнями празднично украшенной карнавальной площади. И ниже, в строчку:

В главных ролях Тауни Вест, Дебра Рокс, Синда Фанн.

Джон перевернул страницу.

Следующий факсимильный плакат. Афиша фильма «Теснейшие контакты».

В главных ролях Пола Энджел, Хитер Скотт и Дебра Рокс.

Дальше.

«Горячие и страстные».

В главных ролях Шери Дэйн и Джина Алварадо.

Специально приглашенная звезда — Дебра Рокс.

Следующий разворот.

«Чернейшая Африка».

В ролях Дебра Рокс и Блэк Венус.

О Боже, вздохнул Джон. Было такое ощущение, что воздух сгустился и становится нечем дышать.

Дальше была афиша «Суперплута».

В главных ролях Шери Дэйн, Дебра Рокс и Изи Бризи.

Ни на одном из плакатов не было даже и намека на какие-нибудь сексуальные акты, но и сами позы и манящие взоры, и припухлости красных губ смотрелись невероятно соблазнительно. Женские тела были холеными, загорелыми, лица и прически — совершенными. Но во всем, что они изображали, просматривалось нечто механическое, словно они смотрели не в камеру, а на свои собственные зеркальные отражения, и зрелище это их просто завораживало. Даже лицо Дебры Рокс сохраняло ту же самую странную пустоту, полное отсутствие какой бы то ни было чувственности.

Следующая страничка — «Лисички-сестрички».

В ролях Рэйвен Ксавьера и Дебра Рокс.

Сердце словно споткнулось. Дебра Рокс — Дебби Стоун — вошла в комнату и остановилась около кресла. Он боялся взглянуть на нее. И продолжал перелистывать страницы альбома. «Она хочет», «Золото Акапулько», «Сладкая, страстная, милая», «Любительницы серфинга из Калифорнии»…

— Ты… Ты, должно быть, очень устала, — проскрипел Джон пересохшим горлом.

— Я занимаюсь этим не более чем с тремя парнями одновременно, — произнесла она спокойно, словно восстанавливала в памяти условия трудового контракта. — Не занимаюсь садомазохизмом. Скотоложеством. Групповухой. «Золотыми струйками». «Шоколадным цехом». Не стану делать клизмы, не стану втроем с бисексуалами или втроем с телевизором. Кроме того, предпочитаю сама определять место. Никаких грязных гаражей и лесов.

Он добрался до последнего плаката. Двадцать пятого или тридцатого по счету. Фильм назывался «Животная страсть».

— Это самый последний. Только выходит в прокат.

Он закрыл альбом и некоторое время сидел, не в силах вымолвить ни слова.

Ее руки — о Господи, где только не побывали эти прекрасные руки! — осторожно сняли альбом у него с колен. Он услышал, как она пошла в спальню.

Услышал, как открылась и закрылась дверца шкафа. Он чувствовал себя безжизненной куклой, марионеткой, у которой оборвали струны.

— Что ты предпочитаешь на ужин? — через некоторое время послышался ее голос. Голос звучал ровно, может, с едва уловимым напряжением. — Ветчину или индейку?

Он встал. Самое время и ему развеять некоторые, недоразумения.

Но когда повернулся к ней, то увидел не актрису порнофильмов, не секс-королеву, а простую девушку, которая продает иллюзии поддельной похоти ничтожным незнакомцам — чтобы выжить. Может, ему хотелось ее так видеть, и вполне было возможно повернуться к ней спиной раз и навсегда, чтобы снова ухватиться за свою собственную лестницу в небо и продолжать мучительный путь от подножия к вечному блаженству. Может, и так… Но он не смог. Перед ним стояла Дебби Стоун — с печатью усталости на лице и гривой волос, бесхитростно убранных в конский хвост. И со страхом в глазах.

— Ты же останешься поужинать, правда. Лаки? — спросила она.

Я тебя люблю, мысленно произнес он. О Боже… Я тебя люблю.

— Ветчину. Очень даже неплохо. — Она быстро повернулась и вынула из холодильника замороженные продукты.

— Кое-кто мог бы очень неплохо на этом заработать, — заговорила она, когда они уже сидели за кухонным столом и ужинали. Она зажгла свечи. Воздух наполнился запахами ванили. — Сам понимаешь. На том, что я тебе показала и рассказала. — Лаки с тех пор, как все это обнаружил, не произнес и десятка слов. Она не была уверена, весь ли он в данный момент с ней, но большая его часть присутствовала безусловно. — Видишь ли… Это работа. Как любая другая.

Только. — Она передернула плечами. — Я не так уж много чего умею делать. — Отрезав кусочек мяса, она тщательно прожевала, а потом продолжила:

— Кстати, о «Небесной миле». Она становится несколько чокнутой, как только ощущает на себе луч софитов.

— Она? — Лаки поднял голову от безвкусной ветчины. — Кто?

— Дебра Рокс. Мое актерское «я». Понимаешь, иногда у меня появляется такое чувство, что я способна ее включать и выключать. Будто у меня в мозгах есть какой-то переключатель. Когда режиссер командует «начали!», ты должен быть готов к действию немедленно, потому что время — деньги и… ну… — Еще одно пожатие плечами. — Я же звезда.

— Как ты попала… — Он приостановился, пытаясь изменить интонацию так, чтобы вопрос не прозвучал как обвинение. — Как ты попала на съемки?

— Прежде всего, я люблю секс. Разумеется не по двадцать раз в сутки, как ты мог бы подумать. Но ничего страшного. Мне бы это больше понравилось. Ага?

Он не смог подавить мимолетной улыбки.

— Замечательно! Улыбка тебе очень к лицу! — Она присмотрелась к нему в профиль. — У тебя красивая мочка.

— Прошу прощения?

— Красивые мочки ушей. Очень сексуальные. Тебе нужно проколоть ухо. Могу сделать, если захочешь.

— Нет, пожалуй, не стоит. — Пожалуй, это единственное, чего еще не хватает увидеть монсеньеру.

— Как я попала на съемки, спрашиваешь? — вспомнила Дебби. — Думаю, мне всегда нравилось быть в центре внимания. Просто тащилась от этого. Привыкла быть в главных. Средняя школа в Дериддере. Когда мне удалось от нее избавиться, я поняла, насколько все вокруг глухо. Особенно парни. Я понимала, что фигурка у меня неплохая. Хотя мордашка не очень.

— Ну, с этим я не согласен, — вставил Джон — По-моему, ты очень красивая.

— Пластическая операция. Я поменяла форму носа. Плюс к тому я носила короткие волосы и не умела делать прическу. Плюс остатки детского жирка. Но тело все-таки было вполне. Человек, жаждущий внимания так, как я, совершает дурацкие поступки. — Она потыкала вилкой в свою ветчину, но есть не стала. — В семнадцать лет я вышла замуж. У меня были две неудачные беременности. — Дебби немного помолчала. — Он меня избивал. Сломал мне нос и три ребра. Этот ублюдок был водителем-дальнобойщиком. Как-то под Рождество он отправился в рейс. Перед этим здорово выпил плюс кокаину нанюхался. И где-то на трассе проломил разделительный барьер. Одним дальнобойщиком стало меньше. И после этого я вдруг оказалась «плохой девчонкой».

— А что твои родители?

— Я жила с мамой и бабушкой. Отца я в глаза не видела, а мать… хм, мать, судя по всему, тоже очень любила знаки внимания. Она и сейчас там живет. Постарела, наверное. Я ездила домой на похороны бабушки, но меня никто не узнал. Я пробыла там один день. — Дебби сдвинула на край стола мисочки из жесткой фольги. — Я любила бабушку. Она была доброй. Она всегда говорила: «Дебби, лучше бы ты перестала читать эти киножурналы! Если мечтаешь смыться в Калифорнию, то даже не заикайся об этом!» Но… Мне всегда казалось, что Калифорния — это то место, где очень легко стать любимой. Понимаешь? В Калифорнии все всегда улыбаются, красиво одеты и выглядят так, словно у каждого туча денег и туча друзей. — Она отхлебнула глоток вина. — Я ошиблась.

— Не каждому дано стать звездой, — заметил Джон. Дебби рассмеялась. Но смех был горьким.

— Попробуй сказать такое девятнадцатилетней девчонке из Луизианы, которая вышла на автобусную остановку с десятью долларами в кармане! Дело в том… Я — звезда! — резко, словно убеждая самое себя, произнесла Дебби. Потом глаза ее опять затуманились. — Я умела танцевать. А вот петь совершенно не умела. И выглядела совершенно по-деревенски. Понимаешь? Клянусь Богом, мне прошлось буквально зубами вырывать самые малюсенькие роли. Но потом… входить в экстаз — это так возбуждающе! Да еще получать за это деньги. Не очень большие, но это дело времени… — Она покачала головой. — Это — сумасшедший мир.

— Ты помогала деньгами матери?

— Еще чего! — фыркнула Дебби. — Она бы их все на пьянку спустила! И уж не на белое «Галло», уверяю тебя! Она предпочитает дешевое виски. — Дебби посмотрела ему в глаза: Джон увидел в ее глазах боль. От чего бы это? — Как ты думаешь, сколько мне лет?

Он призадумался и покачал головой, отказываясь определить.

— Двадцать шесть. Через месяц исполнится двадцать семь. Много для этого бизнеса. Более молодые садятся в другие автобусы. Ежедневно. Их начинают снимать в восемнадцать. Все эти девчонки такие же, как я. К тому времени, когда начинаешь трахаться перед камерой, тебе уже ничего не страшно. — Она поиграла бокалом. — Порой я чувствую себя действительно старой. Старой в душе. Ты стареешь, набираешь лишний вес. Тебе выбирают в напарники всякую дрянь, и съемки становятся в тягость. Вот почему я так хочу получить эту роль, для которой меня вызывают в Лос-Анджелес в четверг. Я должна ее получить, — решительно заявила она, сверкнув глазами.

— Джо Синклер рассказал мне о прослушивании, — признался Джон. — И заодно рассказал… о том, чем ты занимаешься.

Фраза подействовала на нее как удар хлыста.

— Хочешь сказать, ты до этого уже узнал про меня? Дядя Джо тебе все рассказал?

— Да. Не вдаваясь в детали. В основном — что это прослушивание имеет для тебя огромное значение.

Она не знала, сердиться на него за то, что солгал, будто не знает о существовании Дебры Рокс и тем самым вынудил ее вывернуться наизнанку, или благодарить, потому что дал возможность самой рассказать об этом. Поколебавшись, она склонилась к второму.

— Стало быть, ты едешь со мной в Лос-Анджелес? Принести мне удачу?

— Я поеду с тобой. Насчет удачи сказать ничего не могу.

— Отлично! — всплеснула она руками. — Если ты будешь со мной, я обязательно получу роль! Я уверена!

Так он и предполагал. Все ясно. Все к этому и шло. Дебби решила, что он приносит ей удачу, и его присутствие каким-то образом должно придать ей дополнительную уверенность в получении роли в, нормальном художественном фильме.

— Не хочешь принять ванну? — спросила она.

— Э-э… — Шестеренки в мозгу опять заело. — Э-э… Не уверен…

— У меня замечательная просторная ванна. Вставай, пойдем покажу. — Дебби, не выпуская его руки, поднялась из-за, стола. Слегка посопротивлявшись, скорее для виду, Джон последовал за ней.

Ванна оказалась старинной, белой, потрескавшейся на днище. Дебби включила горячую воду и плеснула специальной жидкости для пены. В помещении поплыли уже знакомые ему ароматы корицы. Сильный напор взбивал высокую белоснежную пену. Она помяла его напрягшиеся плечи.

— Ты полон каких-то предрассудков, — заметила она. — Давай залезай и расслабься. Хорошая ванна творит чудеса, не пожалеешь.

— Пожалуй, нет, — сказал он, глядя, как быстро наполняется ванна. Он не мог припомнить, когда последний раз расслаблялся в настоящей ванне. В его собственном жилище был только стоячий душ. Дебби сунула руку в воду и взбила пену.

— Пойду пока помою бокалы, — сказала она. — А ты раздевайся и ложись. — Чмокнув в щеку, она ласково провела пальцами по подбородку и оставила его одного, прикрыв за собой дверь. Одного, да, если не считать Единорога. Краб сидел в углу, в коробке из-под стирального порошка, наполненной песком.

Джон вздохнул с облегчением. Она захотела, чтобы он принял ванну один. Что ж, может, это действительно неплохая идея. Хотя и ее прикосновения, и мысль о том, чтобы принять ванну в ее доме, опять вызвали нестерпимую ломоту и пульсацию в паху. Аромат сводил с ума; глубоко в душе он страстно? мечтал окунуться в ее запахи. Лицо повлажнело от пара. Он стянул свитер. Прекрати! — одернул он себя. Начал расстегивать рубашку. Нет! Не смен! Снял рубашку. Густая высокая пена на поверхности воды искрилась и переливалась на свету. Он расстегнул пояс и понял, что в этот момент переступает черту.

Он медленно опустился в ванну, поморщившись, когда мошонка пришла в соприкосновение с горячей жидкостью. Потом вытянулся, оперся затылком на фаянсовый подголовник и расслабился, наслаждаясь влажным ароматом корицы.

Спустя некоторое время дверь отворилась и на пороге появилась она — абсолютно голая.

Он резко сел, расплескав воду. Дебби распустила волосы, и они густыми волнами покрывали ее грудь и плечи. Ее с ног до головы загорелое тело было просто великолепным. В одной руке она держала опасную бритву, в другой — крем для бритья.

— Я хочу тебя побрить, — сказала она.

— Нет!.. — вскрикнул он. — Ради Бога, не надо!

— Тебе пора побриться, — несколько опешив, повторила Дебби. — Когда я тебя целую, то чувствую твою щетину.

— А? О-о… Побриться… — Проведя рукой по подбородку, он действительно ощутил заметную колкость. Должно быть, нынче утром он забыл побриться. Расписание его обычных дел пошло прахом, и привычки — тоже.

— Ты сумасшедший, — нежно сказала Дебби и, глядя ему в глаза, забралась в ванну.

Глава 14

Она погрузилась в воду и стиснула его с обеих сторон гладкими бедрами.

— Я тебя не съем, — сообщила она, потому что Джон всем своим видом показывал, что готов взлететь под потолок и повиснуть на стенке, как кошка на дереве. — Стесняешься меня, что ли? — Она встряхнула стаканчик с кремом и плеснула немного на раскрытую ладонь. — Действует очень освежающе. — Нежными, внимательными движениями она принялась втирать ему крем в кожу лица и шеи. — Не бойся, — сказала она, потому что он опять дернулся. — Я работала парикмахершей. Кроме шуток. Одна из профессий, которые я освоила в Лос-Анджелесе. — Она слегка подалась вперед, с бритвой наготове. Ее груди притронулись к волосам на его груди.

Она плотнее прижалась к нему, но он боялся пошевельнуться, потому что в этот момент острая бритва начала неторопливо и уверенно снимать щетину с левой щеки.

— Ты женат, Лаки? — спросила она, обрабатывая его верхнюю губу.

— Нет, — осторожно произнес он.

— Есть подружка?

— Нет. — Он поймал ее странный взгляд и решил поправиться: — Ну, то есть… Была. Я хочу сказать, нам скорее всего придется расстаться.

— Так я и думала. У тебя должна быть подружка. Если ты не голубой и не бисексуал, и я знаю наверняка, что ты не кастрат, то значит, у тебя есть подружка. — Сосредоточившись на подбородке, она слегка подвинулась, устраиваясь поудобнее. Тело было скользким от пены. — Хорошенькая?

— Кто?

— Твоя подружка. Слушай, у тебя явно проблемы с вниманием. Впрочем, сиди спокойно.

Он старался, как мог. Лезвие скользило по горлу, как легкое перышко.

— Да, — сказал Джон. — Очень.

— А как она выглядит?

— Она… Чем-то похожа на тебя.

Лезвие замерло.

— Ты просто прелесть, — сказала Дебби, глядя ему в глаза. — Господи, ну почему ты не встретился мне раньше?

— Полагаю… Мы вращаемся в разных кругах.

Теми же плавными, медленными движениями она начала брить правую щеку.

— Ну что ж, и все-таки встретились. Лучше позже, чем никогда, верно? Согласен?

Он постарался сосредоточиться на ее глазах и не обращать внимания на жар влажных грудей, прижимающихся к его телу, и на плотно обхватившие его бедра. В глубине ее глаз по-прежнему горело пламя, но оно было маленьким, мирным. Дебра Рокс спала.

Дебби закончила бритье и сполоснула лезвие. Потом отложила бритву в сторону и обеими руками обвила Джона за шею.

— Можешь трахнуть меня прямо сейчас, — негромко сказала она.

— Пожалуйста… Не употребляй это слово.

— Какое слово? — чуть нахмурила брови Дебби.

— Сама знаешь. Это слово.

— А-а! Ты имеешь в виду — тра… — Он прикоснулся пальцами к ее губам. Она их поцеловала. — Хорошо, как вам будет угодно, мистер Скромность. — Рука ее скользнула вниз, под воду. И застыла там.

Она медленно несколько раз моргнула и уставилась на него, широко раскрыв глаза.

— Ты не можешь мне объяснить, почему ты до сих пор в трусах?

— Кажется, купание закончено, — заявил Джон, с усилием высвобождаясь из ее объятий и ступая на пол. Вода потоком текла с длинных мужских трусов. Он схватил полотенце и обмотался им вокруг талии.

— Погоди минутку. — Она подняла палец и начала водить им воздухе, словно формулируя вопрос, который постоянно ускользал от нее. — Тебя я не устраиваю?

— Нет, просто… — Думай быстрее, кретин! — Я тебе уже говорил, мы еще окончательно не расстались с моей подружкой.

— Погоди, погоди! Хочешь сказать, что не собираешься трах… не хочешь быть со мной из-за твоей подружки?

— Совершенно верно. — Подхватив джинсы, он торопливо влез в них, не обращая внимания на мокрые трусы. И изо всех сил старался отвести глаза от ее тела.

Дебби расхохоталась и звучно шлепнула по воде ладонью:

— Ну ты даешь! Я подаю тебе на блюдечке то, ради чего тысячи парней готовы помереть на месте, а ты говоришь «нет»! Слушай, я была права! Ты просто из другого мира!

— Я не тысячи парней, — тихо сказал он, застегивая рубашку. — Я — это я.

— Кажется, ты говорил, что я очень красивая.

— Так оно и есть. Но… — Он уже натягивал свитер. — Это нехорошо.

— Кто сказал? — с едва заметной едкостью полюбопытствовала Дебби.

— Когда ты сегодня вернулась после… хм, после работы, то сказала, что неважно себя чувствуешь, у тебя все болит. Значит, единственная причина, из-за которой ты хочешь, чтобы я занялся с тобой любовью, — твое опасение, что в ином случае я могу не прийти в четверг и не поехать с тобой. — Ее лицо напряглось, словно он затронул больной нерв. — Я сказал, — что поеду с тобой в Лос-Анджелес, значит, поеду. Можешь на меня положиться.

Некоторое время она молчала, потом тоже вылезла из ванны. Джон протянул ей полотенце. Она обернулась им с такой грациозностью, словно это тоже было предметом сексуального облачения.

— Извини, — негромко сказала она. — Дебра чуть не проснулась. — Он присел на край ванны, натягивая носки и обуваясь. Разглядывая его, она продолжила:

— Никогда не встречала никого даже отдаленно на тебя похожего. Ты знаешь, чего я хочу. А чего хочешь ты?

Простой этот вопрос ударил по мозгам Джону почище бейсбольной биты.

— Не знаю, — признался он. И это тоже было правдой. Завязывая шнурки, он сказал:

— Пожалуй, мне лучше идти. Спасибо за ужин. И за бритье тоже. — И провел пальцами по гладкому подбородку.

Дебби прошла за ним в гостиную.

— Послушай… Ты не мог бы как минимум оставить мне свой телефон, а? Ну… На всякий случай… Вдруг мне захочется позвонить?

Джон заколебался. Разумеется, у него был свой личный телефон, но проблема была в другом. Если Дебби услышит его, не видя лица, не вспомнит ли она голос священника, который беседовал с ней на исповеди?

— Мне приходится много ездить, — запинаясь, произнес он. — Меня трудно застать дома.

— Ну что ж. — Снова эта искорка боли или обиды в глазах. Она не привыкла, чтобы мужчины ей в чем-то отказывали. Это задело ее до глубины души. — Тогда возьми мой. Можешь звонить в любое время, когда… когда будет нужда. — Она прошла к секретеру, выдвинула ящик и достала из него маленькую картонную карточку, на которой значилось просто — Д. Стоун, и телефонный номер. Он спрятал карточку в карман джинсов. И направился к двери. Она поймала его за руку.

— Лаки! Я тебе… хоть чуть-чуть нравлюсь, а?

Джон посмотрел ей, в лицо — в это прекрасное лицо с такими большими дымчато-серыми глазами, и подумал: ты просто не понимаешь.

— Ты очень мне нравишься, — ответил он. Она улыбнулась и позволила ему уйти.

На половине пути вниз он сообразил проверить, на месте ли ключ от велосипедной цепи. На этот раз он находился там, где и должен был. Спустившись в холл, он отомкнул замок, а цепь намотал на руль велосипеда. Потом вывел двухколесную машину на темную улицу, сел в седло — мокрое нижнее белье не сулило особого удовольствия от это прогулки — и начал крутить педали в сторону Вальехо-стрит.

Помятый «фольксваген»-фургон, притулившийся у тротуара через несколько домов, неторопливо тронулся следом.

На город с залива натаскивало полосы тумана. Джон в это время поднялся на холм, откуда были видны расплывающиеся в тумане огни моста «Золотые ворота», и покатил вниз, не сильно нажимая на педали. Теперь его беспокоила одна мысль: как в четверг на целый день исчезнуть из церкви?

Мимо в опасной близости промчался фургон; Джон от неожиданности резко вильнул в сторону, и выскочил на тротуар между двух стоящих автомобилей.

— Осторожней! — крикнул он вслед машине, уже исчезнувшей за углом.

Пьяница за рулем, подумал он. Машина пронеслась в считанных сантиметрах! Дальше он поехал по тротуару — мимо разноцветных домов викторианского стиля. Спустя некоторое время опять вырулил на проезжую часть.

Фургон, скрывшись за углом, развернулся и, как только Джон двинулся дальше в южном направлении, последовал за ним.

Монсеньер Макдауэлл просто с ума сойдет, если каким-то образом узнает о том, что случилось этим вечером, думал Джон. Точнее сказать — что едва не случилось. Ладно, монсеньеру и без этого вполне хватит, чтобы сойти с ума. Он лавировал между крышками канализационных люков. Дороги в этом районе города были не в самом лучшем состоянии; вдобавок на витиеватых столбах горели далеко не все фонари. По мостовой тянулись полосы тумана, как дыхание призраков. Он почувствовал жар в затылке.

Резко повернув голову, он увидел, что тот самый фургон несется прямо на него.

С воплем он резко вывернул руль вправо и едва не врезался в борт стоящей у тротуара «тойоты». Фургон проскользнул рядом в считанных дюймах. Джон вылетел на тротуар, при этом переднее колесо стукнулось о бордюр так, что клацнули зубы, и затормозил, едва не уткнувшись головой в тяжелую чугунную ограду.

Фургон промчался примерно двадцать ярдов. Затем вспыхнули рубиновые огни стоп-сигналов и взвизгнули тормоза. Машина замерла посреди улицы.

Джон чувствовал, как гулко колотится сердце; волосы на загривке поднялись дыбом, словно наэлектризованные. Опять этот фургон. Его водитель либо пьян, либо не в своем уме. В любом случае лучше убраться поскорее. Увидев прямо перед собой темную щель узкого переулка, Джон направил велосипед туда.

В темноте фургона Трэвис воткнул три патрона в магазин «кольта» и со щелчком провернул цилиндр. Потом положил оружие рядом с собой на грязное, с потеками, сиденье и погнал дальше. У ближайшего поворота он резко свернул направо и прибавил скорость.

Джон выскочил из проулка и сразу услышал шум двигателя, а затем увидел и сам фургон, появившийся из-за угла.

О Боже, ужаснулся Джон. Не покидая тротуара, он быстро развернулся и приналег на педали Быстрее, Еще быстрее.

Колеса фургона прогрохотали по выступающим крышкам люка, потом зашуршали на ровном асфальте. Мотор ревел, фыркал и кашлял, как голодный, исходящий слюной и злобой хищник.

Джон яростно крутил педали, он весь подался вперед и почти лег грудью на руль. Широко распахнутые глаза блестели. Он внезапно понял, что находится слишком далеко от дома.

Фургон почти поравнялся с ним. В кабине сверкнула вспышка Послышался негромкий хлопок.

Джону показалось, что над ухом зазвенела оса; в воздухе запахло раскаленным металлом. Волосы встали дыбом. Впереди со звоном разлетелось стекло витрины. Спустя три секунды он понял, что по нему стреляли Не исключено, что он намочил штаны; трудно было судить об этом наверняка, потому что джинсы и так были мокрыми, но мочевой пузырь явно сжался в непроизвольном спазме. Показался очередной узенький проулок; не раздумывая, он на полной скорости направил велосипед туда. Заднее колесо занесло. Уже влетев в тесное темное пространство, он услышал еще один выстрел. Пуля с визгом отрикошетила от краснокирпичных стен.

Джон выскочил у противоположного конца проулка, свернул вправо и быстро пересек улицу. Лицо было покрыто холодным потом. Господи, в изумлении подумал Джон, кому могло понадобиться убивать меня?

Послышался рокот мотора. Фургон выскочил из-за угла и в полосах низко стелющегося тумана помчался ему навстречу.

Нога Джона слетела с педали. Он потерял контроль над велосипедом и лихорадочно завилял, пытаясь нащупать опору. На пути оказалось скопление мусорных баков. Их зачем-то собрали вокруг уличного фонаря с перегоревшей лампой. В следующее мгновение он уже летел головой вперед — прямо в объятия этих здоровенных железок.

Трэвис сбросил газ, поднял «кольт» и для дополнительной опоры положил руку на край опущенного окна водительской дверцы. Ствол сверкнул стальной синевой. Он хорошо видел мужчину — этого сукина сына, дьявола, вознамерившегося отнять у него его суженую. Тот как раз пытался встать с четверенек и дотянуться до своего велосипеда. Велосипедист обернулся, и Трэвис расплылся в улыбке. Ему все было отлично видно. Он прицелился точно промеж глаз.

И нажал спусковой крючок.

Переднее левое колесо фургона наскочило на люк.

Джон увидел вспышку выстрела. И громкий звон от удара металла о металл. От столба, чуть повыше головы, прямо перед глазами, брызнули искры.

Фургон промчался не больше пятнадцати ярдов, когда снова взвизгнули тормоза. Машина остановилась. Трэвис выругался и полез в патронташ за дополнительными патронами.

Джон прыгнул в седло и что было сил погнал вниз по холму — в противоположном от фургона направлении.

Трэвис вогнал дополнительный патрон и взглянул в зеркальце заднего вида. Выставив «кольт» наружу, он прицелился в спину велосипедисту по отражению в зеркале. Но через долю секунды велосипедист оказался немного ниже, и его поглотила пелена тумана. Трэвис ударил кулаком по рулю и только начал подавать назад, как увидел за спиной другой автомобиль. Трэвис сунул руку с пистолетом в кабину. Другой водитель затормозил и надавил на клаксон.

Сначала Трэвис решил вылезти и пристрелить его, но потом передумал. Напрасное дело. Все равно уже в отдалении слышатся завывания сирен. Вероятно, хозяин той разбитой витрины вызвал полицию. Если этот дьявол появится снова, он будет огорчен до невозможности, как говорят в Оклахоме. Трэвис выставил в окно кулак с оскорбительным жестом, адресуясь к тому водителю, вдавил педаль газа и рванул вперед. На ближайшем перекрестке он свернул налево, на следующем углу еще раз и помчался от греха подальше.

Глава 15

— Ты перестал принимать витамины, — жестко заявил монсеньер. — Судя по внешнему виду, твоему организму не хватает железа.

— Нет, сэр, — ответил Джон. — Я в поганом порядке.

— Я чувствую, когда кому-нибудь не хватает железа. — Макдауэлл выдвинул ящик письменного стола и извлек на свет флакон с таблетками «Айрон плюс». — Держи. Я сам постоянно их принимаю. Человек, достигший определенного возраста, нуждается в дополнительном количестве железа.

— Да, сэр, — согласился Джон и опустил флакон в карман.

— Отлично. Теперь вернемся к нашим делам. — Макдауэлл раскрыл большую книгу-календарь. Как ты знаешь, мы с отцом Стаффордом отправляемся на католический съезд в Сан-Диего. Мы уезжаем в субботу утром и думаем вернуться в среду.

— Я думал… — заморгал Джон, — что тоже вхожу в число делегатов. — Нет, я решил взять с собой только отца Стаффорда Мне кажется, тебя не очень интересует политика, не так ли? — Тонкие брови встали домиком.

— Да, сэр, это верно, — вынужден был согласиться Джон. От пережитого этой ночью его все еще колотило, а поспать толком удалось опять не более трех часов. — Хорошо Таким образом, ты остаешься на хозяйстве, так сказать. Надеюсь, не подведешь Джон кивнул, едва различая слова «Остаться на хозяйстве» означало постоянно находиться в офисе, вести консультации, принимать исповеди и вообще быть в пределах досягаемости в любой час дня и ночи — на тот случаи, если что-то произойдет. А еще это означало, что от субботы до среды он будет не в состоянии увидеться с Дебби.

Рука Господа наконец-то направляет его на путь истинный и возвращает к реальности.

— Ты не кивай, а скажи «да», — настойчиво произнес Макдауэлл.

— Да, сэр, — ответил Джон.

— Очень хорошо. Держи это. — Он передал Джону список планируемых дел и встреч на период между субботой и средой. Все это были события невысокого ранга, но тем не менее требовавшие присутствия католического священника. — Дополнительную информацию сообщу в четверг. Жду тебя в десять утра.

— Да, сэр — Он встал, и в этот момент его словно ударило. — В десять утра? В этот четверг?

— Есть проблемы?

Ему показалось, что закружились стены. Пришлось ухватиться за край массивного черного письменного стола монсеньера.

— Нет, — наконец выдавил он. — Нет, никаких проблем.

— Ну и хорошо. Желаю приятного дня. Каким-то образом Джон выбрался из кабинета, добрался до своих апартаментов и принял таблетку железа Целый день он провел в церкви — в чтении, штудировании и усердных молитвах. Он ни разу не взглянул на большой красный «X», хотя и не забывал о нем ни на минуту. Ему хотелось заполнить сознание чистой святостью, потому что оно имело явную склонность раздваиваться: одна часть была занята воспоминаниями о Дебби, бреющей его в ванне, полной ароматной пены, и прижимающейся к нему полными грудями, другая — о ночной стрельбе.

Оказавшись дома, он с трудом удержался от того, чтобы позвонить в полицию. Просто могли возникнуть определенного рода сложности. Полиция приехала бы побеседовать с ним, монсеньер бы это наверняка обнаружил и захотел бы узнать, в честь чего ему вздумалось гонять на велосипеде по ночным улицам. Сложностей лучше избегать.

Стрелявший в него был, безусловно, либо психопатом, либо перегрузившимся наркотиками. И встреча была, конечно же, чистой случайностью. Джон остался жив, хотя первая пуля прошла настолько близко, что дома, раздеваясь, он обнаружил на свитере осколки стекла разбитой витрины. Впрочем, хватит об этом.

В среду после обеда, когда все дела и занятия закончились, он снял свой белый воротник, переоделся в обычную одежду и вывел велосипед на улицу. Навстречу шел церковный служка по имени Гарсия. Пришлось наклониться и сделать вид, что нужно исправить мелкую неполадку, но тот все равно узнал Джона и поздоровался, проходя мимо. Убедившись, что Гарсия больше не смотрит в его сторону, Джон сел в седло и покатил по улице.

Он не собирался навещать Дебби Может быть, и не собирался. Но в таком случае колеса сами привезли его к ее дому. «Фиата» на стоянке не было. Он проехал мимо магазина Джиро, в течение часа покатался по извилистым улочкам, после чего вернулся обратно. «Фиат» не появился. Рабочий день, подумал он. Почувствовав спазм в сердце, он направился восвояси.

В четверг он проснулся в шесть утра и лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к тиканью будильника.

Монсеньер Макдауэлл будет ждать его в своем кабинете в десять утра. В это же время он должен быть на борту самолета, направляющегося в Лос-Анджелес. Он, талисман удачи для порнозвезды, которая рассчитывает, что сегодня произойдет коренной перелом в ее жизни. Он встал с постели, принял витамины и пошел принимать душ. Ледяные струи подействовали освежающе. После душа он принялся чистить свои черные туфли.

Часы тикали как ни в чем не бывало. Без четверти восемь он, в джинсах, рубашке и свитере, уже вывел велосипед на улицу. Если ехать с нормальной скоростью, путь до дома Дебби займет минут пятнадцать — восемнадцать. Но он хотел выехать заранее, до тех пор, пока Дэррил и монсеньер не появятся в своих кабинетах.

Пристегнув велосипед цепью к перилам, он поднялся вверх по лестнице.

Дебби открыла дверь. Джон обратил внимание на следы белого порошка вокруг ноздрей.

— Лаки! — беззвучно выдохнула она и крепко обняла. Он почувствовал, что ее просто колотит. Потом, изо всех сил вцепившись в его руку, втащила в квартиру и захлопнула за собой дверь.

— Как хорошо, что ты пришел пораньше, — проговорила она, все еще не выпуская его руки. — Поможешь мне успокоиться и собраться. Хочешь кофе? Ни черта не могу приготовить, из рук все валится, но паршивый кофе — пожалуйста. Черный. Ты любишь черный?

— Да, конечно. Очень хорошо.

Она налила кофе. При этом ее руки так тряслись, что чашка звенела и едва не упала с блюдца.

— Немного нервничаю, — извиняющимся голосом произнесла она — Я тебя не облила? — Он отрицательно покачал головой. — Дядя Джо сказал, что привезет тебе костюм. Он сказал, что вы с ним нашли, как это он выразился?.. общий язык.

— Да, кажется, мы поняли друг друга, — подтвердил Джон. Дебби проглотила кофе, вскочила, достала из буфета флакон с таблетками, кинула парочку в рот и продолжала вести себя как теннисный шарик, гоняемый двумя ракетками. Убежала в спальню, через пару секунд появилась, уже без белого халата; одна нога в чулке, другая — голая, груди полностью обнажены.

— Слушай, у меня хриплый голос? — спросила она. — Мне кажется, я хриплю. О Боже, если я подхватила простуду — я умру!

— У тебя отличный голос, — заверил ее Джон, старательно отводя глаза от ее бюста.

Она начала надевать черный лифчик, но никак не могла справиться с застежками.

— Который час? Лаки, который час?

— Восемь двадцать шесть.

— Черт побери, не застегивается, мать его! — У нее перехватило горло, — Не могу… У меня ничего не получается!

Он встал, подошел и аккуратно застегнул бюстгальтер. Она дрожала по-прежнему и нервно ерошила волосы.

— Тш-ш-ш, — прошептал он, обнимая сзади за плечи. — Успокойся.

Продолжая вздрагивать, она положила голову ему на плечо. Черная волна волос накрыла лицо. Он ощутил, как под ладонями бьется ее сердце — словно птичка, пытающаяся вырваться из силков. Какие у него нежные руки, подумала Дебби, чувствуя, как его тепло успокоительно действует на ее обледеневшие внутренности.

— Ничего не могу сделать, — призналась она. — Постой так, хорошо?

Он обнял ее крепче, вдыхая запах ее волос. Потом поцеловал в шею. Губы свело как от ожога. Они соприкоснулись головами.

— Черт побери, я же должна собираться! — воскликнула Дебби, высвобождаясь из объятий, и ринулась в спальню. Джон услышал, как она яростно выворачивает наизнанку платяной шкаф.

Появившийся неизвестно откуда Единорог увернулся от его ноги, проковылял мимо и забрался в горшок с кактусом, где принялся деловито зарываться в песок.

Без семи девять в дверь позвонили. Джон пошел открывать, потому что Дебби все еще мучительно выбирала наряд — между юбкой со свитером и красным платьем. За дверью оказался широкоплечий темноволосый молодой человек с такими же холодными глазами под тяжелыми веками, как у отца.

— Вы Лаки? — произнес он. Джон кивнул. — Это для вас. — Парень протянул вешалку с синим костюмом, белой рубашкой и пестрым галстуком. — На время, — грозно предупредил он и ломанул в комнату, отодвинув Джона плечом. — Эй, Дебра! — послышался его громкий голос. — Машина ждет! Шевели задницей! — Затем он обернулся и презрительно бросил: — Чего стоишь, лопух? Одевайся!

Джон торопливо снял свою одежду и втиснулся в новую. Втиснулся, потому что все оказалось как минимум на размер меньше, а воротничок рубашки таким жестким, словно вырезанным из платины. Кое-как застегнув его, он попробовал завязать галстук. Попробовал раз, другой, третий, пока наконец младший Синклер не вытерпел:

— Тьфу ты, дьявол! Ты что, не знаешь, как завязывать галстук? Поди сюда! — Протянув руку, он дернул его к себе за злосчастный галстук, распустил нелепый узел и перевязал заново. — Дебра! — завопил он снова. — Мы стоим в запретной зоне! Пошевеливайся!

— Я готова, — послышался голос из спальни. И на пороге появилась она.

И Джон и парень молча уставились на это явление.

Она остановила свой выбор на красном платье — на тех самых языках пламени, которые Джон видел, когда она приходила на исповедь. Макияж безукоризнен; блестящие черные волосы, мягкими волнами ниспадающие на плечи, полностью открывали лицо, лучащееся жизненной энергией. Спокойный и уверенный взгляд серых глаз. Она полностью взяла себя в руки.

Дебби накинула легкий красный жакет, взяла в руки сумочку и направилась к выходу. Младший Синклер поспешил распахнуть перед ней дверь. Джон в своих слишком тесных брюках последовал за ними.

В салоне белого «роллс-ройса» пахло сигарами. За рулем сидел второй сын Синклера, а сам Синклер устроился на просторном заднем сиденье.

— Дебра, ты неотразима, — проговорил он, прикладываясь к ручке. Потом поздоровался с Джоном:

— Привет, Лаки. Похоже, ты несколько растолстел.

Джон хмуро улыбнулся. Синклер пихнул локтем сына и оглушительно расхохотался.

— Значит, так, — заговорил он, как только машина тронулась. — Солли встречает вас в аэропорту. У вас забронирован номер в «Спаго» с часу тридцати. — Бросив взгляд на Джона, он пояснил:

— Это классное место. Проба назначена на три тридцать. Солли вас туда отвезет. Потом доставит обратно в аэропорт. Обратный рейс в восемь сорок. Я решил, чтобы у вас было побольше времени — на тот случай, если парни из «Брайт стар» захотят пригласить вас перекусить. — Он взял руку Дебры в свои ладони. — Дай-ка я на тебя посмотрю. Открой ротик. Зубки хорошо почистила? Жвачку не хочешь? Чак, дай ей мятную! — Юноша моментально протянул пачку «Клоретс». — У тебя руки как лед, — заявил Синклер. — Нюхала уже?

— Самую капельку. — Она нацепила на нос темные очки.

— Хорошо. Это поддержит тебя в боевом настроении, — Синклер резко обернулся и уставился на Лаки. Этот несчастный наркоман, похоже, следит за ним. — Что ты на мне нашел, дубина стоеросовая?

— Джо! — воскликнула Дебби чуть более резко, чем хотела. — Прошу… Лаки мой друг.

— О, я знаю, чего ему надо. — Синклер вынул бумажник и раскрыл его, продемонстрировав толстую пачку зеленых. Отсчитав четыре стодолларовые купюры, он шлепнул их на колено Лаки. — Это Дебре на развлечения. Если что захочет — ни в чем не отказывать.

— Спасибо, дядя Джо, — сказала Дебби, глядя в окно.

Через двадцать минут Джон и Дебби уже седели в самолете. Без двух десять моторы взвыли, а чуть позже небольшой аэроплан местных авиалиний покатил по рулежке.

Дебби крепко стиснула руку Джона.

— Я боюсь взлета, — пояснила она.

Джон сжал ее ладонь, пристально глядя на то, как стрелки наручных часов приближаются к десяти ровно. Он не сомневался, что в этот момент монсеньер Макдауэлл тоже смотрит на свои часы.

Самолет оторвался от земли и взял курс на юг. Как только они взлетели, Дебби сняла очки и начала рассказывать, в какой фильм ее приглашают играть:

— Называется «Рад-бригада». Рад — это сокращение от «радиации». Такой научно-фантастический фильм о последствиях ядерной войны. Там действуют подростки-мутанты. Они стали ужасно сильными и все такое. Потом им приходится… ну… вроде как сражаться с другой шайкой, тоже мутантов, только нехороших. Меня приглашают на роль Тони, проститутки.

Джон ничего не смог поделать; губы сами расплылись в улыбке. Он покачал головой.

— Это важная роль! — продолжала Дебби. — Тони тоже из мутантов, понимаешь? У нее… это… сиськи в темноте светятся. Но она защищает «Рад-бригаду» от шайки «Бластера». Она — герой. Или героиня. Ну, ты понимаешь, о чем я.

Джон подумал, что слишком хорошо ее понимает, и решил, что чем меньше будет рассуждать на эту тему, тем лучше. Поэтому предпочел держать рот на замке.

Под крылом показалось гигантское лоскутное одеяло Лос-Анджелеса. Дебби вернула на место темные очки и снова крепко взяла Джона за руку.

— Ты должен принести мне удачу, — сказала она. — Я в этом уверена. Я поняла это с того самого момента, как только мы встретились. Скорпион и Рыбы. Родственные души. У меня получится, правда?

— У тебя все будет отлично! — уверенно произнес Джон, поцеловал ее руку и оставил у щеки.

Самолет с легким толчком коснулся земли.

У выхода их уже ждал Солли Сапперстайн — худощавый, компанейского вида мужчина лет сорока, в шелковистом костюме и прической под битлов. Он говорил громко, с ярко выраженным северным акцентом, при этом взгляд его блуждал где угодно, только не на Дебби. На Джона он вообще не обратил никакого внимания. Они вышли на огромную стоянку для машин и погрузились в черный «кадиллак» Солли с ржавыми царапинами по бокам.

«Спаго», расположенный на Сансет-бульваре, на самом деле оказался обыкновенной пиццерией, только с заоблачными ценами. Там подавали пиццу с козьим сыром и кроличьими потрохами. Дебби заказала один салат. Очки она не снимала. Джон тоже решил ограничиться салатом, а Солли заказал пиццу с утиной колбасой и двойным чесноком.

— Дебра! — расплылся Солли в широкой белозубой улыбке. — На прошлой неделе видел тебя в «Животной страсти»! Потрясающе, детка! Ты не просто бомба, ты — ядерная бомба!

— Спасибо, — откликнулась Дебби и неловко поерзала в кресле.

— А ты видел? — обратился он к Джону. Прежде чем Джон успел что-либо сообразить, Солли уже орал дальше:

— Там такой парень потрясный, у него шланг — как отсюда до Энчино! Если бы у меня был такой шланг — уй-йя!

— Прошу вас говорить потише, — обратился к нему Джон, чувствуя, что в животе словно камни ворочаются.

— Чего это с ним? — полюбопытствовал тот у Дебби. — Ты, снялась в потрясной киношке, детка! Сделала отличное шоу. Если перенесешь немного того жару на сегодняшнюю пробу — уйдешь оттуда с ролью в кармане!

Дебби медленно сняла очки. В глазах появилось прежнее свечение. Дебра Рокс проснулась.

— Тут не с кем трахнуться ради этого?

— Нет, детка. Здешние парни — не по этому делу. Они все — профи. Они в такие игры не играют. — Он, извиняясь, пожал плечами. — Они вкладывают пять, шесть миллионов баксов и хотят быть уверены, что получают за это настоящий драматический талант, а не… — Он поперхнулся, прокашлялся и откусил еще кусок пиццы. — Нет, они в такие игры не играют.

Дебби водрузила очки на нос, пряча глаза Дебры Рокс. Потом отвернулась к окну. Джон увидел, как она нервно начала соскребать лак с ногтя большого пальца, и положил ладонь ей на руку.

— Не нервничай.

— Верно, послушай своего приятеля, — подхватил Солли.

До того места, где должна была состояться проба, путь оказался долгим. Джон сидел на заднем сиденье, обнимая Дебби за плечи, и чувствовал, как ее тело периодически вздрагивает, словно пронизываемое электрическим током. Во время полета и за ленчем он не переставал посматривать на часы, представляя, что сейчас должно происходить в церкви. Но сейчас он забыл обо всем. Главное — успокоить Дебби.

Здание киностудии «Брайт стар», расположенное в районе Бербанка, больше всего напоминало большой сарай, давно нуждающийся в ремонте. Но стоянка перед зданием была полна «БМВ», «мерседесами» и «ягуарами», поэтому Джон решил, что они не ошиблись адресом.

— Не отходи от меня, — шепотом попросила Дебби. В горле у нее что-то пискнуло. Они вылезли из машины и поспешили следом за быстро шагающим Солли Сапперстайном ко входу в здание.

Глава 16

Здесь было тихо, как в центре бури. Солли сообщил администраторше, кто он такой и что ему и мисс Дебби Стоун назначена встреча с мистером Кармином. Женщина пригласила их присесть, нажала кнопку переговорника и передала информацию.

Пока они ждали, Солли, перегнувшись через Джона, прошептал на ухо Дебби:

— Со всеми твоими выходными данными я разобрался. Не волнуйся, детка.

Какие такие выходные данные? — подумал Джон. Выходные данные обычно печатают на книгах, в кино это называется титрами. Он бросил взгляд на Дебби, и по ее зажатому, напряженному виду вспомнил, и мысль эта была как удар в солнечное сплетение, что студия «Брайт стар» пригласила на пробы Дебби Стоун, а не Дебру Рокс. Они ничего не подозревают.

— Мистер Сапперстайн? Мисс Стоун? — объявила администратор. Дебби вздрогнула. — Мистер Кармин готов принять вас. Комната «Е», по коридору направо.

— Ну все, — выдохнула Дебби и встала. Прокашлявшись, она крепко взяла Лаки под руку и шагнула вперед, прижимая его к себе.

— Прошу прощения, мистер Сапперстайн, — вдруг подала голос администратор, когда они проходили мимо ее столика. — Только вы и мисс Стоун.

Джон почувствовал, как ее ногти впились ему в руку.

— Извините, — улыбнулся Сапперстайн. — Но нас трое. Видите — раз, два, три.

Женщина сверилась со своим списком.

— У меня записано — мистер Солли Сапперстайн и мисс Дебби Стоун к мистеру Кармину, на три тридцать. Две фамилии.

— Но послушайте! Это ее друг. Понимаете — моральная поддержка.

— Мы уже сталкивались с подобными ситуациями. У мистера Кармина особые требования. — Женщина говорила ровно, профессионально, с полным сознанием собственной значимости. — Никаких друзей, подружек, сожителей и всех прочих, за исключением официального представителя. Таковы наши правила.

— А нельзя ли слегка, ну вот на столечко, поступиться правилами? — Солли чувствовал себя, как корова на льду. Потом бросил беспомощный взгляд на Дебби. — Прости, детка. Лаки останется здесь.

— Нет! Солли! Послушай меня! — вцепилась она ему в руку ледяными пальцами. Только темные очки скрывали панический взгляд. — Нет! Лаки должен быть со мной во что бы то ни стало!

— Да что такого особенного? — не понял Солли, пытаясь вырваться из ее мертвой хватки. — Лаки может посидеть здесь и подождать нас. Потом ты вернешься и принесешь ему добрые новости.

Дебби непреклонно покачала головой:

— Нет. Он должен быть рядом.

— Будьте любезны, поторопитесь решить вашу проблему, — напомнила администратор. — Мистер Кармин ждет.

— Ничего страшного, — подал голос Джон. — Я действительно могу посидеть здесь.

— Нет! Лаки! Я хочу, чтобы ты был на прослушивании. Ты должен быть рядом со мной.

Джон бросил взгляд на администраторшу. Та тщательно точила карандаш, разглядывая его со всех сторон. Потом осторожно снял с Дебби темные очки. Малодушный страх, плещущийся в ее бездонно-серых глазах, резанул его прямо по сердцу. Он положил ей руки на плечи.

— Послушай меня. — Она дернулась было что-то сказать, но он продолжил:

— Послушай. Ты же актриса, правда? — Она кивнула, объятая ужасом.

— В таком случае иди туда и сыграй! Сыграй свою лучшую роль, сыграй так, как не играла никогда в жизни, и помни, что я с тобой — несмотря ни на что.

— Я не могу…

— Можешь — твердо заявил Джон и подождал, пока осознание этого не появится в ее глазах.

— Идем, Дебби, — подтолкнул Солли.

— Иди, — негромко повторил Джон. Кажется, что-то еще принято говорить в таких случаях. Что же это? Наконец он вспомнил. — Чтоб ты провалилась.

Дебби пристально посмотрела ему в глаза. Казалось, он остался единственной надежной опорой в этом мире, полном обмана и лжи. Солли потянул ее за собой. Она понимала, что это ее единственный шанс. И судьба ее в ее собственных руках. Она глубоко вздохнула, задержала воздух, потом резко выдохнула и пошла вслед за Солли вдоль по коридору, а потом направо.

Джон вернулся к креслу, сел и раскрыл экземпляр «Тайма». Ладони были мокрыми от пота.

Комната «Е» представляла собой маленькую звукостудию с унылыми серыми стенами, увешанными кабелями и прочим оборудованием. За длинным столом восседали трое мужчин. Тот, что сидел в центре — моложавый, с румянцем во всю щеку мужчина в пестрой гавайской рубашке и мягких брюках цвета хаки, — встал при их появлении. Лицо его выражало легкую степень неудовольствия, потому что он не привык ждать.

— Мистер Сапперстайн? Мисс Стоун? Рад снова вас видеть. С мистером Катценвейтом, — показал он рукой на седовласого мужчину слева от себя, — вы уже знакомы. Это мистер Ройер. — Рука качнулась к бородачу справа. — Мистер Сапперстайн, может, вы присядете здесь? — Мужчина показал на кресло в дальнем углу. — Мисс Стоун! — очередное движение руки указало на кресло посреди комнаты. — Ну, давай, детка! — прошептал Солли, и она осталась одна.

На кресле, которое было предложено Дебби, лежал сценарий «Рад-бригады». Ноги подгибались, как гуттаперчевые, сердце колотилось так, что сотрясалось все тело. Она подошла, сняла стопку бумаги и села.

— Не волнуйтесь, мисс Стоун, — заговорил Кармин. — Мы хотим услышать от вас хорошее чтение. Посмотреть, на что вы способны. Не сомневаюсь, мистер Сапперстайн передал вам, что мы очень довольны вашей первой пробой. Нам кажется, вы очень точно ухватили суть характера Тони. — Он посмотрел на Ройера, который в этот момент перелистывал резюме девушки. Она снималась в трех фильмах — итальянских костюмированных исторических постановках на студии «Аванти продакшнз» и имела весьма впечатляющий список рекомендаций от европейских модельных агентств. — Итак, можно начинать?

Дебби никак не могла унять дрожь. Черт побери! Как хорошо бы сейчас нюхнуть!

— Расслабьтесь, — посоветовал Кармин. Она сидела в кресле, как на колючем кактусе. Взяв другой экземпляр сценария, он раскрыл его на отмеченном заранее месте. — Давайте начнем со страницы тридцать девять. Это восьмая сцена, где Гато встречается с Тони. Я буду читать за Гато. Готовы?

— Да. — Она сомневалась, что он услышал. — Готова. — Голос прозвучал хрипло, неуверенно. Возьми себя в руки, черт побери, прикрикнула она на себя. Ты же профессионал!

— С самого начала тридцать девятой, — проговорил Кармин, усаживаясь в кресло. — «Итак, что все это значит, секс-бомба?»

— «Это… — Читай с выражением, чтоб ты сдохла! — Это значит, мальчонка, что… шайка Бластера это так просто не оставит. И не надейся. Черта с два. Они будут преследовать тебя со всеми своими бластерами, а к тому времени, когда покончат с тобой, они…»

— Стоп, стоп! — прервал Кармин. — Мисс Стоун! Дебби! Нам бы хотелось, чтобы вы подчеркивали свой южный акцент, а не пытались маскировать его. Пожалуйста. Давайте еще раз.

Она кивнула.

— «Это значит, мальчонка, что шайка Бластера это так просто не оставит. И не надейся. Черта с два. Они будут преследовать тебя со всеми своими бластерами, а…»

— Будьте любезны, вы не могли бы встать? — попросил Катценвейт. — Нам бы хотелось видеть, как вы будете вести эту роль стоя.

— Пожалуйста. — Она встала и поправила платье. — «Это значит, мальчонка, что… шайка Бластера это так просто не оставит». — Она подняла голову, пытаясь изобразить нечто похожее на Скарлетт. — «И не надейся. Черта с два. Они будут преследовать тебя со всеми своими…»

— Не надо глотать звуки, — опять перебил Кармин. — Читайте так, как написано в сценарии, пожалуйста.

— Извините. — Она прокашлялась и обошла вокруг кресла, разминая затекшие ноги. Потом взяла текст и начала снова. На этот раз они дали ей возможность добраться до третьей строчки. — «Будь я на твоем месте, я бы тут не задерживалась. Я бы нашла себе укромную нору и забилась поглубже».

— «Это предложение?» — подал реплику Кармин. Голос его звучал глухо и невыразительно.

— «Если у тебя есть бабки, могу предложить…»

— Остановитесь, пожалуйста, — произнес Кармин, глядя поверх ее головы в сторону двери. — В чем дело? Кто там?

Задохнувшись, она обернулась, надеясь увидеть Лаки. Но это оказался не он, а какой-то парнишка в черной рубашке в красный горох.

— Билл, это Кейт. Я тебе кое-что принес. Думаю, ты захочешь взглянуть на это немедленно.

— У нас идет проба.

— Немедленно, — с нажимом повторил Кейт, входя в комнату. Миновав Дебби, он подошел к столу. В руке у него была сумка для книг. — О Господи, — всплеснул руками Кармин. — Дебби, продолжайте, пожалуйста.

— «…кое-что», — продолжила она уже как истинная южанка. — «Могу показать тебе такие места, которые тебе и не снились, малыш. Могу сделать так, что ты вырастешь…» — Она мельком подняла глаза от текста и в этот момент увидела, что Кейт достает из сумки какие-то журналы и выкладывает их на стол перед мужчинами. — «…очень быстро», — шепотом закончила она фразу и почувствовала, что мир переворачивается вверх тормашками.

Кармин отложил в сторону сценарий. Теперь он рассматривал журналы. Она узнала обложку «Шлюхи», ревю «Звезды эротики» и еще одного дешевенького издания, для которого снималась пару лет назад, под названием «Знойная ковбойская девка».

Кармин уставился на фотографии журнала-ревю. Ткнув туда пальцем, он что-то начал шептать своим коллегам. Дебби дернулась, почувствовав на плече чью-то руку.

— Спокойно, спокойно, — прошептал оказавшийся рядом Солли.

Кармин поднял голову. На лице его была написана ярость.

— Проба закончена.

Она оказалась способна выдавить из себя лишь приглушенный стон. Солли сделал шаг вперед. На лице его застыла натянутая улыбка.

— Эй, шеф! Погодите секунду! Неужели вы хотите вышибить из-под нас стул, а?

— Вы абсолютно точно выразились, мистер Сапперстайн, — в изумлении покачал головой Кармин. — Друг мой, вы либо ненормальный, либо у вас чугунная голова. Нам уже известна ваша репутация. Не вы ли в прошлом апреле пытались подсунуть нам порноактрису из «Виста пикчерз» для семейного фильма? Нам пришлось заказывать проверку в юридическом департаменте, мистер Сапперстайн. Они не так просто протирают штаны и свои пятьдесят тысяч в год получают недаром. Ладно, не будем об этом. Билл, да? Ну, будь другом, Билл! Ты только взгляни на Дебби! — Он подтолкнул ее, намекая, чтобы держалась прямее. — У нее отличные данные! Настоящая звезда! Да, может, немного грубовата, но если вы вложите в нее время и деньги, можете получить…

— Мы можем получить кучу денег и на кокаине, — подал голос Ройер. — Но наш бизнес не связан с финансированием наркотической зависимости порнозвезд. В нашем деле крутятся миллионы долларов. Думаете, мы готовы вышвырнуть их на… — Он бросил взгляд на обложку журнала. — На Дебру Рокс? Нет, вы решительно сошли с ума, если пытаетесь предлагать нам такое!

Жесткая рука Солли на спине причиняла неудобство. Эта боль вызвала иную, гораздо более сильную, и в следующее мгновение она уже чувствовала себя просто в кипящем клубке всеобъемлющей боли. Сжав кулаки, она слушала, как эти мужчины говорят о ней как о неодушевленном предмете.

— Вы можете ее использовать, — настаивал Солли. — Например, устроить утечку информации. О том, кто она на самом деле. Гарантированный аншлаг! Да вам просто все кассы разнесут!

— Ага. И поставят жирный крест на понятии актерской чести, — добавил Катценвейт. — Нет, даже не думайте.

— Эта проба закончена, — повторил Кармин, свернул в трубку сценарий и направился к выходу.

— Нет, не закончена! — Голос ее хлестнул, как плеть по окровавленной плоти.

И Кармин, и Катценвейт, и Ройер, и Кейт — все вздрогнули и уставились на полностью преобразившуюся женщину.

Пламя Дебры Рокс уже рвалось наружу изо всех пор; Дебби видела, что нестерпимый жар этого пламени уже опалил их лица. Даже Солли отступил назад, потому что, глаза ее полыхали страшной силой, а от испуганной маленькой девочки-южанки, которая сидела тут две секунды назад, не осталось и следа. Она с размаху швырнула на пол сценарий. Теперь спина ее распрямилась, как стальная пружина. Тигриной походкой она приблизилась к столу.

Дебра Рокс взяла в руки экземпляр «Шлюхи», раскрыла на развороте, где была изображена в самом откровенном виде, и сунула этот розовый бутон прямо под нос Кармину.

— Неужели не нравится, Билли? — проговорила она бархатным голосом, под которым чувствовалась сталь. — Не стесняйся, расскажи мне, как тебе это нравится!

— Мисс… Стоун, — округлив глаза, с запинкой произнес Кармин. — По-моему, нет нужды…

— Моя фамилия Рокс. Есть нужда. Билли, сам знаешь! — Она облизнула свой палец, пока он не заблестел, а потом провела им вдоль его нижней губы. Их слюна смешалась. — О чем ты думаешь. Билли? Думаешь… о неприятностях? — Мегаваттная энергия ее взгляда переключилась на Ройера. Сделав пару шагов к нему, она вдруг ткнула двумя пальцами ему в ноздри. — Принял уже понюшку кокаина, детка? Любишь время от времени лизнуть, да? Ты такой серьезный! Могу показать тебе такие места, где можно лизнуть, о которых ты даже мечтать не смеешь! — Еще два шага, и она оказалась напротив Катценвейта. — Может, поговорим подробнее об актерской чести, Катци? Например, как получше возбуждать прыщавых тинейджеров и заставлять их думать, что лучше сдохнуть, если не начать трахаться с пятнадцати лет? — Ее бедра изобразили медленный, дразнящий полукруг. — Посмотри сюда, Катци. Подумай об этом! — Теперь она лихо подбоченилась. — Ты стоишь слишком близко к огню, Катци! О-о-о! Не хочешь подкинуть палку, чтобы разгорелось пояр-р-рче? — Она переместилась к Кейту, подхватив по пути со стола «Ковбойскую девку», и открыла на нужном месте. — Кейти, сынок! Видишь этого парня, который верхом на мне? Так вот, у него член был двенадцать дюймов. Я взяла его вес-с-с-сь! Каждый!.. — Схватив его руку, она сунула себе в рот его палец. — Дюйм за дюймом! — И выплюнула обратно.

Кейт простонал. Кармин стоял держась ладонью за пах.

Дебра Рокс направилась к выходу. Она шла вперед спиной и манила их пальчиком — приглашала пойти за собой, если хватит духу. Катценвейт выглядел так, что казалось, в любую секунду готов рухнуть на пол, Ройер замер с разинутым ртом, Солли пятился назад, пока не ткнулся спиной в стену.

— Я недавно снялась в новом кино, — с хрипотцой сообщила она. — «Животная страсть» называется. Идет в залах, где ну о-о-очень липкие полы! А теперь, когда я уйду в эту дверь, вы все будете думать, как скоро вы сможете попасть в такой кинозал и как вы будете облизывать пальцы, глядя на то, что вам показывают. Вы запомните мое имя, вы будете звать меня, когда почувствуете одиночество. Слышите меня? — И с яростной, душераздирающей усмешкой добавила:

— А вот теперь слушание закончено!

Повернувшись спиной, она гордой походкой покинула помещение.

Солли ринулся следом. Она шла размашистым шагом.

— Ну девка! — воскликнул он. Щеки блестели от пота. — Ну ты им дала!

Ее лицо оставалось напряженным. Огонь в ее бездонных темных глазах полыхал уже не столь ярко, но жар исходил от всего ее тела.

— Я — художница, — заявила она, глядя прямо перед собой в холодное пространство длинного коридора. — Моя кисть — мужской член.

Заслышав их приближение, Джон поднял голову от журнала. В ту же секунду он понял, что дело плохо. Он встал. Дебби пронеслась мимо администраторши, сунув ей под нос кулак с выставленным средним пальцем, и выскочила на улицу. Джон поспешил за ней следом, поняв, что удача от них отвернулась.

— Куда? — спросил Солли, подогнав со стоянки «кадиллак». — Хочешь выпить?

— Нет. Поехали.

— Что случилось? — спросил Джон. — Ты выглядишь…

— Тебе надо было быть со мной! — дико сверкнула она глазами. — Если бы ты был там, все было бы хорошо!

— Они узнали про Дебру Рокс, — пояснил Солли. — Эти сволочи, вероятно, прочесали все порномагазины.

— Роль все равно дерьмо, — холодно констатировала Дебби. — Они хотели, чтобы я сыграла шлюху. — Она со щелчком открыла свою сумочку и вынула золотистую коробочку. Потом, порывшись, нашла соломинку. Руки дрожали. Капельки пота блестели на лице. — Пошли они к черту, эти ублюдки! В гробу я их всех видела! — Она открыла крышечку.

Джон больше этого не мог вынести. Ни за какие адские или райские коврижки он не мог спокойно сидеть рядом и смотреть, как она нюхает это зелье. Он резко выхватил коробочку у нее из рук и, прежде чем она успела отреагировать, открыл дверь и вышвырнул ее на дорогу. Вспыхнуло белое облачко и мгновенно исчезло позади. Дебби уставилась на него, разинув рот.

— Ты погубишь себя этой гадостью, — сказал он. Щеки горели от гнева. — Я не хочу, чтобы ты…

— Подлец! — взвизгнула она и ринулась в атаку. Нападение оказалось нешуточным. В ход пошли и кулаки, и острые когти; она схватила его за волосы, била головой о стенку, норовила выцарапать глаза, потом вцепилась ногтями в глотку и принялась молотить кулаком по лицу, при этом постоянно визжала и чертыхалась на чем свет стоит. Солли пытался ее образумить, но в данный момент Дебби слышала только своих внутренних демонов, и они рвались наружу. Солли вцепился в руль, поглядывая через плечо в опасении, что эта взбесившаяся сучка может переключиться и на него. «Кадиллак», виляя из стороны в сторону, мчался по авеню Олив. Она очередной раз заехала Джону кулаком по челюсти, и на этом все кончилось. Перехватив кисть, он притянул ее к себе другой рукой и навалился сверху всем телом, вдавливая в сиденье. Она замолотила коленями по ребрам. Пытаясь справиться с этим, он отпустил ее руку, и она моментально попыталась выцарапать ему глаза. Он рванулся в сторону. Ее сильные руки опять схватили его за горло. Она била его головой о крышу кабины.

— Прекрати! — заорал он, перехватывая ее руки. — Дебби, прекрати немедленно! Хватит!

Он точно не мог сказать, как это произошло. Но внезапно она обхватила его за шею и потянула вниз, к себе, ища губами его губы. Растерзанная, она пылала жаром, пухлые губы на измученном, охваченном страстью лице шептали:

— Ударь меня. Лаки! Бей меня. Бей! Бей меня, хочу, чтобы ты меня ударил!.. — Джон отпрянул, отпустив ее руки. Она села и ринулась к нему всем телом, выдыхая со стоном:

— Ударь меня! Ударь!

— Я не хочу тебя бить! — ответил он. — Я люблю тебя.

Это выплеснулось из него само, как запретное вино из опрокинутого бокала.

Ее руки, сдирающие с него пиджак, замерли на полдороге. Лицо застыло между издевкой и болью, Так продолжалось пару секунд. Затем он увидел, как ее нижняя губка дрогнула и одинокая слезинка скатилась по щеке.

— Ты… ты должен был быть там со мной, — с отчаянием прошептала она. — Почему тебя не было?

Наконец потекли слезы. Через мгновение она уже зашлась в рыданиях. Она ухватилась за него, как утопающий за спасательный круг, он обнял ее и крепко прижал к груди. Лицо ее оказалось где-то на уровне его шеи. За воротник рубашки потекли слезы.

— Платок дать? — подал голос Солли, повернувшись вполоборота. Джон увидел на мятой ткани зеленоватые следы и покачал головой:

— Нет, спасибо.

— Лаки, — продолжил Солли, убирая платок. — Куда мне вас отвезти? Тут много мест.

— Все равно, — ответил Джон. — Куда-нибудь посимпатичнее.

Пока Дебби рыдала, вцепившись ему в плечо и скрючившись в три погибели, Джон реализовал то, о чем мечтал и чего не смог сделать во время исповеди. Зажмурившись, мягкими, нежными движениями он гладил ее волосы, крепко прижимая к себе ее тело. Судорожные всхлипы пронизывали его до глубины души. Постепенно она выплакалась — если не успокоилась, то устала, и просто тихо лежала, положив голову ему на плечо, и смотрела на мир опухшими от слез глазами. Джон предложил ей в качестве носового платка свой пестрый галстук, но она даже не шевельнулась.

— Подъезжаем к Малибу! — объявил Солли. — По энергичности его голоса Джон решил, что этот парень, вероятно, начинал свою карьеру в качестве водителя-гида туристского автобуса.

Джон никогда не видел Малибу, но много о нем был наслышан. Впрочем, клонящееся к закату солнце не смогло высветить все, что он ожидал. Песок на пляжах оказался серым, а здания, на взгляд Джона, попросту гигантскими древними сараями, давно не видевшими ремонта.

Дебби слегка пошевелилась, подняла голову и произнесла:

— Я жила здесь одно время, — показывая на мрачного вида хижину, ничем не отличающуюся от сотен других хижин, лепящихся одна к другой на этом узком клочке побережья. И снова откинулась ему на плечо, погруженная в воспоминания.

Солли продолжал вести машину вперед. Солнце садилось. Набережная заметно страдала от ветров и влаги; по всей дороге змеились длинные трещины. В конце концов он притормозил, развернул «кадиллак» обратно, по направлению к Лос-Анджелесу, и сообщил:

— Дальше песок. Какие указания, шеф?

— Форест Лоун, — откликнулась Дебби.

— Это же кладбище, — напряженно хохотнул Солли.

— Сама знаю, что кладбище, кретин, — все еще слабым, но уже немного напоминающим прежнюю Дебру голосом сказала она. — Отвези меня туда.

— Хорошо, хорошо. Ругаться совсем не обязательно. — И Солли повел машину в указанном направлении.

Глава 17

К тому времени, когда Солли, повинуясь указаниям Дебби, подвез их к конкретному месту на огромном кладбище Форест Лоун, солнце уже почти опустилось за горизонт. В оранжевом освещении появились пурпурные оттенки, которые скоро начнут отливать синевой.

— Останови здесь, — приказала Дебби и вышла из машины. Лавируя между надгробными плитами и украшенными орнаментом мемориальными досками, приблизилась к нужной ей могиле. Встав над ней, замерла и не пошевелилась, даже когда Джон подошел и встал рядом. На маленькой бронзовой табличке, укрепленной в земле, значилось: Линн Филлипс. Джон разглядел также, что она скончалась этим летом в середине августа, и было этой девушке от роду двадцать три года.

— Мы с Линн некоторое время жили вместе, — пояснила Дебби. — Она была моей лучшей подругой… Понимаешь? У нас не было ни секса, ничего такого. Мы были как сестры. Друзья. — Она вздохнула, не скрывая боли. — Я помогла ей выбрать ее псевдоним — Чери Дэйн. Знаешь почему? Потому что она была просто помешана на датской вишне. Она часто ходила специально на фермерский рынок и возвращалась с полной корзинкой. И мы очень веселились по поводу этого имени, потому что знали, что парни по всей Америке сходят с ума по девушке, названной в честь датской вишенки. — На лице мелькнула улыбка, но тут же пропала.

— Что с ней случилось? Наркотики?

— Нет! — резко ответила Дебби. — Чери в этом смысле была чиста. Ну, скажем, ей еще было далеко до этого. Нет, кто-то проник в ее квартиру. Она жила в Санта-Монике. В общем, ее связали и утопили в ванне. — Она передернула плечами, стараясь скрыть охватившую дрожь. — Копам так и не удалось узнать, чьих это рук дело. Да я и не думаю, что они очень старались. Знаешь, как они нас называют? Кормом подонков. Постепенно я начинаю думать, что так оно и есть.

— Почему?

— Да… На прошлой неделе еще одна моя подружка отправилась в мир иной, — с деланной бравадой, за которой скрывалась тяжкая боль, сказала Дебби. — Джени Маккалоу. И что самое поразительное — мы все трое снимались в этом хите — «Суперплут». По крайней мере в нашем бизнесе это был хит. Его крутили повсюду. Вошел в шестерку самых дорогих видеофильмов. Не скажу, что мы получили с него огромные бабки. Кто-то, безусловно, разбогател, но отнюдь не мы. — Она опустила глаза к мемориальной дощечке. — Линн, сколько раз я тебе говорила — никогда не впускай в дом незнакомых людей! Черт побери, да она бы самому дьяволу могла дать тысячу баксов и спокойно ждать сдачи. — Дебби обратила внимание на букет свежих цветов на соседней могиле, подошла, вынула несколько цветков из вазы и положила рядом с табличкой Линн. — Вот так, детка. Пусть у тебя тоже будет красиво.

Джон взглянул на часы:

— Пожалуй, нам пора. Может, успеем где-нибудь перехватить по бутерброду до самолета.

Дебби двинулась прочь от могилы, но вдруг резко остановилась и медленно огляделась вокруг.

— Время синего мира, — приглушенно и с почтительностью произнесла она.

— Что? — не понял Джон.

— Синий мир, — повторила она. — Слушай. — Она приложила палец к губам.

Он повиновался. Кладбище представляло собой оазис тишины. Закат еще полыхал, отражаясь в окнах верхних этажей высоких зданий, расположенных вдали, но памятники и мемориальные доски уже погрузились в глубокие синие тени, и сам воздух, казалось, стал цвета индиго. Одинокий автомобиль медленно катил по дорожке кладбища; вечерний бриз слегка колыхал пальмовые ветви.

— Видишь? — негромко сказала Дебби. — Когда, все вокруг становится синим, кажется, что весь мир затаил дыхание. Это и есть синий мир. Мы с бабушкой любили посидеть на крылечке в сумерки. Мы качались в диване-качалке, а она пела мне песенки, которые давным-давно пела ей ее мама. Такие песни не меняются; меняются лишь голоса. — Она отвернулась и улыбнулась. Джон заметил, что она смотрит на юго-восток. — Бабушка говорила, что синий мир — это вход в ночь, но этого совсем не надо бояться. Напротив! Она говорила, что синий мир приходит снова — на рассвете, и тогда он оказывается выходом из ночи. Она говорила… Говорила, что синим миром Господь хочет сказать нам, что новый день обязательно придет. — Взглянув на него, Дебби горько усмехнулась:

— Меня воспитали баптисткой. Дико смешно, правда?

Джону было совсем не смешно. Но он промолчал. Он лишь наблюдал за ее лицом, пока она плыла по волнам своей памяти.

— Я давно об этом не думала, — продолжала она. — Казалось, что он пропал навсегда. Этот синий мир. Может быть… Я просто перестала смотреть… Не знаю. — Она подошла к памятнику, склонилась и провела пальцами по беломраморной резьбе. — Странно, да? Люди живут, умирают каждый день, а ты про них ничегошеньки не знаешь. Все варятся в своих делах, как в огромном кипящем котле. Хочу сказать — все мы одинаковые, да? — Она посмотрела на Лаки. Глаза ее ярко блеснули в синих сумерках. И отвела взгляд. Пальцы крепко сжимали мраморную стелу. — Я хочу выбраться из этого. Хочу… все изменить. Что-то происходит не так. Все идет не так, и я даже не понимаю, куда все это идет. — Она низко склонила голову. Джон услышал сдавленное рыдание. Тот же самый звук заблудившегося, потерянного ребенка, который услышал он во время исповеди. Сердце его рвалось успокоить ее. Он уже сделал шаг по направлению к ней, готовый положить ей на плечо руку и признаться, что его имя не Лаки, а Джон Ланкастер и что он католический священник…

— Не трогай меня, — сказала она, не поднимая головы. — Ладно? Не трогай меня пока.

Джон остановился и убрал руку. Момент пролетел как засохший лист.

— Прости меня, — взяла она его за руку. — Я иногда стерва. — Она внимательно посмотрела ему в лицо и прикоснулась пальцем к левой щеке… Он поморщился. — Я тебя поцарапала. Черт возьми, может, мне устроиться в женский бокс или борьбу, а?

— Меня бы это не удивило.

— Послушай… Я на тебя не сержусь. Я знала, что получить мне эту роль — очень большая проблема. Ты не виноват, что меня вышвырнули. Ты еще по-прежнему мой Лаки, да? Родственная душа?

— Конечно.

— Я тебе верю, — кивнула Дебби. Потом помолчала, глядя на виднеющуюся в отдалении могилу подруги. Синий мир уже уходил; крыло ночи начало закрывать горизонт. — Пойдем, — повлекла она его за собой к машине, где их терпеливо дожидался Солли. — Угощу тебя бургером.

В восемь сорок шесть их самолет поднялся в небо над Лос-Анджелесом. Развернувшись над залитым огнями гигантским мегаполисом, он взял курс на север.

Не было и десяти вечера, как они уже покинули международный аэропорт Сан-Франциско в белом «роллс-ройсе» Джо Синклера.

Синклер закурил сигару. Пламя спички на секунду высветило его лицо. Сверкнув глазом в сторону Джона, он переключил внимание на Дебби.

— Солли позвонил мне после вашего вылета, — подавленно проговорил Синклер. — Ох уж этот Солли! — Он покачал головой и выпустил клуб голубоватого дыма. — Даешь ему в руки биту, а он и по мячу попасть не может!

— Солли не виноват, — подала голос Дебби. Нацепив на нос темные очки, она видела во тьме только красный огонек сигары. — Они докопались, вот и все.

— Угу. — Синклер некоторое время сидел неподвижно, только огонек сигары время от времени вспыхивал.

Впереди показались огни Сан-Франциско. Джон заметил, как рука Синклера скользнула Дебби на колено. Старик успокаивающе похлопал ее:

— Не переживай, детка. Ты звезда. Дам руку на отсечение, твой фильм пойдет в трехстах кинотеатрах. Чего еще больше хотеть?

Она не ответила. Неоновый блик высветил ее глаза под очками. Джон увидел, как она пристально смотрит на свои тесно сплетенные пальцы рук, сложенные на коленях.

— Чак! Проводи наших друзей до двери, пожалуйста! — попросил Синклер сына, когда они подкатили к дому Дебби. На улице накрапывая дождик; асфальт выглядел как черное стекло. Дебби выбралась наружу, Джон потянулся за ней, но Синклер придержал его за рукав. — Погоди, Лаки, — твердо произнес старик. Джону ничего не оставалось делать, как задержаться. — Ты гомик?

— Нет.

— Спид есть?

— Нет.

— Хорошо, потому что ты нравишься Дебби. Уж я-то вижу. Когда она делает стойку на парня, это у нее на лице написано. В кино сниматься не приходилось?

— Нет. — В горле Джона пересохло.

— Не имеет значения. Как тебе понравится предложение — вы с Деброй снимаетесь вместе, а? У тебя будет небольшая роль, но мы сделаем несколько хороших кадров и разошлем их по шикарным журналам — типа «Шика» и «Высшего общества». А потом пустим слух, что вы с Деброй и по жизни трахаетесь. Чувствуешь, в чем прелесть?

Джон мог только молча пялиться на него, широко раскрыв рот и чувствуя, как волны отвращения прокатываются по всему организму.

— Ладно, думаю, тебе надо хорошенько осмыслить эту идею. Как надумаешь, дашь знать дяде Джо. — Он отпустил рукав. — Костюм ты мне вернешь, а деньги можешь оставить. Скажем, это аванс. Годится? — Хохотнув, он хлопнул дверцей. Клуб сигарного дыма проплыл мимо ноздрей Джона и рассеялся под дождем.

Как только Джон появился на пороге квартиры Дебби, Чак нетерпеливо напомнил:

— Снимай барахлишко. Живо! — Джон направился было в ванную комнату, но Чак ухватил его за руку. — Ты что, глухой? Снимай живо! Мне пора!

Джон выпростался из чужого костюма и остался в одних трусах и носках. Чак накинул одежду на вешалку и громко сообщил:

— Дебра! Я ухожу! До завтра, детка! — Он вышел, громко хлопнув за собой дверью.

— Завтра? — Джон услышал шум воды в ванной. Войдя, он обнаружил Дебби — в лифчике, трусах и поясе для чулков — яростно чистящей зубы. — Что будет завтра?

— Рабочий день, — ответила она ртом, полным пены. Потом сплюнула в раковину и добавила:

— Съемки в Чайна-тауне. Хочешь поехать со мной, поболтаться?

— Нет. — Он прислонился к дверному косяку. Единорог, сидя в своем ящике с песком, прислушивался, как лежащий сфинкс. — Мне пора одеваться и…

— Нет! — внезапно вскрикнула Дебби. Глаза ее распахнулись. Выплюнув остатки пасты, она схватила его за руку. — Лаки, нет! Неужели ты не переночуешь со мной? Пожалуйста!

— Не могу. Правда. Я… моя подружка…

— Ну и трахайся со своей подружкой! То есть нет, не надо тебе с ней трахаться! Лаки, мне очень нужно, чтобы ты переночевал у меня. Я не хочу оставаться одна. Ладно?

— Дебби… Я…

— Я постелила свежее белье, — продолжала она. — Пойдем покажу. — Не отпуская руки, она повлекла его за собой в спальню. Ноги не успели оказать сопротивления. Кровать была приготовлена ко сну — одно из дел, которое ей удалось совершить в процессе утренних метаний по квартире. Откинув покрывало, она продемонстрировала накрахмаленные голубые простыни. — Выбрала такие, потому что мне показалось, они очень подходят к твоим глазам. Подумала, мы можем отпраздновать…

— Сомневаюсь, что есть особый повод для праздника.

— Еще какой! — Она на секунду задумалась. — Наш самолет не разбился!

Он невольно рассмеялся. Она обвила его руками за плечи и крепко прижалась всем телом.

— Если ты не хочешь тра… Если ты не хочешь, ну, скажем, проявить нелояльность по отношению к своей подружке, я тебя понимаю. Мне это не нравится, но я могу понять. Но ведь ты можешь просто лежать со мной и обнять меня, правда, Лаки? — Она стиснула его плечи. — Лаки! Просто обнять меня? Можно?

— Хорошо, — сказал Джон в полном согласии с собственной душой.

Он улегся в постель в трусах, и она скользнула под одеяло в чем была — в лифчике, трусиках, и даже пояс оставила.

— Этакая вечеринка в пижамах, — возбужденно хихикнула она. Он устроился на подушке, ее голова в обрамлении черной гривы нашла себе местечко на его плече. Потом повернулась на бок, чтобы видеть его лицо, и положила ладонь ему на грудь.

— Мы наверняка были вместе в какой-то другой жизни, — сказала Дебби. — Может, мы были любовниками в Древнем Египте? Лаки, я хочу тебе сделать дырочку.

— Что?

— Одну дырочку. — Она прикоснулась к мочке левого уха. — Понимаешь? Хочу проколоть тебе ухо для серьги.

— Нет, спасибо.

— Ну что ты! Это же так сексуально! Ну пожалуйста! Я принесу лед, чтобы снять чувствительность, и…

— Нет!

— Либо ты дашь проколоть ухо, — с вызовом произнесла она, — либо я иду на кухню за коробкой для сладостей и достаю порошок.

Джон понял, что она не шутит. О Господи, внутренне простонал он. И закрыл глаза. Открыл их снова. Она по-прежнему ждала ответа.

— Это больно?

— Конечно! В этом все и дело! — Потом шлепнула его по животу. — Ну что ты, дурачок! От льда мочка занемеет, а иголку я прокалю на огне. — Она вскочила и побежала на кухню. Джон слышал, как она гремит там кусками льда. На полу около кровати, ближе к углу комнаты, сидел Единорог. Проклятый краб выглядел так, словно расплылся в улыбке в предвкушении интересного зрелища.

Дебби вернулась с пластиковой мисочкой, полной кубиков льда, влажным полотенцем и иголкой. Чиркнув спичкой, она подержала иглу над, огнем. Джон в это время зажимал мочку уха двумя льдышками. Потом она уселась на него верхом.

— Отлично. Поверни голову вот так. Чувствуешь? — ущипнула она мочку.

— Да, — ответил он. — Нет. Погоди. Нет, ничего не чувствую.

— Хорошо. Лежи смирно. Это одна секунда. — Она наклонилась с иглой наготове.

Он вспомнил, что именно так говорил ему дантист за мгновение до того, как боль в дупле коренного зуба чуть не помутила рассудок.

Острие иглы коснулось кожи. Бедра Дебби крепко стискивали ему грудь, мешая дышать.

— Будет немножко больно, — предупредила она, и игла вошла в плоть.

Это, должно быть, и есть любовь.

Слезы покатились из-под зажмуренных век. Он крепко прикусил нижнюю губу.

— Тихо, тихо, — прошептала она. — Уже почти все.

Игла прошла насквозь. Она вытащила ее с другой стороны и приложила к уху холодную влажную ткань, чтобы промокнуть капельки крови.

— Теперь еще раз, — предупредила она. Игла опять вошла в свежесозданное отверстие и осталась в ухе. — Я знаю парня, у которого пять серег в одном ухе. Ты не хочешь парочку?

— Нет! — воскликнул он прежде, чем эта идея могла укрепиться в ее сознании. — Одной вполне достаточно!

— По-моему, ты будешь просто замечательно выглядеть.

Наклонившись так, что волосы стали щекотать его лицо, она аккуратно принялась водить иглой в дырке — туда-сюда.

— Это чтобы отверстие не затянулось. Понимаешь, если оставить так, дырка быстро зарастает. — Она вытащила иглу и откинула волосы за спину. Джон увидел в каждой мочке ее уха по три сережки-гвоздика. Она вынула одну — слева. — Будешь носить эту. Это настоящий алмаз. Сырой алмаз, понимаешь? Но он тоже сверкает, видишь? — Она повертела серьгу перед глазами. Алмаз вспыхнул ярким блеском. Потом воткнула сережку в ухо — еще один уровень боли — и закрепила изнутри маленьким зажимом. — Вот и все.

О Пресвятая Дева Мария, подумал Джон. Кажется, я не кричал.

Она подхватила пальцем слезинку с его щеки и слизнула ее языком. Потом отложила в сторону инструмент пыток и прилегла ему на плечо. Пальцы продолжали поглаживать грудь.

Где-то посреди ночи, когда дождь барабанил в стекло, Джон проснулся и услышал сдавленные, страшные звуки. Она рыдала, повернувшись к нему спиной и уткнувшись в подушку. Он чуть-чуть шевельнулся, и плач тут же оборвался на странной ноте.

Он лежал, ощущая жжение под прикрытыми веками. Дебби Стоун выплакивала свою душу.

Глава 18

Стук в дверь. Очень настойчивый, нетерпеливый. Джон пошел открывать.

На пороге стоял отец Стаффорд.

— Вернулся наконец, блудный сын! Джон, ради Бога, где ты пропадал вчера? Отец Макдауэлл обыскался тебя! — Взгляд Дэррила вдруг замер, и Джон знал почему. — Джон! Скажи мне, что у тебя в ухе?

— Сырой алмаз, — ответил он и вернулся в ванную продолжать прерванное умывание ледяной водой.

Пятница. Восемь утра. Не прошло и получаса, как он вернулся к себе от Дебби.

— О-о, — протянул Дэррил, стоя в дверях. — Отлично. Теперь все ясно. Ты пропадаешь на весь день — и на всю ночь, никого даже не удосужившись предупредить, и вдруг возвращаешься с серьгой в ухе. Не мог бы ты объяснить… — Он запнулся и быстро обернулся через левое плечо. Джон ощутил приступ ужаса, потому что Дэррил неотрывно смотрел в коридор, откуда слышались шаги.

— Отец Ланкастер, — тихо проговорил монсеньер, отстраняя Дэррила. — Вы пропустили нашу встречу, назначенную вчера на десять утра. Я стучал вам в дверь, но не получил ответа, поэтому пришлась просить Гарсию вскрыть ее. Странно сказать, но вас тут не оказалось. Равно как и во всех иных местах, которые я смог проверить. Не могли бы вы просветить меня о том, где вы были?

— Я… — Сердце ухало как паровой молот. Что сказать, когда нет никакого оправдания? Или по крайней мере такого, что могло бы удовлетворить монсеньера. — Я… был у больного друга.

— О-о! — воскликнул Макдауэлл и бросил на Дэррила взгляд, полный издевательского сочувствия. — Джон, оказывается, был у больного друга! Весь день и всю ночь, не сказав ни слова и даже не оставив номера телефона, по которому мы могли бы найти его в случае необходимости. Разве не блестящий образец ответственности? — Он опять уставился Джону в лицо. За его спиной Стаффорд чиркнул пальцем по горлу.

— Мой друг очень нуждался во мне. — Джон почувствовал, как от злости кровь приливает к щекам. Сердце колотилось все так же громко.

— А если мы нуждаемся в вас? Вам известно, что у вас есть обязанности… Что это?!

— Что именно?

— Это! Это! Вот здесь! У вас в ухе! Что у вас в ухе?!

От крика Макдауэлла, казалось, могли отвалиться кафельные плитки в ванной. Джон прикоснулся к своей серьге с алмазом. Разумеется, скрыть это не было никакой возможности.

— Снимите! — потребовал Макдауэлл. — Снимите немедленно!

Резкий крик бил по барабанным перепонкам. За этим криком не стояло ни крупицы здравого смысла; это был просто рев быка, увидевшего перед носом красную тряпку. Джон почувствовал, что краснеет еще гуще, от чего выпученные глаза старого быка разгорелись еще ярче. И, глядя в эти холодные, бесчувственные как камень глаза, Джон все с большей отчетливостью понимал, что в житейском потоке его беспрекословного послушания произошел слом, как будто бы упавший в воду кусок скалы закрутил за собой водоворот и нарушил плавное течение дотоле спокойной и безопасной реки.

— Нет, сэр, — удивившись собственному спокойствию, ответил он. — Я не стану это снимать.

Макдауэлл задохнулся. В буквальном смысле задохнулся. Джон видел, как его выпученные глаза просто полезли из орбит, на мясистом носу набухли красные прожилки — винные прожилки, как всегда казалось ему.

— Снимете! — громогласно возопил монсеньер. — Или я выдерну это собственными руками!

— Если прокол в ухе мешает мне быть священником, можете спустить себя в туалет, а я ухожу отсюда!

Теперь уже и Дэррил внешне был на грани сердечного приступа.

Макдауэлл взвыл сквозь зубы, передернулся и затрясся, как готовый взорваться паровой котел.

— Это мое жилище. Вы не имеете права врываться сюда в мое отсутствие. — Он уже сам хотел остановиться, но душа сама выплескивала все, что накопилось за многие годы. — Я провел с моим друга весь вчерашний день и всю ночь. Сожалею, что не мог известить вас о собственном местонахождении, но я действительно не имел такой возможности. Это тоже мешает мне продолжать быть священником? Разве я не имею права иметь друзей? Разве я не имею права… на свободу?

— Вы сошли с ума, — вымолвил Макдауэлл.

— Нет, сэр. Наоборот, я прозрел. Взгляните на нас. Кто мы? Три черных птицы в золотой клетке! Мы сидим тут, погруженные в свои книги и штудии, не имея никакого отношения к этому. — Он наконец вышел из ванной, миновал Макдауэлла и широкими шагами подошел к окну. — К реальному миру! В котором никто не свят, сэр! О, мы все поляны замечательных советов и банальностей. Мы говорим, и средневековое железо выпадает из наших уст! — Мы обязаны идти на тесный контакт с этим миром, сэр! С реальными людьми! Из плоти и крови, а не… со статуями из мрамора, с бирками проклятой инвентарной описи!

— Боже милостивый, — выдохнул Макдауэлл, ретируясь. — Кажется, нам нужен экзорцист.

— Именно это я и имею в виду! — подхватил Джон. — Мы должны прекратить сваливать все грехи на дьявола и попробовать понять, почему существует зло в людях. И когда мы оказываемся с глазу на глаз с самим дьяволом, мы не должны закрывать глаза и бегом бежать обратно под прикрытие церкви! Нет! Мы должны иметь достаточно мужества, чтобы преследовать дьявола до самого его логова и победить его на его собственной территории! — Пылающим взором он окинул сначала Дэррила, потом Макдауэлла. — Если не мы, то кто же?

Дэррил низко опустил голову и прикрыл лицо ладонью. Он уже понял, что послужило причиной этой тирады — визит Джона в ночные бордели на Бродвее.

— Прошу прощения, — произнес Джон. Потом поправился: — Нет, я не прошу прощения. Именно так я думаю. И совершенно не сожалею об этом.

— Я сожалею, — ответил монсеньер, успевший восстановить свое обычное ледяное спокойствие. — Вам требуется серьезная помощь, Джон. Очень серьезная. К десяти утра я составлю для вас список необходимых дел и встреч на то время, пока мы с отцом Стаффордом будем отсутствовать. После возвращения мне придется очень серьезно побеседовать с вами на тему вашего дальнейшего пребывания в стенах собора Святого Франциска. — Он уже собрался уходить, но передумал. — Могу ли я быть уверен, что вы в состоянии в должной мере исполнять свои обязанности как священник этого прихода, или мне следует связаться с епископом Хаганом?

— Можете быть уверены, — ответил Джон, и Макдауэлл быстро покинул комнату.

— Дело труба, — вздохнул Дэррил. — С чего ты так распсиховался? Сам на себя не похож.

— Я стал другим, — ответил Джон. — И слава Богу. Я был глух, туп и слеп.

— А теперь, полагаешь, прозрел?

— Теперь я не боюсь смотреть.

Дэррил хотел что-то возразить, но все аргументы превращались в прах прежде, чем он успевал их сформулировав. От этого во рту появился неприятный привкус.

— Не знаю, — наконец выдавил он, опустив руки — Просто не знаю. — Он двинулся прочь, одурманенный и отчаянно пытающийся собраться с мыслями Джон запер дверь и вернулся в ванную комнату, где принял таблетку мультивитаминов и таблетку железа. Глаза были красные как вареные раки. После того, как проснулся от ее плача, он практически так и не смог заснуть, пролежал неподвижно всю долгую дождливую ночь. Он понимал, что ей не хотелось, чтобы он видел ее в таком состоянии — беззащитной, подавленной, рыдающей в подушку. Сегодня он не предполагал, что сможет увидеться с ней. Ни сегодня, ни завтра — и так до самой среды. Его подмывало сказать ей, кто он есть на самом деле, но для этого надо было оказаться с ней рядом. Она будет в шоке, и это как минимум. Нет, нет. Она еще к этому не готова. И он тоже.

Подойдя к окну, он выглянул на мокрую от дождя улицу. Каким образом он собирается поддерживать контакты с Дебби, заботиться о ней и при этом исполнять свои обязанности здесь? Это же невозможно! Главная его обязанность — здесь, разумеется и тем не менее… кто знает, что она способна предпринять, если его не окажется рядом?

Конечно. Она взрослый человек, болван, одернул он себя. Прожила же она без тебя двадцать шесть лет каким-то образом, не так ли? Да, конечно, но посмотри, во что это вылилось! А что, если она совершит какой-нибудь опрометчивый поступок, поскольку слишком переживает неудачу с тем фильмом; что, если случайно примет чрезмерную дозу кокаина, что, если… Хватит! Перечень «что, если» слишком страшен и может длиться до бесконечности. Я должен находиться в двух местах одновременно, подумал Джон. Или хотя бы приобрести лишнюю пару глаз.

Лишняя пара глаз. Вот именно.

Джон ринулся к справочнику «Желтые страницы». «Детективные агентства» он нашел после «дамских парикмахерских» и «декоративных ателье». Он пробежал глазами список в поисках того, которое было бы ближе к церкви. Адрес агентства «Инвестигейшнз Анлимитед» вполне подходил — в четырех кварталах отсюда. Реклама сообщала, что агентство специализируется на поиске пропавших личностей и беглецов, на супружеских и деловых изменах, слежке и фотографировании, оказывает услуги телохранителей и охраны. Над рекламным текстом красовался, видимо, девиз агентства — «Хосс — всему босс».

Ну что ж, подумал Джон, хуже не будет. Особенно ему понравилась возможность заказа телохранителей и охраны. И он набрал номер.

В трубке послышался хриплый, гортанный голос:

— «Инвестигейшнз Анлимитед». Хосс — всему босс.

— Я хотел бы договориться о встрече. Желательно сегодня.

— Минутку. Сверюсь у моего секретаря. — После паузы: — Как насчет через тридцать минут?

— Нет, я могу только после полудня. Скажем, в час или половине второго.

— Значит, в час ровно, дружище. Записываю вас крупными буквами. Как ваше имя?

— Отец Джон Ланкастер.

— О-о, понятно, — осторожно протянул мужчина. — Я Хосс Тигартен. Вы приходите в час, и я займусь вами немедленно.

Джон положил трубку и сидел некоторое время, размышляя, каким образом он собирается за это расплачиваться. Да, у него осталось триста шестьдесят два доллара из денег Джо Синклера. Можно сказать, они будут потрачены на доброе дело. Затем он полистал справочник дальше, среди «цветочных магазинов» нашел с адресом на Норт-Бич и сделал заказ на доставку дюжины красных роз в квартиру мисс Дебби Стоун.

Глава 19

Оказавшись на Гринвич-стрит, Джон поднялся на лифте на пятый этаж здания, которое, судя по внешнему виду, пережило такое количество землетрясений, что было просто непонятно, как оно до сих про не развалилось на части, как карточный домик.

Офис «Инвестигейшнз Анлимитед» располагался за стеклянной матовой дверью, как в «Мальтийском Соколе», и Джон, стуча по стеклу костяшками пальцев, почувствовал себя настоящим Питером Лорри. И был готов услышать в ответ рык Богарта.

Но из-за двери доносились странные глухие звуки. «Тумп… тумп…» Пауза. Еще один «тумп». Сразу за ним следующий. Он постучал еще раз, погромче. По прежнему «тумп». Тишина. «Тумп… тумп». И скрип пружин — то ли дивана, то ли кресла.

Джон повернул ручку и отворил дверь.

Ему открылась единственная маленькая комната со столом, каталожным шкафом, кипами газет, пачками писем и прочими бумагами в картонных папках. Никакой секретарши и в помине не было; сквозь давно не мытое окно пробивался мутный свет. На столе — чашка из-под кофе и пепельница, полная окурков. Одна сигарета еще дымилась. Джон повертел головой в поисках признаков жизни.

Толстый мужчина в комбинезоне и красной полосатой рубахе занимался метанием дротиков. Перед ним на стене висела потрепанная, проколотая во многих местах фотография Джима и Тамми Бэккеров. На голове у него были наушники от аудиоплейера, включенного на полную мощность, потому что Джон даже со своего места мог слышать грохот рок-музыки. Мужчина резко обернулся в сторону двери, выставив вперед кудрявую, давно не чесанную рыжую бороду. Ярко-синие глаза широко распахнулись. Взгляд его метнулся в сторону доски для дартса и вернулся обратно.

— Ваши друзья? — спросил он.

— Нет, конечно, — ответил Джон, подумывая, не лучше ли уйти сразу.

— Ну проходите же! — с широкой улыбкой провозгласил рыжебородый и попал стрелой точно промеж глаз Тамми. Потом снял наушники, в которых звучала мелодия «Всадники в бурю» группы «Дорз», и выключил плейер. — Присаживайтесь, святой отец! — Он радушно повел рукой в сторону пыльного зеленого кресла. — Вот сюда, поближе к моему столу.

Джон не без сомнения повиновался. Местечко больше всего напоминало нору бешеной крысы. Тигартен сгреб со стола кучу бумаг и, не разбираясь, запихнул их в какую-то картонную коробку. У него было три подбородка; круглое как луна лицо и нос, напоминающий бутон тюльпана.

— Садитесь! Прошу вас, — настойчиво повторил он. Джон опустился в кресло, которым явно почти никто не пользовался.

— Вы пришли немного раньше, не так ли? Я не ждал вас раньше часу, — сообщил Тигартен и сел напротив. Кресло под ним жалобно скрипнуло.

— Сейчас шесть минут второго, — терпеливо напомнил Джон.

— Неужели? — Тигартен яростно встряхнул свои часы и виновато улыбнулся. — Дешевка!

— Кажется, я ошибся адресом, — произнес Джон, делая попытку встать.

— Нет, погодите, отец! Одну минутку, ладно? — Толстяк живо обернулся. За спиной у него стояла вешалка с огромным количеством шляп. Сняв одну из них — широкополую ковбойскую, он напялил ее себе на голову. — Скажите, на кого я похож?

Вылитый Пончик Пилсбюри, подумал Джон, но, разумеется, ничего не сказал.

— Хосс! — воскликнул Тигартен. — Вспомнили? Из «Бонанзы»! Все говорят, я на него ужасно похож. Дэн Блокер. Он умер, но он был Хоссом. Вот и я тоже.

— Пожалуй, мне пора возвращаться в церковь. — Джон встал и направился к двери.

— В собор Святого Франциска, имеете в виду? Где вы служите священником уже четыре года? А перед этим три года были священником в маленькой церкви в Сан-Матео? А до того служили во Фресно, в католической церкви Святого Франциска? Я не ошибся?

Джон остановился, держась за ручку двери, и медленно обернулся в сторону Хосса Тигартена.

Толстяк с угрозой для собственной жизни откинулся в кресле и закинул руки за голову, украшенную «хоссовской» шляпой.

— Вы родились в Медфорде, штат Орегон, ваши родители переехали во Фресно, когда вам было двенадцать лет от роду. Нил и Элен Ланкастеры. Они до сих пор живы, не так ли?

— Да, — кивнул Джон.

— И вашему отцу принадлежит часть местного отделения компании Форда. Надо ли мне знать что-нибудь еще? — усмехнулся он.

— Как… Каким образом вы получили эту информацию?

— Удивительно, что можно сделать с помощью телефона, если подходить к этому с душой. Я позвонил епископу. Хаган, верно? Поговорил с его секретаршей, миссис Уивер. Могу побиться об заклад, вы и не представляете, что говорите сейчас с эксцентричным богатым стариком, который решил пожертвовать кругленькую сумму наличными одному молодому священнику, который помог его жене, нагруженной продуктовыми сумками, перейти оживленную улицу. — Его брови несколько раз поднялись и опустились.

— Зачем создавать такие сложности?

Хосс хрипловато расхохотался, снял шляпу и сел прямо.

— У меня не такой уж крупный офис, как вы можете заметить. Да и клиентов, скажем, не пруд пруди. Так что я просто хотел показать вам: вы заказываете мне работу, я стараюсь, как могу, черт бы ее… хм, будь она неладна.

Джон все еще размышлял.

— Вы, не хотите сказать, чем я мог бы быть вам полезен? — напомнил Тигартен.

Джон вернулся в кресло. От чашки водянистого кофе, предложенного Тигартеном, он отказался.

— Я хотел бы установить кое за кем наблюдение. Точнее, охрану. У вас же есть услуги телохранителей, верно?

— Сколько угодно, — кивнул Тигартен, закуривая новую сигарету.

Почему-то Джон ему не очень поверил, и тем не менее продолжил:

— Девушка. Зовут Дебби Стоун. — Он назвал адрес. — Она… э-э… актриса.

— Правда? А где она играла?

Джон повозил по столу пальцем.

— Она… — Ну давай, давай! — подтолкнул он себя. — Она в эротических фильмах снимается.

— Точнее сказать — порно, — заметил Тигартен и выпустил колечко синеватого дыма.

— Я хочу, чтобы вы последили за ней. Защитили ее… На самом деле я не очень знаю, чего я хочу, но…

— Вы хотите, чтобы у нее появился ангел-хранитель, — улыбнулся Тигартен.

Они договорились. Тигартен согласился не спускать глаз с Дебби начиная с сегодняшнего вечера и вплоть до утра среды. Он должен следовать за ней по пятам — на определенном расстоянии, разумеется — и сообщать Джону обо всем: куда она направляется, с кем встречается, кто к ней приходит и уходит от нее. Кроме того, если она соберется в какой-нибудь клуб или на дискотеку типа «Небесной мили», он тоже должен находиться там в непосредственной близости и не выпускать из виду ни на минуту.

— А если ей будут грозить какие-нибудь неприятности?

— У меня же не зря коричневый пояс, — заявил Тигартен.

Тигартен радостно принял триста шестьдесят два доллара в качестве предоплаты и напялил войлочную охотничью шляпу в стиле Шерлока Холмса.

Джоя поспешил уйти, пока его лучшие намерения не пошли прахом перед желанием увидеться с Дебби, даже под наблюдением Хосса Тигартена.

В то время как Джон вошел в разваливающийся лифт и начал спускаться вниз, в магазинчике Джиро его жена Анна сняла со стенда победителей ежемесячных конкурсов фотографию Дебби Стоун.

— Вот она — сияя, заявила она высокому темноволосому молодому человеку, стоящему перед ней. — А теперь скажи мне — видел ли ты когда-нибудь более прекрасное лицо, чем это?

— Пожалуй, да. Просто красотка!

Джиро заржал и хлопнул парня по спине:

— И давно ты стал разбираться в красотках, а? Весь В меня, Анна! Ты следи за ним.

— Ну что вы, дядя Джиро, — смутился Джулиус. Два месяца, с тех пор как отец провел предварительные переговоры с родственниками, он с содроганием ждал этого визита. У дядюшки Джиро и тетушки Анны была замечательная квартирка — на втором этаже, над магазином, но дядя Джиро храпел по ночам, а тетя Анна забалтывала его до умопомрачения и не давала возможности вырваться на волю и просто прошвырнуться по улицам Сан-Франциско. Он уже слышал эту историю. Считалось, что канаты моста «Золотые ворота» лопнут в тот момент, когда по нему пройдет первая девственница, но, на его взгляд, подобная опасность сей знаменитости совершенно не угрожала.

— Она очень милая девушка, — говорила Анна. — Ты должен благодарить звезды, что тебе повезло встретить такую милую девушку.

— Она живет по соседству?

— Анна, ты погляди, как у него глаза заблестели! — завопил Джиро. — Кажется, он что-то задумал!

— Действительно мила, — согласился Джулиус. У него был наметанный взгляд на лица, и это действительно ему весьма приглянулось. Может, действительно не зря он приехал в Сан-Франциско.

— Пусть она пока повисит рядом с остальными победителями, — сказала тетушка Анна, возвращая фотографию на место. Тут появился покупатель, желающий приобрести маринованные грибы, и Джиро пошел их искать. Анна вернулась за кассу, чтобы обслужить подроста, решившего приобрести «Роллинг Стоунз» и пачку презервативов. Джулиус потел бродить между прилавками.

Размышляя о возможных перспективах, он машинально взял с полки журнал «Кавалер», перелистал его и, не обнаружив для себя ничего интересного, отложил в сторону. Рядом оказался еще одни, под названием «Ревю — Фильмы для взрослых». Джулиус негромко присвистнул.

Этот журнал он начал просматривать более внимательно, вникая в детали.

Симпатичные девки. Откуда они только берутся? Такие красотки! Может, разводят в специальных питомниках в Лос-Анджелесе? Этакие фермы по производству блядей Он пожирал глазами загорелые, сильные, источающие страсть тела. А имена-то какие! Синда Фанн, Паула Энджел, Тиффани Глоув, Дебра Рокс, Хитер…

Погоди-ка минутку. Постой. Одну. Минутку.

Это лицо он уже где-то видел. Точно? Кажется…

Джулиус протер глаза. Должно быть, это мираж. Конечно. А как же иначе?

Но не тут-то было. Взяв журнал, он подошел с ним к стенду с фотографиями победителей.

И принялся сравнивать две фотографии — «поляроид» и порноид.

Сердце ухнуло куда-то в мошонку.

— Тетушка Анна, — негромко позвал он. Потом повторил погромче:

— Тетя Анна! Вы не могли бы подойти на минутку?

Глава 20

В четыре часа сорок девять минут Дебби Стоун подрулила к дому на своем зеленом «фиате», выключила двигатель и поставила машину на ручной тормоз. Потом вышла на тротуар. Ноги были немного одеревеневшие. Для такого костлявого парня он оказался… ну, скажем, весьма интересным.

Тело, казалось, еще не остыло от жара киношных софитов. Ломаться под их слепящими лучами и при этом сохранять на лице улыбку, в то время как режиссер командует повернуться то так, то эдак, гример норовит убрать какое-то пятнышко, а звукорежиссер считает, что кто-то присвистнул в тот момент, когда они особенно страстно дышали, особого удовольствия не доставляло. Но она заставила себя пройти через все это с неукротимой энергией, поскольку изрыта общения со студией «Брайт стар» усвоила одну вещь: это все, на что она годится.

Вечером должен появиться Лаки. Конечно, он не обещал прийти наверняка, но ведь и не говорил, что не придет. Сегодня она решила сводить его в другой ночной клуб, под названием «Золотая шпилька», на Полк-стрит. Если Лаки понравилось в «Небесной миле», то от «Шпильки» он наверняка должен тащиться еще больше.

Она начала подниматься по ступенькам, но быстро остановилась. А как же ужин? Мороженые полуфабрикаты закончились. И было бы неплохо заодно прикупить белого вина. Лаки нравится белое сухое. С этой мыслью она развернулась и направилась к Джиро — симпатичная молодая женщина в джинсах, башмаках и белом вязаном свитере.

— Привет, Анна! — воскликнула Дебби, переступая порог. Анна за кассой рассчитывалась с пожилой парой, и Дебби прошла мимо прежде, чем та успела как-то отреагировать. Она направилась к винному стеллажу, выбрала бутылку не самого дорогого белого вина и за кондитерским прилавком заметила Джиро. — Джиро, привет! — окликнула она хозяина. Он смотрел мимо, словно не узнавая. Должно быть, неудачный день выдался, решила Дебби. — Привет! Это я! Дебби Стоун! Победительница вашего конкурса!

Джиро повернулся спиной.

Дебби почувствовала за спиной какое-то движение и оглянулась. Это была Анна.

Женщина смотрела на нее так, словно хотела испепелить взглядом; кожа на вытянувшемся лице висела дряблым, морщинистым мешком. Отсутствие какой бы то ни было улыбки усугубляло тяжелое впечатление.

— Анна! — повторила Дебби. Явно произошла какая-то большая неприятность. — Что случилось?

Вместо ответа женщина схватила баллон с лизолом и начала поливать им свитер Дебби.

Дебби отшатнулась и ткнулась спиной в стеллаж с бутылками. Бутылки зазвенели; некоторые посыпались на пол.

Между тем сильная струя черной липкой жидкости попала уже и на волосы, и на лицо Дебби.

— Анна! — закричала девушка. Лизол уже попал в рот. — Прекрати! Перестань! Пожалуйста! В чем дело?

Почти не разжимая зубов, Анна выплюнула:

— Грязная шлюха! Убирайся отсюда! Прочь из нашего магазина, проститутка! — Вытянув руку, она схватила Дебби за волосы и толкнула вперед по проходу. — Издевалась над нами все время, да? Смеялась над двумя старыми дураками! Прочь! Пошла вон! Убирайся к черту!

Дебби, полуослепшая от едкой жидкости, попавшей в глаза, чувствуя ее отвратительный вкус на языке, наткнулась на подвернувшуюся под ноги бутылку и упала на четвереньки. Немногочисленные посетители во все глаза уставились на невероятную сцену.

Анна выхватила из ящика с хозяйственными принадлежностями веник и принялась яростно хлестать по полу и по упавшей девушке, не переставая орать:

— Пошла вон отсюда, тварь! Мы видели твои фотографии! Теперь мы поняли, кто ты есть, шлюха подзаборная! Убирайся! Сию секунду пошла вон!

Дебби пыталась подняться, но опять падала под ударами метлы. В этот момент, среди воплей, грязи, изгвазданная в лизоле, Дебби сообразила, в чем дело. Где-то, каким-то образом Джиро и Анна обнаружили фотографию женщины по имени Дебра Рокс и поняли, что у нее лицо Дебби Стоун.

— Убирайся! — заорала Анна так, что звякнули бутылки на стеллаже. Она взмахнула метлой. Удар пришелся Дебби по голове: Дебби пошатнулась и, ударилась о стеллаж с консервированными супами. Потом восстановила равновесие и, подгоняемая ударами метлы, выскочила за дверь.

— Чтоб тебя близко тут больше не было, кусок дерьма! — визжала Анна вслед грязной шлюхе, бегущей вверх по холму. О, фотографии из этого журнала кого хочешь могут вывести из равновесия! Анну просто стошнило от них, вот почему лицо ее выглядело таким бледным и измученным. Она еще раз угрожающе взмахнула метлой, и только в этот момент подоспевший Джиро схватил ее за руки:

— Хватит, Анна! Все кончилось!

Анна разразилась рыданиями, затыкая рот обеими кулаками. Джиро — старый добрый Джиро — прижал ее к груди.

Дебби бежала. Она пересекла улицу, едва не врезавшись в серый «фольксваген», медленно кативший по встречной полосе, споткнулась о бордюрный камень и упала, содрав кожу на руках. Она простонала — это был стон раненого животного, и встала, пошатываясь. Из глаз в три ручья лились слезы.

Жестокий мир вращался с калейдоскопической скоростью.

Из носа текло, живот свело от боли, правая ладонь кровоточила. Она едва не наткнулась на какого-то прохожего; мужчина средних лет резко обогнул ее, как мусорный бак. Она прислонилась к какой-то железной изгороди, едва удерживаясь, чтобы не зарыдать в голос.

Шлюха.

Тварь.

Кусок ничтожества.

Добежав до своего дома, она начала подниматься по лестнице, но опять споткнулась и подвернула лодыжку. Однако смогла взять себя в руки и на волевом усилии Дебры Рокс, ослепшая и измученная, потащилась наверх. У дверей она долго искала ключи, роняла их на пол, наконец нащупала нужный и ввалилась в квартиру. Единорог метнулся из-под ноги, от чего она опять едва не упала. Тут уж больная лодыжка дала о себе знать. Она просто рухнула на пол, уронив при падении кофейный столик и стоявшие на нем подсвечники. Она лежала на полу, скрючившись в три погибели, сжимала больную лодыжку, стонала и заливалась слезами.

Шлюха.

Тварь.

Кусок дерьма.

А затем из глубины памяти, словно подтаявшая льдинка, выскользнула еще одна фраза: Эта проба закончена.

Тело сотрясали рыдания.

Прекрати! — прикрикнула она на себя. Зубы стучали. Возьми себя в руки! Прекрати! Ты же сильная!

Но внезапно она ощутила себя совсем не такой сильной.

Слезы текли по щекам и капали с подбородка. Желудок свело, сердце сжало, душа жаждала… чего-то. Можно сказать — покоя.

Эта проба закончена.

У тебя есть один выстрел, говорила она себе. Один-единственный, Если промахнешься — тот автобус идет только в одну сторону. Нет! — мысленно вскрикнула она, крепко зажмурившись. Нет! Ты звезда! Ты — Дебра Рокс!

Она открыла глаза. Глаза были полны слез; но она смотрела внутрь себя. Губы искривились в горькой усмешке. Дебра Рокс кончилась.

Дебра Рокс — это фантазия. Созданная, затянутая в узкое платье, воздвигнутая на высокие каблуки фикция. Секс-машина. Маска с фальшивой улыбкой и чужой плотью, вошедшей в нее. Пара бесстыжих ляжек, пара грудей, выставленных навстречу жадным зубам. Дебра Рокс — это не Дебби Стоун. Но кем бы была Дебби Стоун без Дебры Рокс?

Все кончено. Пальцы впились в ковер, и новое рыдание вырвалось из измученной груди. Все кончено. И от меня ничего не осталось. Ничего!

Мысли приняли опасное направление. В мозгу вспыхнул агонизирующий свет. Она не могла себе этого позволить. Дебра Рокс не могла этого допустить. Где же Лаки? Ты мне нужен! — едва ли не вслух крикнула она. Лаки, где ты?!

У своей подружки, подумала она. У той, которой он так верен.

Надо кому-нибудь позвонить. Кому-нибудь позвонить и начать что-нибудь делать. Она встала, размазывая сопли и слезы, и направилась к телефону. Дядюшка Джо с сыновьями сегодня днем уехал в Лас-Вегас по делам и до четверга не вернется. Кэти Креншоу — Синди Фанн — уехала в Майами со своим дружком Митчем. Майк Лэйкер все выходные занят на съемках. Гэри Сэйлз вернулся к жене. Бобби Барт в тюрьме года на три. Имя Джона Лаки она уже пыталась найти в телефонной книге и осталась ни с чем, но сейчас опять ухватилась за нее и принялась лихорадочно искать. Перед глазами мелькали тысячи фамилий. Ни одна не была знакомой.

В приступе нарастающего ужаса в памяти всплыла строчка из фильма, где трое парней гонялись за призраками: кому ты собираешься звонить.

Она испустила странный вопль — смесь ярости и боли — и отшвырнула телефонный справочник. Он попал в горшок с кактусом. Посыпался песок. Единорог юркнул под диван.

Она открыла коробку для сладостей и достала пакет с белым порошком.

Но даже это не помогло погасить бушующий в ней огонь. Наоборот, он разгорелся еще пуще. Одинокие, холодные языки пламени. Я могу пойти в клуб, подумала Дебби. Есть выбор. «Небесная миля». «Шпилька», «Клетка 60», «Лоботомия», «Предвидение», «Могила», «Безусловная смерть»…

Она пришла в себя в ванной комнате, разглядывающей в зеркало свои распухшие, красные глаза. Белые кристаллики поблескивали вокруг ноздрей. Волосы слиплись от лизола. И в этот момент, когда темная часть ее души начала проваливаться в еще более мрачную бездну, она наверняка поняла одно: Бога нет.

Взгляд бесцельно скользил по умывальнику и вдруг заткнулся на лезвие опасной бритвы.

Эта проба закончена.

Она открыла шкафчик с лекарствами, открыла один флакон и высыпала на ладонь две таблетки. Две маленькие голубые таблетки. Они должны были помочь обрести спокойствие.

Она уставилась на лезвие бритвы. Оно было острым и чистым. И выглядело как билет прочь отсюда.

Потому что она знала, что ее ждет впереди. Ты становишься старше, сохранять нужный вес становится все труднее, а более молодые каждый день садятся в автобусы, идущие в Сан-Франциско, в Лос-Анджелес, в Нью-Йорк, и соответствующих кабинетах или спальнях в эту самую минуту рождаются новые звезды. Для нее отныне начинается спиральный спуск, потому что своей вершины она уже достигла. Дальше появятся парни с плохими зубами и прыщавыми задницами, парни с дурными намерениями и злыми глазами, и раньше или позже — раньше или позже — она скажет «да» тому, кто появится с веревкой, и аллигаторным зажимом.

Я хочу все начать сначала, мысленно сказала она. Слезы текли по щекам и, капали в раковину. Я хочу все начать сначала, повторила она. И на этот раз хочу, чтобы звездой стала Дебби Стоун!

Она подошла— к ванной и, включила горячую, воду. На этот, раз без пены.

Но, разумеется, в следующей жизни ей не быть Дебби Стоун. Нет, она станет… кем-нибудь прекрасным. И конечно, снова встретит свою родственную душу, И на этот раз у Лаки, не будет другой подружки. На этот раз он будет принадлежать только ей, и она тоже будет ему верна.

Она взяла в руки бритву. Узкое острое лезвие — как дорога домой.

Ее передернуло. Ванная комната уже была полна пара. Она расстегнула молнию джинсов. В прихожей звякнул звонок.

Лаки, решила она. Конечно же Лаки! И тем не менее она колебалась, сжимая в руке бритву. Пришел Лаки, это понятно, но он ведь не останется насовсем. Он опять уйдет, она останется одна, и нового приступа одиночества она уже точно не вынесет. Бежать! — мелькнула мысль. Сверкнуло лезвие бритвы. Бежать домой, пока еще ты в состоянии попасть туда….

Звонок прозвенел еще раз.

Дебби опустила голову. Две слезинки скатились по щекам и упали в горячую воду. Дрожащей рукой она положила бритву на место, завинтила кран и на подгибающихся ногах подошла к двери. Прежде чем открыть, заглянула в глазок. Сердце упало. Это не Лаки, а чернокожий мальчишка-подросток.

— Что тебе надо? — слабым, срывающимся на шепот голосом спросила Дебби.

— Мисс Дебби Стоун? — спросил мальчишка. — У меня есть кое-что для вас от компании «Норт-Бич-Флорист». — С этими словами он поднял на уровень лица длинную белую картонную коробку, чтобы она могла ее разглядеть.

Она открыла дверь, приняла коробку с цветами и сунула мальчишке пять долларов на чай, потому что более мелких денег не оказалось. Пройдя в комнату, она села прямо на пол. Единорог осторожно выбрался из-под дивана. Дебби сняла крышку. В коробке оказалась дюжина красных роз.

И записка, которую Лаки либо написал сам, либо продиктовал кому-то.

Дебби, привет! В ближайшие несколько дней не смогу ни заглянуть к тебе, ни позвонить. Но я думаю о тебе. Я должен тебе кое-что рассказать, и очень надеюсь, что ты поймешь меня. Людям свойственно совершать странные поступки, не так ли? Держись от проблем подальше! Я люблю тебя.

Лаки.

Она вынула розы, не обращая внимания на острые шипы, и осыпала себя ими. Голова упала на грудь. Ее всю трясло.

Единорог подобрался поближе и молча устроился рядом.

В эту ночь ей приснился сон. Он был черно-белым, как старые классические кинофильмы, раскрашивать которые нет нужды. Она стояла на холме. Рядом был Лаки, за спиной — бетонные башни Сан-Франциско. Над головой неслись большие белые облака. Лаки положил руку ей на плечо. Она сорвала одуванчик. Ветер сдул его пушистую головку, и белые зонтики полетели прочь, к зеленым всепрощающим лесам Луизианы.

Теперь она поняла: одуванчики не могут расти на бетоне.

В то время как Дебби спала рядом с благоухающим букетом красных роз, стоящих в вазе подле ее кровати, Хосс Тигартен сидел в видавшем виды коричневом «шевроле» неподалеку от ее дома. Взяв в руки свой «Никон»-автомат, он навел объектив на подъезд и — просто чтобы проверить действие механизма — сделал полдюжины снимков фасада старого краснокирпичного здания.

Глава 21

— Отец Ланкастер!

Джон разговаривал с мистером и миссис Уинторп. Обернувшись на голос, он увидел Хосса Тигартена, стоящего посреди центрального прохода собора Святого Франциска — в том же комбинезоне, крикливой красной полосатой рубахе и черной мотоциклетной кепке с надписью «Ангелы из Преисподней».

Воскресная месса закончилась буквально несколько минут назад. Джон общался с прихожанами. Лицо его было сосредоточенным и серьезным — настоящее лицо священника. Но теперь это выражение растаяло как воск.

— Привет, отче! — взмахнул рукой Хосс.

— Добрый день, — ответил Джон, пытаясь хотя бы немного вернуть былую сосредоточенность. — Одну минутку, пожалуйста! — Он продолжил беседу с Уинторпами и даже не заметил, с каким изумлением они поглядывали на серьгу в его ухе. Наконец он обменялся с мистером Уинторпом крепким мужским рукопожатием, и супружеская чета удалилась. Джон и Тигартен остались одни, не считая нескольких прихожан, еще пробирающихся в сторону выхода.

— Есть для вас кое-что, — сказал Тигартен, показывая конверт из плотной коричневой бумаги, который неоднократно служил подставкой для кофейных чашек. — Хотите взглянуть? — Не дожидаясь ответа, толстяк прошел к переднему ряду кресел и уселся в одно из них.

— Полагаю, нам лучше пройти в мой…

— В чем дело? — удивился Тигартен. — Вы чего-то стесняетесь?

Замечание укололо Джона.

— Нет, — сказала он и устроился в соседнем кресле. От Тигартена пахло потом, но не очень противно.

— Я хотел быть уверен, что застану вас, поэтому пришел сразу после мессы, — пояснил Тигартен. Толстые пальцы начали вскрывать конверт. — Надеюсь, вы поймете, что это не могло ждать. Он вынул стопку крупнозернистых черно-белых фотографий формата восемь с половиной на одиннадцать дюймов, сделанных инфракрасным объективом. — Узнаете место? — придвинул он Джону верхнюю. Это было просто изображение двери подъезда дома, в котором жила Дебби.

— Да, — кивнул Джон. — Она здесь живет.

— Угу. К счастью, последние пару суток она вела очень спокойную жизнь. В пятницу вечером, примерно в половине восьмого, поехала в супердешевый бакалейный магазин на Монтгомери-стрит. Я последовал за ней, разумеется. Она вышла с покупками и двинулась прямо домой.

Странно, подумал Джон. Почему это ей вздумалось ехать за продуктами аж на Монтгомери-стрит, если обычно ходит пешком в лавку Джиро?

— Вероятно, она любит поспать, — продолжал Хосс. — Вчера вышла из дому только около трех часов дня. Поехала на набережную. Там купила у уличного торговца похлебку с моллюсками и свининой и съела. Потом около часа гуляла по площади Жирарделли. Потом зашла в кондитерскую и заказала себе творожный пудинг с шоколадным кремом.

Творожный пудинг с шоколадным кремом, повторил про себя Джон. Информация доходила не сразу.

В нем же наверняка уйма калорий. Разве она не сходила с ума от опасения набрать лишнюю унцию веса? По крайней мере так было до вчерашнего дня.

— Очень симпатичная леди, — говорил Тигартен. — Не знаю, чего я ждал, но она совершенно особенная. У вас хороший вкус, святой отец. — Джон стрельнул в его сторону взглядом, и Тигартен невинно усмехнулся:

— Шучу, шучу, не надо мять воротник. Теперь взгляните… вот на это. Четвертая фотография. Видите что-нибудь?

На первый взгляд еще одна фотография подъезда Дебби, снятая под тем же углом, только ночью. Разве что вдоль дороги тянулись белесые полосы тумана и почти все окна в доме были погашены.

— Нет, ничего не вижу.

— Я тоже поначалу ничего не увидел. Но обратите внимание сюда, — показал он на правый край снимка. — Видите?

Да, теперь Джон разглядел смутный силуэт, притулившийся у стены рядом с подъездом. Силуэт был едва различим во мраке. Ничего определенного он не мог сказать.

— Это с пятницы на субботу. Приблизительно в час тридцать ночи. А это — с субботы на воскресенье. Час ночи. — Тигартен показал следующий снимок.

Здесь фигура на фоне тумана была различима гораздо лучше. Она была по-прежнему темной, расплывчатой, но уже с уверенностью можно было говорить, что это фигура человека. Точнее — мужчины, высокого, худощавого. Так по крайней мере решил Джон, судя по очень короткой стрижке. Тем не менее все это еще ни о чем не говорило.

— Совершенно верно, мужчина, — словно прочитав его мысли, проговорил Тигартен, выкладывая следующую фотографию. На ней мужчина в длинном плаще свободного покроя полностью вышел из туманной дымки. Он стоял прямо перед зданием, опустив руки. Его лицо — серое пятно — было направлено вверх.

Джон задохнулся, словно хватанул ледяного ветра. Он понял.

— Да, — кивнул Тигартен. — Полагаю, он смотрит на окна квартиры номер шесть. — И выложил перед Джоном для рассмотрения еще несколько фотографий. На, одной высокий блондин приблизился к ступенькам подъезда… На следующей — уже взошел на них и был готов войти, в здание.

И затем последняя фотография: мужчина, стоящий на ступеньках, обернулся, и его лицо — все такое же серое пятно — направлено прямо в объектив камеры Тигартена.

— Я прекратил съемку, — пояснил Тигартен, — чтобы поменять объектив. Хотел взять лицо крупным планом. Но как раз после этого снимка он вдруг развернулся и пошел прочь. Он скрылся за углом слишком быстро, чтобы такой толстяк, как я, мог успеть догнать его.

— Полагаете, он вас заметил?

— Меня? Ни за что! Я тихо сидел в своей машине, а на голове у меня красовалась огромная корзина с бельем для прачечной. Просто приближалась другая машина. Видимо, она спугнула его и он дал деру. Уверяю вас, если Хосс устраивает засаду, он устраивает ее как надо!

— Сколько времени этот человек простоял там? — спросил Джон, разглядывая последнее фото. Что-то странно знакомое было в этой фигуре — поза, пальто… но он никак не мог вспомнить, что именно и с чем это связано.

— Не более трех минут. Но три минуты — большой срок. За три минуты можно решить, собираетесь вы, допустим, идти в дом или нет. Этот парень не хотел, чтобы его увидели. Осторожный, гад.

— Хотите сказать, он не искал адрес? Или просто решил прогуляться среди ночи?

— Нет, — уверенно ответил Тигартен. Он собрал фотографии и упрятал их обратно в конверт. — Думаю, адрес он прекрасно знает. И полагаю, он знает, кого ищет.

— Дебби, — вырвалось у Джона. Во рту появился неприятный медный привкус.

— Премия за сообразительность. — Хосс запечатал конверт. — Отец Ланкастер, похоже, вы не единственный, кто ведет слежку за этой… как вы ее назвали? — эротической актрисой.

Джон выпрямил спину и уставился взглядом в распятие Христа.

— Сегодня вечером я возвращаюсь в засаду, — поднялся Тигартен. — Вместе с моим верным «Никоном». Посмотрим, не появится ли наш приятель еще раз.

— А если да?

— Если да, думаю, придется вызывать полицию. Три ночи подряд — это уже пахнет не простым воровством.

— А как… как вы это назовете?

— Охота. — Тигартен с силой хлопнул Джона по плечу. — Оставьте это Хоссу, отец. Как только этот парень войдет в здание, я мигом сяду ему на хвост. И дело в шляпе. — Он двинулся по проходу, но через несколько шагов остановился. — Отец, а где вы приобрели ваш десятискоростной?

— Веломагазин на авеню Пасифик. — Джон все еще не мог прийти в себя, Охота.

— Я видел, как вы уезжали на велосипеде от моего офиса. Хорошее занятие, верно? Я подумываю, может, мне тоже купить такой, с десятью передачами? Если ехать в гору, можно менять передачу, и тогда не надо рвать задницу, верно?

— Верно, — опустошенно откликнулся Джон.

— Это хорошо. А то мне слишком часто приходится рвать задницу. Да, пожалуй, стоит приобрести десятискоростной велосипед и такие черные обтягивающие штаны, которые смотрятся как резиновые. Будет классное зрелище, верно? — На этот раз священник промолчал, и Тигартен понял, что полученная информация глубоко запала ему в душу. — Не тревожьтесь, — уверенно заявил он и твердым шагом направился к выходу из церкви. Он толкнул тяжелую дубовую дверь и вышел в туманный дождливый воскресный день.

Джон подался вперед и опустил лицо в ладони.

Охота.

Не тревожьтесь.

Легко сказать. Это невозможно. О Господи! О Боже праведный!.. Если кто-то охотится на Дебби…

Нет, не на Дебби, поправил он себя. Кто-то охотится на Дебру Рокс.

Он вспомнил, что она говорила на кладбище Форест Лоун о смерти своей подруги в Лос-Анджелесе: Копам так и не удалось узнать, чьих это рук дело. Да я и не думаю, что они очень старались. Знаешь, как они нас называют? Кормом подонков. Теперь ему показалось, что очередной подонок уже выполз из какой-то своей щели.

— Отец!

Джон резко обернулся.

За спиной стоял Гарсия.

— Не хотел беспокоить вас во время молитвы, отец, но, может, мне пора запирать двери?

Джон ответил не сразу. Запирать двери храма вечером в воскресенье было обычным правилом, имея в виду находящиеся здесь иконы в золотых окладах, канделябры и прочую дорогую церковную утварь. Гарсия терпеливо ждал его слова.

— Нет, — наконец произнес Джон. — Нет, пусть двери останутся открытыми.

Если кто-нибудь и заберется внутрь и унесет один-два массивных канделябра, значит, он гораздо больше нуждается в деньгах, чем католическая Церковь. Джон встал, оставив Гарсию в полном недоумении. В течение как минимум девяти лет, которые он работал тут служкой, приказ оставить двери незапертыми он получил впервые. Джон направился прямиком в свое жилище. Там он уселся в кресло и набросился на книгу о природе Зла, отчаянно пытаясь не протянуть руку к телефону, чтобы набрать номер Дебби.

Охота, думал он. Это слово кромсало его мозг, как ледяной булыжник. Или как пуля.

Капли дождя неторопливо стучали в стекло. За окном страшным кровавым мутным пятном горел большой красный «X». День клонился к закату.

Глава 22

К половине первого ночи с воскресенья на понедельник Хосс Тигартен уже четыре часа находился в своем «шевроле» напротив дома Дебби Стоун. Ее зеленый «фиат» стоял у тротуара, в квартире горел свет. Для маскировки он завалил себя стопками старых газет. Тем не менее ему хорошо были видны ее окна и силуэты крупных кактусов на подоконнике. Задница затекла от неподвижного положения, но он вполне комфортно ощущал себя кулем картошки на диване. Или автомобильным баклажаном, как минимум.

Лобовое стекло покрыли мелкие капли дождя. Боковое стекло водительской дверцы он предусмотрительно опустил, держа наготове свой «Никон», но Блондин все еще не показывался. Несколько машин промчалось мимо; их водители явно спешили куда-то по своим делам. Улица была совершенно пустынной. Только низко, не выше уровня колена стелющиеся полосы тумана медленно наползали со стороны залива.

Он с трудом боролся с зевотой. Сидеть предстояло еще долго. Порой он подумывал о том, чтобы нанять помощника для подобных ситуаций. Вечер нынче снова прошел без особых событий. Примерно в половине седьмого Дебби Стоун вышла из дому и направилась вниз по улице в китайский ресторанчик. Там она устроилась за столиком у окна и, явно никуда не торопясь, наблюдала за струйками дождя на стекле. Ему удалось сделать несколько замечательных снимков ее лица. Что могло привлечь такую милую девушку в порнофильмах? Он не задавал вопрос «почему». В двадцать лет, когда весил футов на семьдесят меньше, он сам гонял на мотоциклах с компанией «Ангелов из Преисподней». Вот это были времена! А теперь торчит на туманной улице в какой-то хромированной железной банке. Надо прекратить жрать спагетти с фрикадельками, четвертый или пятый pas за сегодняшний день подумал он.

Он чуть-чуть изменив положение, положил локоть на дверцу и сделал несколько снимков — просто так, для проверки камеры.

И услышал металлический щелчок. Это был щелчок не его «Никона».

В окне появилось пистолетное дуло; оно было направлено прямо в лицо Тигартену.

— Ни звука! — предупредил мужчина, неизвестно как оказавшийся у машины.

— Он настоящий? Неужели настоящий? — промямлил. Тигартен.

— Заткнись. — Теперь он мог разглядеть лицо коротко стриженного блондина. — Сиди смирно. Не дергайся.

— У меня ничего, кроме камеры, кроме камеры, видите? Я просто сижу здесь…

— В глубокой жопе, — продолжил мужчина. Тигартен увидел красные капельки в виде слез, нарисованные у уголков глаз. — Ты меня снимал, так?

— Я? Нет! Я первый раз вас вижу! — Голос дрожал, равно как и подбородок. Он понял, что этот ковбой все знает.

— Руки на баранку. Живо. Не отпускать! — Ковбой, не спуская с него «кольта», обошел машину вокруг и сел на переднее сиденье справа. Потом ткнул дулом в жирный бок и скомандовал:

— Вперед!

О Боже, взмолился про себя Тигартен. Господи, похоже, этот парень не шутит.

— Послушайте! Я никто! Я просто частный сыщик. Меня наняли… Зачем я вам нужен?

— Ты прав, совершенно не нужен, — согласился мужчина. — Езжай!

Пока я буду выбираться из машины, подумал Тигартен, он успеет превратить меня в жирный кусок швейцарского сыра. Можно выехать на тротуар. Можно врезаться в какую-нибудь витрину. Можно заорать что есть сил на ближайшем перекрестке. Но он решил ничего такого не делать — потому что хотел остаться в живых.

— Я Хосс Тигартен, — дрожащим голосом сообщил он. — Как Хосс из «Бонанзы». Помните? А как вас зовут?

— Смерть, — ответил Трэвис.

Они пересекли Маркет-стрит и ехали по Четвертой улице по направлению к складам и верфям Китайской бухты.

— Отпустите меня, — попросил Тигартен. Баранка уже была скользкой от потных ладоней. — Я могу для вас что-нибудь сделать. Я был когда-то одним из «Ангелов из Преисподней». Представляете?

— Ты больше никто, — парировал Трэвис. — Поверни налево. Теперь прямо. У ближайшего светофора — направо.

По обеим сторонам мелькали склады. Улицы были пустынны, словно весь город повернулся к ним задом. Они проехали еще три квартала. Бухта уже была рядом.

— В этот проезд, и тормози, — сказал Трэвис.

Тигартен повиновался. На лбу выступили крупные капли пота; они скатывались по щекам и срывались с кончика носа.

— Выруби фары, — потребовал Трэвис. Издав мучительный стон, Тигартен исполнил приказание. Потом мужчина обошел машину кругом, снова оказавшись у водительской дверцы, и распахнул ее. — Вылезай. Вперед! — махнул он рукой в сторону темной подворотни. Тигартен сделал несколько шагов на ватных ногах. — Погоди. — Тигартен замер, хрипло дыша. — Отдай ключи.

По интонации, с которой была произнесена последняя фраза, Тигартен понял, что они ему больше никогда не понадобятся.

— Ну, шагай, Моби Дик, — сказал ковбой, убирая ключи в карман джинсов. Тигартен вошел в ворота. Пахло сыростью и ржавчиной. Его обступила кромешная тьма. Через четыре шага послышался голос ковбоя:

— Стой. — Трэвис знал, что на расстоянии трех шагов от входа должна быть коробка из-под апельсинов, под которой он спрятал фонарик. Луч света ударил в спину Тигартену. — Шагай дальше.

— Не могу… Я не вижу, куда идти. — Но выбора не было Выпучив глаза от страха, он продолжал идти вперед на подкашивающихся ногах; сердце колотилось под ребрами. Огромное складское помещение — в данный момент совершенно пустое — представляло собой лабиринт коридоров и залов, больше напоминающих пещеры.

— Налево, — подсказал Трэвис. Через мгновение перед ними оказалась лестница, ведущая вниз.

— О нет! Прошу вас! Послушайте!..

Сильная рука толкнула его в спину, и Тигартену пришлось вцепиться в металлические поручни, чтобы не загреметь вниз, как Шалтай-Болтай. Он начал спускаться во мрак.

— У меня есть деньги, — продолжал он говорить на ходу. — Счет в банке. «Крокер Бэнк». Клянусь Богом, я отдам вам все, что у меня есть!

— Кажется, я слышу голос призрака, — негромко заметил Трэвис.

На полу оказались лужи. Вода просачивалась из проржавевших труб, тянущихся над головой. Тигартен шел вперед, повинуясь указующему лучу карманного фонарика. Левая нога попала в лужу, под ногой что-то громко хлюпнуло.

— Направо. Сюда, — показал фонарем Трэвис. Луч высветил бетонную арку высотой около десяти футов. У Тигартена перехватило горло. Луч фонаря, скользнув по полу, высветил нечто, напоминающее обезглавленного паршивого пса, а рядом с трупом — заплесневелый кусок гамбургера. Теперь он почувствовал запах разлагающейся падали и услышал несмолкаемое гудение мух. Он застыл в нерешительности, и в тот же миг ощутил под лопаткой ствол «кольта». Его леденящее нетерпение вынудило его двинуться дальше — в арку, ведущую в царство смерти.

Под ногами Тигартена валялись тушки крыс, разнесенных в клочья меткими выстрелами. Он продвигался вперед, выбирая, куда поставить ногу, и затем резко остановился, как только луч фонаря сдвинулся от его плеча в сторону и высветил нечто, лежащее впереди.

Это был труп костлявого старика. В серых брюках и дырявом красном свитере с коричневыми пятнами. В следующее мгновение Тигартен сообразил, что коричневые пятна — это не натуральная окраска свитера. Мухи, как маленькие черные молнии, метались над разинутым ртом трупа и копошились в пулевых отверстиях, зияющих на грудной клетке.

— К стене, — скомандовал Трэвис. — Смелей, Моби Дик. — Он усмехнулся. — Моби Дик. Уловил?

Тигартен походкой зомби подошел к сырой стене из темного кирпича, рядом с которой стоял одинокий стул. Вокруг стула тоже виднелись бурые пятна.

— Садись.

Тигартен сел. Стул скрипнул. Он сел не лицом к ковбою, а повернувшись правым боком к стене. Кирпичная стена терялась во мраке. Он дрожал, и от дрожи стул издавал жалобный скрип.

Вспыхнула спичка. Ковбой принялся зажигать свечи, расположенные в разных местах помещения. Каждая свечка стояла в бумажном стаканчике. Спичка догорела. Трэвис чиркнул следующей, продолжая иллюминировать помещение. В итоге он зажег около пятнадцати свечей.

— Пожалуйста, не убивайте меня, — прошептал Тигартен, и крупная слеза выкатилась из правого глаза.

— Меня зовут Трэвис, — заговорил ковбой. Тигартен вздрогнул, потому что не хотел знать его имени, вообще ничего не хотел знать. Единственное, что он хотел, — оказаться дома и забиться под одеяло. — Я из Оклахомы. Не бывал?

— Нет. Прошу вас…

— Помолчи, когда я говорю. Оклахома — большая страна. Огромные просторы. Я занимался родео. Хочешь сигарету, Моби?

— Я… хочу домой.

Незажженная сигарета оказалась воткнута в рот Тигартену. Потом послышалось цоканье каблуков ковбойских ботинок. Тот прошел к арке. Он заговорил, теперь его голос усиливался эхом.

— Теперь не двигайся. Это мой коронный номер. — Расстегнув кобуру, он встал в стойку профессионального стрелка. — Выше подбородок!

Капля пота упала со лба на ресницы. Защипало глаза. Тигартен был готов заскулить.

В мгновение ока «кольт» оказался в руках ковбоя, и из дула сверкнуло пламя.

Пуля отрикошетила от стены рядом с головой Тигартена; острые кирпичные брызги ударили в щеку. Кончик сигареты вспыхнул и почти сразу погас.

Дым полез в рот Тигартену, несмотря на плотно стиснутые челюсти.

Трэвис крутанул «кольт» на пальце и вернул его на место.

— Вот так. Гвоздь в доску твоего гроба. И не вздумай выплевывать — другой зажигать не буду.

Тигартен прокусил фильтр насквозь.

— Я участвовал в родео, — продолжал Трэвис. — Кажется, говорил уже, да? Устраивал специальные номера со стрельбой. Я мог попасть во что угодно. Не имело значения. Больше всего любил стрельбу по движущимся мишеням. — Ковбой мыском ботинка отбросил от себя подальше дохлую крысу. — Сиди прямо, Моби! Нам надо кое о чем поговорить.

Толстяк вздрогнул, громко сглотнул и выпустил дым из ноздрей.

— Итак, расскажи, зачем ты сидел напротив дверей дома моей подружки и фотографировал? — спросил Трэвис, опускаясь на корточки между двух свечей. — Можешь на секунду вынуть сигарету.

Тигартен вынул ее, но губы все равно застыли колечком.

— Я не знаю… ничего не знаю о вашей подружке. Я оказался там, чтобы вести наблюдение по просьбе моего клиента. Священника. Да-да, такой эксцентричный священник, он еще на велосипеде катается. Десятискоростном. Он хотел, чтобы я последил…

— Ого! — быстро вставил Трэвис. — На велосипеде, говоришь?

— Да! Он хотел, чтобы я… чтобы я вел наблюдение за девушкой, которая живет в квартире номер шесть. Ее зовут…

— Дебра Рокс, — холодно перебил Трэвис. — Это и есть моя подружка.

Ах черт, мысленно воскликнул Тигартен. Мозги скрипели, пытаясь лихорадочно придумать выход из ситуации.

— Кажется, я уже где-то встречался с велосипедистом. Пришлось за ним немного погоняться. Священник? — Трэвис задумался. — Очень странно. — Правую руку он держал над пламенем свечи и неторопливо шевелил пальцами. — Как его имя и в какой церкви он служит?

— Его имя… — Сердце детектива упало. — Его зовут отец Мерфи. Из церкви Святого Николаса.

Трэвис сплетал и расплетал длинные бледные пальцы.

— На какой улице?

— Вал… Джоунс-стрит, — поправился Тигартен. — Джоунс и Джексон. Большое белое здание.

— Разве не все такие? — Пламя лизало ему ладонь, но Трэвис даже не поморщился. Не глядя на огонь свечи, он спросил:

— Сент-Николас? Это не то же самое, что Санта-Клаус?

— Клянусь Богом, — задохнулся Тигартен. — Если вы отпустите меня, я никому ничего не скажу. Ни слова! Никто ничего не узнает! Клянусь! Хорошо?

— Посмотрим, — ответил Трэвис и отвел руку от огня. — А теперь снова возьми в зубы сигарету, Моби, — приказал он, вставая.

— Нет! Прошу вас! — Он подавил всхлип и сунул обмусоленный бычок в рот, почувствовав в молчании ковбоя нешуточную угрозу.

— Теперь сиди спокойно. Очень спокойно. Потому что я не верю в существование церкви Санта-Клауса.

Тигартен не успел моргнуть глазом, как рука ковбоя нырнула в кобуру и вынырнула оттуда уже с направленным на него «кольтом». Грохнул выстрел. В щеку снова ударила кирпичная крошка. Пуля перешибла сигарету пополам. Тигартен намочил штаны и чуть не подавился дымом.

— Это собор Святого Франциска! — выкрикнул он. — Честное слово! Собор Святого Франциска, на Вальехо-стрит!

— Так-то лучше. А священника имя настоящее, или ты его тоже выдумал?

Тигартен почувствовал, что огонь преисподней близок.

— Ланкастер, — простонал он. Слезы уже катились безостановочно. — Отец Джон… Ланкастер. Так его зовут.

— Хорошо, — кивнул Трэвис и потянул спусковой крючок.

Пуля оторвала кончик мясистого носа Тигартена. Ударил фонтан крови. От шока он свалился со стула и ударился боком об испещренную следами пуль стену. Он взвыл от боли и зажал руками кровавую рану.

— Халтура, — произнес Трэвис и выдул дымок из ствола. — Промахнулся. — «Кольт», совершив очередной оборот, вернулся на свое привычное место, в потрепанную кобуру. — Прекрати выть. Терпеть не могу эти звуки. Хочу тебе кое-что рассказать. — Помолчав некоторое время, он продолжил:

— Давным-давно жил на свете один ковбой, и в душе у него было столько любви, что она могла просто разорвать ему сердце. Вот так — бум! — и нету. И некий доктор Филдс — о-о, скотина, каких свет не видывал! — посоветовал вышвырнуть его прочь, чтобы оно больше никого не смогло любить. И мне это весьма удалось — до того момента, как я услышал эту чертову мелодию. Однажды вечером, по радио. Это было там, в той большой страна, где мелодии плывут над землей и растворяются в воздухе. Ну вот, я сказал Бети, чтобы вела себя хорошо. Клянусь, так и сказал. О, она была очень капризной штучкой. — Он потер ладони, словно согревая их. — Очень капризной. Я сказал: ты хочешь, чтобы я плакал кровавыми слезами — я докажу, что так будет, клянусь Богом! И тогда я пошел и сделал это. У одного парня с Десятой улицы, за ярмарочной площадью.

Хосс Тигартен держался за лицо обеими руками, словно пытался сохранить остатки своего носа. Налитые слезами от боли глаза блестели в полумраке. Он начал потихоньку отползать от лужи собственной крови.

— Наверное, от его иглы мне стало плохо. — продолжал Трэвис блуждать в призрачных закоулках своей памяти. — Бети и ее красные туфельки, черт побери! — Он моргнул, заметив движение толстяка. — Нет! — коротко сказал он, и в следующее мгновение пуля вонзилась в левое колено сыщика. Пока Тигартен стонал, рыдал, выл и снова стонал, он открыл барабан револьвера и принялся его перезаряжать. — Я всегда был неравнодушен к блондинкам, но брюнетки мне тоже нравились. Черт побери, рыженькую я бы тоже не стал выгонять из койки за пачку крекеров. Чери Дэйн и Изи Бризи были блондинками. Дебра Рокс — брюнетка. Ты видел «Суперплута»?

В отчаянии и безумстве Тигартен продолжал куда-то ползти по мокрому бетонному полу, волоча за собой свою перебитую ногу.

— Там есть сцена, где они все смотрят на меня. Прямо на меня. Все три, одновременно. И когда они разинули рты, я услышал ту самую мелодию и сообразил, что Калифорния не так уж далеко от Оклахомы. Понимаешь, фильм-то был снят в Калифорнии Поэтому я и оказался здесь. Точнее, сначала в Лос-Анджелесе. Чери Дэйн там была на премьере своего нового фильма «Трудная девчонка». Ну, он и рядом не стоял с «Суперплутом». Я выследил, где она живет, — так же, как выследил Дебру Рокс после того, как она появилась в той книжной лавке. О, они даже пытались менять машины, чтобы от меня оторваться, но если уж Трэвис настроил свое сердце… — Он некоторое время понаблюдал, как ползает раненный, потом поднял перезаряженный «кольт» и прострелил тому правый локоть.

— От одного парня в кинотеатре я узнал, что он видел Изи Бризи живьем в одном местечке туг, в Сан-Франциско. Я приехал и нашел ее. Я любил ее, понимаешь? Так же, как любил Чери Дэйн. И как люблю Дебру Рокс. Видишь ли… они меня тоже любили. Это я понял по музыке. — Он щелкнул курком. — Я знаю, что они на самом деле твердят, твердят постоянно. — Он прицелился. — Они говорят: «Трэвис! Заставь нас плакать кровавыми слезами!»

Грохнул выстрел.

Хосс Тигартен рухнул лицом вниз. В правом виске зияла кровавая дыра.

— Вот и конец моей истории, — произнес Трэвис, изящным движением возвращая «кольт» в кобуру. Теплый ствол приятно согревал бедро через джинсы.

— Странный, очень странный священник. Придется с ним что-то делать, не так ли? Ведь она — моя суженая.

Он неторопливо пошел задувать свечи. Но прежде чем погасла последняя, подошел к своему спальному мешку, усыпанному упаковками из-под гамбургеров, и вынул из него моток веревки. Потом погасла последняя свеча. Освещая себе путь фонариком, он двинулся в обратный путь.

Глава 23

Зазвонил телефон. Джон чуть не упал с кровати, торопясь снять трубку:

— Алло!

— Привет.

Чей это голос? Джон ждал услышать Хосса Тигартена…

— Это Ланкастер? Отец Джон Ланкастер?

— Да. С кем я говорю? — Дождь по-прежнему стучал в окно.

— С тем, кто хочет вас видеть.

Джон бросил взгляд на свои часы, лежащие на маленькой прикроватной тумбочке. Без трех минут два. Глухая ночь.

— Немного рановато для шуток, вы так не считаете?

— Это не шутки. И время самое подходящее. У меня есть для вас сообщение от вашей знакомой.

— Моей?… — Сердце замерло. — Кто это говорит?

— Я могу привезти вам это сообщение, если пожелаете.

— Прочитайте его мне!

— Нет, этого я не могу. — По голосу можно было подумать, что человек улыбается. — Нет, сэр. Назовите место, где мы могли бы встретиться… скажем, минут через десять.

— В храме, — ответил Джон. — Но в чем дело?

— В храме, — повторил мужчина. — Мне это нравится. Убежище. Скажите, вы католик?

— Разумеется.

— У вас, католиков, существует, э-э… такая маленькая будка типа шкафа, да? Вы садитесь там и слушаете, как люди рассказывают вам обо всем, что они сделали дурного, да?

— Да, конфессионал.

— И вы не видите лиц этих людей, верно? Получается, будто один ящик разговаривает с другим.

— Грубо говоря — да.

— Вот там я и хочу, чтобы вы меня ждали.

— Что? — нахмурил брови Джон.

— В вашем ящике. Через десять минут. Это будет… два часа семь минут. Нет. Два ноль восемь. Оставьте входную дверь открытой. Я войду и сяду в свой ящик. Вам этого будет не видно, верно?

— Да, — настороженно подтвердил Джон, почувствовав, как по коже побежали мурашки.

— Отлично. Все просто как апельсин. Вы будете там, и я тоже. Впрочем, один момент. Давайте договоримся сейчас же: то, что я вам сказал, должно остаться между нами. Никого лишнего не должно быть, понятно?

— Я…

— Если появится кто-то еще, вы меня не увидите. И не узнаете, что хотела передать вам ваша подруга с замечательными длинными черными волосами из квартиры номер шесть. Вы должны там быть один. — Мужчина положил трубку.

Первым импульсом Джона было позвонить в полицию. Но зачем? Кто-то хочет прийти на исповедь. Может, время выбрано не самое подходящее, но… А кроме того, Джон хотел узнать, что же собирается сообщить ему этот мужчина. Он дрожал как осиновый лист. Если это действительно послание от Дебби, вдруг она выяснила, кто он есть на самом деле? О Боже… Неужели Тигартен проболтался?

Загадочно. Загадочно.

Джон торопливо натянул джинсы. Черный сюртук с жестким белым воротником лежал под рукой. Он быстро накинул его и застегнулся на все пуговицы. Потом достал из платяного шкафа толстый бежевый кардиган. Надел кроссовки на босу ногу и поспешил в храм.

Он проверил двери. Они так и остались незапертыми. В помещении храма царил полумрак, почти все лампы были выключены в целях экономии, и он решил оставить все как есть. Посмотрел на часы. Почти вовремя. Дикая нелепость, конечно, но надо до конца выяснить, в чем дело. Он прошел к конфессионалу, сел на бархатную скамью, приготовившись ждать.

Два ноль восемь.

Два ноль девять.

Два десять.

С каждой секундой Джон все больше начинал чувствовать себя полным дураком.

Два одиннадцать. Два двенадцать.

Он услышал, как тихо скрипнули после осторожно открываемой входной двери. Сердце гулко забилось. Он выпрямился и положил руку на задвижку.

— В которой вы, святой отец? — послышался мужской голос.

— В этой, слева от вас. — Щелкнув задвижкой, он уже собрался было выглянуть, но голос резко предупредил его:

— Оставайтесь на месте. Я должен сказать вам нечто весьма важное.

Джон сгорал от желания приоткрыть дверцу, тем не менее остался на месте, прислушиваясь к приближающимся четким звукам каблуков по мраморному полу. Не приходилось ли ему раньше слышать эти звуки где-то в другом месте?

Шаги стихли.

— Вы там удобно устроились, отец?

— Заходите. Давайте приступим, — ответил Джон. Нервы уже были натянуты как струна. — Что вы хотите сказать мне?

— Я хочу исповедоваться, — произнес мужчина. Джон услышал, как тот вошел с противоположной стороны.

— Послушайте. Время позднее. Ближе к делу, хорошо?

Чем это пахнет? Странный, едкий запах…

— Мне все известно про вашу приятельницу, отец. Мне рассказал большой жирный сыщик. — Мужчина, очевидно, присел на корточки, потому что Джон, несмотря на слабое освещение, увидел в окошке тонкие бледные губы.

Запах паленого, наконец сообразил Джон.

— Что это значит?

— Это значит, вы в жопе, отец Джон. Я слышал музыку, а вы — нет.

— Музыку? — Этот парень в своем уме или нет? — Какую музыку?

— Вы меня прекрасно поняли, отец, — тихо рассмеялся мужчина. — Все вы, кобели, знаете эту тайну. Поэтому вы и бегаете за Деброй.

— Я хотел бы знать, кто вы… — Он оборвал фразу. Дебра, сказал мужчина. Не Дебби. Глаза его округлились.

— Она моя суженая, — продолжил мужчина.

Раздался металлический щелчок.

Порох, наконец сообразил Джон. Это запах пороха.

Он резко отодвинулся от окошка и инстинктивно вскинул правую руку, как бы заслоняя лицо ладонью, потому что вспомнил, что слышал такой же щелчок, когда стоял в кабинке туалета, и сейчас отчетливо понял, что это…

Раздался выстрел; в окошко полыхнуло пламя. Пуля прошила раскрытую ладонь и врезалась в стену. Брызнули щепки. Дикая боль пронзила его с головы до ног; он начал падать со скамьи, зажимая раненую руку. В этот момент раздался второй выстрел.

Эта пуля попала в горло, словно дыроколом проткнув гортань. Захрипев, он повалился на пол. Третья пуля прошла над головой и вонзилась в деревянную обшивку будки.

Трэвис заглянул в развороченное оконце и увидел, что этот ублюдок валяется на полу в луже крови. Кровь забрызгала и стены. Белый воротник ублюдка стал темно-красным. В шею попал, сообразил Трэвис. Через пару минут помрет от потери крови. Веки священника еще вздрагивали. Но Трэвис был уверен, что тот уже не жилец.

— Она моя суженая, — повторил он, убрал «кольт» в кобуру, выскочил из тесной будочки и бегом кинулся к двери на улицу, где под дождем его дожидался «шевроле» бедолаги Моби Дика.

Он завел мотор и направился к дому своей суженой.

Через пару минут отец Джон Ланкастер выкарабкался из исповедальни и упал на холодный мраморный пол, прижимая к груди кровоточащую ладонь. Другой рукой он пытался пережать запястье, чтобы уменьшить потерю крови. Лицо его было бледным как мел; кровь из раны в горле полностью залила воротник. Первой мыслью было позвать на помощь — хотя вряд ли бы его кто-нибудь мог услышать в такое время, — но из пробитой гортани вырвался только беспомощный хрип.

О Господи, подумал он. О Матерь Божия… Я должен встать.

Кровь. Кровь залила весь пол. Монсеньер будет… будет…

Сознание покинуло его, потом вернулось. Потом он опять на секунду впал в забытье и снова пришел в себя. Боль толчками билась в ладони и отдавала в плечо. Рука онемела, словно замороженная, а лицо при этом горело.

Она моя суженая, сказал этот маньяк.

Моя суженая.

— О Боже, — простонал Джон. Стон был похож на стон раненого животного. Надо встать… Надо встать… Встать немедленно…

Он смог приподняться на колени. Голова слегка прояснилась, но жуткая боль давила на мозги как наркотик. От запаха крови тошнило; ладонь продолжала кровоточить, хотя он и сжимал запястье что было сил.

Вставай! Вставай, черт тебя побери, вставай!

Этот маньяк охотится на Дебби… нет, на Дебру Рокс. Но Дебра и Дебби — одно лицо…

Джон встал, пошатываясь, и, стиснув зубы, двинулся к двери, ведущей в административное крыло здания. Телефон, крутилась в голове одна мысль. Я должен добраться до телефона. Первый кабинет оказался заперт. Второй тоже. Его собственный также оказался на замке, а ключи — в квартире. Он побрел дальше, оставляя за собой кровавую дорожку.

Оказавшись у себя, он долго не мог взять в руку телефонную трубку. Пальцы на слушались. Видимо, повреждены нервные окончания, подумал Джон. Взяв трубку в левую руку, он правым локтем надавил кнопку «Д». В трубке, щелкнуло, загудело и послышался женский голос:

— Диспетчер слушает!

Он хотел сказать «мне нужна полиция», но не смог выговорить. Его прошиб пот.

— Мне… нужно… — едва различимо прохрипел Джон.

— Говорите! — послышалось в трубке. — Алло!

— Мне… надо… — Но пробитая гортань отказывалась повиноваться, испуская нечленораздельные хрипы.

— Алло! Говорите! Алло!

Капли крови продолжали падать с пол из пробитой ладони Джон четко осознал, что если не сможет добраться до Дебби — ей конец.

Он посмотрел на велосипед, стоящий у двери. Диспетчер, не дождавшись ответа, повесила трубку.

Он должен это сделать. Раненый или нет — должен, несмотря ни на что. К тому времени, когда он доберется до полиции, она может быть изнасилована или… хуже, гораздо хуже. Человек, так пользующийся пистолетом, вряд ли удовлетворится изнасилованием. Придется Джону собрать остатки сил и попасть к Дебби, потому что время идет, и идет слишком быстро.

Из черных брюк, висящих на стуле, он вынул ремень и туго — как только мог — перетянул запястье, помогая левой руке зубами. Потом встряхнул головой, пытаясь прояснить сознание. Представив себе Дебби, которой с минуты на минуту грозит оказаться лицом к лицу с маньяком — с убийцей скорее всего, — он взгромоздился в седло и помчался по коридору по направлению к лестнице.

На полу за ним оставались капли крови.

Вальехо-стрит встретила его промозглой сыростью. Холодный воздух немного разогнал вялость, сковавшую ноги. Он что было сил налегал на педали. Правую ладонь болезненно дергало; сама рана представляла собой опухшее кровавое пятно, а вся остальная кисть была мертвенно-бледной. Он выехал на Бродвей и помчался в ночь.

Глава 24

Он бегом, без передышки, взлетел на четвертый этаж и позвонил в дверь квартиры номер шесть.

Дебби открыла глаза. Показалось или нет? Кажется, звонок в дверь. Она подождала некоторое время, соображая, не приснилось ли ей и не выдает ли она желаемое за действительное. Но звонок прозвенел вновь.

— Лаки, — прошептала она, спуская ноги с дивана.

* * *

Джон усердно давил на педали, но окружающий мир сопротивлялся его движению. Асфальт превратился в черную липкую смолу, блестящую в свете уличных фонарей; воздух стал плотным, густым. На резком повороте шины велосипеда не удержались на этой смоле, и он полетел прямо в кучу мусорных баков.

* * *

Дебби накинула свой белый халат, перешагнула через Единорога, который любил бродить по ночам, и направилась к двери, по пути включив свет. На кухонном столике лежал билет на самолет. Очень хорошо, что Лаки решил зайти, потому что им надо успеть о многом переговорить.

Она начала отпирать дверь, торопясь увидеть его лицо. Но в последнее мгновение остановила себя и посмотрела в дверной глазок.

За дверью стоял высокий коротко стриженный блондин в мокром от дождя плаще. Она рассматривал свои руки.

— В чем дело? — мгновенно осипшим голосом спросила она, увидев совсем не того, кого ожидала.

Парень поднял голову и улыбнулся, глядя в глазок. Она увидела странную татуировку у внешних уголков глаз.

* * *

Он поднялся и продолжил свой путь. Быстрее! — подгонял он себя. Ноги сводило судорогами. Забудь о боли. Быстрее, черт бы тебя побрал! В глазах время от времени темнело, но в данный момент он полностью себя контролировал и больше не собирался терять сознание. Но ехать еще далеко. Ухватив зубами ремень, он еще сильнее подтянул его и, налегая грудью на руль, помчался дальше, по направлению к Норт-Бич.

* * *

— Привет, — произнес Трэвис. Он чувствовал, как гулко заколотилось сердце. О, как же она прекрасна… И как достижима.

— Хочешь, чтобы я вызвала полицию? — настороженно спросила она, готовая в любой момент отпрыгнуть от двери.

— Нет, нет! — криво улыбнулся он. — У меня новости для вас от вашего друга.

— От моего друга?

— Конечно. Разве не знаете? От… — Он вовремя спохватился. — От Джона.

— Джон? — Сколько у меня знакомых Джонов, подумала Дебби. Этот парень явно псих. Но потом до нее дошло. — Джон. Вы имеете в виду Лаки?

Дело на мази, сообразил Трэвис.

— Лаки, — уверенно повторил он. — Да, он действительно счастливчик, если ему повезло познакомиться с вами и все такое.

И все-таки что-то здесь не так, подумала Дебби. Пахнет подвохом.

— Откуда вы его знаете?

— О, дело давнее. У нас с ним вот так. — Он поднял вверх руку с двумя скрещенными пальцами.

Дебби все еще не решалась открыть дверь. Если не знаешь человека в лицо, напомнила она себе, не впускай его в дом.

— Что он просил передать?

— Позвольте войти, и я все расскажу.

— Нет, извините. Говорите так.

— Не думаю, что вашим соседям следует это слышать.

— Они спят так, что из пушки не разбудишь. Выкладывай, Джек.

— Трэвис, — произнес он с оскорбленной миной. — Я Трэвис, из Оклахомы.

— Ну и замечательно. Что он просил передать, — Трэвис?

Он замолчал, снова разглядывая свои руки. Он лихорадочно перебирал варианты. Наконец его осенило. Он поднял голову и послал в глазок свою самую обворожительную улыбку.

— Ваш друг — священник.

Она разинула рот. Лицо застыло в гримасе. Потом встряхнула головой и усмехнулась:

— Трэвис, вы больше чудак, чем одноногий кузнечик!

— Отец Джон Ланкастер, — продолжал тот. — Собор Святого Франциска. Большое белое здание. На Вальехо-стрит.

— Нет, — прошептала она. И затем вслух, громко:

— Нет, черт побери! Что за дурацкие шутки, парнишка?

— Он светловолосый. Высокий, худощавый. Примерно как я. О да, еще. У него десятискоростной велосипед.

Дебби некоторое время молча разглядывала Трэвиса, шевеля губами. Но не могла произнести ни звука. Никакими словами нельзя передать то, что она чувствовала в данный момент, находясь на грани между слезами и истерическим смехом: Именно в собор Святого Франциска ходила она, когда просила священника помолиться за Джени Макалоу. И священник на исповеди…

— О нет, — еле слышно проговорила она. — Не может быть.

Теперь она вспомнила: пожалуйста, не богохульствуй. Именно эту фразу она слышала во время исповеди, и ее же он повторил на кухне, когда она доставала из морозилки замороженные продукты для ужина.

— О-о… — простонала она, чувствуя, как мир вокруг рушится. — Не-е-ет…

— Откройте. Я все расскажу, — подал голос Трэвис.

Рука сама потянулась к щеколде. Некоторое время Дебби просто стояла так, пережидая, пока стены перестанут вращаться вокруг головы.

Потом повернула замок, открыла дверь, и ковбойские ботинки переступили порог.

* * *

Прямо перед ним выросла гора. Она никогда не была такой большой, такой крутой и высокой. Сама земля начинает со мной шутки шутить, подумал он. Подъем тянулся на целый квартал. Он включил пониженную передачу и стал подниматься в гору. Измученные ноги требовали передышки, но от боли каким-то образом прояснилось сознание. До ее дома оставалось каких-то пара кварталов. Поднявшись на холм, надо будет сразу свернуть направо и…

Господи, помоги мне! — взмолился Джон. Слезы лились из глаз. Господи, помоги!

* * *

— Священник, — шепотом повторила Дебби. В горле першило. — Я разговаривала с ним, когда ходила в церковь. Он сидел в будке для исповеди. Рядом со мной, через стенку. Я не знала. Просто не могла предположить…

— Теперь знаете, — сказал Трэвис. — Не хилая шутка, да? У вас есть пиво?

— Пиво? Нет. Есть сухое вино. О Боже. — Она почувствовала головокружение и вынуждена была ухватиться за край стола. — Вино есть. Пожалуй, мне тоже выпить не помешает. Она отвернулась к холодильнику, и в тот же момент он оказался у нее за спиной, выхватил приготовленную веревку и затянул на горле.

Она схватила его за руки, пытаясь освободиться, но губы его, оказавшиеся у самого уха, прошептали:

— Я люблю тебя, Дебра. Даже больше, чем любил Чери и Изи.

Вопль застыл в горле. Потрясение от услышанного вкупе с тем, что ее счастливый талисман — ее родственная душа — оказался и всегда был католическим священником, полностью подкосило ее.

Он отнял правую руку от ее горла. Она услышала шорох плащевой ткани. Выгнувшись дугой, она потянулась рукой к шкафчику, где лежали ножи, чтобы вонзить лезвие в его черное сердце. Но не успела, потому что в то же мгновение сокрушительный удар в голову сбил ее с ног. Кухонный пол встал дыбом, словно в кошмарном сне.

* * *

Джон достиг вершины холма. Мимо в противоположном направлении пронеслась полицейская машина. Он едва взмахнул рукой, пытаясь привлечь внимание, но сидящие в машине явно куда-то опешили, а крикнуть не было голоса. Он сосредоточенно продолжал крутить педали. Теперь это стало его личным делом. Только его делом. Бог на небесах, ангелы спят. Это его личное дело.

Он резко свернул вправо, не справился с управлением, и велосипед с душераздирающим металлическим звуком врезался в бордюрный камень. Руль, который он держал одной рукой, вырвался; что-то тренькнуло, как лопнувшая гитарная струна, педали прокрутились вхолостую. Цепь, внутренне похолодев, сообразил он. Цепь слетела со звездочки. Не колеблясь ни секунды, он бросил велосипед — это произошло напротив вьетнамского ресторанчика — и бросился бежать по направлению к Рафаэл-стрит.

* * *

Дебби открыла глаза, не понимая, где находится. Вокруг все было белым. Мышцы живота болели от напряжения, в затылке пульсировала тупая боль. Она содрогнулась, почувствовав приступ тошноты, и только в этот момент поняла, что связана.

Даже не связана, а просто обмотана веревками, туго стянутыми профессиональными узлами. На ней по-прежнему был ее белый халат. Но он оказался расстегнут, полы задраны выше бедер. Руки были заведены за спину и связаны в запястьях. Грубая веревка, обмотанная вокруг горла и головы, тянулась от лица к… Она застонала и почувствовала во рту кляп из банной губки.

…к водопроводному крану. Она лежала на дне ванны, лицо примерно на шесть дюймов ниже верхнего сливного отверстия.

— Вот теперь мы готовы, — проговорил Трэвис. Он присел рядом.

Дебби принялась отчаянно дергаться, пытаясь высвободить лодыжки, накрепко привязанные к сушилке для полотенец. Бесполезно, подумала она после нескольких попыток. Бесполезно…

— Помнишь, как в «Суперплуте»? — взволнованно спросил Трэвис. — Вы с Чери занимались этим делом в ванне с двумя парнями? Это было классно, Дебра! Наверное, я никогда этого не забуду, настолько это было классно! Просто запечатлелось навеки. Чери я тоже уложил в ванну. Я вроде как режиссер, ага?

Она извивалась, понимая, что это бессмысленно, но сдаваться не собиралась. Голова накрепко была примотана под краном.

— А у Изи лучшая сцена — та, где она стоит на коленях и делает это черному парню. Я постарался повторить ее как можно лучше. — Рука легла на кран с горячей водой. — Я любил вас. Я всех вас любил. И я знал, что та музыка звучит для меня. Она позвала меня в Калифорнию. — Он взмахнул рукой. Дебби снова дернулась, но положение ее не изменилось ни на дюйм. Он добавил холодной, чтобы она не обожглась. Теперь в лицо била сильная струя. Она могла отвернуться от нее максимум на полдюйма, но шею тут же сводило острой болью. Вода хлестала, заливая ноздри. Губка намокла и разбухла во рту. Он хочет меня утопить. О Господи… Он хочет меня утопить! Она с силой выдула воду из ноздрей и сделала попытку вздохнуть, но напор воды был слишком силен. Вода проникала в ноздри и заливала глотку.

— Вот так, — сказал Трэвис. — Теперь подождем пару минут.

В коридоре зазвенел звонок.

Трэвис тут же оказался на ногах.

Звонок прозвенел еще раз. И еще. Потом его явно прижали, потому что звон стал непрерывным.

— Не нравится мне этот звук, — сказал Трэвис. Она продолжала отчаянно сражаться с потоком воды, бьющим в ноздри. Он вышел в переднюю, держа руку на кобуре.

Джон наконец отпустил кнопку звонка. Она должна уже была услышать. «Фиат», как он заметил, стоял под домом. Если бы она могла открыть, уже бы открыла. Сгруппировавшись, он что было сил врезал ногой в дверь, немного пониже ручки. Дверь треснула.

Трэвис, прищурившись и облизывая нижнюю губу, достал револьвер.

Джон ударил в дверь снова, целясь в ту же точку. Она проломилась, и он влетел внутрь. И увидел перед собой высокого блондина в длинном хлопчатобумажном плаще. В руке он держал нечто, отливающее синеватым стальным блеском; он замер, словно в глубоком шоке. Джон не колебался ни мгновения: пистолет действует быстро. Поэтому прямо от порога прыгнул вперед, целясь в маньяка.

Негромко хлопнул выстрел, пуля пролетела над плечом Джона и вонзилась в дверную раму. Но левой рукой он уже перехватил руку с оружием; масса его тела, помноженная на скорость, свалила бандита с ног. Они упали на пол, зацепив по пути кофейный столик.

Трэвис впился пальцами в лицо Джону, стараясь выдавить глаза, но тот ухитрился отвернуться и изо всех сил врезал коленом противнику в пах. Воздух со свистом вырвался сквозь стиснутые зубы Трэвиса. Джон стискивал запястье руки, зажавшей оружие, стараясь прижать ее к полу, понимая, что в ином случае он — покойник.

Он услышал шум воды, льющейся в ванной.

О нет! О Боже, нет!

Неожиданный удар в висок чуть не вышиб мозги, но Джон не ослабил захвата, хотя перед глазами поплыли кровавые круги. Трэвис зарычал от прости. Второй удар пришелся в лоб. На этот раз Джон не удержался и упал навзничь, разжав пальцы.

Дуло «кольта» мгновенно оказалось направлено ему в лицо.

Джон ударом ноги попал мужчине под локоть. Выстрел пришелся в горшок с кактусом. В то же мгновение пальцы маньяка разжались от боли, «кольт» взмыл вверх, ударился в стену и упал на ковер.

Трэвис, извернувшись как змея, метнулся за оружием.

Джон прыгнул на него сверху и сгибом левой руки сжал горло, выворачивая шею и не давая возможности дотянуться до «кольта». Трэвис бился и извивался под ним, пальцы скребли ковер в считанных дюймах от ствола.

Пока они сражались, тем же занималась и Дебби Стоун. Вода уже поднялась до уровня лица и затекала в рот. Она задыхалась, пытаясь поймать в стремительном потоке глоток воздуха, выдувала воду из носа, но внутрь проникало все больше. Она уже была полна воды и способа избавиться от этого найти никак не могла.

Трэвис перевалился на бок и саданул Джону локтем под ребра. Джон, стиснув зубы, продолжал сдавливать ему горло, но Трэвис оказался сильнее и вырвался из захвата. Правая рука дотянулась до «кольта».

Джон отпустил его глотку и, почти ничего не соображая от бешенства, врезал кулаком в лицо. Верхняя губа Трэвиса лопнула, осколки двух зубов застряли в горле. Но Трэвису снова удалось вырваться и сбросить с себя Джона. Револьвер синей смертельной молнией взметнулся вверх.

Но Джон опять поймал запястье врага в момент выстрела. Пуля просвистела мимо, опалив кожу лица. Послышался звук, как от удара молотком в стену, и пласт штукатурки грохнулся на пол, взметнув столб пыли, скрыв под собой и рухнувшую одновременно картину, изображавшую закат на Малибу.

Трэвис схватил Джона за волосы и рванул голову назад, пытаясь высвободить руку с оружием. Но пальцы Джона сжались на запястье, как бульдожьи челюсти. Следующий выстрел вдребезги разнес оконное стекло.

Теперь они схватились в ближнем бою. Пальцы Трэвиса нащупали кнопку на рукояти «кольта». Перед лицом Джона блеснуло четырехдюймовое зазубренное, отливающее синевой стальное лезвие.

Трэвис ударил Джона кулаком под ложечку. Затем еще раз. Пальцы Джона ослабли, глаза начали стекленеть, на лбу выступил холодный пот. Лезвие медленно приближалось к окровавленному горлу Джона.

Подобрав ногу, Джон уперся коленом в грудь маньяка. Тот в этот момент взгромоздился сверху и давил на него всей тяжестью.

Джон понял, что вариантов нет. В ближайшие секунды либо нож воткнется в глотку, либо очередная пуля вышибет мозги. Выгнувшись дугой, он что было сил врезал головой в нос бандиту.

Трэвис взвыл и откинулся назад, захлебываясь кровью. Джон отполз от него на четвереньках. Он уже совсем выбился из сил. Трэвис яростно мотал головой, разбрызгивая кровь по все стороны, пытаясь прийти в себя. Потом смог разглядеть валяющийся на полу «кольт» и жадно схватил его, решив наконец покончить с этим священником к чертям собачьим.

Джон увидел ствол оружия, нащупывающего цель. Это уже не предотвратить. Никак.

Краем глаза он заметил слева от себя горшок с кактусом и тут же схватил его.

Трэвис, отчаянно моргая, пытался слезящимися глазами найти Джона. «Кольт» вот-вот должен был исполнить свое дело.

Джон прыгнул вперед, выставив перед собой горшок с колючим кактусом.

И врезал им прямо в лицо маньяку.

Трэвис дико заорал, ослепленный. Он упал на пол и начал кататься от боли: длинные жесткие иглы вонзились в щеки, в нос, а главное — проткнули глаза. Продолжая орать, он поднялся на колени, потом на ноги. В этот момент откуда-то выскочил Единорог, торопясь убраться подальше от этого безумства. Трэвис вертелся во все стороны, размахивая «кольтом» и держа палец на спусковом крючке. На мгновение ствол оказался направлен прямо в лицо Джону, потом сдвинулся фута на два в сторону. Выстрел пришелся в стену. Джон лежал на полу. Трэвис орал, размахивая «кольтом», потом сделал шаг назад и наступил на краба, не успевшего забиться в безопасный уголок.

Потеряв равновесие, он попятился. «Кольт» полыхнул пламенем в шестой раз. Пуля разбила окно на кухне. Отдача от выстрела предопределила его судьбу.

Низкий подоконник окна эркера оказался примерно под коленями. Пытаясь сделать еще шаг, он покачнулся и начал заваливаться назад.

Осколки разбитого стекла со звоном посыпались на пол, лицо на долю секунды застыло в паническом одеревенении. Пальцы, ища опору, натыкались на острые обломки, оставляя кровавые потеки, и конце концов он вывалился наружу. Протяжный крик растаял в дождливой ночи вместе с ним.

Послышался глухой удар, и все стихло.

Джон встал, доковылял до окна и выглянул наружу. Труп лежал навзничь на крыше чьей-то машины. Закинутая голова пробила ветровое стекло. Рука по-прежнему сжимала «кольт». Смертельный захват.

В домах напротив начали вспыхивать окна. Кто-то закричал. Потом на пороге квартиры появился мужчина в очках и махровом халате, за ним — молодая блондинка. Они застыли, увидев расщепленную выстрелом дверь.

Дебби! Сверкнуло в мозгу Джона. О Боже!

Он ринулся в ванную. Единорог спешно зарывался в песок из перевернутого цветочного горшка.

Она была еще жива и еще боролась за жизнь. Джон первым делом перекрыл воду, потом выдернул кляп; она начала судорожно хватать широко разинутым ртом воздух, кашляя и задыхаясь в истерических конвульсиях. Действуя одной левой рукой, ему удалось распустить узел, притягивающий ее голову к кранам. Она открыла налитые кровью, полубезумные глаза и увидела над собой Лаки с окровавленным белым воротником вокруг шеи.

Он вынул ее из белой могилы и крепко прижал к себе. Теперь можно вздохнуть полной грудью. Она ткнулась головой ему в плечо и разрыдалась.

— Тш-ш-ш, успокойся, Дебби, — кое-как смог выговорить он, поглаживая ее вздрагивающее тело. Поняла она, что он говорит, или нет, — об этом он не задумывался. — Все хорошо, Дебби. Все хорошо, дитя мое. Тш-ш-ш-ш… Все хорошо. Успокойся, дитя мое.

Он держал ее на руках, пока не приехала полиция.

Глава 25

В Сан-Франциско порой выпадают такие дни, когда хочется назвать его самым прекрасным городом на свете. Этот день был как раз из таких. Водная гладь залива сверкала и переливалась под золотистыми лучами позднего октябрьского солнца; легкий бриз подгонял разноцветные парусники. В синем небе гудели самолеты — одни привозили пассажиров сюда, другие развозили их по домам.

Именно такова и была цель Дебби Стоун.

Вместе с ней объявления посадки в самолет, отправляющийся рейсом до Нового Орлеана, ждал отец Джон Ланкастер. Они сидели бок о бок; по контрасту с обычной аэропортовской суетой, окружающей их, движения их были точны и неторопливы, как у людей, которым уже некуда спешить, они прибыли в назначенное место.

Она была в своей обычной дорожной одежде — джинсы, светло-голубая блузка и белый свитер, который выгодно подчеркивал загар лица и яркость больших серых глаз. Свитерок был тонким, рассчитанным на южный климат. Она перестала носить темные очки; глаза уже не страдали от солнечных полос, падающих сквозь окно на лицо и руки.

Джон тоже был в дорожном костюме. Он продолжал свое турне. Свежий белый воротничок был достаточно мягким. Кисть правой руки была забинтована, и узкая полоска бинта закрывала пулевое отверстие на шее.

Дебби вздохнула; это быт первый звук, который она издала за последние несколько минут. Потом взглянула на него и быстро отвела взгляд. Он подождал немного, а потом понял, чего на самом деле боится — объявления, которое могло прозвучать в любую минуту; объявления, которое унесет ее из его жизни навсегда.

— До сих пор не представляю, что будет делать дядя-Джо, — негромко сказала она. — Я оставила ему сообщение на автоответчике, но… Впрочем, кто его поймет….

— Не сомневаюсь, что дядюшка Джо в состоянии сам о себе позаботиться, — высоким и в то же время хрипловатым голосом отозвался он.

— Ты похож на лягушку, — нервно улыбнулась она. Он улыбнулся в ответ, и они снова отвернулись друг от друга. — Меня ждет трудный путь, — наконец произнесла Дебби.

— Ну что ты! Долетишь до Нового Орлеана, в городе можно взять напрокат машину…

— Ты понимаешь, о чем я. Это трудный путь. Не уверена, смогу ли я пройти его до конца.

— Пока не попробуешь — не узнаешь.

— Это верно, — кивнула Дебби и взглянула на свои руки. От накладных красных ногтей она уже избавилась. — Я боюсь, — призналась она. — Я стала совсем другой. Понимаешь… Возвращение домой — это страшно.

— Наверное, это неизбежно.

— Да. Но я не представляю, чем я смогу заняться. Да, конечно, матушка сказала, что рада меня видеть и все такое и что постарается отцепиться от бутылки, но… все это очень непросто.

— Конечно, — кивнул Джон, любуясь ее прекрасным лицом. За ее фразой крылось очень много вопросов — вопросов, которые Дебра Рокс себе никогда бы не стала задавать. — Что достается легко, недорого стоит.

— Это верно. — Некоторое время она помолчала. Включились динамики. Кто-то кого-то разыскивал. Она подпрыгнула, как на иголках.

— Попробую завязать с кокаином, — сказала она. — Я поняла. Это место в Новом Орлеане…

— Это хорошее место, — подхватил Джон. Лицо, какое лицо! О Боже, как же больно на нее смотреть! — Там о тебе позаботятся. Но это тоже непросто. Они предоставят тебе все условия, но от тебя это тоже потребует определенной работы.

— Я всегда работала, — сказала Дебби. — Работы я не боюсь, — Она улыбнулась. Он обратил внимание, что улыбка стала немного иной, словно она мысленно уже была там, на юго-востоке, может быть, даже в том самом синем мире, на грани нового дня.

Опять раздался металлический голос из громкоговорителей:

— Пассажиров, вылетающих объединенным рейсом номер 1714 по маршруту Даллас — Мемфис — Новый Орлеан, просят приготовиться к посадке. Пассажирам с детьми и нуждающимся в дополнительной помощи…

— Это обо мне, — нервно хохотнула Дебби. — Я чувствую себя маленьким ребенком, очень нуждающимся в дополнительной помощи.

Джон встал. Ну что ж, пора. Дебби тоже встала. Они пошли к выходу на посадку.

— Может быть, я там не останусь, — заговорила она. — Дома, имею в виду. — Она бросила в его сторону быстрый взгляд и тут же отвернулась. Смотреть на него было больно, как на солнце; она боялась расплакаться. — Это маленький городок. Думаю, я из него выросла. Но… кажется, сначала я все-таки должна пожить там. Понять, что стало с Дебби Стоун. Такое ощущение, что я оставила ее там — давным-давно, ей тоже надо дать какой-нибудь шанс, согласен?

— Согласен. — Горло перехватило. Рана еще болит, только и всего.

— В общем, я постараюсь сделать все, что… — Она оборвала фразу, глядя куда-то за спину Джона. Взгляд застыл в изумлении.

— Эй, долбозвон, — рявкнул Джо Синклер. — Эй, Лаки, я к тебе обращаюсь! Дебра, я получил твое сообщение! Черт побери, что это вы надумали? — Он грубо схватил Джона за руку и отпихнул в сторону.

— Здравствуйте, дядюшка Джо, — проговорил Джон и увидел, как старик уставился на его белый воротничок.

Джо Синклер появился в сопровождении обоих сыновей — двух крупных мясистых шкафов. Но внезапно начал буквально съеживаться на глазах, словно таять, а лицо приобрело цвет подпорченного сыра. Он шагнул назад, наткнулся на одного из сыновей и чуть не сбил того с ног. — Ты… священник? — придушенно прошептал Джо Синклер. — Когда ты успел стать священником?

— Я всегда был священником.

— Всегда? Всегда? — Он продолжал уменьшаться в объемах, и Джон даже подумал, что еще немного, и Джо Синклер прямо сейчас превратится в маленького шишковатого карлика. — Всегда? — Похоже, это слово просто застряло у него в глотке. — Как… всегда?

— Так. Всегда, — подтвердил Джон.

— Хочешь сказать, я священника называл долбо… — Он не договорил, потрясенный. Глаза полезли на лоб.

— Мисс Стоун уезжает домой, — сказал Джон и твердо положил руку на плечо Синклера. — Вы хорошо себя чувствуете?

— Я? Да! Прекрасно! У вас есть билеты? Я куплю билеты! В первый класс!

— Бизнес-класса вполне достаточно, — подала голос Дебби.

Синклер еще больше задохнулся. Наконец его взгляд — уже не такой яростный, но еще испуганный — остановился на Дебби.

— Ты… Ты всегда была хорошей девочкой. Отличный работник. Высшее качество. Звезда!

— Звезда сгорела, — спокойно урезонила его Дебби. — Я решила, что пора становиться человеком.

— О да! Человек! Это прекрасно! — Испуганный взгляд метнулся к Джону. Потом обратно к Дебби. И замер. — Послушай, Дебби… Ты… Ты — самый лучший человек. Ты меня слышишь?

— Я тебя слышу, дядя Джо.

— Вот! И если кто-нибудь попробует создавать тебе проблемы, скажи, что у тебя есть связи в верхах! Понимаешь?

Она кивнула и улыбнулась.

Синклер, все еще не придя в себя от изумления, с тем же лицом цвета сыра, снова уставился на Джона:

— Всегда?

— Всегда. В соборе Святого Франциска, на Вальехо-стрит. Загляните как-нибудь, сходим на ленч. У меня связи в верхах.

— Да, конечно, отец! Безусловно! Связи в верхах! — Он осклабился и заехал локтем под ребро Чаку с такой силой, что парень поморщился. — Связи в верхах! Ну и шутник!

— Прощайте, дядя Джо, — Произнесла Дебби и взяла его за руку.

— До свидания, детка. Отец… Надеюсь, мы с вами увидимся.

— Как-нибудь.

— Да! Да, безусловно! — Он расплылся в улыбке, обхватил за плечи сыновей, и все трое двинулись к выходу.

— Производится посадка на объединенный рейс 1714 по маршруту Даллас — Мемфис — Новый Орлеан, — объявил металлический голос.

Они подошли к дверям трапа, ведущего на борт. — самолета. Дебби крепко сжимала в руке билет. Мимо торопились пассажиры с ручным багажом. Неумолчный гул стоял в здании вокзала.

— Наверное, тебе пора, — сказал Джон и уставился в пол.

— Отец, — судорожно вздохнула Дебби. — Она хочет попрощаться.

— Что? — не понял он.

— Дебра Рокс хочет попрощаться, — повторила она. И он понял, что это значит.

Из нее словно полыхнуло пламенем; этот жар опалил его с головы до ног. В глазах сверкнула страсть. Она потянулась к нему и обхватила за шею обеими руками. Губы, мягкие и горячие, прижались к его губам. Он ощутил запах корицы, которой пахла пена для ванной, и понял, что сейчас рухнет в обморок.

Она слегка раздвинула губы. Влажный язычок проник ему в рот и прикоснулся к влажной податливой плоти.

Она крепко прижимала его к себе, пальцы ерошили волосы на затылке. Вдруг она подняла ногу и закинула ее ему на бедро. Затем вторую, и они слились в поцелуе, как две души, наконец-то нашедшие друг друга.

— Заканчивается посадка на объединенный рейс 1714…

В здании вокзала наступила мертвая тишина, только почему-то продолжали громыхать багажные тележки.

Ее язычок дразняще неистовствовал в глубине его рта. Они слились воедино; в этот момент для Джона окружающая действительность просто перестала существовать, как провал во времени. Язычок прикоснулся к небу, потом прижал его собственный язык. Потом, он угомонился, она втянула в себя его нижнюю губу, нежно прихватила зубками и отпустила.

Потом — в продолжающейся тишине — сняла ноги с бедер и встала на пол. И снова превратилась в Дебби Стоун — молодую женщину, приготовившуюся к посадке в самолет.

— Вот так прощалась с тобой Дебра, — проговорила она, опустив взгляд, — Думаю, мы с ней больше не встретимся. Теперь осталась одна я. — Она снова обняла его и положила голову на плечо. Лицо его утонуло в ее густых волосах цвета воронова крыла; это шелковистое прикосновение ему запомнится на всю жизнь. — Спасибо вам, отец, — прошептала она. — Спасибо вам… за любовь.

Глаза его налились влагой. Он понял, что надо срочно отпускать ее. Она сделала несколько шагов, потом остановилась и оглянулась. Лицо ее было залито слезами.

— Родственные души?

— Не сомневайся.

— Молитесь за меня, — бросила она и скрылась в дверях, ведущих к дому.

Женщина средних лет с накрашенными щеками и поджатым ртом прошла мимо, окатив его презрительным взглядом.

— А еще называете себя священником!

— Да, мэм, — ответил он. — Вот именно.

Он дождался, когда ее самолет поднимется в воздух. Серебристые крылья сверкнули в лучах солнца. Новый Орлеан не так уж и далеко, думал он. Существует телефонная связь, да и почта тоже работает. Не так далеко… ну что ж, поживем — увидим…

Вернувшись к себе домой, он начал строить новый паззл — с изображением южного пейзажа. Ему было совсем нетрудно представить ее на этом фоне.

Может быть, когда-нибудь придет письмо, думал он. И из письма он узнает, что у Дебби Стоун все хорошо, что она встретила доброго человека, который ее любит, уважает и недоумевает, где же была Дебби Стоун всю его жизнь.

В этот день, наверное, он почувствует укол в сердце. Потому что любил ее.

Но это будет счастливый день.

— Джон! — послышался в дверях голос Дэррила. — Тебя кое-кто хочет видеть в храме.

Ощущая душевную тяжесть, он поглядел на краба, устроившегося в коробке с песком в углу комнаты.

— Спасибо. — Отложив паззл, он поспешил в церковь.

Она стояла с монсеньером Макдауэллом. Симпатичная молодая блондинка, лет девятнадцати-двадцати; макияж не мог скрыть выражения глаз — слишком еще юных, чтобы чего-то бояться.

— Вы… отец Лаки? — спросила девушка.

— Можете называть меня так, — кивнул Джон, краем глаза поймав удивленный взгляд монсеньера.

— Меня зовут… Кэти Креншоу. — Девушка вздрогнула. Джон увидел на ее руках следы уколов. — Мне говорила про вас Дебби Стоун. — Она протянула вперед дрожащую ладонь. — Вы не могли бы… помочь мне?

— Попробую, — ответил он и взял ее за руку. Они прошли к скамье и сели. Отец Лаки внимательно слушал ее, и в ухе его поблескивала серьга с алмазом.

Монсеньер Макдауэлл некоторое время постоял рядом, потом пошел к дверям и открыл их.

Осиное лето

— Машина едет, Мэйс, легковушка, — сказал мальчик у окна. — Несется, как угорелая.

— Какая там легковушка, быть не может, — отозвался Мэйс из глубин бензозаправочной станции. — Легковушки тут отродясь не ездили.

— Нет, едет! Иди посмотри! Я же вижу — на дороге пыль столбом.

Издав губами отвратительный звук, Мэйс остался на месте, в старом плетеном кресле, о котором Мисс Нэнси сказала, что нипочем в него не сядет — не хватало еще мягкое место пачкать. Мальчик знал, что Мэйс вроде как неровно дышит к Мисс Нэнси и всегда приглашал ее заглянуть на стаканчик холодной кока-колы, но у Мисс Нэнси имелся дружок в Уэйкроссе, так что ничего не получалось. Иногда мальчику делалось немного жалко Мэйса, потому что поселковые не особенно любили обретаться около него. Может, оттого, что Мэйс, когда сердился, становился придирчивым и злым, а субботними вечерами чересчур много пил. К тому же от него несло машинным маслом и бензином, а одежда и кепи вечно были темными от пятен.

— Иди глянь, Мэйс! — настойчиво продолжал мальчик, но Мэйс потряс головой и не двинулся с места — он смотрел по маленькому портативному телевизору бейсбольный матч с участием «Молодцов».

Ну, как ни крути, а машина была; за шинами тянулись султанчики пыли. Однако, увидел мальчик, легковушкой в полном смысле слова ее нельзя было назвать — по дороге пылил фургон с отделанными деревом боками. До знакомства с четырьмя милями немощеного шоссе N 241 он был белым, но теперь порыжел от джорджийской глины, а ветровое стекло было заляпано мертвыми букашками. Мальчик задумался: нет ли среди них ос. На дворе осиное лето, подумалось ему, само собой. Они, эти твари, просто повсюду. Мальчик сказал:

— Они сбавляют ход, Мэйс. Небось, хотят заехать сюда.

— Всесильный Боже! — Он шлепнул ладонью по колену. — Да там три человека на борту! Выйди посмотри, чего им надо, слышь?

— Ладно, — согласился он и одной ногой уже был за дверью, затянутой сеткой от насекомых, когда Мэйс рыкнул:

— Все, чего им надо, это дорожную карту! Ведь заплутают в этой тьмутаракани! Тоби! И скажи им, что бензовоза до завтрева не будет!

Дверь-ширма с треском захлопнулась, и Тоби выбежал в душную июльскую жару как раз, когда фургон подъехал к насосам.

— Тут кто-то есть! — сказала Карла Эмерсон, увидев появившегося из здания мальчика, и с облегчением перевела дух — последние миль, наверное, пять, с тех пор, как они миновали дорожный указатель, направивший их в поселок Кэйпшо, штат Джорджия, она ехала, затаив дыхание. Заправочная станция, с виду старая как мир (заросшая кадзу крыша; выгоревший до желтизны под сотней летних солнц кирпич) являла собой великолепное зрелище, особенно по той причине, что в баке «Вояджера» было чересчур много свободного места, чтобы чувствовать себя уютно. Триш, в среднем каждую минуту сообщавшая «Стрелка на нуле, мам!», довела Карлу до умопомешательства, а из-за Джо, который обвиняющим тоном произносил «Надо было подъехать к какому-нибудь мотелю», она чувствовала себя просто-напросто скотиной.

Джо, читавший на заднем сиденье «Сказочную четверку», отложил комикс.

— От души надеюсь, что тут есть туалет, — сказал он. — Если в ближайшие минут пять я не пописаю, то приму славную смерть — лопну.

— Спасибо за предостережение, — ответила Карла, останавливая фургон возле пыльных бензонасосов и выключая мотор. — Вперед, на приступ!

Джо открыл дверцу со своей стороны и выкарабкался из машины, силясь сделать это так, чтобы не слишком колыхать мочевой пузырь. Джо — двенадцати лет от роду, тощий, с шинами на зубах — был, однако, столь же умен, сколь неуклюж и застенчив, и (по его соображениям) в один прекрасный день Господь Бог непременно должен был даровать ему лучший шанс на успех у девчонок, хотя в настоящий момент все внимание Джо поглощали главным образом компьютерные игры и комиксы с супергероями.

Он чуть не налетел на мальчика с огненно-рыжими волосами.

— Здорово, — сказал Тоби и ухмыльнулся. — Чем могу помочь?

— Туалет бы, — пояснил Джо. Тоби ткнул пальцем куда-то за заправочную станцию. Джо рысью сорвался с места, и Тоби прокричал ему вслед: «Правда, там не больно-то чисто. Извини».

Это меньше всего тревожило Джо Эмерсона, спешившего обойти небольшое кирпичное строение и попасть туда, куда из густого сосняка вырывались сорняки и колючки. Там была только одна дверь без ручки, но она, к счастью, оказалась незаперта. Джо вошел.

Карла опустила окно машины.

— Нельзя ли заправиться? Неэтилированным?

Тоби усмехался, глядя на нее. Хорошенькая — может, постарше Мисс Нэнси, но не слишком старая; кудрявые темно-русые волосы, лицо с высокими скулами, решительные серые глаза. Рядом на сиденье примостилась маленькая девочка лет шести или семи, светлая шатенка.

— Бензина нету, — сказал Тоби женщине. — Ни капли.

— Ой. — Карле снова почудилось, что желудок свела нервная судорога. — Ох, нет! Ну… а есть тут поблизости другая бензоколонка?

— Да, мэм. — Тоби указал в том направлении, куда смотрел передок фургона. — Милях в восемнадцати или двадцати отсюда Холлидэй. У них взаправду отличная бензоколонка.

— Мы на нуле! — сказала Триш.

— Ш-ш-ш, милая. — Карла коснулась руки девчурки. Мальчик с рыжими, коротко подстриженными волосами продолжал улыбаться, ожидая, что Карла снова заговорит. Сквозь затянутую сеткой от насекомых дверь здания станции Карле был слышен шум ревевшей в телевизоре толпы.

— Могу поспорить, они получили пробежку, — сказал мальчик. — «Молодцы». Мэйс смотрит игру.

«Восемнадцать или двадцать миль!» — подумала Карла. Она не была уверена, что им хватит бензина, чтобы добраться так далеко, и уж совершенно точно никоим образом не хотела выезжать на проселок. Солнце с неистово-синего неба светило горячо и ярко, а сосновый бор, казалось, тянулся до самых границ вечности. Она обругала себя дурой за то, что не остановилась возле мотеля на шоссе № 84 — там была бензозаправка «Шелл» и закусочная, но Карла подумала, что можно будет заправиться позже, в дороге. Вдобавок она торопилась добраться до Сен-Саймонз-Айленд. Ее муж Рэй, юрист, несколько дней тому назад улетел в Брюнсвик на деловую встречу. Вчера утром Карла с детьми покинула Атланту, чтобы навестить своих родителей в Валдосте, а потом, махнув через Уэйкросс, встретиться с Рэем и вместе отдохнуть. Держись главного шоссе, велел ей Рэй. Съедешь с шоссе — можешь заблудиться в довольно-таки безлюдных местах. Но Карла считала, что знает родной штат, особенно те места, где выросла. Когда — давным-давно — асфальт кончился и шоссе № 21 превратилось в пыль, она чуть было не остановилась и не развернулась… но потом увидела знак, указывавший дорогу в Кэйпшо, и поехала дальше, уповая на лучшее.

Но если это было лучшее, они влипли.

В туалете Джо познал, что «облегчение» пишется «П…С…С…». Верно, туалет нельзя было назвать чистым; на полу валялись сухие листья и сосновые иголки, а единственное окошко было разбито, но, если бы пришлось, Джо пошел бы и в деревянный нужник на дворе. Правда, воду в унитазе давно не спускали, так что пахло не слишком приятно. Сквозь тонкую стену Джо слышал работающий телевизор. Треск биты и рев толпы.

И другой звук тоже. Звук, который он сперва не мог определить.

Это было тихое, басистое гудение. Где-то неподалеку, подумал мальчик, стоя у истока янтарной реки.

Джо поглядел наверх. Его рука вдруг пережала реку.

Потолок туалета над головой мальчика кишел осами. Сотнями ос. Может быть, тысячами. Маленькие крылатые тельца с желто-черными полосатыми жалами ползали друг по другу, издавая странное монотонное жужжание, звучавшее точно приглушенный, далекий — и опасный — шепот.

Воспрепятствовать реке никак не удавалось. Она продолжала струиться. Джо, округлившимися глазами уставившийся на потолок, увидел, как тридцать, а может, и сорок ос поднялись в воздух, с любопытством прожужжали возле его головы и улетели через выбитое окно. Несколько насекомых — не то десять, не то пятнадцать, понял Джо, — подлетели взглянуть поближе. Когда они загудели у лица Джо и он услышал, как басовитое жужжание, меняя тональность, становится выше и энергичнее, будто осы знали, что обнаружили незваного гостя, у него мороз прошел по коже.

С потолка взлетали все новые осы. Джо чувствовал, как они ползают у него в волосах, а одна приземлилась на краешек правого уха. Река нипочем не желала иссякать. Мальчик понимал, что закричать нельзя, нельзя, нельзя, поскольку шум в этой тесной комнатушке может повергнуть весь рой в жалящее неистовство.

Одна оса приземлилась ему на левую щеку и направилась к носу. Пять или шесть ползало по пропитанной потом футболке с изображением Конана-варвара. А потом Джо почувствовал, как осы садятся на костяшки пальцев и — да — даже туда.

Какая-то оса сунулась в левую ноздрю, и мальчик подавил желание чихнуть — над головой выжидающе висело темное гудящее облако.

— Ну, — сказала Карла рыжему мальчишке, — по-моему, выбор у нас невелик, верно?

— Но мы на нуле, мама! — напомнила ей Триш.

— Что, почти пустые? — спросил Тоби.

— Боюсь, что так. Мы едем в Сен-Саймонз-Айленд.

— Отсюда далеко. — Тоби посмотрел направо, туда, где стоял потрепанный старый грузовик-пикап. С зеркальца заднего вида свисал красный игральный кубик. — Вон там грузовик Мэйса. Может, он съездит для вас в Холлидэй, добудет бензина.

— Мэйс? А кто это?

— Ну… хозяин бензоколонки. Всегда был. Хотите, спрошу, съездит он или нет?

— Не знаю. Может быть, мы могли бы добраться туда сами.

Тоби пожал плечами.

— Может, коли на то пошло. — Но то, как мальчик улыбался, подсказало Карле, что он не верит в это… да она и сама не верила. Господи, с Рэем будет припадок!

— Если хотите, я у него спрошу. — Тоби пнул камешек носком гряз— ной кроссовки.

— Хорошо, — согласилась Карла. — И еще скажи, что я заплачу пять долларов.

— Конечно. — Тоби прошел обратно к затянутой сеткой двери. — Мэйс? Тут одной леди очень нужен бензин. Она говорит, что заплатит тебе пять долларов, если притаранишь ей из Холлидэя галлон-другой.

Мэйс не ответил. Его лицо в сиянии телеэкрана было голубым.

— Мэйс? Ты слышал? — поторопил Тоби.

— Пока этот окаянный бейсбол не кончится, парень, никуда я, черт возьми, не поеду! — наконец отозвался Мэйс, страшно насупясь. — Я его всю неделю дожидался! Счет четыре два, вторая половина пятой подачи!

— Она красотка, Мэйс, — сказал Тоби, понижая голос. — Почти такая же хорошенькая, как Мисс Нэнси!

— Сказано, отвали! — И Тоби в первый раз увидел, что на маленьком столике возле стула Мэйса стоит бутылка пива. Сердить Мэйса не годилось, особенно таким жарким днем, в разгар осиного лета.

Однако Тоби набрался храбрости и сделал еще одну попытку:

— Пожалуйста, Мэйс. Этой леди нужно помочь!

— Ох ты… — Мэйс покачал головой. — Ну, ладно, ежели только ты дашь мне досмотреть эту окаянную игру, я смотаюсь для нее в Холлидэй. Всесильный Боже, я-то думал, мне выдался спокойный денек!

Тоби поблагодарил его и вернулся к фургону.

— Он говорит, что съездит, только ему охота досмотреть бейсбол. Я бы сам скатал, но мне только-только стукнуло пятнадцать, и коли я куда вмажусь, Мэйс мне накрутит хвоста. Если хотите, можете оставить фургон здесь. Сразу за поворотом — можно пешком дойти — есть кафе, сэндвичей купить или там чего попить. Годится?

— Да, это было бы здорово. — Карле хотелось размять ноги, а уж выпить чего-нибудь холодного было бы просто прекрасно. Но что стряслось с Джо? Она погудела — раз, другой — и подняла окошко. — Наверное, утонул, — сказала она Триш.

Оса решила не заползать к Джо в ноздрю. Зато на футболке мальчика сидело штук тридцать насекомых, а то и больше. Бледный и потный Джо стискивал зубы. Осы ползали у него по рукам. По спине мальчика вверх и вниз пробегал холодок: Джо где-то читал про фермера, который потревожил осиное гнездо. К тому времени как осы с ним разобрались, бедняга превратился в корчащуюся груду искусанной плоти и умер по дороге в больницу. Каждую секунду Джо ожидал, что кожу на шее пониже затылка вспорет дюжина жал. Дыхание мальчика было отрывистым, затрудненным; он боялся, что колени у него подломятся, он упадет лицом в грязный унитаз — и тогда осы…

— Не шевелись, — сказал рыжий мальчишка, останавливаясь в дверях туалета. — Они тебя всего обсели. Не шевелись. Сейчас.

Джо не нужно было повторять дважды. Он стоял, оцепенев и обливаясь потом, и вдруг услышал низкий переливчатый свист, продолжавшийся секунд, может быть, двадцать. Звук был умиротворяющим, успокаивающим; осы принялись подниматься с футболки Джо, вылетать из волос. Как только насекомые слетели с рук мальчика, он застегнулся и вышел из туалета, провожаемый любопытными созданиями, которые жужжали у него над головой. Джо пригнулся, замахал руками, и осы улетели.

— Осы! — взахлеб заговорил он. — Да их тут, должно быть, миллион!

— Да нет, поменьше, — сказал Тоби. — Просто осиное лето. Но теперь ты насчет них не беспокойся. Не тронут. — Улыбаясь, он приподнял правую руку.

Осы слой за слоем покрыли кисть мальчишки так, что стало казаться, будто рука нелепо, непомерно разрослась — огромные пальцы в черную и желтую полоску.

Джо стоял, уставясь на это с разинутым ртом. Он был в ужасе. Рыжий снова свистнул — на этот раз коротко, резко; осы лениво зашевелились, загудели, зажужжали и наконец поднялись с его руки темным облаком, которое взмыло кверху и полетело в лес.

— Видал? — Тоби сунул руку в карман джинсов. — Я ж сказал, тебя не тронут!

— Как… как… ты это сделал?

— Джо! — Его звала мать. — Хватит уже!

Джо захотелось побежать, взметая кроссовками крохотные пыльные смерчи, но он заставил себя ровным шагом обойти здание бензозаправочной станции и подойти туда, где его ждали вышедшие из «Вояджера» мать и Триш. Он слышал, как хрустит гравий под башмаками рыжего мальчишки — тот шел следом за ним.

— Эй! — сказал Джо и попытался улыбнуться, отчего его лицо напряглось. — В чем дело?

— Мы думали, что лишились тебя навсегда. Почему так долго?

Не успел Джо ответить, как ему на плечо решительно легла чья-то рука.

— Застрял в туалете, — объяснил Тоби. — Дверь старая, надо чинить. Верно? — Ладонь надавила на плечо Джо сильнее.

Джо расслышал тонкое зудение. Он опустил глаза и увидел, что между указательным и средним пальцами прижатой к его плечу руки засела оса.

— Ма, — негромко сказал Джо. — Я… — Он осекся, увидев позади матери и сестры темное полотнище, медленно колыхавшееся над дорогой в ярком солнечном свете.

— С тобой все в порядке? — спросила Карла. Вид у Джо был такой, точно его вот-вот вырвет.

— Думаю, жить будет, мэм, — отозвался Тоби и рассмеялся. — Наверное, малость напугался.

— Ага. Ну… мы собираемся перекусить и выпить чего-нибудь холодненького, Джо. Он говорит, что за поворотом есть кафе.

Джо кивнул, но в животе у него так и бурлило. Он услышал, как мальчишка негромко, чудно свистнул — так тихо, что мать, вероятно, не могла расслышать; оса слетела с его пальцев, и жуткое выжидающее облако ее сородичей начало рассеиваться.

— Как раз пора обедать! — объявил Тоби. — Пожалуй, схожу-ка я вместе с вами.

Солнце обжигало. Казалось, в воздухе висит слой желтой пыли.

— Мама, жарко! — пожаловалась Триш, не успели они отойти от бензозаправочной станции и на десять ярдов. Карла почувствовала, как по спине под светло-голубой блузкой ползет пот. Джо шагал, чуть поотстав, а за ним по пятам шел рыжий мальчишка по имени Тоби.

Дорога вилась через сосновый лес в сторону городка Кэйпшо. Еще пара минут, и Карла увидела, что городком его назвать трудно: несколько неряшливых деревянных домов, универмаг с табличкой «ЗАКРЫТО. ПРОСИМ ЗАЙТИ В ДРУГОЙ РАЗ» в витрине, маленькая беленая церквушка и строение из белого камня с изъеденной ржавчиной вывеской, провозглашавшей его «Кафе Клейтон». На засыпанном гравием паркинге стояли старый серый «Бьюик», многоцветный грузовичок-пикап и красный спортивный автомобильчик со спущенным откидным верхом.

В городке было тихо, только вдалеке каркали вороны. Карлу изумило, что столь примитивного вида местечко существует всего в семи или восьми милях от главного шоссе. В эпоху автострад, связывающих штат со штатом, и быстрых перемещений было нетрудно позабыть, что у проселочных дорог все еще стоят такие вот небольшие селенья… и Карле захотелось напинать себя по мягкому месту за то, что втравила всех в такой переплет. Вот теперь они действительно опоздают в Сен-Саймонз-Айленд.

— Добрый день, мистер Уинслоу! — крикнул Тоби и помахал кому-то слева от них.

Карла посмотрела в ту сторону. На крыльце жалкого старого домишки сидел седой как лунь мужчина в комбинезоне. Он сидел без движения, и Карла подумала было, что он похож на восковую куклу, но тут же разглядела струйку дыма, поднимавшуюся от вырезанной из кукурузного початка трубки. Мужчина поднял руку, приветствуя их.

— Жаркий сегодня денек, — сказал Тоби. — Время обедать. Идете?

— Сей минут, — отозвался мужчина.

— Тогда лучше прихватите Мисс Нэнси. У меня тут проезжие туристы.

— Сам вижу, — сказал седой.

— Угу. — Тоби ухмыльнулся. — Они едут в Сен-Саймонз-Айленд. Отсюда путь неблизкий, верно?

Мужчина встал со стула и ушел в дом.

— Ма, — в голосе Джо звучало напряжение. — По-моему, нам не надо…

— Нравится мне твоя рубашечка, — перебил Тоби, дернув Джо за футболку. — Приятная, чистая.

В следующее мгновение оказалось, что они — возле «Кафе Клейтон» и Карла, держа Триш за руку, уже заходит внутрь. Небольшая табличка сообщала: «У нас кондиционирование». Но, если так, кондиционер не работал; в кафе было так же жарко, как на дороге.

Заведение оказалось невелико, пол устилал потемневший линолеум, стойка была окрашена в горчично-желтый цвет. Несколько столиков, стулья, отодвинутый к стене музыкальный автомат.

— О-бе-ед! — весело крикнул Тоби, проходя в дверь следом за Джо и закрывая ее. — Сегодня я привел туристов, Эмма!

В глубине кафе, на кухне, что-то загремело.

— Выйди поздоровайся, Эмма, — не отставал Тоби.

Дверь, ведущая в кухню, отворилась. Вышла худая седая женщина с изрезанным глубокими морщинами лицом и угрюмыми карими глазами. Ее внимательный взгляд обратился сперва на Карлу, потом на Джо и наконец задержался на Триш.

— Что на обед? — поинтересовался Тоби. Потом поднял палец. — Погоди! Спорим, я знаю… «алфавитный» суп[1], картофельные чипсы и сэндвичи с арахисовым маслом и виноградным желе! Правильно?

— Да, — ответила Эмма. Теперь она уперлась взглядом в мальчишку. — Правильно, Тоби.

— Я так и знал! Понимаете, местные всегда говорили, что я — особенный. Знаю такое, чего и знать бы не след. — Он постукал себя по виску. — Говорили, есть во мне что-то такое… приманчивое. Правда же, Эмма?

Та кивнула. Ее руки безвольно висели вдоль тела.

Карла не знала, о чем толкует мальчишка, но от тона, каким это было сказано, по спине у нее пошли мурашки. Ей вдруг почудилось, будто в кафе чересчур тесно, чересчур светло и жарко, а у Триш вырвалось: «Ой, мам!», потому что Карла слишком крепко стиснула ручонку девочки. Карла разжала пальцы.

— Послушай, — обратилась она к Тоби, — может быть, мне стоит позвонить мужу? Он в Сен-Саймонз-Айленд, в «Шератоне». Если я с ним не свяжусь, он не на шутку встревожится. Нет ли тут где-нибудь телефона?

— Нету, — сказала Эмма. — Уж извините. — Ее взгляд скользнул на стену, и Карла увидела там очертания убранного таксофона.

— На бензоколонке есть телефон, — Тоби уселся табуретку у стойки. — Можете позвонить мужу после обеда. Мэйс тогда уже вернется из Холлидэя. — Он принялся крутиться на табуретке — оборот за оборотом — приговаривая: — Хочу есть, есть, есть!

— Обед сейчас поспеет, — Эмма вернулась в кухню.

Карла препроводила Триш к столику. Джо стоял, не спуская глаз с Тоби. Рыжий мальчишка слез с табуретки и присоединился к дамам, развернув стул так, чтобы положить локти на спинку. Он улыбнулся, наблюдая за Карлой спокойными светло-зелеными глазами.

— Тихий городок, — неловко сказала она.

— Ага.

— Сколько народу тут живет?

— Да живут. Не так чтоб очень много. Не люблю толчею, как в Холлидэе и Дабл-Пайнз.

— Чем занимается твой отец? Он работает где-нибудь в этих краях?

— Не-а, — ответил Тоби. — Вы стряпать умеете?

— Э-э… наверное. — Вопрос застал Карлу врасплох.

— Когда растишь ребятишек, приходится стряпать, верно? — спросил он. Глаза мальчишки были непроницаемыми. — Конечно, если ты богач и что ни вечер ходишь по всяким модным ресторанам…

— Нет, я не богата.

— А фургон у вас что надо. Готов спорить, стоит кучу деньжищ. — Тоби поглядел на Джо и сказал: — Чего не садишься? Вон рядышком со мной стул.

— Мама, можно мне гамбургер? — спросила Триш. — И пепси?

— Сегодня в меню «алфавитный» суп, девчурка. А еще я тебе дам сэндвич с арахисовым маслом и желе. Годится? — Тоби протянул руку, чтобы коснуться волос девочки.

Но Карла притянула Триш поближе к себе.

Мальчишка на миг уставился на нее. Улыбка начала таять. Молчание затягивалось.

— Я не люблю суп с буковками, — тихонько сказала Триш.

— Полюбишь, — пообещал Тоби. Тут его улыбка вернулась, только теперь она повисла на губах кривовато. — То есть… Эмма готовит «алфавитный» суп лучше всех в городке.

Карла была больше не в силах смотреть пареньку в глаза. Она отвела взгляд. Дверь открылась; в кафе вошли двое. Седовласый мужчина в комбинезоне и тощая девушка с грязными светлыми волосами и личиком, которое, если его отмыть, возможно, оказалось бы хорошеньким. Лет двадцать-двадцать пять, подумала Карла. На девушке были покрытые пятнами слаксы защитного цвета, розовая, зашитая во многих местах блузка, а на ногах — пара «топсайдеров». От девушки дурно пахло, а в запавших голубых глазах застыло потрясенное, испуганное выражение. Уинслоу отвел ее к стулу за другим столиком, и она уселась, что-то бормоча себе под нос и уставясь на свои грязные руки.

Ни Карла, ни Джо не могли не заметить распухшие укусы, которыми было изрыто ее лицо, рубцы, уходившие вверх к самой границе волос.

— Господи, — прошептала Карла. — Что… что с ней стряслось…

— К ней Мэйс забегал, — сказал Тоби. — Сохнет он по Мисс Нэнси, вот что.

Уинслоу уселся за отдельный столик, раскурил трубку и попыхивал ею в мрачной тишине.

Вышла Эмма с подносом. Она несла глубокие тарелки с супом, небольшие пакетики картофельных чипсов и сэндвичи. Подавать она начала с Тоби.

— Совсем скоро придется съездить в бакалейную лавку, — сказала она. — Мы уж почти все приели.

Тоби принялся жевать свой сэндвич и не ответил.

— У меня на хлебе корка, — прошептала Триш матери. К личику девочки льнул пот, а глаза были круглыми и испуганными.

В кафе стояла такая духота, что Карла теперь с трудом это выдерживала. Блузка молодой женщины пропиталась потом, а от запаха немытой Мисс Нэнси к горлу подкатывала тошнота. Карла почувствовала, что Тоби наблюдает за ней, и вдруг обнаружила, что ей хочется истошно завизжать.

— Простите, — удалось ей сказать Эмме, — но моя девчурка не любит есть хлеб с коркой. У вас нет ножа?

Эмма заморгала и не ответила; рука, ставившая перед Джо тарелку с супом, нерешительно замерла. Уинслоу тихо рассмеялся, но в этом смехе не было радости.

— А как же, — отозвался Тоби и полез в карман джинсов. Он вытащил складной нож, раскрыл лезвие. — Давай, я сделаю, — предложил он и принялся срезать корку.

— Мэм? Ваш суп. — Эмма поставила перед Карлой миску.

Карла знала, что не сумеет проглотить ни ложки горячего супа… в этом уже полном влажного пара кафе — ни за что.

— А нельзя ли… нельзя ли попить чего-нибудь холодного? Пожалуйста.

— Ничего нету, одна вода, — сказала Эмма. — Морозильник сломался. Ш-ш-ш, кушайте суп. — Она отошла обслужить Мисс Нэнси.

И тогда Карла увидела.

Под самым своим носом. Написанное буковками, плававшими на поверхности «алфавитного» супа.

Мальчишка сумасшедший.

Нож трудился — резал, резал…

В горле у Карлы было сухо, как в пустыне, но, несмотря на это, она сглотнула, следя глазами за лезвием, двигавшимся так страшно близко от горла ее дочурки.

— Сказано же, ешьте! — Эмма почти кричала.

Карла поняла. Она погрузила ложку в миску, помешала, подцепила всплывшие буквы, чтобы Тоби не увидел, и отхлебнула, чуть не ошпарив язык.

— Нравится? — спросил Тоби у Триш, держа нож у лица девочки. — Глянь, как сверкает. Скажи, красивая вещь…

Он не закончил фразу — горячий алфавитный суп в мгновение ока полетел ему в глаза. Но это сделала не Карла. Это сделал очнувшийся от дурмана Джо. Тоби вскрикнул, навзничь повалился со стула. Джо хотел перехватить нож, они схватились на полу, но и ослепнув рыжий мальчишка не подпускал Джо к себе. Карла сидела и не могла двинуться с места, точно приросла к стулу, а драгоценные секунды убегали.

— Убейте его! — визгливо крикнула Эмма. — Убейте гаденыша! — Она принялась охаживать Тоби подносом, который держала в руках, но в суматохе большая часть ударов доставалась Джо. Как цепом молотя по воздуху рукой с зажатым в ней ножом, Тоби зацепил футболку Джо, пропоров в ней дыру. Тут уж вскочила и Карла. Мисс Нэнси пронзительно вопила что-то нечленораздельное. Карла попыталась схватить мальчишку за запястье, промахнулась и попыталась снова. Тоби вопил и корчился, физиономия рыжего мальчишки превратилась в жуткую, перекошенную пасть, но Джо держал его изо всех своих убывающих сил. «Мама! Мама!» — плакала Триш… а потом Карла наступила на запястье Тоби, пригвоздив руку с ножом к линолеуму.

Пальцы разжались, и Джо подхватил нож.

Вместе с матерью он отступил, и Тоби сел. В его лице бушевала вся ярость Ада.

— Убейте его! — кричала Эмма, красная до корней волос. — Проткните его злобное сердце, этим самым ножом проткните! — Она хотела схватить нож, но Джо отодвинулся от нее.

Уинслоу поднимался из-за столика, по-прежнему хладнокровно дымя трубкой.

— Ну, — спокойно проговорил он, — давай. Раз, два — и готово.

Тоби отползал от них к двери, протирая рукавом глаза. Он сел, потом медленно поднялся — сперва на колени, потом на ноги.

— Он совершенно ненормальный! — сказала Эмма. — Поубивал в этом проклятом городишке всех до единого!

— Не всех, Эмма, — откликнулся Тоби. Его улыбка вернулась. — Еще не всех.

Карла обнимала Триш, и ей было так жарко, что она боялась лишиться чувств. Воздух был спертым, тяжелым, а Мисс Нэнси, ухмыляясь ей в лицо, теперь тянулась к ней грязными руками.

— Не знаю, что здесь творится, — наконец проговорила Карла, — но мы уходим. Есть бензин, нет ли — мы уезжаем.

— Да? Взаправду? — Тоби вдруг набрал воздуха и издал протяжный дрожащий свист, от которого по коже у Карлы поползли мурашки. Свист все звучал. Эмма визгливо крикнула:

— Заткните ему рот! Кто-нибудь, пусть он заткнется!

Свист внезапно оборвался на восходящей ноте.

— Уйди с дороги, — сказала Карла. — Мы уходим.

— Может, уходите. Может, нет. Осиное лето, леди. Они, оски-то, прям-таки всюду!

Что-то коснулось окон кафе. Снаружи по стеклу, разрастаясь, стало расползаться темное облако.

— Вас когда-нибудь кусали осы, леди? — спросил Тоби. — Я хочу сказать — сильно, крепко вас жалили? До самой кости? Так больно, чтоб ты криком изошла, только бы кто-нибудь перерезал тебе глотку и страданья кончились?

За окнами темнело. Мисс Нэнси заскулила и, съежившись от страха, полезла под стол.

— Осиное же лето, — повторил Тоби. — Я зову — оски и прилетают. И делают то, что я хочу. Я ж по-ихнему говорю, леди. Есть во мне что-то такое… приманчивое.

— Господи Иисусе, — Уинслоу покачал головой. — Ну, давайте, не тяните!

Яркий свет солнца тускнел. Быстро темнело. Карла услышала высокое тонкое гудение, издаваемое тысячами ос, собиравшихся на окнах, и по ее лицу побежала тоненькая струйка пота.

— Раз прикатил сюда один из полиции штата. Искал кого-то. Забыл, кого. И говорит: «Малый, а где твои родичи? Как это так тут никого нету?» И хотел связаться со своими по радио, но только разинул рот — я туда осок и послал. Прямиком в глотку. Ох, видели б вы, как этот легавый плясал! — От непотребного воспоминания Тоби хихикнул. — Закусали мои оски его насмерть. С изнанки. Но меня не укусят — я умею по-ихнему.

Свет почти исчез; лишь маленький осколок накаленного докрасна солнца пробивался сквозь осиную массу, когда та шевелилась.

— Ну, валяйте, — сказал Тоби и жестом указал на дверь. — Не давай— те мне остановить вас.

Эмма сказала:

— Убейте его сейчас же! Убейте, и они улетят!

— Только троньте, — предостерег Тоби, — и я заставлю моих осок протиснуться во все щелки этой окаянной кафешки. Я заставлю их выесть вам глаза и забиться в уши. Но сперва я заставлю их прикончить девчонку.

— Почему… Бога ради, почему?

— Потому что могу, — ответил рыжий. — Валяйте. До вашего фургона два шага.

Карла поставила Триш на пол. Мгновение она смотрела мальчишке в лицо, потом взяла из руки Джо нож.

— Дай сюда, — приказал Тоби.

В полутьме она помедлила, провела рукой по лбу, чтобы хоть немного утереть пот, а потом подошла к Тоби и прижала нож к горлу мальчишки. Улыбка Тоби дрогнула.

— Пойдешь с нами, — дрожащим голосом сказала Карла. — Будешь держать их подальше от нас, не то, клянусь Богом, я суну тебе нож прямо в глотку.

— Никуда я не пойду.

— Значит, умрешь здесь, с нами. Я хочу жить. Я хочу, чтобы жили мои дети. Но в этом… в этом… в этом дурдоме мы не останемся. Не знаю, что уж ты для нас удумал, но я, наверное, лучше умру. Ну так как?

— Вы не убьете меня, леди.

Карле нужно было заставить мальчишку поверить, что она отправит его на тот свет, хоть она и не знала, как поступит, если придет время. Напрягшись, она сделала быстрое движение рукой вперед — короткий, резкий тычок. Тоби сморщился, вниз по шее скатилась капелька крови.

— Так его! — радостно каркнула Эмма. — Давайте! Ну!

На щеку Карлы неожиданно опустилась оса. Вторая — на руку. Третья зазвенела в опасной близости от левого глаза.

Та, что села на щеку, ужалила Карлу, ошпарив жуткой болью. Молодой женщине почудилось, что по ее позвоночнику сверху донизу прошла мелкая дрожь, точно от удара током, на глаза навернулись слезы, но нож от горла Тоби она не убрала.

— Так на так, — сказал рыжий мальчишка.

— Пойдешь с нами, — повторила Карла. Щека начинала распухать. — Если кто-то из моих детей пострадает, я убью тебя. — По костяшкам ее пальцев ползали четыре осы, но голос на этот раз прозвучал ровно и спокойно.

Тоби помолчал. Потом пожал плечами и проговорил:

— Ладно. Будь по-вашему. Пошли.

— Джо, бери за руку Триш. Триш, хватайся за мой пояс. Не отпускай и, ради Бога, ты ее тоже не отпускай. — Она подтолкнула Тоби ножом. — Ну, пошел. Открывай дверь.

— Нет! — запротестовал Уинслоу. — Не выходите туда! Женщина, ты сошла с ума!

— Открывай!

Тоби не спеша повернулся, и Карла, нажимая лезвием на вену, что билась у рыжего на шее, другой рукой крепко ухватила его за ворот. Тоби протянул руку — медленно, очень медленно — и повернул дверную ручку. Потянув за нее, он открыл дверь. Резкий солнечный свет на несколько секунд ослепил Карлу. Когда способность видеть вернулась к ней, ее взору предстало черное гудящее облако, поджидавшее за порогом.

— Попробуешь сбежать — могу воткнуть эту штуку тебе в горло, — предупредила она. — Запомни.

— А чего мне бегать? Им нужны вы. — И Тоби вышел в клубящуюся массу ос. Карла с детьми не отставала.

Это было все равно, что шагнуть в черную метель, и Карла чуть не закричала, но она понимала: стоит закричать — пиши пропало; одной рукой она сжимала воротник Тоби, другой — впившийся в шею мальчишки нож, но осы кишели у самого лица, и ей пришлось плотно зажмуриться. Карла задыхалась; она почувствовала, как ее укусили в щеку, потом еще; услышала как вскрикнула ужаленная Триш. Еще две осы цапнули Карлу около губ, и она заорала: «Убери их к чертовой матери!» Боль раздирала лицо; Карла уже ощущала, как оно опухает, перекашивается — в этот миг волна паники чуть не смела весь ее здравый смысл. «УБЕРИ ИХ!» — велела она, тряхнув мальчишку за ворот. Она услышала смех Тоби, и ей захотелось его убить.

Они вышли из злобного облака. Карла не знала, сколько раз ее ужалили, но глаза еще были в порядке.

— Вы в норме? — окликнула она детей. — Джо! Триш?

— Меня ужалили в лицо, — ответил Джо, — но все нормально. С Триш тоже.

— Хватит плакать! — велела Карла малышке и тут же была укушена в правое веко. Глаз начал заплывать опухолью. Вокруг головы гудели новые осы, они теребили и дергали ее волосы, точно чьи-то маленькие пальчики.

— Есть такие, что не любят слушать, — сказал Тоби. — Они поступают так, как им нравится.

— Шагай-шагай. Быстрее, черт бы тебя побрал!

Кто-то пронзительно закричал. Оглянувшись, Карла увидела бежавшую в противоположном направлении Мисс Нэнси. Девушку облепил рой в несколько сот пчел. Она неистово отмахивалась, приплясывала, дергалась. Сделав еще три шага, она упала, и Карла быстро отвела глаза, увидев, что осы полностью покрыли лицо и голову Мисс Нэнси. Крики зазвучали глуше. В следующую секунду они оборвались.

К Карле, спотыкаясь, приблизилась какая-то фигура, вцепилась в руку.

— Помогите… помогите, — простонала Эмма. Ее глазницы кишели осами. Она начала падать, и Карла, не имея иного выбора, вырвалась. Эмма лежала на земле, подрагивая всем телом, и слабо звала на помощь.

— Это ты натворила, женщина! — В дверях, нетронутый, стоял Уинслоу. Вокруг бурей носились тысячи ос. — Черт, дело сделано!

Но для Карлы с ребятишками худшее миновало. И все равно за ними следовали потоки тонко зудящих ос. Джо осмелился посмотреть вверх, но не увидел солнца.

Они добрались до бензоколонки, и Карла сказала:

— О Боже!

Фургон превратился в плотную массу ос, а проседающая крыша ста— рой бензозаправочной станции так и кишела ими.

Грузовичок-пикап был еще на месте. Сквозь тонкое зудение и жужжание Карла расслышала звуки трансляции бейсбольного матча.

— Помогите! — закричала она. — Пожалуйста! Нам нужна помощь!

Тоби опять захохотал.

— Позови его! Скажи, чтоб вышел сюда! Сейчас же, ну!

— Мэйс смотрит бейсбол, тетя. Он вам не поможет.

Она подтолкнула его к затянутой сеткой двери. За ширму цеплялось несколько ос, но, когда Тоби приблизился, они поднялись в воздух.

— Эй, Мэйс! Леди хочет видеть тебя, Мэйс!

— Мам, — выговорил Джо распухшими синеющими губами. — Мам…

Карла видела внутри дома сидящую перед светящимся экраном теле— визора фигуру. Человек этот был в кепи.

— Пожалуйста, помогите нам! — снова крикнула она.

— Мам… послушай…

— ПОМОГИТЕ! — истошно проорала Карла и пнула дверь-ширму. Та сорвалась с петель и упала на пыльный пол.

— Мам… когда я был в туалете… и он тут с кем-то говорил… я не слышал, чтоб кто-нибудь ему отвечал…

И тут Карла поняла, почему.

Перед телевизором сидел труп. Этот человек давно умер — самое малое, много месяцев назад — и был попросту рыжей оболочкой из праха с ухмыляющимся безглазым лицом.

— АТУ ИХ, МЭЙС! — взвыл мальчишка и вырвался от Карлы. Она полоснула ножом, зацепила шею Тоби, но остановить мальчишку не сумела. Тоби взвизгнул и подпрыгнул, точно взбесившийся волчок.

Из глазниц трупа, из полости, на месте которой когда-то был нос, и из раззявленного страшного рта трупа хлынули потоки ос. Охваченная леденящим душу ужасом, Карла поняла, что осы построили внутри мертвеца гнездо и теперь тысячами изливались наружу, с неумолимой яростью роясь подле Карлы и детей.

Она круто развернулась, подхватила Триш подмышку и, крикнув Джо: «Давай!», помчалась к фургону, где, взлетая и сливаясь в желто-черную полосатую стену, зашевелились новые тысячи ос.

Выбирать не приходилось. Карла с маху сунула руку в самую гущу роя, прокапываясь к ручке дверцы.

Осы в мгновение ока облепили пальцы, так глубоко втыкая в них жала, будто ими управлял единый злобный разум. Подвывая от острой боли, Карла исступленно нашаривала ручку. Море ос, безостановочно жаля, поднялось до предплечья… выше локтя… к плечу. Пальцы Карлы сомкнулись на ручке. Осы атаковали щеки, шею и лоб молодой женщины, но она уже открывала дверцу. И Джо, и Триш всхлипывали от боли, но все, что Карла могла сделать для ребят — это лично забросить их в фургон. Она нагребла полные горсти ос, раздавила между пальцами, протиснулась внутрь и захлопнула дверцу.

Однако и в машине оказалась не одна дюжина насекомых. Разъяренный Джо принялся бить их свернутыми в трубку комиксами, потом снял кроссовку и тоже использовал в качестве оружия. Лицо мальчика покрывали укусы, оба глаза очень сильно заплыли.

Карла запустила мотор, включила дворники, чтобы смести с ветрового стекла шевелящийся живой коврик, и увидела: мальчишка высоко воздел руки, из-за цеплявшихся за голову Тоби ос его огненно-рыжие волосы стали желто-черными, рубашка тоже, а из пореза на шее сочилась кровь.

Карла услышала собственный рев — рев дикого зверя — и до отказа утопила педаль.

«Вояджер» прыгнул вперед, в осиную метель.

Тоби понял и попытался отскочить. Но перекошенное, страшное лицо мальчишки сказало Карле, что он знает: он опоздал на шаг. Фургон ударил его, сбил с ног, распластал по дороге. Карла с силой выкрутила руль вправо и почувствовала, как вильнуло колесо, с хрустом прокатившееся по телу Тоби. Потом бензоколонка осталась позади, и машина, набирая скорость, помчалась через Кэйпшо. В салоне Джо колошматил ос.

— Сумели! — крикнула Карла, хотя исторгнутый покалеченными губами голос больше не походил на человеческий. — Получилось!

Фургон несся вперед, колеса вздымали вытянутые облачка пыли. Колея правой передней шины была забита чем-то ярко-алым.

Одометр отсчитывал милю за милей. Через щелку, в которую превратился левый глаз, Карла все время следила за стрелкой газометра, колебавшейся над отметкой «О», однако акселератор не отпускала, вписывая фургон во внезапные повороты так быстро, что возникала опасность слететь с дороги в лес. Джо убил последнюю осу, а потом оцепенел на заднем сиденье, притянув к себе Триш.

Наконец на дороге снова появилось покрытие, и они выехали из сосен Джорджии на перекресток. Там дорога расходилась в трех направлениях. Указатель сообщал: «Холлидэй… 9». Всхлипнув от облегчения, Карла промахнула перекресток на скорости семьдесят миль в час.

Одна миля. Вторая, третья, четвертая. «Вояджер» начал взбираться на холм… и Карла почувствовала, как мотор строптиво взбрыкнул.

— О Боже… — прошептала она. Руки, сжимавшие руль, были воспалены и страшно распухли. — Нет… нет…

Движок засбоил, и движение фургона вперед стало замедляться.

— НЕТ! — закричала она, всем телом наваливаясь на руль в попытке не дать фургону остановиться. Но стрелка спидометра быстро падала, а потом сбоящий мотор заглох.

У фургона еще оставалось довольно сил, чтобы добраться до вершины холма, и катиться он перестал примерно в пятнадцати футах от того места, где за гребнем холма начинался спуск.

— Ждите в машине! — велела Карла детям. — Не шевелитесь. — Она вылезла, пошатываясь на распухших ногах, зашла со стороны багажника и всей тяжестью налегла на него, пытаясь докатить «Вояджер» до гребня холма и столкнуть под уклон. Фургон сопротивлялся.

— Пожалуйста… пожалуйста, — шептала Карла, продолжая толкать.

Медленно, дюйм за дюймом «Вояджер» покатился вперед.

Она услышала отдаленное гудение и осмелилась оглянуться.

Небо не то в четырех, не то в пяти милях от холма потемнело. Над лесами катилось нечто схожее с массивной черно-желтой полосатой грозовой тучей, гнувшей сосны на своем пути.

Всхлипывая, Карла посмотрела вниз с высокого холма, у вершины которого стоял фургон. У подножия был широкий S-образный поворот, а дальше среди зеленого леса виднелись крыши домиков и строений.

Жужжание приближалось. Быстро смеркалось.

Фургон подкатился ближе к откосу, потом пошел своим ходом. Карла захромала вдогонку, ухватилась за открытую дверь и запрыгнула на сиденье как раз в тот момент, когда машина разогналась по-настоящему. Она вцепилась в руль и велела детям держаться.

По крыше забарабанило что-то вроде града.

Когда солнце в разгар осиного лета померкло, фургон ринулся вниз с холма.

Грим

Украсть это было так легко. В три часа утра Кэлвин Досс посетил голливудский Мемориальный Музей на Беверли-бульваре, проникнув внутрь через боковую дверь с помощью загнутой крючком полоски металла, которую он извлек из черного кожаного мешочка, спрятанного под курткой, у сердца.

Скитаясь по длинным залам мимо колесниц, использовавшихся в «Бен-Гуре», мимо шатров из «Шейха», мимо макета лаборатории из «Франкенштейна» в натуральную величину, он тем не менее точно знал, куда идет. Днем раньше Кэлвин уже приходил сюда с платной экскурсией, а посему, проскользнув в музей, десять минут спустя уже стоял в зале «Меморабилия». На обоях, где бы их ни касался луч крошечного фонарика-«карандаша», вспыхивали звезды из фольги. Перед Кэлвином были запертые кубы стеклянных витрин: одну заполняли парики на безликих головах манекенов, следующая содержала флаконы духов, использовавшихся в качестве реквизита в дюжине лент с Ланой Тернер, Лореттой Янг, Хеди Ламарр; в следующей витрине на полках разместились украшения из стразов — бриллианты, рубины, изумруды, сиявшие, точно товар из ювелирных магазинов Родео-драйв.

За ними находилась та витрина, что искал Кэлвин. На ее полках стояли деревянные ящички разных цветов и размеров. Луч фонарика скользнул на нижнюю полку — а, вот. Большая черная коробка, за которой он пришел. Крышка была открыта, внутри Кэлвин увидел лотки с тюбиками, маленькими пронумерованными баночками и чем-то, похожим на завернутые в вощаную бумагу мелки. Рядом с коробкой лежала маленькая белая карточка с парой строчек машинописи: «Коробка с гримом, принадлежавшая Джин Харлоу. Выкуплена из имущества Харлоу».

«Порядок! — подумал Кэлвин. — Есть!» Он расстегнул молнию на мешочке с инструментом, обошел витрину и несколько минут трудился, выбирая из своего богатого снаряжения нужную отмычку.

Легкотня.

* * *

А теперь почти рассвело, и Кэлвин Досс сидел в своей крохотной квартирке за бульваром Сансет, дымя сигаретой с марихуаной, чтобы расслабиться, и глазел на черную коробку, стоявшую на карточном столике перед ним. «Ей-Богу, ничего особенного, — думал Кэлвин, — просто горстка баночек, тюбиков и карандашей, да и те, похоже, по большей части такие засохшие, что так и рассыпаются». Даже в самом футляре не было ничего привлекательного. Хлам, если спросить Кэлвина. С чего мистеру Марко взбрело в голову, будто он сумеет толкнуть эту штукенцию кому-то из лос-анджелесских коллекционеров, было выше его понимания. Ну, поддельные камушки, парики — еще туда-сюда, можно понять, но это?.. Никак!

Коробка была обшарпанной, исцарапанной, по трем углам из-под черного лака виднелась голая древесина. Но вот замочек был необычным: серебряная человеческая рука, пальцы с длинными острыми ногтями скрючены и больше напоминают когти. Серебро от времени потускнело, пошло пятнами, однако замок работал как будто бы исправно. «Мистер Марко это оценит», — подумал Кэлвин. Сам грим выглядел совершенно усохшим, но, когда Кэлвин отвинтил крышки нескольких из пронумерованных баночек, на него слабо повеяло диковинными ароматами: из одной — холодным, глинистым запахом кладбищенской земли, из другой — свечным воском и металлом, из третьей дохнуло чем-то, вызывавшим в воображении кишащую гадами трясину. Ни названия фирмы, ни каких-либо иных свидетельств того, где купили этот грим или чья это продукция, ни на одной баночке не было. Несколько гримировальных карандашей, вынутых Кэлвином из лотка, раскрошились, и Кэлвин спустил кусочки в унитаз, чтобы мистер Марко не обнаружил, что он с ними возился.

Мало-помалу марихуана одолела его. Кэлвин закрыл крышку коробки, защелкнул серебряную руку-замок и, думая о Дийни, улегся на диван-кровать.

Проснулся он точно от толчка. Сквозь пыльные шторы струился резкий свет послеполуденного солнца. Кэлвин нашарил часы. Два сорок! Ему было велено позвонить мистеру Марко в девять, если дело выгорит нормально.

…Пока Кэлвин шел в конец коридора, к таксофону, изнутри его сжигала паника.

В антикварном магазине на Родео-драйв секретарша мистера Марко ответила:

— Будьте любезны, как мне доложить, кто звонит?

— Скажите, это Кэл.

— Минутку.

Подняли еще одну трубку.

— Марко слушает.

— Это я, мистер Марко. Коробка с гримом у меня. Все в лучшем виде, дельце прошло, как сон…

— Как сон? — негромко переспросил голос. Раздался тихий воркующий смех, похожий на журчание бегущей над опасными камнями воды. — Вот как, Кэлвин? В таком случае ты должен спать очень неспокойно. Ты видел утреннюю «Таймс»?

— Нет, сэр. — Сердце Кэлвина забилось быстрее. Что-то вышло наперекосяк, он где-то по-царски напортачил. Казалось, стук его сердца заполнил телефонную трубку.

— Удивительно, что полиция еще не навестила тебя, Кэлвин. Похоже, вскрыв витрину, ты затронул скрытую сигнализацию. Ага. Вот этот очерк — страница семь, вторая колонка. — Послышался шелест разворачиваемой газеты. — Бесшумную сигнализацию, разумеется. Полиция считает, что они прибыли на место как раз когда ты уходил; один из офицеров полагает даже, что видел твою машину. Серый «Фольксваген» со вмятиной на левом заднем крыле. Знакомо, а, Кэлвин?

— Мой… у меня «Фольксваген» светло-зеленый, — сказал Кэлвин, у которого сдавило горло. — Я… мне вмазали по крылу на стоянке у «Клуба Зум».

— В самом деле? Я бы посоветовал тебе начать укладывать вещички, мальчик мой. В это время года в Мексике должно быть очень славно. Теперь, если ты меня извинишь, мне нужно заняться другими делами. Счастливого пути…

— Погодите! Мистер Марко! Пожалуйста!

— Да? — Теперь голос был холодным и твердым, как глетчер.

— Выходит, работу я запорол? Ну и что? Всякому может выдаться худая ночка, мистер Марко. Я же взял коробку! Можно сделать так: я приношу ее вам, получаю свои три штуки, а потом уж подхватываю свою девчонку и двигаю в Мексику, чтобы… Что такое?

Мистер Марко опять разразился холодным, начисто лишенным веселья кудахчущим смехом, от которого вверх по позвоночнику Кэлвина неизменно пробегал озноб. Кэлвину представил себе мистера Марко, сидящего в черном кожаном кресле с подлокотниками, вырезанными в форме оскаленных львиных морд. Широкое лунообразное лицо, должно быть, ничего не выражает, тусклые страшные глаза черны, точно отверстия в стволах двустволки, рот чуть скошен на сторону, губы красные, как ломти сырой печенки.

— Боюсь, ты не понимаешь, Кэлвин, — наконец сказал он. — Я ничего тебе не должен. Похоже, ты увел не тот гримировальный набор…

— Что? — хрипло выговорил Кэлвин.

— Все это есть в «Таймс», голубчик. Ну-ну, не вини себя. Я тебя не виню. Какой-то безнадежный кретин из музейных напутал, и набор грима Джин Харлоу поменяли местами с одним из наборов Комнаты Ужасов. Ее набор — черного дерева, со вшитыми в красную шелковую подкладку бриллиантами, предположительно символизирующими ее романы. Тот, что ты взял, принадлежал Орлону Кронстину — актеру, снимавшемся в фильмах ужасов. Благодаря своему гриму, маскам чудовищ, он был очень известен в конце тридцатых и в сороковые годы. Его убили… лет десять-одиннадцать назад в Венгерском замке, который он заново отстроил на голливудских холмах. Бедняга: помнится, его обезглавленное тело нашли болтавшимся на люстре. Ну, так. Ошибки — дело житейское, верно? А теперь, если ты меня извинишь…

— Прошу вас! — сказал Кэлвин, чуть не задохнувшись от бешенства и отчаяния. — Может… может, вы сумеете продать коробку с гримом этого парня, что снимался в ужасах?

— Возможно. Кой-какие из его лучших фильмов — «Восставший Дракула», «Месть волка», «Лондонские крики» — все еще нет-нет да и откапывают для поздних ночных телепрограмм. Но на поиски коллекционера потребуется время, Кэлвин, а эта коробка действительно сильно паленый товар. Ты погорел, Кэлвин, и я подозреваю, что очень скоро тебе предстоит остывать в тюрьме Чайно…

— Мне… мне до зарезу нужны эти три тысячи долларов, мистер Марко! У меня уже есть планы!

— Да что ты? Я же сказал — я ничего тебе не должен. Впрочем, прими мое предостережение, Кэлвин. Уезжай далеко-далеко и насчет моей… э… деятельности держи рот на замке. Уверен, что с методами мистера Кроули ты знаком.

— Да, — сказал Кэлвин. — Да, сэр. — В голове стучало в лад сердцу. Мистер Кроули — скелет шести футов росту, чьи глаза всякий раз, как он видел Кэлвина, начинали пылать вожделеньем крови — работал у мистера Марко «специалистом по уговорам». — Но… что же мне делать?

— Боюсь, ты — мелкий человечишка, мальчик мой, а что делают мелкие людишки — не моя забота. Зато я растолкую тебе, чего ты не сделаешь. Ты больше не будешь звонить в эту контору. Ты больше не будешь упоминать мое имя до конца своей жизни… которая, коль скоро право решения предоставили бы мистеру Кроули, находящемуся в эту минуту непосредственно за дверью моего кабинета, оборвалась бы раньше, чем ты успел бы повесить трубку. Что я и собираюсь сделать. — Послышался последний холодный смешок, и телефон умолк.

Кэлвин секунду не сводил глаз с трубки, надеясь, что та, может быть, снова оживет. Трубка презрительно гудела ему в лицо. Он медленно опустил ее на рычаги и, как зомби, двинулся к себе в комнату. Послышались сирены, и в душе Кэлвина расцвела паника, но звук доносился издалека, постепенно замирая. «Что делать? — вертелось в голове, точно там заедала сломанная пластинка. — Что делать?» Он закрыл и запер на щеколду дверь, а потом обернулся к коробке с гримом, лежавшей на столе.

Крышка была открыта, и Кэлвин подумал, что это странно — ведь он помнил (или так ему казалось), что вчера вечером закрыл коробку. Пыльный свет лизал серебряные скрюченные пальцы. «Так глупо облажаться! — подумал Кэлвин, и его захлестнула злость. — ГЛУПО, ГЛУПО, ГЛУПО!» Он двумя широкими шагами пересек комнату и занес коробку над головой, чтобы вдребезги разбить об пол. Вдруг что-то словно укусило его за палец, и, взвыв от боли, он уронил коробку обратно на стол; ящичек перевернулся, из него хлынули баночки и гримировальные карандаши.

На пальцах Кэлвина, там, где по ним ударила захлопнувшаяся, точно клешня омара, крышка, остался багровый рубец. «Она меня укусила!» — подумал он, пятясь прочь от предмета.

Серебряная рука поблескивала, согнув один палец, точно приглашала.

— Надо от тебя избавиться! — сказал Кэлвин, испуганно вздрогнув при звуке собственного голоса. — Если фараоны тебя найдут, я влип! — Он впихнул весь просыпавшийся грим обратно в футляр, закрыл крышку и прежде, чем взять коробку в руки, с минуту испытующе смотрел на нее. Потом он пронес ее по коридору к черной лестнице, спустился в тянувшийся за домом узкий проулок и там затолкал в недра помойного бака, под старую шляпу, несколько пустых бутылок из-под «Бунз Фарм» и коробку от пончиков. Потом вернулся к таксофону и, трепеща, набрал телефон квартиры Дийни; номер не отвечал, и Кэлвин позвонил в «Клуб Зум». Трубку поднял бармен Майк. «Как делишки, Кэл?» На заднем плане играл музыкальный автомат; «Иглз» пели о жизни на скоростной полосе. «Нет, Кэл. Дийни сегодня раньше шести не появится. Извини. Может, хочешь оставить записку?»

— Нет, — сказал Кэлвин. — Все равно спасибо. — Он повесил трубку и вернулся к себе, гадая, где черти носят Дийни. Кажется, ее никогда нельзя было застать на месте. Она никогда не звонила, никогда не давала знать, где находится. Разве не купил ей Кэлвин симпатичное позолоченное ожерелье с парой бриллиантиков, чтобы показать, что не злится за того старикана из Бель-Эйр, которого она динамила? Да, ожерелье стоило Кэлвину кучу денег; из-за него-то он и попал в нынешний финансовый переплет. Кэлвин стукнул кулаком по карточному столику и попытался разобраться, что к чему: надо было так или иначе раздобыть денег. Он мог бы заложить свой приемник и, может статься, стребовать с Корки Макклинтона давнишний бильярдный долг, но этого им с Дийни в Мексике вряд ли хватило бы надолго… Кровь из носу, нужно было получить свои три тысячи с мистера Марко! А как насчет Кроули? Этот профессиональный убийца сбреет Кэлвину брови из своего сорок пятого!

Что делать, что делать?

Перво-наперво, понял Кэлвин, пропустить глоток, чтобы успокоиться. Он открыл буфет, вынул бутылку джина и стакан. Пальцы тряслись так, что Кэлвин не мог налить, поэтому он оттолкнул стакан и сделал большой глоток прямо из горлышка. Джин адским пламенем опалил горло и пищевод, скатился вниз. «Черт побери эту коробку! — подумал Кэлвин и сделал еще один глоток. — Черт побери мистера Марко! — Еще глоток. — Черт побери Кроули. Черт побери Дийни. Черт побери идиота, который махнул местами эти вшивые коробки с гримом. Черт побери меня самого, что взялся за эту придурошную работу…»

Закончив проклинать своих троюродных и четвероюродных братьев, проживающих в Аризоне, Кэлвин вытянулся на диван-кровати и уснул.

* * *

Проснулся он с одной-единственной ужасающей мыслью: Легавые! Но он был в комнате один, никого больше, никаких легавых, все в полном ажуре. В голове гудело; свет за небольшими, затянутыми пленкой смога окошками тускнел — вечерело. «Что делать? — подумал Кэлвин. — Проспать весь день?» Он потянулся за бутылкой, стоявшей на карточном столике рядом с футляром с гримом, и увидел, что джина осталось примерно пол-глотка. Поднеся бутылку к губам, Кэлвин проглотил остатки, и в животе забурлило еще сильнее.

Когда его затуманенный взор остановился на коробке с гримом, он выронил бутылку на пол.

Крышка была откинута, серебряная рука собрала в горсти синие сумеречные тени.

— Что ты тут делаешь? — невнятно проговорил Кэлвин. — Я же избавился от тебя! Разве не так? — Он силился сообразить: кажется, он припоминал, что отнес эту штуковину в помойку, но, опять-таки, это могло ему присниться. — От тебя одни несчастья, вот что! — выкрикнул он. С трудом поднявшись на ноги, Кэлвин, покачиваясь, выбрался в коридор, добрался до таксофона и еще раз набрал номер антикварной лавки.

Низкий холодный голос ответил:

— «Антиквариат и коллекционные вещицы» Марко.

Кэлвин вздрогнул; это был Кроули.

— Это Кэлвин Досс, — выговорил он, собравшись с духом. — Досс. Досс. Позвольте мне поговорить с мистером Марко.

— Мистер Марко не хочет с тобой говорить.

— Послушайте, мне нужны мои три тысячи зеленых!

— Сегодня вечером мистер Марко работает, Досс. Перестань занимать телефон.

— Я просто… я просто хочу получить то, что мне причитается.

— Да-а? Тогда, может, я смогу тебе помочь, паскудный недомерок. Как насчет того, чтоб побренчать в твоем котелке с мозгами парой-тройкой патронов от сорок пятого? Слабо сунуть сюда нос! — Телефон умолк прежде, чем Кэлвин успел сказать хоть слово.

Он обхватил голову руками. Паскудный недомерок. Низкорослое отребье. Мелкий человечишко. Безмозглый метр с кепкой. Казалось, всю жизнь — от матери и уродов из детской колонии до лос-анджелесской полиции — Кэлвина кто-нибудь да обзывал этими словами. «Я не паскудный недомерок! — подумал Кэлвин. — Когда-нибудь я им всем покажу!» Спотыкаясь, он добрался до своей комнаты, по дороге врезавшись плечом в стену. Пришлось включить свет, пока тьма не заполнила всю комнату.

Тут Кэлвин увидел, что коробка с гримом подползла ближе к краю стола.

Он уставился на нее, загипнотизированный скрюченными серебряными пальцами.

— Есть в тебе что-то занятное, — тихо проговорил он. — Что-то о-о-о-очень занятное. Я запихал тебя в помойку! Или нет? — Кэлвин не спускал с коробки глаз, и тут скрюченный указательный палец как будто бы… пошевелился. Согнулся. Поманил. Кэлвин протер глаза. Никакого шевеления. Показалось. Или нет? Да! Нет. Да! Нет…

Да?

Кэлвин коснулся ящичка — и с хныканьем убрал руку. Ее тряхнуло, точно вверх, к плечу, пробежал слабый электрический заряд. «Что ты такое?» — прошептал он и потянулся, чтобы закрыть крышку, но на сей раз скрюченные пальцы как будто бы цепко ухватили его за руку, потянув ее в коробку. Он вскрикнул: «Эй!» и, когда отнял руку, увидел, что сжимает баночку с гримом, обозначенную цифрой 9.

Крышка захлопнулась.

Кэлвин испуганно подскочил. Скрюченные пальцы замочка стали на место. Кэлвин долго смотрел на баночку в своей руке, потом медленно — очень медленно — отвинтил крышечку. Внутри оказалась сероватая с виду дрянь, что-то вроде масляной краски с явственным запахом… «Чего?» — подумал он. Да. Крови. Крови и чего-то холодного, мшистого. Кэлвин сунул в баночку палец и втер грим в ладонь. Ладонь закололо и пронизало таким холодом, что словно жаром обдало. Кэлвин вымазал гримом руки. Ощущение не было неприятным. Нет, решил Кэлвин, вовсе не неприятным. Он ощущал… силу. Непобедимость. Хотелось броситься в объятия ночи, улететь с проносящимися по ухмыляющемуся лику луны облаками. «Приятно, — подумал он и намазал немного грима на лицо. — Боже, видела бы меня сейчас Дийни!» Он заулыбался. Покрытое пленкой холодного вещества лицо казалось странным, не таким, словно черты Кэлвина заострились. Рот и челюсти тоже казались иными.

«Я хочу получить с мистера Марко свои три тысячи долларов, — сказал он себе. — И получу. Да-сссс. Получу немедленно».

Чуть погодя Кэлвин оттолкнул пустую баночку и повернулся к двери. Мышцы трепетали от влившейся в них силы. Он чувствовал себя старым как само время, но при этом его переполняла невероятная, чудесная, вечная молодость. Подобно разворачивающей свои кольца змее, Кэлвин двинулся к дверям и дальше, в коридор. Настало время взыскать долг.

Легким дымком проплыв в темноте, он скользнул в свой «Фольксваген» и поехал через Голливуд, направляясь в сторону Беверли-Хиллз. Над зданием «Кэпитол Рекордз» вставал белый серп луны. У светофора Кэлвин почувствовал, что из соседней машины на него кто-то пристально смотрит; он чуть повернул голову — и молодая женщина за рулем «Мерседеса» оцепенела, в лице внезапно проступил ужас. Свет сменился, и Кэлвин поехал дальше, оставив неподвижно замеревший на месте «Мерседес».

Да-ссссс. Определенно пришло время взыскать долг.

Кэлвин притормозил у бровки тротуара на Родео-драйв в двух магазинах от густо-синего с золотом навеса с надписью «Антиквариат и коллекционные вещицы Марко». Почти все дорогие магазины уже закрылись, на тротуаре виднелись редкие любители поглазеть на витрины. Кэлвин прошел к антикварной лавке. Дверь, разумеется, оказалась заперта, жалюзи спущены, а табличка гласила «ЗАКРЫТО». «Надо было прихватить инструмент», — сказал себе Кэлвин. Ну да не беда. Этим вечером он мог творить чудеса; этим вечером ничего невозможного не было. Он представил себе то, что хотел сделать, потом выдохнул — и сырым серым туманом втянулся в щель между дверью и косяком. Это перепугало его до чертиков, а один из зевак схватился за сердце и подрубленной секвойей повалился на мостовую.

Кэлвин стоял в устланном светлым ковром демонстрационном зале, заполненном поблескивавшим антиквариатом: полированное пианино красного дерева, некогда принадлежавшее Рудольфо Валентино, латунная кровать — имущество Пикфорд, лампа с колпаками в виде роз — былая собственность Вивьен Ли. Свет фар, скользивший по потолку, выхватывал из темноты серебряные, латунные, бронзовые вещицы. Из глубины магазина, из-за двери, которая вела в короткий коридорчик к офису мистера Марко, к Кэлвину доносился знакомый голос: «…все это чудесно и замечательно, мистер Фрэйзер, — говорил мистер Марко, — я слышу, что вы мне говорите, но не уступлю. На эту вещь у меня есть покупатель и, если я хочу ее продать, то передача должна состояться самое позднее завтра во второй половине дня». — Несколько секунд паузы. — «Совершенно верно, мистер Фрэйзер. Не моя забота, как ваши люди достанут дневник Флинна. Но я надеюсь, что завтра к двум часам дня он будет у меня на столе. Понятно?..»

На губах Кэлвина заиграла улыбка. Бесшумно, как дым, он пересек комнату, ступил в коридор и приблизился к закрытой двери офиса Марко.

Он уже собирался повернуть ручку двери, как вдруг услышал, что мистер Марко положил трубку.

— Ну, мистер Кроули, — сказал Марко, — на чем мы остановились? Ах, да; проблема Кэлвина Досса. Я очень боюсь, что на этого субъекта мы положиться не можем — вряд ли он станет молчать, столкнувшись с превратностями судьбы. Мистер Кроули, где он живет, вам известно. К вашему возвращению деньги будут приготовлены…

Кэлвин протянул руку, схватился за ручку двери, дернул. К его изумлению и немалой радости дверь целиком сорвалась с петель.

Марко, который сидел за массивным письменным столом красного дерева, втиснув свои триста фунтов в кресло со львиными мордами, издал перепуганный писк. Черные глаза чуть не выскочили из орбит. Кроули, сидевший в углу с журналом, отпущенной пружиной распрямился во весь свой башенный рост. Под густыми черными бровями мерцали холодные бриллианты глаз. Кроули сунул руку под клетчатую спортивную куртку, но Кэлвин одним-единственным взглядом приковал его к месту.

Лицо Марко приобрело цвет испорченного сыра.

— Кто… кто вы? — дрожащим голосом выговорил он. — Что вам нужно?

— Не узнаете? — спросил Кэлвин голосом, мрачным и мягким, как черный бархат. — Я Кэлвин Досс, мистер Марко.

— Кэл… вин? — Вылетевшая на двойной подбородок мистера Марко ниточка слюны сорвалась на лацкан угольно-серого костюма от братьев Брукс. — Нет! Не может быть!

— Однако это так. — Кэлвин усмехнулся и почувствовал, как выдвигаются клыки. — Я пришел за возмещением убытков, мистер Марко.

— УБЕЙ ЕГО, — пронзительно взвизгнул мистер Марко, адресуясь к Кроули. — УБЕЙ!

Кроули еще не оправился от потрясения, однако инстинктивно выхватил из скрытой под курткой кобуры автоматический пистолет и ткнул его Кэлвину в ребра. Времени отпрыгнуть у Кэлвина не было — палец Кроули уже судорожно жал на курок. Грянули два выстрела, и Кэлвин ощутил едва уловимый жар. Так же быстро ощущение исчезло. Позади, сквозь завесу синего дыма, в стене виднелись два пулевых отверстия. Кэлвин не вполне понимал, почему ему тут же не разворотило живот, но это и впрямь была ночь чудес; он сграбастал Кроули за ворот и одной рукой швырнул через комнату, будто набитое соломой пугало. Кроули с истошным воплем врезался в противоположную стену, рухнул на пол и, путаясь в руках и ногах, огромным крабом лихорадочно промчался мимо Кэлвина и побежал по коридору.

— КРОУЛИ! — завопил Марко, пытаясь выбраться из кресла. — НЕ БРОСАЙ МЕНЯ!

Без малейшего усилия, словно махина красного дерева была соткана из снов, Кэлвин толкнул стол вперед и пригвоздил тучного Марко к креслу. Марко заскулил, глаза плавали в налитых влагой глазницах. Ухмылка Кэлвина напоминала оскал черепа.

— А теперь, — прошептал он, — настало время платить. — Он потянулся и ухватил толстяка за галстук, медленно затягивая его, так что в конце концов лицо мистера Марко стало походить на красный пятнистый воздушный шар. Потом Кэлвин очень грациозно прыгнул вперед и погрузил клыки в пульсирующую яремную вену. Из углов его рта закапала ударившая фонтаном кровь. Несколько мгновений спустя труп Марко, потерявший, казалось, добрых семьдесят пять фунтов, обмяк в кресле, ссутулив плечи и подняв руки, будто полностью сдался на милость победителя.

Кэлвин на миг задержал взгляд на безжизненном теле. Из-под ложечки внезапно поднялась волна тошноты. Закружилась голова. Кэлвин почувствовал, что не владеет собой, что затерялся в еще более глубоком сумраке. Он развернулся и, спотыкаясь, выбрался в коридор. Там он согнулся пополам и его вырвало. Наружу ничего не вышло, однако вкус крови во рту заставил Кэлвина пожалеть, что у него нету мыла. «Что я натворил?» — подумал он, привалясь к стене. По лицу каплями стекал пот, рубаха липла к спине. Он опустил взгляд к своему боку. В сорочке было две дыры с обожженными порохом краями. «Это должно было бы убить меня, — осознал Кэлвин. — Отчего же не убило? Как я попал сюда, в магазин? Почему так разделался с мистером Марко?» Он сплюнул, потом еще и еще; от вкуса крови мутился рассудок. Кэлвин потыкал пальцем в десны. Все зубы опять пришли в норму. Все пришло в норму.

Во что меня превратила эта коробка с гримом? Кэлвин носовым платком вытер с лица пот и опять шагнул в офис. Да. Мистер Марко по-прежнему был мертв. В стене по-прежнему красовались два пулевых отверстия. Кэлвин задумался, где же Марко держит деньги. Раз он мертв, сообразил Кэлвин, они ему больше не понадобятся. Верно? Он перегнулся через стол, избегая неподвижного взгляда мертвых глаз, и принялся рыться в ящиках. В нижнем, под всевозможными бумагами и прочей дребеденью, лежал белый конверт с напечатанной на нем фамилией КРОУЛИ. Кэлвин заглянул внутрь. Сердце подпрыгнуло в груди: в конверте лежало самое малое пять тысяч долларов; «Небось, та монета, которой Кроули собирались заплатить за мою смерть», — подумал Кэлвин. Он взял деньги и кинулся наутек.

* * *

Пятнадцатью минутами позже он тормозил на стоянке у «Клуба Зум». В красном свете неоновых трубок он, дрожа от радости, заново пересчитал деньги. Пять с половиной тысяч долларов! Таких денег Кэлвин не видел никогда в жизни.

Ему отчаянно хотелось пива — смыть вкус крови. Да и Дийни, должно быть, уже в клубе, танцует. Сунув деньги в задний карман, он заспешил через стоянку к «Клубу Зум». Внутри взбесившимися молниями полыхали цветные фонари-мигалки. Откуда-то из темноты гремел музыкальный автомат, дробь басового барабана болезненно отдавалась в еще не успокоившемся желудке Кэлвина. У стойки и за рассыпанными по залу столиками потягивали пиво редкие посетители. Они смотрели на сцену, где равнодушно вращала бедрами одна из девиц. Кэлвин взобрался на табурет у стойки.

— Эй, Майк! Дай-ка пивка. Дийни уже здесь?

— Да. Она там, за сценой. — Майк подтолкнул к нему кружку с пивом, потом нахмурился. — Ты в порядке, Кэл? Вид у тебя такой, точно ты привидение увидел.

— Я в полном ажуре. Или буду в полном ажуре, как только прикончу вот это. — Кэлвин одним глотком осушил больше половины кружки, прополоскав рот. — Так-то лучше.

— Что лучше, Кэл?

— Ничего. Забудь. Мать честная, ну и холодно же тут!

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? — спросил Майк. Он казался искренне встревоженным. — Здесь, небось, градусов тридцать. Кондиционер сегодня под вечер опять сдох.

— Ты за меня не волнуйся. Все отлично. А как увижу свою девчонку, станет еще лучше.

— Угу, — тихо проговорил Майк. Он стер тряпкой пивные брызги со стойки. — Я слыхал, ты на той неделе купил Дийни подарок, золотую цепочку. Сильно обеднял?

— Примерно на сотку. Впрочем, потратиться стоило хоть бы просто для того, чтоб увидеть, как моя прелесть улыбнется… Я хочу попросить ее скатать со мной на несколько дней на юг, в Мексику.

— Угу, — опять сказал Майк. Теперь он оттирал воображаемые брызги. Наконец он поглядел прямо в глаза Кэлвину. — Ты хороший парень, Кэл. От тебя тут ни разу не было неприятностей. Могу точно сказать, ты — мужик что надо. Просто… Ну, ладно! С души воротит, как подумаю, что тебя вскорости ждет. Нету мочи на это смотреть.

— А? Это что же значит?

Майк пожал плечами.

— Давно ты знаешь Дийни, Кэл? Несколько недель? Девки вроде нее приходят и уходят, мил человек. Нынче здесь, завтра там. Само собой, поглядеть на ее приятно: все они красотки и торгуют своей наружностью так, точно их тела — недвижимость в прибрежной полосе Малибу. Понял, к чему я клоню?

— Нет.

— Ладно. Как мужчина мужчине. По-дружески, лады? Дийни из тех, кто берет, Кэл. Она высосет тебя досуха и пинком выкинет на помойку. У нее на веревочке не то пять, не то шесть парней.

Кэлвин моргнул; в животе опять бурлило.

— Ты… ты врешь.

— Святой истинный крест. Дийни играет тобой, Кэл; то вытянет, то макнет — точно рыбку с крючком в брюхе…

— Врешь! — Кэлвин с пылающим лицом поднялся со своего места и перегнулся через стойку к бармену. — Ты не имеешь права так говорить! Все это враки! Небось, хочешь, чтоб я от нее отступился, пусть тебе достанется? То-то удобный случай! Я пошел. Сейчас же я повидаюсь с ней, а ты лучше не пытайся меня остановить! — Он двинулся от стойки. Голова шла кругом, как волчок.

— Кэл, — тихо сказал Майк, и в его тоне слышалась жалость. — Дийни не одна.

Но Кэлвин уже шел за сцену, за черный занавес, к раздевалкам. Третья дверь вела в комнату Дийни. Уже собравшись постучать, Кэлвин услышал сочный, раскатистый мужской смех и застыл, сжав руку в кулак.

— Кольцо с бриллиантом? — говорил мужчина. — Ты шутишь!

— Клянусь Богом, Макс! — Голос Дийни. Такой теплоты Кэлвин никогда в нем не слышал. — На прошлой неделе этот старпер подарил мне брильянтовое кольцо! По-моему, когда-то он работал в Эн-Би-Си или Эй-Би-Си — в общем, в какой-то из этих «Си». Без разницы — теперь он все равно вышел в тираж. Знаешь, в чем он ложится в постель? В носках с резинками! Ха! Он сказал, что хочет на мне жениться. Наверное, не шутил — в ломбарде за это колечко дали шесть сотен.

— Да ну? Тогда где моя доля?

— Потом, малыш, потом. После работы буду у тебя, договорились? Можно принять душ и потереть друг другу спинку, а?

Наступило долгое молчание, и Кэлвин услышал скрип собственных зубов.

— Конечно, детка, — наконец сказал Макс. — Какой ты сегодня хочешь, черный или красный?

Кэлвин готов был прошибить дверь кулаком. Вместо этого он повернулся и побежал. В голове назревало извержение вулкана. Он пробежал мимо стойки, мимо Майка, за дверь, к своей машине. «Я думал, она меня любит! — бушевал он, со скрежетом выезжая со стоянки. — Обманщица! Она всю дорогу играла мной, держала за фраера!» — Стиснув руль так, что суставы пальцев побелели, Кэлвин отжал акселератор до пола.

* * *

К тому времени, как он заперся в своей квартире, включил приемник и повалился на диван-кровать, вулкан уже взорвался, наполнив жилы кипящей лавой мести. «Месть: вот сладкое слово, — думал Кэлвин. Этот боевой клич Сатаны теперь был клеймом выжжен в его душе. — Как же поступить? — недоумевал он. — Как? Как? Почему я вечно оказываюсь паскудным недомерком?»

Он чуть повернул голову и вгляделся в ящичек с гримом.

Коробка опять была открыта, серебряная скрюченная рука манила.

— Ты приносишь несчастье! — заорал Кэлвин. Но теперь он знал: тут кроется нечто большее. Гораздо большее! Набор был странным, быть может, недобрым, но в нем, в этих баночках, обитало могущество… возможно, и месть тоже. «НЕТ! — сказал он себе. — НЕТ, я не воспользуюсь им. Куда у меня едет крыша, если я думаю, будто грим даст мне желаемое? Каким психом я становлюсь?» Он расширившимися глазами уставился на футляр. Коробка была чем-то странным, жутким — товаром из волшебной лавки Люцифера. Кэлвин сознавал, что в заднем кармане брюк у него — свернутые в трубочку деньги, а рубашка пробита пулями. «От лукавого этот ящик или нет, — подумал он, — но он может дать мне то, чего я хочу».

Сунув руку в коробку, Кэлвин наугад выбрал баночку. На ней стоял номер 13. Шумно принюхавшись к крему, он обнаружил, что тот пахнет грязным кирпичом, скользкими от дождя улицами, фонарями на китовом жире. Он ткнул пальцем в красно-коричневую густую массу и на миг задержал на ней остановившийся взгляд. Запах кружил голову и рождал… да, бешенство.

Кэлвин размазал грим по щекам, втер в тело. В глазах медленно разгоралась маниакальная решимость. Зачерпнув еще грима, он принялся втирать его в лицо, шею, руки. Грим был жгучим, как безумная страсть.

Крышка коробки упала. Щелкнул вставший на место замок.

Кэлвин с улыбкой поднялся и шагнул к буфету. Выдвинув ящик, он достал наточенный мясницкий нож. «Так, — подумал он. — Так, мисс Дийни-Подстилка, вот и пришла пора получить по заслугам, а? Нельзя же допустить, чтоб дамочки вроде тебя шлялись по улицам, вихляя задом и, точно уличные торговки, старались всучить свой сладенький товар всякому, кто назначит цену повыше, а, голубушка? Не-ет, ежели мне дадут хоть словом обмолвиться на этот счет, нет!»

И Кэлвин заспешил прочь из квартиры, к машине — человек, выполняющий чрезвычайно важную, не терпящую отлагательств миссию любовной мести.

* * *

Кэлвин ждал Дийни в глубокой тени за «Клубом Зум». Дийни вышла в самом начале третьего. Она была одна, и Кэлвин обрадовался, ведь с Максом он не вздорил. Его предала женщина — Женщина. Очень красивая девушка с длинными светлыми волосами, искрящимися голубыми глазами и чувственными пухлыми губками на прелестном овальном личике. Сегодня на ней было зеленое платье с разрезами, выставлявшими напоказ шелковистые бедра. «Одеянье грешницы», — подумал Кэлвин, наблюдая, как Дийни крадучись переходит через стоянку.

Выступив из темноты, он держал нож за спиной, точно хотел удивить девушку подарком, сверкающим и блестящим.

— Дийни? — улыбаясь, шепнул он. — Дийни, любовь моя?

Она круто обернулась.

— Кто здесь?

Кэлвин стоял между тьмой и красным кружением неона. Глаза мерцали, как кровавые лужицы.

— Твой верный возлюбленный, Дийни, — сказал он. — Твой возлюбленный пришел забрать тебя в Рай.

— Кэлвин? — прошептала она, делая шаг назад. — Что ты здесь делаешь? Почему… у тебя такое лицо?

— Я кое-что принес тебе, любовь моя, — негромко проговорил он. — Поди сюда, я отдам тебе это. Ну же, миленькая, не робей.

— Что с тобой, Кэлвин? Ты пугаешь меня.

— Пугаю? Да что ты, с чего бы? Я же твой голубчик Кэл, пришел поцеловать тебя и пожелать доброй ночи. И потешную такую штучку принес. Красивую, блестящую. Иди посмотри.

Дийни медлила, бросая взгляды на безлюдный бульвар.

— Ну же, — сказал Кэлвин. — Приятней подарка тебе никто не сделает.

По лицу Дийни пробежала смущенная, неуверенная улыбка.

— Что ты принес мне, Кэлвин? А? Еще одно ожерелье? Давай поглядим!

— Я держу его за спиной. Иди сюда, любушка. Иди посмотри.

Дийни нехотя шагнула вперед. Глаза блестели, как у испуганной оленихи. Поравнявшись с Кэлвином, она протянула руку.

— Дай Бог, чтоб вещица была неплохой, Кэл…

Кэлвин крепко схватил девушку за запястье и рванул на себя. Когда голова Дийни запрокинулась, он вспорол ножом подставленное ему беззащитное горло. Девушка покачнулась и начала падать, но ее тело не успело коснуться земли — Кэлвин оттащил ее за «Клуб Зум», чтобы приятно провести время. Кончив, он посмотрел на остывающий труп и пожалел, что не прихватил карандаш и бумагу, оставить записку. Он знал, что в ней было бы: «Придется покумекать, чтоб поймать меня. Стать хитрыми, как лисы. Из глубин Ада — Ваш Кэл-Потрошитель».

Он вытер лезвие о тело Дийни, сел в машину и поехал в Хэнкок-Парк, где бросил орудие убийства в смоляные ямы Ла-Бреа. Потом им овладела тошнотворная слабость, и он без сил опустился на траву, подтянув колени к самой груди. Когда он понял, что весь перед рубашки у него залит кровью, его забила мучительная крупная дрожь. Надергав полные горсти травы, Кэлвин постарался оттереть большую часть крови. Потом улегся на землю (в висках гудело и стучало) и, несмотря на боль, попытался поразмыслить.

«О Боже! — думал он. — Что за набор грима попал ко мне в руки? Кто сделал эту коробку? Кто заколдовал баночки, тюбики и карандаши?» Да, это было волшебство — но волшебство недоброе, обернувшееся зловещим, уродливым, опасным. Кэлвин припомнил: мистер Марко говорил, что этот набор принадлежал актеру по имени Кронстин, игравшему в фильмах ужасов, и что этот Кронстин прославился своим гримом, масками монстров. От внезапной жуткой мысли Кэлвин похолодел: сколько же в этих фильмах было от грима, а сколько — настоящего? Быть может, половина на половину? Когда наносишь грим, сущность чудовища голодной пиявкой впивается в тебя, а потом, насытившись, досыта напитавшись кровью и злом, ослабляет хватку и отваливается? «Там, в офисе мистера Марко, — подумал Кэлвин, — я действительно был отчасти вампиром. А потом, на стоянке у „Клуба Зум“ — Джеком-Потрошителем. В этих баночках, — подумал он, — не просто грим; в этих кремах и пастах живут подлинные чудовища, они ждут, чтобы их разбудили мои желания, страсти, мое… злое начало».

«Я должен избавиться от этой коробки, — решил он. — Я должен вышвырнуть ее, пока она не успела меня уничтожить!» — Он поднялся и побежал через парк к машине.

* * *

Коридор на его этаже был темным, как полночные грезы оборотня. «Чертовы лампы, что с ними стряслось? — подумал Кэлвин, ощупью пробираясь к своей двери. — Разве они не горели, когда я уходил?»

И тут в конце коридора очень тихо скрипнула половица.

Кэлвин обернулся и вперил взор во мрак, рукой с ключом нашаривая замочную скважину. Он неуверенно подумал, что, кажется, различает какой-то неясный силуэт. С бешено колотящимся сердцем Кэлвин вставил ключ в замок.

И за ничтожную долю секунды до того, как увидел оранжевую вспышку, которую изрыгнуло дуло револьвера сорок пятого калибра, понял: Кроули. Пуля угодила в косяк, в лицо полетели острые, колючие щепки. Кэлвин в ужасе закричал, повернул дверную ручку и ввалился в комнату. Едва дверь захлопнулась, филенку примерно в дюйме от его виска с визгом прошила вторая пуля. Он крутанулся в сторону от двери, пытаясь вжаться в стену.

— Где те пять штук зеленых, Досс?! — крикнул Кроули из коридора. — Они мои. Гони денежки, или ты не жилец, мразь, недоросток паскудный! — Центр двери пробила третья пуля. Она оставила большую, с кулак, дыру. Потом Кроули принялся бить в дверь ногой. Дверь затряслась на дряхлых петлях. Теперь по всему зданию стоял крик и визг, однако дверь угрожала в любой момент загреметь внутрь. Скоро Кроули окажется в комнате, чтобы сдержать обещание и вогнать Кэлвину пару пуль сорок пятого калибра.

Кэлвин уловил едва слышное щелк.

Он резко обернулся. Серебряная скрюченная рука сама собой отстегнулась; коробка с гримом была открыта. Кэлвин дрожал, как лист во время урагана.

Дверь затрещала и заскулила, возражая против ударов плеча Кроули.

Кэлвин смотрел, как она прогибается внутрь почти до точки разлома. Грянул новый выстрел, пуля вдребезги разнесла окно в противоположной стене. Он обернулся и вновь испуганно посмотрел на гримировальный набор. «Он может спасти меня. Вот чего я хочу, вот что может эта штука…»

— Когда я попаду в комнату, Досс, я вышибу тебе мозги! — ревел Кроули.

В следующую минуту Кэлвин очутился в другой половине комнаты. Он схватил баночку под номером 15. Крышка отвинтилась практически сама собой, и ноздрей Кэлвина коснулся исходивший от содержимого баночки мшистый аромат горного леса. Дверь раскололась посередине; указательный палец Кэлвина нырнул в баночку.

— Я убью тебя, Досс! — сказал Кроули и очередным пинком распахнул дверь.

Кэлвин резко обернулся, чтобы встретить нападающего лицом к лицу, но тот в полном ужасе прирос к месту. Кэлвин прыгнул, испустив полный звериной ярости вой; его когти прошлись по лицу Кроули, сдирая кожу, оставляя алые полосы. Противники повалились на пол. Зубы Кэлвина рвали незащищенное горло жертвы. Опустившись на четвереньки, он нагнулся над останками Кроули, зубами и когтями срывая мясо с костей. Потом поднял голову и победно завыл. Тело Кроули под ним корчилось и подергивалось.

Тяжело дыша, Кэлвин отвалился от Кроули. Тот выглядел так, точно его пропустили через мясорубку. Подрагивающие руки и ноги уже начинали коченеть. В здании царил невообразимый шум, с нижних этажей неслись вопли, крики, визг. Кэлвин расслышал быстро приближающуюся полицейскую сирену, но страха не испытал. Он совершенно не боялся.

Поднявшись, он перешагнул лужу крови и заглянул в гримировальный набор Орлона Кронстина. Внутри таились власть, могущество, сила. Сотня личин, сотня масок. С этой штукой его больше никогда не назовут паскудным недомерком. Спрятаться от легавых будет раз плюнуть. Как нечего делать. Стоит только пожелать. Кэлвин взял баночку номер 19. Отвинтив крышечку, понюхал белый, почти прозрачный грим, и понял, что тот пахнет… пустотой. Он размазал его по лицу, по рукам. «Спрячь меня, — думал он. — Спрячь». Сирена умолкла перед самым домом. «Скорее! — скомандовал Кэлвин той непонятной силе, что правила содержимым ящичка. — Сделай так, чтобы я… исчез».

Крышка упала.

Серебряная скрюченная рука стала на место со щелчком, похожим на шепот.

* * *

Двое сотрудников лос-анджелесского полицейского управления, Ортега и Маллинэкс, отродясь не видели человека, растерзанного так, как был растерзан труп, лежавший на полу этой квартиры. Ортега нагнулся над телом, морщась от тошноты.

— Этот парень давно уж покойник, — сказал он. — Вызови-ка лучше машину из морга.

— А это что? — спросил Маллинэкс, стараясь не наступить в поблескивающую лужу крови, сочившейся из истерзанного трупа. Он отпер стоявшую на столе черную коробку и поднял крышку. — С виду вроде… театральный грим, — негромко сказал он. — Эй, Луис! Эта штука соответствует описанию той, которую прошлой ночью увели из Музея Воспоминаний.

— А? — Ортега подошел взглянуть. — Господи Иисусе, Фил! Она самая! Это вещица Орлона Кронстина, помнишь такого?

— Не-а. Куда провалилась эта хозяйка?

— Думаю, еще блюет, — сказал Ортега. Он подобрал открытую баночку, понюхал содержимое, потом бросил ее обратно в коробку. — Я, наверное, видел все фильмы ужасов, в которых только довелось сниматься Кронстину. — Он тревожно посмотрел на труп и вздрогнул. — Кстати говоря, амиго, этот парень выглядит точь-в-точь как то, что осталось от одной из жертв Кронстина в «Мести волка». Что могло так распотрошить человека, Фил?

— Не знаю. И не пытайся меня напугать. — Маллинэкс повернул голову и уставился на что-то другое, лежавшее на полу за диваном-кроватью с неубранной постелью. — Боже ты мой, — тихо проговорил он, — ты погляди! — Он сделал несколько шагов вперед и остановился, сузив глаза. — Луис, ты ничего не слышал?

— А? Нет. Что это там? Шмутье?

— Ага. — Маллинэкс нагнулся, хмуря брови. Перед ним, еще сохраняя форму человеческого тела, распростерлась рубаха. Штаны. Ботинки — неразвязанные шнурки, носки. Ремень и молния на брюках тоже были застегнуты. Заметив на подоле рубашки пятна крови и что-то вроде прожженных сигаретой дыр, Маллинэкс вытащил ее из брюк и увидел внутри штанов трусы.

— Занятно, — сказал он. — Чертовски занятно…

Глаза у Ортеги были большими, как блюдца.

— Ага. Забавно. Как в той картине с Кронстином… «Возвращение человека-невидимки». Он там оставил одежку в точности так и… э…

— По-моему, нам понадобится помощь, — сказал Маллинэкс и поднялся. Его лицо приобрело мучнисто-серый цвет, и глядел он мимо Ортеги, на пухлую женщину в халате и бигуди, стоявшую в дверях. Она с отвратительным жадным интересом глазела на труп.

— Миссис Джонстон? — поинтересовался Маллинэкс. — Чья, вы говорите, это квартира?

— Кэл… Кэл… Кэлвина Досса, — заикаясь, выдавила миссис Джонстон. — Он никогда не платит вовремя.

— Вы уверены, что на полу — не он?

— Да. Он… некрупный мужчина. Мне примерно до подбородка. Ох, по-моему, мой желудок сейчас взорвется! — Пошатываясь и шаркая тапочками, она покинула комнату.

— Мама родная, что за бардак! Эти пустые шмутки… говорю тебе, прямиком из «Возвращения человека-невидимки».

— Ага. Ладно, наверное, можно уже отправить эту штуку туда, где ей место, — Маллинэкс постукал пальцем по черной коробке с гримом. — Так, говоришь, она принадлежала актеру из фильмов ужасов?

— Точно. Давным-давно. Теперь, небось, вся эта ерунда годится только на помойку. — Ортега слабо улыбнулся. — Дрянь, из которой делают грезы, верно? Пацаном я почти все картины Кронстина посмотрел по два раза. Про человека-невидимку, например. А потом он снялся еще в одной — тоже было нечто! — под названием… погоди-ка… «Человек, который съежился». Вот это был класс!

— Я в фильмах ужасов понимаю слабо, — сказал Маллинэкс. Он провел пальцем по серебряной руке. — У меня от них мурашки. Почему б тебе не побыть тут с нашим приятелем-жмуриком, покуда я свяжусь с моргом? — Он сделал пару шагов вперед и остановился. Что-то было не так, странно. Он прислонился к разбитому косяку и осмотрел свою подметку. — Хм! — сказал он. — На что это я наступил?

Город гибели

Он пробудился с памятью о громе, прокатившемся сквозь каждую его косточку.

Дом был погружен в тишину. Будильник не прозвонил. «Опоздал на работу!» — понял он, пораженный стрелой отчаянного, безнадежного ужаса. Но нет, нет… погодите минутку; он заморгал, прогоняя застилавший глаза туман, тогда мало-помалу прояснилось и в голове. Во рту еще держался вкус лука из вчерашнего мясного рулета. День мясного рулета — пятница. Сегодня, значит, суббота. Слава Богу, в контору идти не надо. Уф, — подумал он, — успокойся… успокойся…

Господи, ну и кошмар ему привиделся! Сейчас сон таял, спутанный и невнятный, оставляя, впрочем, свою странную, недобрую суть, как змея оставляет сброшенную кожу. Минувшей ночью была гроза — Брэд знал это наверняка, поскольку, вынырнув из сна, увидел пронзительно-белые сполохи и услышал выворачивающий нутро гулкий рык — о стены спальни грохотала настоящая буря. Однако в чем заключался кошмар, Брэд не мог сейчас вспомнить; он чувствовал головокружение и потерю ориентации, точно только что сошел со взбесившейся ярмарочной карусели. Зато он помнил, что сел в постели и увидел молнию, такую яркую, что в наступившей следом тьме у него перед глазами замелькали синие пятна. А еще Брэд помнил, что Сара что-то говорила… но теперь не знал, что…

«Черт, — думал Брэд, уставясь на противоположную стену спальни, где было выходившее на Бэйлор-стрит окно. — Черт возьми! Какой странный свет! И не скажешь, что на дворе июнь!» Свет казался скорее зимним, белым. Призрачный. Жутковатый. От него было немного больно глазам.

Брэд вылез из кровати и пересек комнату. Отдернув белую занавеску, он выглянул на улицу и сощурился.

В кронах деревьев и над крышами домов Бэйлор-стрит висело нечто вроде плотного, серого, слабо светящегося тумана. Туман этот неподвижно лежал по всей улице, насколько хватало глаз; куда ни глянь, все обесцветилось, будто что-то высосало отовсюду пестрые краски. Брэд посмотрел на небо, пытаясь отыскать солнце. Оно было где-то там, наверху — тусклая лампочка, светившая сквозь грязную вату. Послышались раскаты далекого грома, и Брэд Форбс сказал:

— Сара! Милая, ты только погляди!

Сара не ответила, не шелохнулась. Брэд глянул на жену. На простыню, саваном накрывавшей ее, выбилась волна каштановых волос.

— Сара? — повторил он, делая шаг в сторону кровати.

И вдруг вспомнил, что она сказала прошлой ночью, когда он, не вполне очнувшись от сна, сел и увидел трескучую молнию.

Мне холодно, мне холодно.

Ухватив простыню за край, Брэд потянул.

Там, где прошлой ночью спала его жена, лежал скелет. К голому черепу цеплялись пряди ломких каштановых волос.

Скелет был в нежно-голубой ночной сорочке Сары, а вокруг, на белеющих костях и между ними, лежало что-то похожее на высохшие куски коры… кожа, понял он, да… ее кожа. Череп ухмылялся. От кровати исходил горьковато-сладкий запах окутанного волглым туманом погоста.

— Охх… — прошептал Брэд. Он стоял, не спуская остановившегося взгляда с того, что осталось от жены, покуда глаза не полезли из орбит. Черепную коробку распирало изнутри так, точно мозг вознамерился взорваться, а из прикушенной нижней губы тоненькой струйкой ползла кровь. «Мне холодно, — сказала ночью Сара голосом, прозвучавшим, как болезненное хныканье. — Мне холодно».

А потом Брэд услышал собственный стон, отпустил простыню, шатаясь, попятился к стене, споткнулся о свои теннисные туфли и с маху приземлился на пол. Опадая на скелет, простыня словно бы вздохнула.

Снаружи гремел заглушенный туманом гром. Брэд уставился на костлявую ступню, которая торчала из-под нижнего края простыни, и увидел, как с нее на густой, длинный ворс зеленовато-бирюзового ковра, плавно покачиваясь, облетают хлопья мертвой высохшей плоти.

Он не знал, сколько просидел так, глядя в одну точку и ничего не предпринимая. В голове мелькнуло, что, может быть, все это время он хихикал, или всхлипывал, или и то и другое, и Брэда чуть не стошнило. Захотелось свернуться клубком и снова уснуть; он и в самом деле на несколько секунд закрыл глаза, но, когда вновь открыл их, в кровати по-прежнему лежал скелет жены, а раскаты грома слышались ближе.

Не зазвони телефон у кровати, Брэд мог бы сидеть так до Судного Дня.

Каким-то образом очутившись на ногах, он схватил трубку, стараясь не глядеть вниз, на череп с каштановой шевелюрой, не вспоминать, какой красавицей была его — Боже правый, всего-то двадцативосьмилетняя! — жена.

— Алло, — выговорил он глухим мертвым голосом.

Ответа не было. В глубинах кабеля Брэд слышал щелчки и гудение телефонной сети.

— Алло?

В трубке не отвечали. Только теперь там как будто бы — как будто бы — послышалось тихое шелестящее дыхание.

— Алло? — взвизгнул Брэд в трубку. — Скажите же что-нибудь, черт вас возьми!

Новая серия щелчков; граммофонный бестелесный голос:

— Очень жаль, но сейчас мы не можем соединить вас с абонентом. Все линии заняты. Пожалуйста, повесьте трубку и попробуйте перезвонить позже. Спасибо. Вы слушаете запись…

Брэд грохнул трубку на рычаги, и от движения воздуха со скул черепа взлетели хлопья кожи.

Босой, в одних пижамных штанах он выбежал из спальни, промчался к лестнице, и ринулся вниз, истошно вопя:

— Помогите! Помогите! Кто-нибудь!

Он оступился, врезался в стену, но, ухватившись за перила, ухитрился не сломать шею. Продолжая пронзительно взывать о помощи, ураганом промчался через парадную дверь на двор. Под ногами захрустели опавшие листья.

Брэд остановился. Эхо его голоса разнеслось по Бэйлор-стрит. Воздух был сырым, неподвижным, густым, не давал дышать. Брэд уставился на сухие листья, ковром укрывшие побуревшую траву, которая всего сутки тому назад была зеленой. Внезапно поднявшийся ветер закружил новые сухие листья; Брэд задрал голову. Там, где накануне вечером (перед тем, как он, засыпая, закрыл глаза) стояли зеленые дубы, он увидел голые серые сучья.

— ПОМОГИТЕ! — пронзительно крикнул он. — КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ! ПОЖАЛУЙСТА!

Но никто не откликнулся — ни в доме, где жили Пэйты, ни у Уокеров, ни у Кроуфордов, ни у Леманов. Бэйлор-стрит была недвижна и безлюдна, ни живой души, и, стоя под листопадом в седьмой день июня, Брэд почувствовал, как что-то упало ему в волосы. Он поднял руку, вытащил это и взглянул на то, что держал в руке.

Скелет птицы с несколькими бесцветными перышками, прицепившимися к костям.

Он стряхнул косточки с ладони и принялся лихорадочно вытирать ее о пижаму. Потом он услышал, как у него в доме зазвонил телефон.

Он побежал к аппарату, стоявшему в глубине первого этажа, на кухне, схватил трубку и проговорил:

— Помогите! Прошу вас… я на Бэйлор-стрит! Пожалуйста, помо…

И оборвал лепет, расслышав потрескиванье электричества, шум сродни вою пронизывающего ветра, а в самой глубине проводов — как будто бы шелестящее дыхание.

Он тоже притих. Молчание затягивалось. Наконец, Брэд не вытерпел.

— Кто это? — спросил он напряженным шепотом. — Кто здесь?

Щелк. Зззззз…

Брэд с силой ткнул в «0». Почти немедленно на линии раздался прежний жуткий голос:

— Извините, но сейчас мы не можем вас соединить… — Обрушив кулак на рычаги, Брэд набрал 911[2]. — Извините, но мы не можем… — Снова стукнув по рычагу кулаком, Брэд стал набирать номер соседей, Пэйтов, сбился и сделал еще две попытки. — Извините, но… — Его пальцы опустились сразу на пять цифр. — Извините…

Брэд с воплем вырвал аппарат из стены и запустил через всю кухню, разбив окно над мойкой. В дом полетели сухие листья. Сквозь стеклянные панели двери черного хода Брэд увидел: на обнесенном изгородью заднем дворе что-то лежит. Он вышел. Сердце тяжело стучало, на лице и на груди выступили бисеринки холодного пота.

Среди опавших листьев, неподалеку от конуры, лежал скелет Сокса — их колли. Вид у собаки был такой, точно ее ободрали до костей на середине шага. Возле останков, словно снег, лежали клочья шерсти.

В ревущей тишине Брэд услышал, как наверху зазвонил телефон.

Он бросился бежать.

Теперь уже от дома. В калитку заднего двора, на улицу, к парадному крыльцу Пэйтов. Он барабанил в дверь, громко призывая на помощь, пока не почувствовал, что теряет голос. Тогда Брэд кулаком разбил стекло в двери, не обращая внимания на боль и кровь, просунул руку внутрь и отпер щелкнувший замок.

Сделав первый шаг за порог, он почуял кладбищенскую вонь. Словно в доме мумифицировалось что-то, давным-давно умершее.

В спальне хозяев наверху он обнаружил тесно прижавшиеся друг к дружке скелеты. Третий скелет — в былые времена Дэйви Пэйт, двенадцатилетний паренек с кудлатой макушкой — лежал в кровати в комнате со стенами, оклеенными афишами Принца и «Тихого Бунта». На другой половине комнаты на засыпанном красным гравием дне аквариума лежали мелкие косточки.

Тогда Брэду все стало ясно. Да, яснее некуда. Он понял, что произошло, и чуть не опустился на колени в мавзолее Дэйви Пэйта.

Ночью пришла смерть. И обнажила до костей все и вся, кроме него.

Но если так… тогда кто — или что — набирало номер телефона? Прислушивалось на другом конце провода? Что… Боже милостивый, что?

Брэд этого не знал, но вдруг спохватился — он же сообщил этому неизвестному, что все еще находится на Бэйлор-стрит. Быть может, прошлой ночью Смерть прозевала его; быть может, она скосила всех, пропустив его, а теперь… теперь, прознав, что Брэд до сих пор обретается на Бэйлор-стрит, придет за ним.

Брэд бежал из дома, промчался по опавшей листве, забившей сточные канавы Бэйлор-стрит, и взял курс на восток, к центру городка. Снова поднялся ветер — сонно, лениво, тяжело; сырой туман колыхнулся, и Брэд разглядел, что небо залито кровавым багрянцем. Позади, точно нагоняющие его шаги, грохотал гром. По щекам Брэда струились слезы ужаса.

Мне холодно, прошептала прошлой ночью Сара. Мне холодно. Это Смерть коснулась ее костлявым пальцем и, прозевав Брэда, отправилась скитаться в ночи. Мне холодно, сказала Сара. Больше ей никогда уже не согреться.

Брэд выбежал к двум столкнувшимся на мостовой автомобилям. За баранками лежали одетые скелеты. Чуть поодаль из-под листьев едва виднелся остов крупного пса. Над головой застонали, заскрипели деревья — пропарывая в густом тумане дыры, в которые заглядывало кровавое небо, налетел ветер.

Конец света, подумал Брэд. Судный День. Нынче ночью и грешники, и праведники равно обратились в кости. В живых остался я один. Я один, и Смерть знает, что я на Бэйлор-стрит.

— Мама!

Плачущий детский голос пронзил Брэда. Поскользнувшись на листьях, он остановился, как вкопанный.

— Мамочка! — повторил искаженный низко залегшим над землей туманом голосок. Ему вторило эхо. — Папочка! Кто-нибудь… помогите!

Голос принадлежал маленькой девочке. Она плакала где-то неподалеку. Брэд прислушался, пытаясь засечь, откуда он доносится. Сперва ему подумалось, что плач раздается где-то слева, потом — что справа. Впереди, сзади… его одолевали сомнения.

— Я здесь! — громко крикнул он. — Где ты?

Ребенок не ответил, но Брэд все еще слышал его плач.

— Я тебя не обижу! — окликнул он девочку. — Я стою прямо посреди улицы! Если можешь, иди ко мне!

Он подождал. Сверху налетел шквал бурых, уже тронутых тленом листьев… а потом Брэд увидел, что справа из тумана к нему медленно приближается маленькая фигурка. У девочки были светлые волосы, завязанные нежно-голубыми лентами в два крысиных хвостика, а на мертвенно-бледном, искаженном ужасом лице блестели промытые слезами дорожки. Девочке было лет пять, может быть, шесть. На ней была розовая пижамка, а в объятиях она крепко сжимала куклу. Примерно в пятнадцати футах от Брэда она остановилась — красные опухшие глаза… может быть, и безумные тоже.

— Папа? — прошептала она.

— Ты откуда? — спросил Брэд, все еще не оправившись от потрясения: в Последний день услышать чужой голос, увидеть живым кого-то еще. — Из какого дома?

— Из нашего, — ответила она. Нижняя губа у нее дрожала, личико было таким, словно вот-вот сморщится, съежится. — Оттуда. — Она ткнула пальцем в туман, где маячил какой-то увенчанный крышей силуэт, потом опять перевела взгляд на Брэда.

— А еще кто-нибудь жив? Твоя мама? Или папа?

Девочка лишь неподвижно смотрела на него.

— Как тебя зовут?

— Келли Бэрч, — ответила она как во сне. — Телефон 633-6949. Пожалуйста… помогите мне… найти полисмена.

Как легко было бы, подумал Брэд, свернуться клубком в устилающих Бэйлор-стрит листьях и поддаться безумию… но коль скоро в живых осталась одна девчушка, могут быть и другие. Возможно, этот ужас постиг только Бэйлор-стрит… или только эту часть городка; может быть, произошел химический или радиационный выброс, или в молнии было что-то страшное, или какое-нибудь оружие дало осечку. Что бы это ни было, возможно, его действие ограничилось лишь небольшой частью города. «Конечно», — по— думал Брэд, усмехнулся, и девочка тут же быстро отступила на два шага.

— Все будет хорошо, — пообещал он ей. — Я тебя не обижу. Я иду на Главную улицу. Хочешь пойти со мной?

Келли не отвечала, и Брэд подумал, что девчонка и впрямь свихнулась, но тут губы девочки шевельнулись, и она сказала:

— Я ищу… ищу мамочку и папочку. Они пропали. — Она сдержала всхлип, но по щекам сызнова побежали слезы. — Просто… просто оставили в кровати кости и… пропали.

— Пошли. — Он протянул ей руку. — Идем со мной, хорошо? Давай посмотрим, вдруг найдем кого-нибудь еще.

Келли не сделала к нему ни шага. Костяшки пальчиков, вцепившихся в улыбающуюся синюю зверушку, побелели. Откуда-то с юга доносились блуждающие раскаты грома, по алому небу, как трещина во времени, змеилась ослепительно голубая молния. Брэд больше не мог ждать; он зашагал было дальше, остановился и оглянулся. Келли тоже остановилась. К волосам пристали сухие листья.

— Все будет хорошо, — еще раз пообещал ей Брэд и услышал, как в высшей степени несуразно прозвучали эти слова. Сара умерла, красавица Сара умерла. Возможно, его жизнь тоже кончена. Но нет, нет — нельзя останавливаться, нужно хотя бы попытаться найти во всем этом какой-то смысл. Он опять зашагал на восток, в сторону Главной улицы, не оглядываясь, но зная, что Келли идет следом, держась на расстоянии пятнадцати-двадцати футов.

На пересечении улиц Бэйлор и Эшли стояла врезавшаяся в дуб полицейская машина. Ветровое стекло покрывали слои листьев, но Брэд разглядел сидевшее за рулем сгорбленное костлявое существо в форме полицейского. Самым ужасным было то, что руки — руки скелета — продолжали сжимать руль, пытаясь вести машину. Какая бы напасть ни обрушилась на город — радиация, химикалии или Дьявол, размашисто прошагавший по улицам — это случилось в один миг, человеческие кости обнажились в мгновение ока, и Брэд снова почувствовал, что опасно балансирует на грани безумия.

— Попросите полисмена найти маму и папу! — крикнула Келли у него за спиной.

— На Главной улице есть отделение полиции, туда мы и пойдем, — объяснил он. — Договорились?

Она не ответила, и Брэд тронулся в путь.

Они шли мимо скованных молчанием и неподвижностью домов. У пересечения Бэйлор и Хиллард, где все еще послушно моргал желтый глаз светофора, на земле распростерся скелет в спортивном костюме. Его «найки» были малы Брэду и слишком велики Келли. Не останавливаясь, они прошли мимо. Келли поплакала, но потом крепче обхватила куклу и уставилась прямо перед собой глазами, опухшими настолько, что они почти закрылись.

А потом Брэд услышал — и от страха его сердце вновь тяжело забилось.

Где-то далеко в тумане.

Звонок телефона.

Брэд остановился. Телефон продолжал звонить — тоненько, настойчиво.

— Кто-то звонит, — сказала Келли, и Брэд понял, что девочка стоит совсем рядом. — Мой телефон 633-6949.

Он сделал шаг вперед. Еще один, и еще. Впереди, в тумане, на углу Дэйтон-стрит он разглядел очертания таксофона.

Телефон звонил, требуя ответа.

Брэд медленно приблизился к таксофону и впился взглядом в трубку, словно та могла оказаться коброй, вставшей на хвост, чтобы нанести удар. Ему не хотелось отвечать на звонок, но его рука сама собой поднялась, пальцы потянулись к трубке. Брэд понял: если на другом конце провода он услышит все то же шелестящее дыхание и жестяной, записанный на пленку голос, то может случиться так, что он начнет кричать и не сумеет остановиться.

Пальцы Брэда обхватили трубку. Понесли ее к уху.

— Эй, дружище! — сказал кто-то. — На твоем месте я не стал бы отвечать.

Перепуганный до полусмерти, Брэд круто обернулся.

Через дорогу на бровке тротуара сидел, вытянув перед собой ноги и дымя сигаретой, незнакомый молодой человек.

— Я бы не стал, — предостерег он.

Вид человека из плоти и крови странным образом потряс Брэда, словно он забыл, как выглядят люди. Молодому человеку, одетому в неопрятные джинсы и темно-зеленую рубаху с закатанными рукавами, было лет двадцать с небольшим. Русые волосы свисали до плеч, щеки заросли щетиной примерно двухдневной давности. Молодой человек потянулся и сказал:

— Не бери, приятель. Город гибели.

— Что?

— Город Гибели, говорю… — Парень поднялся и оказался тощим и долговязым — около шести футов ростом. Он перешел через дорогу, с хрустом ступая по сухим листьям рабочими башмаками, и Брэд заметил на нагрудном кармане парня нашивку, удостоверяющую, что это сотрудник санитарного департамента. Когда молодой человек подошел поближе, Келли прижалась к ногам Брэда и попыталась спрятаться за куклу.

— Пусть звонит, — сказал парень. Глаза у него были бледнозеленые, глубоко посаженные и изумленные. — Если ты поднял бы эту штуку, пропади она пропадом… Город Гибели.

— Что ты заладил одно и то же?

— Потому что так оно и есть. Кто-то пытается разыскать всех отбившихся от стада. Настичь их и закончить работу. Смахнуть всех нас метлой в канаву, приятель. Ликвидировать вселенную над нашими головами. — Он выпустил в неподвижно зависший между ними воздух продолговатое облачко дыма.

— Кто ты? Откуда?

— Звать меня Нийл Спенсер. Ребята кличут Спенсом. Я… — Парень на секунду умолк, уставясь в ту сторону, куда уходила Бэйлор-стрит. — Я был мусорщиком. До сегодняшнего дня, такое дело. Потом пришел на работу и нашел сидящие в мусоровозах скелеты. Часа так три назад. Я уж тут ходил-ходил, совал повсюду нос. — Его пристальный взгляд задержался на девчушке, потом вернулся к Брэду. Таксофон все еще звонил, и Брэд почувствовал, что о стиснутые зубы колотится крик. — Кроме вас двоих никого с кожей я еще не видел — вы первые, — продолжал Спенс. — А последние минут двадцать или около того я просидел тут. Наверное, попросту ждал конца света.

— Что… случилось? — спросил Брэд. Глаза жгли слезы. — Боже… Боже мой… что произошло?

— Что-то разорвалось, — невыразительно откликнулся Спенс. — Распоролось. Кто-то выиграл битву и, сдается мне, не тот, кому прочили победу проповедники. Не знаю. Может быть, Смерть устала ждать. То же самое случилось с динозаврами. Может быть, теперь это происходит с людьми.

— Но где-то тут должны быть другие люди! — крикнул Брэд. — Не можем же мы быть единственными!

— Чего не знаю, того не знаю. — Спенс в последний раз затянулся и выкинул окурок на мостовую. — Знаю одно: ночью что-то явилось и устроило пир, а когда закончило, начисто вылизало тарелку. Вот только оно еще хочет жрать. — Он кивнул на звонящий телефон. — Хочет обсосать еще косточку-другую. Я ж сказал, корешок… Город Гибели. Здесь, там, везде. Город Гибели.

Телефон издал последний пронзительный визг и умолк.

Брэд услышал, что девочка опять заплакала и погладил ее по голове, чтобы успокоить. И понял: он делает это окровавленной рукой.

— Мы… нам надо куда-нибудь пойти… что-нибудь сделать…

— Что? И куда? — лаконично поинтересовался Спенс. — Готов принимать предложения, мужик.

Из соседнего квартала донесся далекий телефонный звонок. Брэд стоял, держа окровавленную руку на голове Келли, и не знал, что сказать.

— Хочу кой-куда отвести вас, дружище, — сказал ему Спенс. — Показать вам кой-что по-настоящему интересное. Лады?

Брэд кивнул, и они с девчушкой направились следом за Нийлом Спенсером на север, мимо молчащих домов и строений Дэйтон-стрит.

Спенс отвел их примерно на четыре квартала, к большому магазину «Семь-Одиннадцать». За кассой, развалясь, сидел скелет в желтом платье с голубыми и пурпурными цветами. На торчащих коленях лежал раскрытый номер «Нэшнл Инквайарер».

— Вот, прошу, — негромко проговорил Спенс. Он схватил с полки пачку «Лакки Страйк» и кивнул в сторону маленького телевизора на прилавке. — Взгляните и объясните мне, что мы должны делать.

Телевизор работал — цветной телевизор. Спустя долгую, заполненную молчанием минуту Брэд понял, что канал настроен на одну из тех программ новостей, что выходят в эфир круглосуточно. На экране два скелета — один в сером костюме, второй в винно-красном платье — неловко склонялись над столом напротив центральной камеры; женщина успела положить руку мужчине на плечо; по столешнице были рассыпаны желтые листки с вечерними новостями. Позади этих двух фигур виднелись три или четыре скелета, тоже навеки застывшие за своими рабочими столами.

Спенс закурил еще одну сигарету. По неподвижному изображению на телевизионном экране проскочила случайная искра.

— Город Гибели, — сказал Спенс. — Не только тут, приятель. Везде. Видишь?

Телефон за прилавком вдруг зазвонил, и Брэд, закрыв уши руками, пронзительно завизжал.

Звонок оборвался.

Брэд опустил руки. Его дыхание было жестким и хриплым, как у попавшего в ловушку зверя.

Он поглядел вниз, на Келли Бэрч, и увидел, что она улыбается.

— Ничего страшного, — сказала она. — Отвечать было необязательно. Я ведь нашла вас, правда?

Брэд прошептал:

— Что…

Девчушка захихикала. Ее смех постепенно менялся, он становился все энергичнее, мрачнее, набирал мощь и злобу и наконец превратился в торжествующий рев, от которого затряслись витрины магазина «Семь-Одиннадцать».

— ГОРОД ГИБЕЛИ! — провизжало существо с хвостиками, и, когда его рот растянулся, глаза стали серебряными, холодными и мертвыми, а из жуткого кратера пасти вылетела слепящая стрела бело-голубой молнии, ударила в Нийла Спенсера, закрутила его волчком, сшибла с ног и бросила головой вперед в стекло витрины. Нийл грянулся животом на мостовую. Когда он снова попытался подняться, Брэд Форбс увидел, что плоть на костях парня растворяется, облетая хлопьями, будто иссохшая древесная кора.

Спенс застонал не своим голосом, и Брэд стремглав вылетел из дверей магазина, да так, что чуть не сорвал их с петель. В ступни впились стеклянные занозы. Брэд пробежал мимо Спенса: тело Нийла в корчах дергалось на мостовой, а запрокинутый череп ухмылялся.

— Не уйдешь! — прокричало позади него существо. — Нет! Нет! Не уйдешь!

Брэд оглянулся и увидел, как из распяленного рта твари вырвалась и сквозь разбитую витрину ринулась к нему молния. Кинувшись на мостовую, он попытался заползти под припаркованную машину.

Что-то угодило в него, накрыло, точно океанская волна, и Брэд услышал раскатившийся ударом грома крик чудовища. На несколько секунд он ослеп и оглох, но боли не было… только колючая щекотка, угнездившаяся глубоко в костях.

Брэд поднялся, опять побежал и тут заметил, что с рук у него слезает плоть; вниз, медленно покачиваясь, плыли кусочки, отделившиеся от лица. По ногам Брэда побежали трещины, плоть отпала; он увидел свои кости.

— ГОРОД ГИБЕЛИ! — услыхал он крик чудовища. — ГОРОД ГИБЕЛИ!

Брэд споткнулся. Плоть его ступней осталась лежать на мостовой, теперь на бегу он отталкивался от асфальта голыми костями. Он упал, задрожал, скрючился.

— Мне холодно, — услышал он свой стон. — Мне холодно…

* * *

Она проснулась с памятью о громе, прокатившемся по каждой ее косточке.

Дом был погружен в тишину. Будильник не прозвонил. Суббота, поняла она. Сегодня работы нет. Выходной. Но, Господи, что за кошмар ей приснился! Теперь сон таял — спутанный, невнятный. Прошлой ночью была гроза — Сара помнила, что проснулась и увидела вспышку молнии. Но, каков бы ни был кошмар, сейчас она не могла воскресить его в памяти; Сара подумала, что еще она помнит, как Брэд что-то говорил — но что именно, она теперь не могла сообразить…

Какой… странный свет. Он не похож на июньский. Больше напоминает… да, свет зимнего дня.

Сара вылезла из кровати и пересекла комнату. Отдернув белую занавеску, она выглянула и прищурилась.

В кронах деревьев и над крышами домов Бэйлор-стрит висел плотный серый туман. Где-то далеко гремел гром, и Сара Форбс сказала:

— Брэд? Милый! Погляди-ка!

Он не ответил, не пошевелился. Сара взглянула на мужа, увидела на простыне, которой он укрылся, точно саваном, волну темных волос.

— Брэд? — снова сказала она и шагнула к кровати.

И вдруг вспомнила, что он говорил прошлой ночью, когда она, не вполне очнувшись от сна, села и увидела трескучую молнию.

Мне холодно, мне холодно.

Сара ухватила край простыни и потянула.

«Ночные пластуны»

1

— Льет, как из ведра, — сказала Черил, и я кивнул, соглашаясь.

За большими, почти во всю стену, окнами закусочной на насосы бензоколонки обрушилась плотная пелена дождя; эта колышущаяся завеса двинулась дальше, через автостоянку, и с такой силой ударила в зеркальные стекла «Большого Боба», что те задребезжали, точно чьи-то потревоженные в могиле косточки. Красная неоновая вывеска, укрепленная над закусочной на вершине высокого стального шеста (так, чтобы было видно водителям грузовиков, следующих по соединяющей соседние штаты автостраде), сообщала: «ЗАПРАВКА БОЛЬШОГО БОБА! ДИЗЕЛЬНОЕ ТОПЛИВО! СЪЕСТНОЕ!» Снаружи, в ночи, подцвеченные алым стремительные потоки проливного дождя хлестали по моему не первой молодости грузовику-пикапу и младенчески-голубому «Фольксвагену» Черил.

— Ну, — сказал я, — сдается мне, что либо эта гроза намоет сюда с шоссе какого-нить народу, либо можно будет спокойно сворачиваться. — Стена дождя на мгновение расступилась, и я увидел, как, сгибаясь и всплескивая, мечутся из стороны в сторону верхушки деревьев в лесу на другой стороне шоссе № 47. За входной дверью, словно пытающийся проскрестись внутрь зверь, тонко подвывал ветер. Я поглядел на электронные часы за стойкой. Без двадцати девять. Обычно мы закрывались в десять, но в тот вечер, да при том, что в прогнозах погоды предупреждали об опасности возникновения торнадо, меня так и подмывало повернуть ключ в замке чуть пораньше. — Вот что я тебе скажу, — проговорил я. — Коли к девяти сюда не набьется народ, сматываем удочки. Заметано?

— О чем разговор, — откликнулась Черил. Еще мгновение она смотрела на грозу, потом снова принялась убирать на полки из нержавейки только что помытые тарелки, кофейные чашки и блюдца.

По небу с запада на восток прошелся пылающий хлыст молнии. Лампы в закусочной мигнули и вновь загорелись ровно; грянул гром, и мне почудилось, будто земля содрогнулась и эта дрожь передалась мне даже сквозь подметки ботинок. Конец марта в южной Алабаме — начало сезона торнадо, и за несколько последних лет мимо «Большого Боба» случалось проноситься вихрем настоящим громадинам. Я знал, что Элма дома и что коли-ежели она заприметит смерч навроде того, что в восемьдесят втором перед нашими глазами проплясал по лесу примерно в двух милях от нашей фермы, то смекнет по-быстрому забраться в погреб.

— Что, хиппушка, собираешься в выходные на какие-нибудь оргии-радения? — спросил я у Черил, главным образом для того, чтобы отвлечься от мыслей об урагане… ну, и чтоб подразнить ее, тоже.

Черил было под сорок, но клянусь — когда она усмехалась, то могла сойти за пацанку.

— Любопытство одолевает, а, деревенщина? — откликнулась она. То же самое эта женщина отвечала на все мои подначки. Руки Черил Лавсонг[3] — я знаю, что это не могла быть ее настоящая фамилия, — отлично знали, что такое тяжелая работа, и с обязанностями официантки эта женщина справлялась просто здорово. А коли она заплетала свои длинные светлые с проседью волосы в косы на индейский манер, носила хиппарские головные повязки или являлась на работу в собственноручно выкрашенном разводами балахоне, меня это никак не колыхало. Лучшей подавальщицы у меня ни до, ни после не бывало, и со всеми Черил отлично ладила, даже с нами, тупоголовыми южанами. Да, я простой южанин и горжусь этим: я пью неразбавленный виски «Ребл Йелл», а в моих любимых песнях поется о том, как порядочные женщины, сбившись с пути, упражняются в беге на длинные дистанции по дорожке, ведущей в никуда. Своих двух мальчуганов я выучил молиться Богу и салютовать флагу, и кому это не по вкусу, тот может провести с Большим Бобом Клэйтоном пару-тройку раундов.

Черил, бывало, выйдет да расскажет, как в конце шестидесятых жила в Сан-Франциско, ходила на всякие там радения, марши мира и все такое прочее. А напомнишь ей, что на дворе восемьдесят четвертый год и в президентах у нас Ронни Рейган, — так глянет, точно ты ходячая коровья лепешка. Но я всегда надеялся, что, когда вся хиппозная пыль выветрится у Черил из головы, эта женщина начнет думать, как настоящая американка.

Элма мне сказала: только начни заглядываться на Черил — гореть твоей заднице синим пламенем; да только я, пятидесятипятилетний деревенщина, бросил сеять свое дикое семя больше тридцати лет назад, когда повстречал женщину, на которой женился.

Бурное небо перечеркнула молния, следом послышался гулкий раскат грома. Черил сказала:

— Ух ты! Ты глянь, какая иллюминация!

— Иллюминация, держи карман шире, — пробормотал я. Закусочная была крепкой, как Священное Писание, а потому гроза меня не слишком тревожила. Но в эдакую бурную ночь, да коли торчишь, как «Большой Боб», в сельской местности, возникает такое чувство, будто ты за тридевять земель от цивилизации… хоть до Мобила всего двадцать семь миль к югу. В такую бурную ночь появляется ощущение, что всякое может случиться, да так быстро, что глазом моргнуть не успеешь — так, бывает, сверкнет в темноте прожилка молнии. Я взял мобилский «Пресс-Реджистер», который полчаса назад оставил на стойке последний клиент, шофер грузовика, следовавшего в Техас, и начал с трудом одолевать новости, по большей части плохие: арабские страны по-прежнему бранились и вздорили по пустякам, точно выряженные в белые бурнусы Хэтфилды с Маккоями; в Мобиле двое ограбили «Квик-Март» и были убиты в перестрелке полицией; фараоны вели расследование кровавой бойни, учиненной в одном мотеле близ Дэйтона-Бич; в Бирмингеме из детского приюта украли младенца. Кроме очерков, в которых говорилось, что экономика переживает подъем и что Рейган поклялся показать комми, кто хозяин в Сальвадоре и Ливане, ничего хорошего на первой странице не было.

Закусочную сотряс удар грома; я оторвался от газеты и поднял глаза: к моей стоянке проплыли вынырнувшие из пелены дождя фары.

2

Фары эти были установлены на патрульной машине Управления службы дорожного движения штата Алабама.

— Недожарить, лука не надо, булочки подрумянить посильнее, — Черил в ожидании заказа уже делала пометки в своем блокноте. Я отложил в сторону газету и отправился к холодильнику за мясом для гамбургеров.

Когда дверь открылась, порыв ветра швырнул за порог мелкие брызги дождя, кусачие, что твои дробинки.

— Здорово, ребята! — Скинув свой черный дождевик, Деннис Уэллс повесил его на вешалку у двери. Форменную фуражку Денни, точь-в-точь такую же, как у киношного грубияна-патрульного, укрывал защитный пластиковый чехол, унизанный бусинами дождевых капель. Денни подошел к стойке, занял свое обычное место у кассы и снял фуражку, обнаружив редеющие светлые волосы. Сквозь них просвечивала бледная кожа. — Чашечку черного кофе и непрожаренный… — Черил уже пододвигала ему кофе, а мясо шипело на жаровне. — Экие вы нынче расторопные! — сказал Деннис; то же самое он говорил всякий раз, как заглядывал к нам, то бишь почти каждый вечер. Занятно, какими привычками обзаводишься незаметно для себя самого.

— Ну, как там, снаружи, штормит помаленьку? — спросил я, переворачивая мясо.

— Мать честная, не то слово! Тачку мою ветер мили три, не то четыре чуть не кувырком по шоссе гнал. Я уж думал, целоваться мне нынче вечером с мостовой. — Деннис был рослым, крепким парнем тридцати с небольшим лет; над глубоко посаженными светло-карими глазами нависали густые светлые брови. У него была жена и трое ребятишек, и чуть что, Деннис живо раскидывал перед вами полный бумажник их фотографий. — Не думаю, что сегодня мне придется гоняться за любителями скоростной езды. Зато аварий, небось, будет вагон и маленькая тележка. Черил, ты сегодня просто картинка, ей-Богу.

— И все-таки это все та же прежняя я. — Черил отродясь не красилась — ни капли косметики, хотя было дело, пришла раз на работу со щеками красными, что твой маков цвет. Она жила в нескольких милях от закусочной и, как я догадывался, выращивала там у себя ту чудную травку. — Есть на дороге грузовики?

— Да видел несколько… но не так, чтоб много. Шофера не дураки. По радио говорят, до того, как получшеет, сперва еще похужеет. — Деннис отхлебнул кофе и скроил гримасу. — Мать честная, до чего крепкий! Того гляди выскочит из чашки и спляшет джигу, милая ты моя!

Поджарив мясо так, как любил Деннис, я положил бургер на тарелку с жареной картошкой и вручил ему.

— Бобби, как с тобой обходится жена? — спросил Деннис.

— Жалоб нет.

— Приятно слышать. Вот что я тебе скажу: хорошая баба стоит столько золота, сколько в ней весу. Эй, Черил! По вкусу бы тебе пришелся молодой красивый муж?

Черил улыбнулась, зная, что за этим последует.

— Того, кого я жду, еще не сотворили.

— Так-то оно так, но ведь и с Сисилом ты еще не знакома! Всякий раз, как мы с ним видимся, он спрашивает про тебя, а я знай твержу, что делаю все, чтоб свести вас друг с дружкой. — Сисил, брат жены Денниса, торговал «Шевроле» в Бэй-Майнетт. Последние четыре месяца Деннис подкалывал Черил на тему свидания с Сисилом. — Он тебе понравится, — пообещал Деннис. — У него много моих качеств.

— Ну, тогда другое дело. В таком случае я уверена, что не хочу с ним знакомиться.

Деннис скривился.

— Жестокая ты женщина! Вот что бывает, если курить банановые шкурки — становишься гадкой злюкой. Читает кто-нибудь эту газетенку? — Он потянулся за газетой.

— Только тебя она и дожидается, — сказал я. Громыхнул гром; судя по звуку, гроза приближалась к закусочной. Лампы погасли, тут же загорелись вновь… потом еще раз мигнули, и только после этого освещение пришло в норму. Черил занялась приготовлением свежего кофе, а я смотрел, как дождь хлещет по окнам. Сверкнула молния, и я разглядел, что деревья раскачиваются так сильно, что того гляди сломаются.

Деннис ел свой гамбургер и читал.

— Батюшки, — сказал он несколько минут спустя, — ничего себе обстановочка в мире, а? У дикарей у этих, у арапов черномазых, руки так и чешутся затеять войну. В Мобиле парни из городского управления устроили прошлой ночью небольшую пальбу. Молодцы. — Он умолк, нахмурился, и толстым пальцем постучал по газете. — Не понял.

— Ты про что?

— А вот про что. Пару дней назад, во Флориде, неподалеку от Дэйтона-Бич, в мотеле «Приют под соснами» убито шесть человек. Мотель стоит на отшибе, в лесу. Поблизости — только пара блочных домов, и никаких выстрелов никто не слышал. Тут сказано, что один старикан видел, как на мотель упало что-то вроде яркой белой звезды — так ему показалось — и все, кранты. Странно, а?

— НЛО, — предположила Черил. — Может быть, он видел НЛО.

— Угу, а я зеленый человечек с Марса, — съехидничал Деннис. — Я серьезно. Странно это. Мотель так изрешетило, будто там шла война. Все погибли — даже собака и канарейка управляющего. Машины на улице перед мотелем разнесло в куски. Думаю, один из взрывов и разбудил народ в тех домах. — Он опять пробежал очерк глазами. — Два трупа на стоянке, один прятался в сортире, один заполз под кровать, а двое всю мебель подчистую сволокли к дверям, чтоб заблокировать их. Хотя, похоже, ни хрена это не помогло.

Я хмыкнул:

— Надо думать.

— Ни мотива, ни свидетелей. Дескать, лучше думайте, что флоридские фараоны перетрясают кусты и прочесывают лес в поисках опасного маньяка… или, как тут написано, возможно, маньяков. — Деннис оттолкнул газету и похлопал висевшую у бедра кобуру с табельным револьвером. — Попадись он — или они — мне, узнает, как связываться с алабамской полицией! — Деннис бросил быстрый взгляд на Черил и озорно улыбнулся. — Небось, это какой-нибудь чокнутый хиппарь обкурился своих теннисных туфель.

— Сперва попробуй, потом будешь хаять, — откликнулась Черил сладким голосом и посмотрела за Денниса, в окно, на грозу. — Бобби, какая-то машина заезжает.

Вниз по мокрым окнам скользнул ослепительно яркий свет фар. Это оказался «стэйшн-вэгон» с выкрашенными под дерево боковыми панелями; объехав вокруг насосов бензоколонки, он остановился рядом с патрульной машиной Денниса. Номер на переднем бампере был именной, с надписью «Рэй и Линди». Фары погасли, и все дверцы немедленно распахнулись. Из автомобиля появилась целая семья: мужчина, женщина, маленькая девочка и мальчик лет восьми-девяти. Спасаясь от дождя, они заспешили в дом, и Деннис поднялся и открыл им дверь.

По дороге от машины к закусочной все они порядком промокли, а лица у них были обалделые и полусознательные, как у людей, много времени проведших в дороге. Мужчина был седой, кудрявый, в очках; женщина — стройная, темноволосая и хорошенькая. Ребятишки смотрели сонно. Все были хорошо одеты, мужчина — в желтом свитере с таким крокодильчиком на груди. По их отпускному загару я догадался, что они туристы и держат путь на север — возвращаются со взморья после весенних каникул.

— Проходите, садитесь, — сказал я.

— Спасибо, — ответил мужчина. Они втиснулись в одну из кабинок возле стеклянной стены. — Мы увидели вашу вывеску с шоссе.

— В такую ночь на шоссе худо, — сказал им Деннис. — Везде передают предупреждения насчет торнадо.

— Мы их слышали по радио, — сказала женщина, Линди, если номер на машине не врал. — Мы едем в Бирмингем и думали, будто гроза нам не помеха. Надо было остановиться в «Холидэй-Инн» — мы ее проехали миль за пятнадцать до вас.

— Это было бы неглупо, — согласился Деннис. — Искушать судьбу смысла нет. — Он вернулся на свой табурет.

Новоприбывшие заказали гамбургеры, жареную картошку и кока-колу. Мы с Черил принялись за работу. Молния в очередной раз заставила лампы в закусочной замигать, а от раската грома ребятишки так и подпрыгнули. Когда еда была готова и Черил подала клиентам заказ, Деннис сказал:

— Вот что я вам скажу. Как пообедаете, ребята, я вас провожу обратно, до «Холидэй-Инн». А утром можете отправляться дальше. Ну, что?

— Отлично, — благодарно отозвался Рэй. — По-моему, нам все равно вряд ли удастся сильно продвинуться вперед. — Он снова занялся едой.

— Ну, — негромко сказала Черил, останавливаясь рядом со мной, — что-то мне не кажется, что мы попадем домой рано, а?

— Наверное, нет. Извини.

Она пожала плечами.

— Но это же издержки производства, так ведь? Во всяком случае, это не самое плохое место, где можно застрять. Я могу придумать и похуже.

Я подумал, что Элма, пожалуй, тревожится обо мне, и потому пошел к таксофону, чтобы позвонить ей. Я бросил в аппарат четвертак, но сигнал в трубке выл точь-в-точь как кошка, на которую наступили. Я повесил трубку и попробовал набрать номер еще раз. Пронзительный кошачий вой продолжался.

— Черт! — пробурчал я. — Никак, линия накрылась.

— Тебе надо было открыть заведение поближе к городу, Бобби, — сказал Деннис. — Никогда не мог понять, на кой тебе понадобился кабак в такой глухомани. Был бы ты поближе к Мобилу, так, по крайней мере, и телефон работал бы приличнее, и свет горел бы луч…

Визг тормозов на мокром бетоне не дал ему договорить, и Деннис развернулся вместе с табуретом.

Я поднял глаза: на стоянку на большой скорости, вздымая колесами водяные султанчики, круто свернула какая-то машина. Было несколько секунд, когда я думал, что она въедет прямиком в стеклянную стену закусочной… но потом тормоза сработали и, едва не задев крыло моего пикапа, машина резко остановилась. В красном сиянии неона я разобрал, что это потрепанный и разбитый старый «Форд-Фэрлэйн», не то серый, не то тускло-бежевый. От помятого капота поднимался пар. Фары еще с минуту горели, потом мигнули и погасли. Из машины выбралась какая-то фигура; медленно, прихрамывая, она двинулась к закусочной.

Мы следили за ее приближением. Тело Денниса напоминало сжатую, готовую развернуться пружину.

— Вот мы и получили богатенького клиента, старина, — проговорил он.

Дверь открылась, и, впустив порыв обжигающего ветра с дождем, в мою закусочную шагнул человек, похожий на ходячую смерть.

3

Он был такой мокрый, словно ехал с опущенными стеклами. И тощий, кожа да кости; даже вымокнув до нитки, он со всеми причиндалами весил в лучшем случае фунтов сто двадцать. Непокорные темные волосы облепили голову, а не брился он неделю, а то и больше. С изможденного, мертвенно-бледного лица смотрели поразительно синие глаза; их внимательный взгляд быстро обшарил закусочную, на несколько секунд задержавшись на Деннисе. Потом этот человек захромал к дальнему концу стойки и там уселся. Черил принесла ему меню. Он вытер глаза, избавляясь от попавшей в них дождевой воды.

Деннис уставился на него. Когда он заговорил, в его голосе звучала вся агрессивность человека, облеченного властью и полномочиями.

— Эй, приятель.

Мужчина не отрывал глаз от меню.

— Эй, я к тебе обращаюсь.

Мужчина отложил меню в сторону и достал из нагрудного кармана пятнистой армейской рабочей куртки мокрую пачку «Кул».

— Слышу, не глухой, — сказал он; голос у него был низким и сиплым и не вязался с весьма далеким от крепкого сложением.

— А тебе не кажется, что ехал ты чуток быстровато — для такой-то погодки?

Мужчина пощелкал зажигалкой, добыл, наконец, огонек, прикурил и глубоко затянулся.

— Угу, — ответил он. — Что да, то да. Извини. Увидел вывеску, ну, и заторопился сюда. Мисс! Пожалуйста, чашечку кофе. Горячего и по-настоящему крепкого, договорились?

Черил кивнула, повернулась и чуть не налетела на меня — я не спеша шел вдоль стойки, чтобы выбить чек.

— Будешь так спешить, убьешься, — предостерег Деннис.

— Верно. Прошу прощения. — Мужчина вздрогнул и одной рукой откинул со лба спутанные волосы. Вблизи я разглядел в уголках его глаз и вокруг рта глубокие морщинки и подумал, что парню под сорок, если не больше. Запястья у него были тонкие, как у женщины, а вид такой, точно он больше месяца не ел нормально. Он не сводил покрасневших, налитых кровью глаз со своих рук. «Небось, под кайфом», — подумал я. У меня от этого типа мурашки шли по спине. Потом его глаза — бледно-голубые, почти белые — остановились на мне, и меня будто пригвоздило к полу. — Что-то не так? — спросил он — без грубости, только с любопытством.

— Да нет. — Я покачал головой. Черил подала ему кофе и отошла, чтобы вручить Рэю и Линди их чек.

Человек в армейской робе не положил ни сахара, ни сливок. От кофе поднимался пар, но он залпом осушил половину чашки, точно там было грудное молоко.

— Эх, хорошо, — сказал он. — Не даст заснуть, верно?

— Не то слово. — На нагрудном кармане его куртки виднелись едва различимые контуры букв — когда-то там было вышито имя. По-моему, Прайс, но я мог и ошибаться.

— Вот этого мне и надо. Не засыпать, сколько смогу. — Он допил кофе.

— А можно еще чашечку? Пожалуйста.

Я налил ему еще кофе. Он выпил его так же быстро, потом устало потер глаза.

— Что, долго пробыли в дороге?

Прайс кивнул.

— Сутки. Не знаю, что устало больше — голова или задница. — Он опять поднял на меня внимательный взгляд. — А что-нибудь другое из питья у вас найдется? Как насчет пивка?

— Извиняюсь, нет. Не смог получить лицензию на спиртное.

Он вздохнул.

— Тоже неплохо. А то еще сморило бы. Но сейчас я предпочел бы пиво. Один глоток, промыть рот. — Он взял свой кофе, я улыбнулся и уже начал отворачиваться… но тут оказалось, что держит он не чашку. В руках у него была банка «Будвайзера», и на мгновение я почувствовал резкий запах только что раскупоренного пива.

Мираж длился от силы пару секунд. Я моргнул, и в руках у Прайса вновь оказалась чашка.

— Тоже неплохо, — повторил он и поставил ее на стойку.

Я глянул на Черил, потом на Денниса. Никто не обращал на нас внимания. «Черт! — подумал я. — Не те еще мои годы, чтоб было плохо с головой либо с глазами». Вслух я сказал: «э…», а может, издал какой другой дурацкий звук.

— Еще чашечку, — попросил Прайс. — А потом покачу-ка я лучше дальше.

Когда я брал чашку, рука моя дрожала, но, коли Прайс и заметил это, то ничего не сказал.

— Поесть не хотите? — спросила его Черил. — Как насчет большой тарелки рагу из говядины?

Он покачал головой.

— Нет, спасибо. Чем скорей я вернусь на дорогу, тем будет лучше.

Вдруг Деннис вместе с табуреткой резко развернулся к нему, наградив тем холодным неподвижным взглядом, на какой бывают способны только полицейские да инструктора строевой подготовки.

— На дорогу? — Он засопел. — Приятель, ты хоть раз попадал в торнадо? Лично я собираюсь проводить вон тех вон симпатяг в «Холидэй-Инн» — это пятнадцатью милями южнее. Ежели ты не дурак, то и сам там переночуешь. Что толку пытаться…

— Нет. — В голосе Прайса звучала железная решимость. — Я проведу ночь за рулем.

Деннис прищурился.

— Почему такая спешка? Может, за тобой кто гонится?

— Ночные пластуны, — сказала Черил.

Прайс обернулся к ней так, точно схлопотал пощечину, и я увидел, как в его глазах промелькнуло что-то очень похожее на страх.

Черил показала на зажигалку, которую Прайс оставил на стойке рядом с пачкой «Кул». Это была видавшая виды серебряная зажигалка «Зиппо» с гравировкой «Ночные пластуны» над двумя скрещенными винтовками.

— Простите, — сказала Черил. — Я только что заметила это, и мне стало интересно, что оно означает.

Прайс убрал зажигалку.

— Я был во Вьетнаме, — объяснил он. — В моем подразделении такую зажигалку получал каждый.

— Эй, — в тоне Денниса вдруг зазвучало уважение, которого не было раньше. — Так ты ветеран?

Прайс молчал так долго, что я уж подумал — он не собирается отвечать. В тишине я услышал, как девчушка толкует матери, что жареная картошка «кусенькая».

Прайс сказал:

— Да.

— Вот это да! Слышь, я и сам хотел пойти, но у меня была бронь… и потом, к тому времени дела там все равно сворачивались. Ты бои-то видел?

На губах Прайса промелькнула слабая, горькая, язвительная улыбка.

— Да уж насмотрелся, даже слишком.

— И кем же? Пехтура? Морская пехота? Рейнджеры?

Прайс взял третью чашку кофе, отхлебнул и поставил чашку обратно. Он на несколько секунд прикрыл глаза, а когда снова открыл их, взгляд его был пустым, устремленным в никуда.

— «Ночные пластуны», — негромко проговорил он. — Спецподразделение. Развертываемое для разведки позиций вьетконговцев в подозрительных деревнях. — Он сказал это так, словно цитировал устав. — Мы здорово наползались в потемках по рисовым полям да джунглям.

— Готов спорить, пару-тройку вьетконгов ты и сам уложил, а? — Деннис поднялся и перешел на другое место, за несколько табуреток от Прайса. — А я-то так за вами и не поспел. Как же мне хотелось, чтобы вы оставались там до победы, ребята!

Прайс молчал. Над закусочной гулко и раскатисто гремел гром. Свет на несколько секунд потускнел; когда он разгорелся снова, накал ламп словно бы отчасти ослаб. В закусочной стало темнее. Прайс с неумолимостью робота медленно повернул голову к Деннису. Я почувствовал благодарность за то, что мне не придется принять на себя полную силу взгляда его безжизненных голубых глаз, и увидел, как Деннис поморщился.

— Я должен был бы остаться, — проговорил Прайс. — Сейчас я должен был бы лежать там, похороненный в грязи на рисовом поле вместе с другими восемью ребятами из моего патруля.

— Ох, — Деннис заморгал. — Извини. Я не хотел…

— Я вернулся домой, — спокойно продолжал Прайс, — по трупам своих друзей. Хочешь знать, каково это, мистер Патрульный?

— Война закончена, — сказал я ему. — И возвращать ее ни к чему.

Прайс сурово улыбнулся, не спуская, впрочем, глаз с Денниса.

— Кое-кто поговаривает, что она закончена. Я говорю, что она вернулась — вернулась с теми, кто побывал там. С такими, как я. Особенно с такими, как я. — Прайс умолк. Под дверью выл ветер, молния на миг осветила ходивший ходуном лес за шоссе — ураган трепал и раскачивал деревья. — Грязь доходила нам до колен, мистер Патрульный, — снова заговорил Прайс. — Мы шли в темноте по рисовому полю, шли действительно осторожно, чтоб не наступать на бамбуковые колья, которые, как мы догадывались, были там натыканы повсюду. Потом раздались первые выстрелы — хлоп, хлоп, хлоп — словно начался фейерверк. Один из «ночных пластунов» выстрелил осветительной ракетой, и мы увидели, что Вьетконг берет нас в кольцо. Мы, мистер Патрульный, зашли прямехонько в пекло. Кто-то крикнул: «Косоглазого высветило!», и мы принялись палить, пытаясь прорвать строй вьетнамцев. Но они были повсюду. Стоило упасть одному, как его место занимали трое других. Рвались гранаты, взлетали осветительные ракеты, кричали раненые. Я получил пулю в бедро, еще одну — в кисть руки и упустил винтовку. Сверху на меня кто-то упал, и у него было только полголовы.

— Э-э… послушайте, — сказал я. — Не обязательно…

— Мне так хочется, друг. — Он быстро посмотрел на меня, потом опять уставился на Денниса. Кажется, когда взгляд этого человека пронзил меня, я съежился от страха. — Мне хочется рассказать все. Вокруг шел бой, люди кричали и умирали, и я чувствовал, как пули, пролетая мимо, задевают за мое обмундирование. Я тоже кричал, я знаю, но то, что неслось из моего рта, больше походило на звериный вой. Я бросился бежать. Спасти свою шкуру можно было только одним способом: наступая на трупы, вгоняя их в жидкую грязь. И, ступая по лицам, я слышал, как некоторые начинали давиться, захлебываться, пускать пузыри. Всех этих ребят я знал, как родных братьев… но в ту минуту они были для меня лишь кусками мяса. Я бежал. Над полем появился вертолет огневой поддержки, чуток пострелял… так я и выбрался. Один. — Прайс нагнулся и придвинул лицо к лицу своего собеседника. — И лучше б тебе поверить, что всякий раз, как я закрываю глаза, я оказываюсь в Наме, на том самом рисовом поле. Лучше б тебе поверить, что те, кого я там бросил, не упокоились с миром. Так что, мистер Патрульный, свои соображения насчет Вьетнама и то, что ты, дескать, за нами «не поспел», держи при себе. А я чтоб этой чуши не слышал! Усек?

Деннис сидел очень тихо. Он не привык, чтобы с ним так говорили, пусть даже ветераны Вьетнама, и я увидел, как по его лицу прошла тень гнева.

Трясущимися руками Прайс достал из кармана джинсов маленькую бутылочку и вытряхнул из нее на стойку пару синих с оранжевым капсул. Проглотив обе капсулы вместе с глотком кофе, он закрутил крышечку и снова убрал флакончик. В тусклом свете его лицо казалось почти пепельным.

— Я знаю, что вам пришлось тяжко, ребята, — сказал Деннис, — но это не повод выказывать неуважение к закону.

— К закону, — повторил Прайс. — Ага. Ну как же. Херня.

— Здесь есть женщины и дети, — напомнил я. — Выбирайте выражения.

Прайс поднялся. Он смахивал на скелет, обтянутый кожей, которой было самую малость больше, чем нужно.

— Мистер, я больше тридцати шести часов не спал. Нервы ни к черту. Я никому не хочу неприятностей, но когда какой-то болван говорит, что все понимает, охота приложить его по зубам, да так, чтоб он ими подавился… тот, кто там не был, не имеет права делать вид, будто что-то понимает. — Он коротко глянул на Рэя, Линди и детишек. — Прощу прощенья, ребята. Я не хотел доставлять вам хлопоты. Сколько с меня, друг?

Деннис медленно соскользнул с табуретки и теперь стоял руки в боки.

— Погоди. — Он снова говорил «полицейским» голосом. — Коли ты думаешь, что я выпущу тебя отсюда под кайфом после таблеток и неотоспавшегося, ты сбрендил. Я не желаю отскребать тебя от дороги.

Прайс не обратил на него ни малейшего внимания. Он вынул из бумажника пару долларов и положил на стойку. Я к ним не притронулся.

— Эти пилюли помогут мне не заснуть, — сказал Прайс. — Как только я окажусь на дороге, все будет в ажуре.

— Парень, я не отпустил бы тебя, даже если б стоял белый день и в небе ни облачка. Мне чертовски неохота чистить дорогу после аварии, в которую ты попадешь. Да брось. Почему б тебе не поехать с нами в «Холидэй-Инн» и…

Прайс мрачно рассмеялся.

— Мистер Патрульный, мотель — последнее место, где тебе хотелось бы меня видеть. — Он наклонил голову набок. — Пару дней назад я побывал в одном флоридском мотеле и, кажется, оставил в своем номере небольшой кавардак. Дай пройти.

— В одном флоридском мотеле? — Деннис нервно облизал нижнюю губу. — О чем ты толкуешь, черт тебя возьми?

— О кошмарах и реальности, мистер Патрульный. О точке их пересечения. Пару ночей назад они пересеклись в одном мотеле. Я не собирался спать. Я только хотел немного полежать, отдохнуть, но я не знал, что они появятся так быстро. — В уголках губ Прайса играла издевательская усмешка, но глаза смотрели страдальчески. — Тебе ни к чему, чтобы я останавливался в «Холидэй-Инн», мистер Патрульный. Ей-богу, ни к чему. А теперь посторонись.

Я увидел, что ладонь Денниса легла на рукоятку револьвера. Пальцы со щелчком отстегнули кожаный клапан, надежно удерживавший пистолет в кобуре. Я изумленно уставился на него. «Господи, — подумал я, — что происходит?» Сердце у меня заколотилось так сильно, что я не сомневался: это слышно всем. Рэй с Линди наблюдали за происходящим, Черил пятилась за стойку.

С минуту Прайс с Деннисом стояли лицом к лицу. По окнам хлестал дождь, грохотала канонада грома. Потом Прайс вздохнул, словно на что-то решаясь. Он сказал:

— Пожалуй, я съел бы бифштекс на косточке. Непрожаренный чуть больше обычного. Что скажете? — Он посмотрел на меня.

— Бифштекс? — Голос у меня дрожал. — У нас нету никаких косточек…

Взгляд Прайса переместился на стойку прямо передо мной. Я услышал шипение и шкворчание. Вверх ко мне поплыл аромат жарящегося мяса.

— Ух ты… — прошептала Черил.

На стойке лежал большой бифштекс, розовый и сочащийся кровью. Помахай вы в тот момент у меня под носом меню — я бы опрокинулся. От бифштекса струйками поднимался дымок.

Бифштекс начал бледнеть, таять, и наконец на стойке остался только след, повторявший его очертания. Потеки крови испарились. Мираж исчез, но запах мяса был еще различим — потому-то я и понял, что не сошел с ума.

У Денниса отвисла челюсть. Рэй в своей кабинке привстал из-за стола, чтобы посмотреть, а лицо его жены цветом напоминало простоквашу. Казалось, весь мир балансирует на острие молчания… а затем протяжный вой ветра бесцеремонно привел меня в чувство.

— Становлюсь неплохим спецом по таким штукам, — негромко сказал Прайс. — Даже очень и очень недурственным. Началось это у меня примерно с год назад. Я уже нашел четырех других «вьетнамцев», которые умеют делать то же самое. То, что у тебя в голове, просто-напросто становится всамделишным… и все. Конечно, изображение держится всего несколько секунд — то есть, если я не сплю. Я выяснил вот что: те четверо парней вымокли до нитки в одном химикате, который там распыляли, — мы его прозвали «дергунок», потому что от него весь костенеешь и дергаешься, будто на веревочках. Я угодил под это дерьмо возле Хе Шан, и оно меня чуть не удушило. Мне казалось, будто я весь в гудроне, а землю там выжгло так, что получилась асфальтированная автостоянка. — Он уперся взглядом в Денниса. — Я вам тут не нужен, мистер Патрульный. Особенно при том числе убитых, какое я до сих пор держу в уме.

— Это вы были… в том мотеле… у Дэйтона-Бич?

Прайс закрыл глаза. На правом виске забилась жилка — густо-синяя на бледной коже.

— Господи Иисусе, — прошептал он. — Я заснул и не мог заставить себя проснуться. Мне снился кошмар. Все тот же. Я был заперт в нем и кричал — пытался разбудить себя криком. — Его передернуло, по щекам медленно скатились две слезы. — Ох, — сказал он и вздрогнул, точно припомнив что-то невыносимо страшное. — Когда… когда я проснулся, они ломились в дверь. Сорвали ее с петель. Я очнулся… в тот самый миг, когда один из них наставил на меня винтовку. И я увидел его лицо. Облепленное жидкой грязью изуродованное лицо. — Прайс вдруг резко открыл глаза. — Я не знал, что они придут так быстро.

— Кто? — спросил я. — Кто придет так быстро?

— «Ночные пластуны», — ответил Прайс. Его ничего не выражающее лицо походило на маску. — Боже милостивый… быть может, проспи я секундой дольше… Но я снова сбежал и бросил тех людей в отеле на верную смерть.

— Ты едешь со мной. — Деннис потащил из кобуры револьвер. Прайс резким движением повернул к нему голову. — Не знаю, в какую это дурацкую игру ты…

Он умолк, вылупив глаза на револьвер, который держал в руке.

Это больше не был револьвер. Это был тягучий, роняющий капли сгусток горячей резины. Деннис вскрикнул и отшвырнул его от себя. Расплавленный комок с сочным «плюх» шлепнулся на пол.

— Я ухожу, — голос Прайса звучал спокойно. — Спасибо за кофе. — Он прошел мимо Денниса к двери.

Деннис схватил со стойки бутылку кетчупа. Черил вскрикнула «Не надо!», но было слишком поздно. Деннис уже замахнулся. Бутылка угодила Прайсу в затылок и разбилась, залив кетчупом все вокруг. Прайс качнулся вперед, колени у него подломились. Он упал и стукнулся головой о пол. Звук был такой, будто уронили арбуз. Тело Прайса начало непроизвольно подергиваться.

— Есть, готов! — торжествующе гаркнул Деннис. — Попался, ублюдок трехнутый!

Линди, обхватив девчушку, прижимала ее к себе. Мальчик тянул шею, чтобы видеть, что происходит. Рэй нервно сказал:

— Вы ведь не убили его, нет?

— Он жив, — откликнулся я и поглядел на пистолет: тот опять стал твердым. Деннис подобрал его и наставил на Прайса, который продолжал дергаться всем телом. «В точности, как от „дергунка“», — подумал я. Потом Прайс замер без движения.

— Он умер! — В голосе Черил звучало нечто весьма близкое к отчаянию.

— О Боже, Деннис, ты его убил!

Деннис ткнул тело носком ботинка, потом нагнулся.

— Нет. У него глаза под веками двигаются туда-сюда. — Деннис дотронулся до запястья Прайса, желая проверить пульс, и резко отнял руку.

— Господи Иисусе! Да он холодный, как морозильник! — Он сосчитал пульс Прайса и присвистнул. — Ни дать ни взять, скаковая лошадь на Дерби!

Я потрогал то место на стойке, где перед этим лежал бифштекс-мираж, и отнял пальцы. Они были чуть жирными и от них пахло жареным мясом. В этот миг Прайс дернулся. Деннис мелкими, быстрыми шажками отбежал в сторону. Прайс издал задушенный звук, будто давился чем-то.

— Что он сказал? — спросила Черил. — Он что-то сказал!

— Ничего он не говорил, — Деннис ткнул Прайса пистолетом в ребра. — Ну, давай. Поднимайся.

— Убери его отсюда, — сказал я. — Не хочу, чтобы он…

Черил шикнула на меня.

— Послушай. Слышишь?

Я слышал только рев и грохот бури.

— Ты что, не слышишь? — спросила она. Ее глаза медленно стекленели, в них проступал испуг.

— Да! — сказал Рэй. — Да! Слушайте!

Тогда сквозь причитания ветра я действительно что-то расслышал. Далекое чак-чак-чак, неуклонно приближавшееся, становившееся все более громким. На минуту этот звук потонул в шуме ветра, потом послышался снова, почти над самыми нашими головами: ЧАК-ЧАК-ЧАК.

— Это вертолет! — Рэй выглянул в окно. — Кто-то пригнал сюда вертолет!

— Нет таких, кто может летать на вертолете в грозу! — сказал ему Деннис. Шум винтов то нарастал, то притихал, то нарастал, то притихал… и смолк.

На полу Прайс, мелко дрожа, начал съеживаться, принимая позу зародыша. Рот у него открылся, лицо исказилось — похоже, это была гримаса страдания.

Грянул гром. Из леса за дорогой поднялась красная шаровая молния. Прежде чем спуститься к закусочной, она несколько секунд лениво висела в небе, потом начала падать и, падая, беззвучно взорвалась, превратившись в белое, пылающее око, свет которого едва не ослепил меня.

Прайс что-то сказал полным паники голосом, узнать который было трудно. Крепко зажмурив глаза, он сжался в комок, весь скорчился, обхватив руками колени.

Деннис поднялся на ноги и сощурился: сгусток ослепительного света упал на стоянку и, замигав, потух в луже. Из леса выплыла и расцвела сиянием, от которого делалось больно глазам, еще одна шаровая молния.

Деннис повернулся ко мне.

— Я слышал, что он сказал. — Его голос звучал надтреснуто. — Он сказал… «косоглазого высветило».

Когда, упав на землю, стоянку осветила вторая ракета, мне почудилось, что я вижу, как через дорогу движутся какие-то силуэты. Они шли на негнущихся ногах, зловещим и странным маршем. Осветительная ракета погасла.

— Разбуди его, — услышал я собственный шепот. — Деннис… Боже милостивый… разбуди его.

4

Деннис тупо уставился на меня, а я уже взялся за стойку, чтобы перепрыгнуть через нее и самому добраться до Прайса.

На стоянку влетел сгусток пламени. По бетону запрыгали искры. Я крикнул: «Ложись!» и круто развернулся, чтобы толкнуть Черил за стойку, в укрытие.

— Что за черт… — сказал Деннис.

Он не закончил. Послышался глухой металлический звон — по машинам и насосам бензоколонки застучали пули. Я знал: если бензин взорвется, всем нам крышка. Мой грузовичок содрогнулся под ударами патронов крупного калибра, и, ныряя за стойку, я увидел, как он взлетел на воздух. Раздался такой грохот, что хоть святых выноси, — окна вылетели внутрь, и закусочная наполнилась летящим стеклом, вихревым ветром и густой пеленой дождя. Я услышал пронзительный крик Линди. Ребятишки плакали, да и сам я что-то орал.

Лампы погасли. Мрак рассеивало лишь отраженное от бетона красное неоновое свечение да сияние флюоресцентных ламп над бензоколонкой. Пули прошили стену, и глиняные кружки-миски превратились в черепки, точно по ним грохнули кувалдой. Повсюду летали салфетки и пакетики с сахаром.

Черил держалась за меня так крепко, будто вместо пальцев у нее были гвозди, вошедшие в мою руку до кости. Она смотрела широко раскрытыми, полубезумными глазами и все пыталась что-то сказать. Ее губы шевелились, но с них не сходило ни звука.

Грянул еще один взрыв — разнесло очередную машину. Закусочная содрогнулась до основания, и меня чуть не стошнило от страха.

На стену снова обрушился град пуль. Это были трассирующие пули; они подпрыгивали и рикошетом отлетали от стены, словно раскаленные добела окурки. Одна такая пуля пропела в воздухе, чиркнула по краю полки и упала на пол примерно в трех футах от меня. Светящийся патрон начал меркнуть, бледнеть, таять, так же, как пивная банка и бифштекс-мираж. Я протянул руку, чтобы коснуться его, но нащупал только осколки стекла и черепки. «Фантомная пуля, — подумал я. — Достаточно реальная, чтобы вызвать разрушение, смерть… и исчезнуть».

«Я вам тут ни к чему, мистер Патрульный, — предостерегал Прайс. — Особенно, при том числе убитых, какое я до сих пор держу в уме».

Обстрел прекратился. Я высвободился от Черил и сказал: «Отсюда ни шагу». Потом выглянул из-за стойки и увидел: мой грузовичок и «стэйшн-вэгон» горели, резкий ветер подхватывал и трепал языки пламени. Я увидел Прайса: съежившись, он по-прежнему лежал на полу среди осколков стекла. Скрюченные пальцы рук жадно хватали воздух, мигающий красный неон освещал искаженное гримасой лицо с закрытыми глазами. Вокруг головы растеклась лужа кетчупа, и вид у Прайса был такой, точно ему раскроили череп. Этот человек смотрел в преисподнюю, и, чтобы самому не лишиться рассудка, я поспешил отвести глаза.

Рэй, Линди и детишки жались друг к дружке под столом в своей кабинке. Женщина судорожно всхлипывала. Я поглядел на Денниса, лежавшего в нескольких футах от Прайса: он распростерся ничком, а в спине у него были пробиты четыре дыры, и вокруг тела Денниса ручейками расползался отнюдь не кетчуп. Правая рука с зажатым в ней револьвером была откинута в сторону, пальцы подрагивали.

Словно салют на Четвертое июля, над лесом плавно взлетела еще одна сигнальная ракета. Стало светло, и я увидел их: самое малое пять силуэтов, а то и больше. Пригибаясь, они шли через стоянку — но медленно, как в кошмаре. Болтающееся обмундирование развевалось на ветру, в касках отражался свет сигнальной ракеты. Они были вооружены — по-моему, автоматическими винтовками. Лиц было не разглядеть, да оно и к лучшему.

Прайс на полу застонал. Я услышал, как он бормочет «свет… высветило».

Прямо над закусочной зависла осветительная ракета. И тогда я понял, что происходит. Высветило нас. Нас всех застиг кошмар Прайса, и «Ночные пластуны», которых Прайс бросил умирать в грязной жиже, снова вели бой — так же, как случилось в мотеле «Приют под соснами». «Ночные пластуны» вновь ожили, питаемые чувством вины Прайса и тем, что с ним сделало то говно, «дергунок».

А нас высветило, как вьетнамца на том рисовом поле.

Раздался звук, похожий на щелканье кастаньет: это, вычертив огненным пунктиром дугу, в разбитые окна влетели и с неясным глуховатым стуком приземлились в углу крохотные, рассыпающие искры точки. Задетые ими табуреты завертелись, издавая пронзительный визгливый скрип. Со звоном выскочил ящик кассового аппарата, а затем, рассыпая мелочь и бумажки, касса разлетелась. Я быстро пригнул голову, но жгучая оса (не знаю, что уж это было — может, кусок металла, а может, осколок стекла) раскроила мне левую щеку от уха до верхней губы. Обливаясь кровью, я упал на пол за стойку.

Взрыв стряхнул с полок уцелевшие чашки, блюдца, тарелки и стаканы. Крыша закусочной целиком прогнулась внутрь, словно собираясь сложиться пополам; с потолка сыпались отлетающая облицовочная плитка, арматура, на которой крепились лампы, и куски металлических балок.

Тогда-то я и понял: нам всем суждено погибнуть. Эти твари собирались нас уничтожить. Но я подумал про пистолет в руке Денниса и про лежащего у дверей Прайса. Если кошмар Прайса настиг нас, а удар бутылкой кетчупа что-то повредил у Прайса в черепушке, то единственным способом покончить с этим сном было убить Прайса.

Я никакой не герой. Я чуть не уссывался со страху, но я знал, что я — единственный, кто в силах двигаться. Я вскочил, кое-как перелез через стойку, упал рядом с Деннисом и начал вырывать у него пистолет. Даже после смерти хватка у Денниса была ого-го. Поодаль, где-то справа от меня, под стеной опять прогремел взрыв. Дохнуло палящим жаром, а ударная волна протащила меня по полу сквозь стекло, дождь и кровь.

Но в руке у меня был пистолет.

Я услышал крик Рэя: «Берегись!»

В дверном проеме на фоне пламени обрисовался силуэт костлявого существа в грязных зеленых отрепьях. Голову прикрывала помятая каска, в руках была изъеденная ржавчиной винтовка. Лицо было изможденным, призрачным, черты скрывала ноздреватая корка засохшей жидкой грязи с рисового поля. Существо начало поднимать винтовку, чтобы выстрелить в меня, — медленно-медленно…

Я снял пистолет с предохранителя и дважды выстрелил, не целясь. От каски отскочила искра — одна из пуль прошла мимо цели, — но неясная фигура пошатнулась и попятилась к полыхающему пожаром «стэйшн-вэгону», где сперва словно бы расплавилась в вязкую слизь, а потом исчезла.

В закусочную опять полетели трассирующие пули. «Фольксваген» Черил содрогнулся — почти разом лопнули шины. Шины изрешеченной пулями патрульной машины уже давно стали плоскими.

За окном вырос еще один «ночной пластун» — этот был без каски; там, где полагалось бы расти волосам, череп покрывала слизь. Он выстрелил. Я услышал, как пуля с жалобным воем пронеслась мимо моего уха, и, прицелившись, увидел, что костлявый палец снова жмет на курок.

Пролетевшая у меня над головой сковорода угодила этому созданию в плечо и сбила прицел. На мгновение она увязла в теле «ночного пластуна», словно вся его фигура была слеплена из грязи. Я выстрелил раз… другой… и увидел, как от груди существа отлетают какие-то ошметки. Разинув в беззвучном крике то, что когда-то давно, пожалуй, было ртом, оно ускользнуло из поля зрения.

Я огляделся. Черил с белым от шока лицом стояла за стойкой. «Ложись!» — заорал я, и она нырнула в укрытие.

Я подполз к Прайсу и сильно встряхнул его. Он не желал открывать глаза. «Проснись! — взмолился я. — Проснись, черт тебя дери!» А потом я прижал дуло пистолета к голове Прайса. Боже милостивый, я не хотел никого убивать, но я знал, что должен вышибить «Ночных пластунов» из этой башки. Я колебался… слишком долго.

Что-то сильно ударило меня по левой ключице. Я услышал, как хрустнула кость — будто сломали метлу. Силой выстрела меня отшвырнуло обратно к стойке и вдавило меж двух издырявленных пулями табуреток. Я выронил револьвер, а в голове у меня стоял такой рев, что я оглох.

Не знаю, сколько времени я пролежал без сознания. Левая рука была как неживая, будто у покойника. Все машины на стоянке горели, а в крыше закусочной зияла такая дыра, что в нее можно было скинуть трейлер на гусеничном ходу. Лицо заливал дождь. Хорошенько протерев глаза, я увидел, что они стоят над Прайсом.

Их было восемь. Те двое, кого я считал убитыми, вернулись. За ними тянулся шлейф сорной травы, а башмаки и изорванное обмундирование покрывала жидкая грязь. Они стояли молча, не сводя глаз со своего живого товарища.

Я слишком устал, чтобы кричать. Я не мог даже скулить. Я просто смотрел.

Прайс поднял руки. Он потянулся к «Ночным пластунам» и открыл глаза — на багровом фоне мертво белели зрачки.

— Не тяните, — прошептал он. — Кончайте…

Один из «Ночных пластунов» наставил на него винтовку и выстрелил. Прайс дернулся. Выстрелил еще один «пластун», и в следующую секунду в тело Прайса в упор палили все. Прайс бился на полу, сжимая руками голову, но крови не было — фантомные пули его не задевали.

По «Ночным пластунам» пошла рябь, они начали таять. Сквозь их тела я видел языки пламени, пожиравшего горящие машины. Фигуры сделались прозрачными, заплавали в размытых контурах. В мотеле «Приют под соснами» Прайс проснулся слишком быстро, понял я; продолжай он спать, порождения его кошмаров положили бы конец всему этому там же, во флоридской гостинице. Они на моих глазах убивали Прайса… быть может, они играли финальную сцену с его позволения — лично я думаю, что он, должно быть, давным-давно этого хотел.

Прайс содрогнулся, изо рта вырвался полу-стон, полу-вздох.

Прозвучавший чуть ли не как вздох облегчения.

«Ночные пластуны» исчезли. Прайс больше не шевелился.

Я увидел его лицо. Глаза были закрыты, и я подумал, что он, должно быть, наконец обрел покой.

5

Шофер грузовика, перевозившего бревна из Мобила в Бирмингем, заметил горящие машины. Я даже не помню, как этот парень выглядел.

Рэя изрезало стеклом, но его жена и ребятишки были в порядке. Я хочу сказать, физически. Психически — не знаю.

Черил на некоторое время отправилась в больницу. Я получил от нее открытку с изображением моста Голденгэйт. Она обещала писать и держать меня в курсе своих дел, но я сомневаюсь, что когда-нибудь получу от нее весточку. Лучшей официантки у меня не бывало, и я желаю ей удачи.

Полиция задала мне тысячу вопросов, но я всякий раз рассказывал свою историю одинаково. Позднее я выяснил, что ни из стенок машин, ни из тела Денниса ни пуль, ни шрапнели так и не вытащили — в точности, как в случае с кровавой баней в мотеле. Во мне пулю тоже не нашли, хотя ключицу переломило аккурат пополам.

Прайс умер от обширного кровоизлияния в мозг. В полиции мне сказали, что впечатление было такое, будто у него под черепом что-то взорвалось.

Закусочную я закрыл. Жизнь на ферме — славная штука. Элма все понимает, и разговоров на известную тему мы не ведем.

Но я так и не показал полиции, что нашел, а почему, и сам толком не знаю.

В суматохе я подобрал бумажник Прайса. Под фотографией улыбающейся молодой женщины с ребенком на руках лежала сложенная бумажка. На этой бумажке стояли четыре фамилии.

Рядом с одной Прайс приписал: ОПАСЕН.

«Я уже нашел четырех других вьетнамцев, которые умеют делать то же самое», — сказал тогда Прайс.

По ночам я подолгу сижу, гляжу на те фамилии с бумажки и думаю. Ребята получили дозу этого говенного «дергунка» на чужой земле, куда не шибко-то рвались, на войне, обернувшейся одним из тех перекрестков, где кошмар встречается с реальностью. Насчет Вьетнама я теперь думаю иначе, потому как понимаю, что самые тяжкие бои еще идут — на фронтах памяти.

Однажды майским утром ко мне в дом явился янки, назвавшийся Томпкинсом, и сунул мне под нос удостоверение, где было написано, что он работает в «Ассоциации ветеранов вьетнамской войны». Говорил он очень тихо и вежливо, но глаза у него были почти черные, глубоко посаженные, и за время нашего разговора он ни разу не моргнул. Он выспросил у меня все о Прайсе; казалось, ему по-настоящему интересно выудить из моей памяти все подробности до единой. Я сказал, что рассказ мой в полиции и добавить мне нечего. Потом я пошел ва-банк и спросил у него про «дергунок». Он эдак озадаченно улыбнулся и сказал, что отродясь не слыхивал о химическом дефолианте под таким названием. Такого вещества нет, сказал он. Как я уже говорил, он был очень вежлив.

Но мне знакомы очертания пушки, засунутой в наплечную кобуру, — Томпкинс нацепил ее под свой льняной полосатый пиджачок. Да и ассоциацию ветеранов, которая хоть что-то знала бы о нем, я так и не нашел.

Может, надо было отдать этот список полиции. Может, я еще так и сделаю. А может, попытаюсь сам разыскать этих четверых и найти какой-то смысл в том, что они скрывают.

Не думаю, что Прайс был злым человеком. Нет. Он просто боялся, а кто же станет винить человека в том, что он бежал от своих кошмаров? Мне нравится думать, что под конец Прайсу хватило храбрости встретить «Ночных пластунов» лицом к лицу и что, совершая самоубийство, он спасал наши жизни.

Газеты, конечно, настоящей версии так и не получили. Они назвали Прайса ветераном-«вьетнамцем», который свихнулся, убил во флоридском мотеле шесть человек, а потом в заправочной станции «У Большого Боба» угрохал в перестрелке сотрудника управления службы дорожного движения штата.

Но я знаю, где похоронен Прайс. В Мобиле продают американские флажки. Я жив и мелочи мне не жалко.

А потом придется выяснить, сколько храбрости у меня.

Булавка

Я сделаю это.

Да. Сделаю.

Я держу булавку в руке; сегодня вечером я собираюсь заглянуть во внутреннее солнце.

И тогда, когда я до краев буду полон ослепительным сиянием и жаром, когда мой мозг заполыхает таким пожарищем, что хоть звони во все колокола, я прихвачу в «Макдональд» на углу свой винчестер, и посмотрим, кто что кому скажет.

Вот, пожалуйста, разговариваешь сам с собой. Так здесь больше никого нету, с кем же мне разговаривать? Нет, нет; здесь моя подружка. Вот она, у меня в руке. Да ты знаешь. Булавка.

У меня есть остренькая подружка-невеличка. Ты только взгляни, как блестит это крохотное острие. Она — Булавка — завораживает. Она говорит: смотри на меня смотри долго и внимательно и увидишь во мне свое будущее. Очень острое будущее, и в нем — боль. Булавка лучше Бога, потому что Булавку я могу держать в руке. Бог где-то терзается и стонет в тишине… где-то там, наверху. Высоко-высоко за потолком. Черт, трещина, а я и не знал. Неудивительно, что этот паскудный потолок в этом месте протекает.

Ну, так. Джонни — нормальный парень. В смысле, стрелять в него я не стану. Он в порядке. Остальные… бац, бац, бац, ровно две секунды — и все в этой лавочке покойники. Мне не нравится, как они захлопывают рты, когда я прохожу мимо, точно у них есть секреты, которые мне знать не положено. Как будто у человека могут быть секреты, если он целый день возится с машинами, чинит тормозные колодки да клеит шины, и под ногти ему забивается такая грязюка, что не отмоешь. Хороши секреты! А вот Булавка… у Булавки секреты есть. Сегодня вечером я узнаю их и поделюсь своим знанием с людьми на углу, с теми, кто жрет гамбургеры в безопасном, надежном мире. Держу пари там крыша не течет будь она неладна я заставлю ее потечь всажу пулю навылет ну так.

Я потею. Тут жарко. Подумаешь, новость — вечер-то летний.

Булавочка, ты такая хорошенькая, аж слеза прошибает.

По-моему, фокус в том, чтобы не моргать. Я слышал про таких, кому уже случалось делать это. Они видели внутреннее солнце и выходили сияющие, светозарные. Здесь у меня всегда темно. В этом городе всегда темно. По-моему, им требуется немного солнечного света, как думаешь?

Вообще-то с кем это ты беседуешь? Я, сам, с собой. Вместе с Булавкой выходит четверо. Черт возьми, можно бы сыграть в бридж, если б была охота. Лукас любил играть в бридж; любил жульничать и по-всякому обзываться да все равно что еще тут делать? О, эти белые-белые стены. По-моему, белый — цвет Сатаны, ведь у него нет лица. Я видел по телевизору проповедника-баптиста и на нем была белая рубаха с закатанными рукавами. Он говорил подходите поближе по проходу ну давайте давайте подходите пока можно и я покажу вам дверь в Царствие Небесное.

Это большая белая дверь, сказал он. Сказал и улыбнулся да так улыбнулся о я-то знал просто знал что на самом деле он говорит ты смотришь меня верно Джои? На самом деле он говорил: Джои ты же все знаешь о больших белых дверях не так ли ты знаешь что когда они с размаху захлопываются слышно как щелкает задвижка и бренчит в замке ключ и ясно что эта большая белая дверь уже не откроется пока кто-нибудь не придет и не откроет ее. Когда она закрывалась открывалась она всегда очень нескоро.

Я всегда хотел стать звездой. Как в кино или по телеку, кем-нибудь важным, чтоб вокруг было полно народу и все они кивали бы и говорили да-да как верно вы очень разумно рассуждаете. Вид у них всегда такой, будто они знают, куда идут, а еще они вечно торопятся туда попасть. Ладно, я тоже знаю, куда сейчас пойду. Прямиком на угол, туда, где золотые арки. Выгляни из окошка, их видать. Вон, машина к ним заворачивает. Субботний вечер, народу будет полно. Яблоку негде упасть. У моего винчестера семизарядный магазин. Рифленый черный орех. Атласная полировка. Резиновая накладочка на прикладе. Весит он семь фунтов — хороший вес. И запасные пули у меня тоже есть. Субботний вечер, полно народу. Вечер встреч, о да я надеюсь она там эта девчонка ну знаешь та что водит синий «Камаро» у нее длинные светлые волосы и глаза как брильянты. Брильянты твердые, но всадишь в такой брюлик пулю — и он сразу мягчеет.

Не станем мы про нее думать, Булавочка, верно? Не-е! Ежли она там — это Судьба. Может, в нее я стрелять не стану, и она увидит, что я славный парень.

Держи Булавку близко. Ближе. Еще ближе. Против правого глаза. Я долго думал об этом. Решение далось нелегко. Левый или правый? Я правша, стало быть, логично использовать свой правый глаз. Я уже вижу, как солнце искрится и сверкает на кончике Булавки, точно обещание.

О, что я мог бы сделать, будь у меня автомат. Элиот Несс, «Неприкасаемые» — какая-нибудь штучка типа «томми»[4]. Я наверняка сумел бы отправить за ту большую белую дверь уйму народу, ведь верно? Понимаешь занятно получается то есть просто настоящая хохма всем охота попасть в Царствие Небесное но все боятся умереть. Вот что я собираюсь сказать когда зажгутся прожектора и парень из новостей сунет мне под нос микрофон. Сперва надо побриться. И надеть галстук. Нет, в галстуке меня не узнают. Надо будет надеть свою серую форму серую вот цвет для мужчины. Серый телекамера хорошо берет.

Поговори со мной, Булавочка. Скажи, что больно не будет.

Ах ты лживая сучонка.

Нужно попасть в центр. В то черное местечко. Она должна войти глубоко. По-настоящему глубоко, и тебе придется проталкивать ее все дальше, до тех пор, пока не увидишь внутреннее солнце. Знаешь, я готов спорить на что угодно, это место все равно мертвое. Уверен, в этой черной точке даже боли никакой не почувствуешь. Просто воткни и проталкивай и увидишь как вспыхнет солнце а потом когда все будет сказано и сделано можно будет сходить на угол и съесть гамбургер.

Пот так и льет. Жаркий вечер. Толку от этого чертова вентилятора как от козла молока, шум один.

Ты готов?

Ближе, Булавочка. Ближе. Вот уж не знал, что острие может казаться таким большим. Ближе. Почти впритык. Не моргать! Моргают трусы никто отродясь не мог сказать что Джои Шэттерли трус нет сэр!

Погоди. Погоди. Я думаю, не обойтись без зеркала.

Я нюхаю у себя под мышками. Шариковый дезодорант «Бэн». Ты же не хочешь чтоб от тебя разило потом когда на тебя направят прожектора вдруг последние новости делает не парень а девчонка та с большими титьками и словно отмороженной улыбкой?

Нет бриться ни к чему я выгляжу отлично. О черт «Бэн» кончился. «Олд Спайс» это подойдет. Мой батя всегда пользовался «Олд Спайс» как все папаши. И славный же был денек мы посмотрели как «Красные» играют с «Пиратами» и он купил мне пакетик арахиса и сказал он мной гордится. Денек что надо. Ну, он был хоть и чудак а настоящий Морской Пехотинец факт. Я помню эту чушь про Иводзиму[5], когда он тронулся и запил все Иводзима да Иводзима я хочу сказать он прожил это в уме миллион раз. Отошнело слушать про всех тех кто сгинул на Иводзиме и про то почему надо гордиться тем что ты американец и про то что все стало не так как раньше было. Все переменилось, верно? Кроме «Олд Спайс». Его до сих пор продают, и бутылка все такая же. Иводзима Иводзима. А потом он пошел и сделал вот что прицепил в гараже к потолку веревку и шагнул со стремянки а я тут и войди за великом и батина ухмылка которая говорила Иводзима.

Ох мам я не нарочно его нашел. Почему ты не зашла туда тогда ты могла бы возненавидеть себя.

Ладно тогда выдался хороший день мы посмотрели как «Красные» играют с «Пиратами» и он купил мне пакетик арахиса и сказал он мной гордится. Он был настоящий Военный Моряк.

Черный кружок в зеркале выглядит маленьким не больше точки. Но Булавочка меньше. Острая как правда. В мой винчестер входит семь пуль. Великолепная семерка мне всегда нравился Стив Мак-Куин у него там такой маленький обрез Стив по-моему помер от рака.

Булавочка ты такая красивая. Я хочу научиться всякому разному. Хочу знать разные секреты. Я буду шагать в сверкании внутреннего солнца гордый и высокий как Военный Моряк на горячем песке Иводзимы. Ближе, Булавочка. Еще ближе. Почти все. Рядом черный кружочек, немигающая чернота. Гляди в зеркало, не гляди на Булавку. Не моргать! Ближе. Спокойней, спокойней. Не…

Упала. Только не закатись под раковину! Достань Булавку, достань ее! Не упусти…

Вот ты где. Милая Булавочка, милая подружка. У меня потеют пальцы. Вытрись полотенчиком — аккуратно, как следует. «Холидэй-Инн». Когда это я останавливался в «Холидэй-Инн»? Когда ездил навещать мамулю ах да верно-верно. В старом доме жил еще кто-то мужчина и женщина я так и не узнал их имена а мамуля она просто сидела там где кресла-качалки и говорила про отца. Она сказала ее приезжал повидать Лео а я сказал Лео же в Калифорнии а она сказала ты ненавидишь Лео да? Я не испытываю к Лео ненависти. Лео хорошо заботится о мамуле посылает ей деньги и держит ее там в том доме но я скучаю по старому дому. Нынче все не так как бывало планета крутится все быстрее и быстрее и иногда я держусь за кровать потому что боюсь как бы мир не скинул меня точно старый башмак. Поэтому я вцепляюсь крепко костяшки пальцев у меня белеют и очень скоро я снова могу встать и ходить. Крохотными шажками, будто малое дитя.

Что это за машина просигналила? «Камаро», да? Блондинка за рулем? Семь пуль. Я много клаксонов гудеть заставлю.

Какая Булавочка прямая и сильная, будто маленькая серебряная стрела. Как и кто сделал тебя? Булавок миллионы и миллионы, но Булавочка только одна. Моя подружка, мой ключик к правде и свету. Ты сияешь и подмаргиваешь и говоришь загляни во внутреннее солнце и прихвати свой винчестер к золотым аркам куда боятся ходить Военные Моряки.

Я сделаю это.

Да. Сделаю.

Ближе. Ближе.

Прямо против черного. Сияющее серебро, исполненное правды. Булавочка, подружка моя.

Гляди в зеркало. Не моргай. Ох… пот… пот так и льется. Не моргай!

Ближе. Почти есть. Серебро, до краев заполняющее черноту. Почти. Почти.

Ты не будешь моргать. Нет. Не будешь. Булавочка о тебе позаботится. Булавочка поведет тебя. Ты. Не. Будешь. Моргать.

Думай про что-нибудь другое. Думай про… Иводзиму.

Ближе. Еще чуть-чуть.

Один укол. Быстро.

Быстро.

Есть.

Уй.

Уй. Нет. Нет. НЕ МОРГАЙ. Не надо, договорились? Да. Теперь понял. Уй. Больно. Чуть-чуть. Булавочка, подружка моя. Сплошь серебро. Больно. Правда глаза колет, вот и ты тоже. Да-да. Еще тычок. Быстро.

О ИИСУСЕ. Глубже. Капельку глубже. Ох не моргай пожалуйста пожалуйста не моргай. Смотри туда туда да в зеркало втыкай глубже я ошибался черный кружочек не мертвый.

Глубже.

Ох. Ох. Так. Ох. ВЫТАЩИ! Нет. Глубже. Я должен увидеть внутреннее солнце я потею Джои Шэттерли вовсе не трус нет сэр нет сэр. Глубже. Тише, тише. Ох. На этот раз лучик света. Синего света. Не внезапно открывшееся полыхающее солнце — холодная луна. Втыкай, втыкай. Ох. Ох. Больно. Ох, больно. Синий свет. Пожалуйста не моргай втыкай глубже ох ох пап где мой велик?

ОХ БОЖЕ ВЫТАЩИ ВЫТАЩИ ОХ БОЛЬНО ВЫТА…

Нет. Глубже.

Мое лицо. Оно подергивается. Острая боль. Явственная острая боль. Судорога. Семь пуль. Вниз к золотым аркам и еще глубже туда где внутреннее со…

Ох… больно… так… хорошо…

Булавочка входит в глубь. Медленно. Холодная сталь. Я люблю тебя, пап. Булавочка открой мне правду открой мне открой мне открой…

Глубже. Сквозь биение крови. Центр немигающей черноты. Белое стало красным. Семь пуль, семь имен. Глубже, к центру внутреннего солнца.

О! Вот оно! Я увидел его! Вижу! Вот же оно, вот! Я увидел его мгновенный проблеск втыкай глубже в мозг где внутреннее солнце сюда сюда! Вспышка света! Булавочка, отведи меня туда. Булавочка… отведи меня туда…

Пожалуйста.

Глубже. За границы боли. Холод. Внутреннее солнце жжет. Заставляет улыбаться. Я почти на месте.

Втыкай глубже. Всю Булавку, до конца. Страсть как больно.

Белый свет. Фотовспышка. Привет, ма! Ох… вот… вот… вот здесь…

Булавочка, спой мне.

Глубже.

Я люблю тебя папа ма мне так жаль что мне выпало найти его я не нарочно я не…

Еще одно нажатие. Несильное. Булавка почти исчезла. Мой глаз отяжелел, он отягощен грузом увиденного…

Булавочка, спой мне.

Глуб…

Клетка Желторотика

Писатель из меня никудышный, но все равно хочется. Пусть останется на бумаге. Так это больше похоже на правду, чем когда крутится в голове. Карандаши с ластиками, конечно, занудное дело. Но я теперь в библиотеке учусь печатать на машинке. Мистер Уилер обещает научить меня всем клавишам, как бумагу вставлять, ленту менять и прочее. Он человек честный.

Ну вот, взялся писать, а с чего начать — не знаю. Говорят, начинать надо с самого начала. Так тому и быть.

Я совершил преступление — мне так сказали, и я никогда не отказывался. Если тебя хотят пырнуть ножом, надо успеть пырнуть первым. Я увидел, как сверкнуло лезвие, когда он вытащил его из-под куртки, и слава Богу, у меня хорошая реакция, иначе бы я сейчас сидел на облаке. Матушка моя уже, так вот она всегда говорила, что сидеть мне на раскаленных угольях там, куда не проникает луч солнца. У нее со мной была куча проблем, что верно, то верно. У всех со мной всегда были проблемы. Ну, вообще-то никого не сажают в тюрьму за слишком громкое пение в церкви, это я наверняка знаю.

Про Брик-Ярд я знал всегда. На самом деле что называется тюрьмой Брикнейла, но никто внутри и почти никто снаружи так ее не называет. О местечках такого типа ты впервые узнаешь ребенком, потом начинаются всякие делишки, и в какой-то момент ты наконец переступаешь эту черту. Ну, вы меня понимаете. Господи, если бы каждый в Мэйсонвилле, кто говорил мне: «Парень, по тебе Брик-Ярд плачет», вместо этого дал бы мне хотя бы по десять центов — меня бы тут не было.

Мэйсонвилл — городок, где я родился и вырос, но это не мой дом. Никогда я особо не чувствовал его своим домом. Папаша мой свалил от нас, когда я был еще ребенком. Матушка говорила, я его вылитая копия и дурная кровь во мне тоже от него, а я в ответ говорил, чтобы она прекратила это дело, не то разнесу тут все в клочья. Вполне мог. Сделать вид, что я бешеный, — был единственный способ заставить ее перестать причитать, какой я плохой и какой плохой был мой отец и все такое. Потом она говорила, будто у меня такой нрав, что я мог бы разнести стены Брик-Ярда, но я просто притворялся, что бешеный, чтобы ко мне не так приставали. Пусть лучше психом считают, зато никто не будет постоянно лезть к тебе в задницу.

Ну, про Брик-Ярд говорить особо нечего. Здесь всегда серо, даже если за окнами яркое солнце. Длинные коридоры, множество камер. Всегда воняет. Пот, моча, да еще эта тошнотворная гадость, которой стены и полы моют. Сортир по соседству с моей камерой. Отлично видно, как старина Дюк или Кингмэн взгромоздятся на очко, рычат и головой вертят во все стороны. Это старая тюрьма, и по ночам она стонет.

Мне стукнуло двадцать один за неделю до того, как меня сюда заграбастали. Ворота закрылись за мной двадцать четвертого марта в десять часов шестнадцать минут утра. Часы в Брик-Ярде работают нормально, а такие вещи отлично запоминаются. Так вот, с тех пор, как они за мной закрылись, прошло семнадцать месяцев, двенадцать дней и четыре часа. И пять дней, как исчез Белый. Не хочу говорить, что он помер, потому что постепенно начинаю верить, что это не совсем так. Да, эти пять последних дней были очень странными. Я все думаю, думаю, как лучше сказать, но пока таких слов не знаю. Когда сюда попал, я читать и писать-то толком не умел, а теперь — видите, как с карандашом управляюсь.

Я повидал и колонию для малолеток, и исправительно-трудовые, и все прочее, но когда ты говоришь «тюрьма» — это совсем другое дело. Ты оказываешься в тюрьме типа Брик-Ярд, тебе двадцать один, и тебе лучше иметь очень крепкую задницу и держать голову как можно ниже, потому что обязательно найдется такой, который захочет тебе ее свернуть, просто так. В первый день один крутой задал мне какой-то вопрос, я не ответил и тут же получил кулаком по мозгам и ботинком по хозяйству. Я не очень здоровый парень, и я быстро сообразил, что косить под психа здесь — далеко не самое худшее. Тут достаточно действительно психов, и они очень не прочь сплясать фанданго у тебя на ребрах. Короче, я не оказал должного уважения тому парню и уже через три часа после того, как кэп сунул меня в эту камеру, оказался в местном госпитале.

Очнулся я от того, что кто-то бинтовал мне голову, и тут же попробовал дать деру, потому что решил, будто они меня снова вяжут.

Вижу, рядом с моей койкой стоит какой-то старик. В серой пижаме, которую дают, когда ты действительно болен. И он говорит:

— Парень, ты выглядишь так, будто тебя убили, закопали и снова откопали.

Голос его мне напомнил стук костяшек моей матушки, когда она стирает на стиральной доске. Он расхохотался, а я подумал, что это не больно-то смешно. Потом он спросил, как меня зовут, я сказал, а он и говорит:

— Черта с два! Ты теперь — Ванда, парнишка. Свежеободранная, безмозглая Ванда, вот ты кто!

Вандами называли всех новичков в Брик-Ярде. Во всяком случае, в тот момент. Впрочем, имена менялись примерно два раза в месяц. Но всегда какие-нибудь женские.

— Ты большая, нехорошая Ванда, верно? — говорил старикан и лыбился на меня, как черный старый дурак. Он был гораздо более черный, чем я, из тех черных африканцев, у которых аж синева сквозь черноту просвечивает. Глаза за маленькими проволочными очечками — светло-янтарные. На голове — густая шапка белых волос, заплетенных в косички. Лицо морщинистое — ну точь-в-точь дно высохшего илистого пруда, клянусь, для еще одной морщины там просто больше не оставалось места. Ну, глубокий старик! На мой взгляд, наверное, лет шестьдесят пять или около того. Но костлявый он был — прямо как я, просто скелет ходячий, и все эти больничные тряпки висели на нем как на палке.

— Иди отсюда, оставь меня, — помню, так я ему сказал. Голова прямо раскалывалась от боли, перед глазами все плыло, единственное, чего мне хотелось — так это заснуть.

— Ванда прогоняет нас. Ну что, пойдем? — сказал он кому-то, хотя я никого больше не видел.

— Злой как черт, — сказал я, а он усмехнулся и говорит:

— Желторотик, глянь на этого дурака первосортного!

Он порылся в складках своей серой хламиды, и тут я увидел, в чем дело. Маленькая желтая птичка. По-моему — канарейка. У моей тетушки Монди жила канарейка в клетке. Она все говорила — сладенькая моя, сладенькая. Теткина кошка тоже решила, что сладенькая, потому что однажды сожрала ее и перышка не оставила. Старик держал птичку на ладони, та все махала крылышками, словно взлететь собиралась, и я подумал — единственное, чего мне сейчас не хватает, так это чтобы птички мне на голову нагадили.

— Убери это немедленно! — кричу я ему, а он улыбается и говорит:

— Слушаюсь, мадам Ванда. Только ради вас!

Он накрыл ее другой ладонью и спрятал обратно в складки своего халата.

А потом наклонился надо мной совсем близко, и я увидел, что зубы у него такие же желтые, как та птичка. Наклонился и говорит негромко:

— Ванда, тебе тут долго трубить. Глотку брату перерезал, верно?

— Он первый хотел меня зарезать, — говорю я. Плевать мне, что он себе думает. В тюрьме секретов нет.

— У всех одна песенка. Все твердят — нет-нет, я этого не делал, нет-нет, сэр, это не я, нет-нет…

— Я не сказал, что не делал, — поясняю. — Просто сказал, что нож первым достал не я.

— Ага, и наткнулся на него ты тоже первым. Ладно, лучше лежать на нарах, чем на кладбище, верно? — Он опять рассмеялся, негромко, но тут же закашлялся, потом еще и еще, прямо легкие наизнанку выворачивало. И глаза тут же стали такие несчастные.

— Вы больны, — говорю ему.

— Если бы я был здоров, стал бы я тут торчать с такими, как ты?

Какое-то время он еще дышал со свистом, потом как-то это у него прошло, но я точно понял, что он тяжело болен. И белки глаз у него были словно мочой налиты. Потом снова говорит своей канарейке:

— Ну, пойдем, Желторотик. Оставим Ванду в покое. Пусть она поспит как следует.

Но ушел он недалеко, до соседней койки через проход. Он устроился на грубых простынях, как король Африки на золотом троне. Солнце вовсю светило сквозь зарешеченное окно. Кто-то ходил и протирал пол. Я сел и увидел, как канарейка все летает и летает кругами над койкой африканца, а потом он вдруг вытянул руку, охватил птичку и прижал ее к щеке. И начал ей что-то насвистывать, как любовную песенку. Тут я понял, кто из нас дурак первосортный! Но потом мне его звуки даже понравились, мне даже показалось, что они с птичкой общаются на каком-то языке, гораздо более древнем, чем мне приходилось когда-либо слышать. Я лег опять на подушку и заснул, и мне приснилась канарейка тетушки Монди и кошачья морда, которая следит за ней.

Да, время проходит даже здесь. Ты привыкаешь к рутине, и это дает тебе возможность выжить. Меня определили на уборку мусора. Это самая последняя работа, которую ты можешь получить и при этом не ползать на брюхе, потому что тюремная помойка — это вам не парфюмерная лавка. Многие пытались меня проверить на вшивость, потому что слышали, будто я крутой и все прочее, много раз мне приходилось драться, несколько раз я кое-кому выдал как следует, но постепенно все наладилось. В тюряге главное — не стремиться обязательно дать сдачи. Тут тебе быстро деревянный костюмчик организуют. Хитрость в том, чтобы никого сильно не обидеть, чтобы на тебя не затаили злобы. Если на тебя поимеют зуб — ты покойник. В общем, я обзавелся несколькими приятелями и новым именем. Из Ванды я превратился в Ванда, потому что был очень костлявым, а новичков к тому времени мы звали «Люси».

У каждого блока камер свое время для прогулок. Я был в блоке «Д», нас водили в два тридцать. В какой-то день мы гоняли в баскет, потом решили передохнуть и заговорили о том, у кого каким выдался тут первый день, Я рассказал им про того старика с канарейкой, и тут Брайтбой Стаббинс как заорет:

— Ванд! Ты что! Тебе повезло! Ты встретился с Белым и его Желторотиком!

Я смекнул, что Желторотик, видимо, это кличка канарейки, и говорю:

— Но тот старик уж точно не белый!

— Заткнись, парень, — говорит мне Стретч, — или ты хочешь проявить неуважение к Белому, а?

— Нет, — говорю, — я не хочу проявить неуважение. Я вообще ничего не хочу. Только как вертухаи позволяют этому старику держать птицу? — Я же помнил, как кэп зачитывал правила и при этом рычал так, что у меня поджилки тряслись. — Не думал, что здесь такое допускается.

— Белый — особстатья, — сказал Маккук. — Вертухаи его не трогают.

— Да, и все знают почему, — добавил Брайтбой, при этом нагнулся так низко, словно говорил своей тени. — Белый — вуду, понял? Бог свидетель, он знает язык заклинаний.

— Но его заклинания не помогают ему выбраться отсюда, — рассмеялся я.

Они посмотрели на меня как на таракана. Стретч положил мне на плечо руку, а рука у Стретча очень тяжелая.

— Слушай сюда, — сказал он, и глаза его сверкнули так, что мне показалось, будто мы уже никогда с ним не будем друзьями. — Белый Латроп здесь у нас самый главный. Если не веришь в силу магических заклинаний — дело твое. Его это не касается. Но не вздумай отзываться неуважительно о Белом, иначе тебе придется иметь дело со стариной Стретчем, понял?

Я моментально согласился. Кому захочется испытать на себе кулаки Стретча? Нет, сэр!

— Белый Латроп — вуду, — своим низким голосом повторил Стретч, — а Желторотик — не простая птичка. Желторотик кое-что знает, и рассказывает об этом Белому.

— О чем знает? — набрался я храбрости.

— Желторотик по ночам улетает из клетки, — сообщил Брайтбой, и было смешно видеть, как этот здоровый бугай говорит шепотом. Он поглядел куда-то мне за спину, лучи заходящего солнца упали на его широкое лунообразное лицо. Я почувствовал, что взгляд его устремлен на высокий забор с колючей проволокой, и на высокую изгородь за ним, и на серую бетонную стену, на которой восемь человек навсегда распрощались с мечтой через нее перебраться, и на бурые пыльные холмы и чахлые леса, которые окружают Брик-Ярд на многие мили. — Желторотик улетает, — повторил он. Тень его падала на мелкоячеистую сетку ограды. — Из клетки, в окно, из блока «А» — и полетел.

— Куда полетел? — не понял я.

— Через забор. Через стену. На волю, и потом возвращается обратно в клетку. Перед восходом, перед побудкой. И рассказывает Белому, где летал и что видел. Рассказывает о городах и зданиях, полных огней, о людях, которые веселятся на танцульках, и о музыке, которая рассыпается по улицам, как серебряные монетки. — Брайтбой даже улыбнулся, представив себе все это, и я тоже улыбнулся, будто сам увидел. — О, этот Желторотик бывает в удивительных городах, в таких местах, о которых ты понятия не имеешь, но всегда мечтал побывать там.

Он говорил красиво, но меня таким надолго не проймешь.

— Откуда ты знаешь? — спросил я. — Если Белый сидит в блоке «А», откуда ты знаешь? — Дело в том, что общение между разными блоками запрещено.

— Это все знают, — ответил Стретч, и по тону, каким он произнес это, я понял, что спорол полную чушь. — А кроме того, раз в шесть месяцев происходит ротация. Чтобы не успели снюхаться и сколачивать шайки. Два года назад я сидел с ним в блоке «Е». За три камеры от него.

— А я сидел напротив в восемьдесят первой, — подключился Маккук. — В блоке «Б». Да, сэр, я своими глазами каждый день видел эту птичку — она летала, как солнечный лучик!

— Ну-ка постойте, — сказал я. Мне пришла в голову одна мысль, и надо было ее проверить. — Сколько лет сидит Белый?

Стретч сказал, лет сорок. Маккук предположил, лет тридцать пять. Брайтбой считал, что где-то между.

— А сколько лет живет птичка? — спросил я. — Ни одна канарейка не проживет сорок лет!

— Желторотик всегда был здесь, — сказал Стретч. — Всегда. Он не умирает. Белый — вуду, а Желторотик — его дух.

Тут крыть было нечем, но я еще некоторое время размышлял про себя на эту тему, пока мы возвращались со спортплощадки.

Я пошел на повышение. Оставил мусорные баки и получил тряпку со шваброй. За мной закрепили механическую мастерскую, о Боже, сколько же там было грязи! Никогда не понимал, зачем тут существует мехмастерская. Здоровые парни, у которых туча свободного времени, ковыряются со всякими железками, колесиками и винтиками, мастерят какие-то моторчики. Ну, может, кто-нибудь починяет электричество в Брик-Ярде, или еще что-нибудь в этом роде. Но вот однажды, помню, еще дождь шел, в окна просто хлестало, и мне постоянно приходилось гонять лужи, меня окликнули.

— Ванд! Пойди сюда, сынок! — Я узнал голос Пелла Доннера. — К нам пришел Белый!

Я вышел и тут увидел его — черного африканца с белыми волосами, заплетенными в косички. Только в тюремной робе он был еще костлявее. Похоже, на лице его все-таки смогли разместиться новые морщины, а рубашка и брюки казались просто огромными, хотя могу поклясться, в тюремной прачечной меньшего размера просто не найти. Он стоял в окружении человек десяти-одиннадцати, а ладони держал ковшиком, но я разглядел этого Желторотика в клетке, которую он смастерил из собственных пальцев. Канарейка трепыхалась и норовила вылететь у него из рук.

Вас там не было, поэтому вы не знаете, как выглядят взрослые мужчины с детскими лицами. И была тишина, клянусь Богом! Даже Руфус Клейтон молчал, хотя заставить его замолчать можно, только забив кулак ему в глотку. Говорил Белый — он говорил, и приподнимал руки, и слегка как бы дул на Желторотика. Но что-то произошло с его легкими. В них что-то урчало и булькало, как в трубах, когда вода заканчивается, и ему было трудно дышать. Я подумал, наверное, рак или что-то в этом роде.

— Желторотик летал нынче ночью, — хриплым голосом говорил Белый, и глаза его сверкали за тонкими стеклами очков, как у привидения. — О да, он летал очень далеко и очень быстро. Правда? — Он взглянул на Желторотика, и маленькая птичка склонила головку набок, словно соглашаясь. — Вот интересно, где же он был?

— Во Флориде, где не льют по два месяца подряд дожди, — сказал Билли Дэвис.

— Летал в большой город, — предположил малыш Мердок. Голос его напоминал звук трубы нью-орлеанского оркестра. — Где всю ночь горят фонари, а по улицам гуляют красивые женщины.

— В деревню. — Это подал голос новый парень, имени которого я не знал. — Над фермой, где пахнет зеленью.

— В Мэйсонвилл. — Это я сказал. Не знаю почему. Белый поднял голову. Крылья канарейки затрепыхались, и он прижал ее к своей впалой груди.

— Мэйсонвилл? Кто это сказал?

Малыш Мердок ткнул в мою сторону большим черным пальцем. Кто-то посторонился, кто-то подтолкнул меня, а в результате мы оказались лицом к лицу с Белым. Он кивнул и слегка улыбнулся.

— Я тебя помню, — сказал он. — Ты больше не Ванда?

— Меня теперь зовут Вандом.

— Я понимаю почему. Ты что, вообще не ешь?

— Я еще расту, — пояснил я, а он засмеялся и закашлялся одновременно, а потом сказал:

— Мы все растем.

Потом он встал совсем близко, я видел его яркие горящие глаза прямо перед лицом, и хотел отступить от полыхающего в них пламени, но не стал. Помню еще, что все машины оказались выключены и в полной тишине я услышал, как стучит мое сердце.

— Да, сэр, — заговорил он. — Я уверен, что Желторотик сегодня ночью летал именно в Мэйсонвилл. Он пролетел над самым центром города. Погоди, я проверю. — Он поднес канарейку ко рту и тихонько посвистел. Потом переместил ее к своему уху, та склонила головку, но я ничего не услышал. — Да, сэр, — повторил Белый, снова сжимая птичку в ладонях. — Желторотик действительно летал в Мэйсонвилл, и хочешь знать, что он рассказал? Мэйсонвилл — это город с двумя улицами, одна идет к нему, другая — от него. В Мэйсонвилле есть парк, очень большой парк, а в нем полно фонарей, которые заливают все золотистым светом. Там есть парковые скамейки, и Желторотик видел на скамейках влюбленных, они сидят в золотистом свете, да, красивые мужчины и женщины, и они говорят о любви. А вокруг парка раскинулся город, и город тоже весь полон огней, так что там на самом деле никогда не бывает совсем темно и люди ходят по улицам, когда им вздумается. Вчера ночью над Мэйсонвиллом сияли звезды и светила луна. Такая луна, которая бывает только в Мэйсонвилле. Ни в каком другом месте на свете такой луны не увидишь, потому что она величиной со все небо, такая огромная. И там тепло от луны, и Желторотик все это видел, когда сидел на ветке сосны в том самом парке. Желторотик принес с собой запах свежих сосновых иголок и теплого ночного воздуха. Вот, чувствуете? — Он глубоко вздохнул, и все тоже вздохнули. — Свежие сосновые иглы, — сказал он. — Яркая луна. Красивые мужчины и женщины в золотистом свете, под звездным небом. Вот что увидел Желторотик в Мэйсонвилле. А ты видишь?

Это он меня спрашивал.

— Да, сэр, — ответил я, и это была чистая правда.

— Желторотик очень счастлив, — улыбнулся Белый. Он погладил птичку одним пальцем, и канарейка, довольная, сидела смирно. — Нынче, может быть, он полетит во Флориду. Или куда-нибудь в сельскую местность, где земля пахнет зеленью. Никогда не знаешь заранее, куда он полетит. — После этого Белый быстро ушел, и прошло, наверное, не меньше минуты, прежде чем я снова почувствовал запах машинного масла и увидел серые каменные стены. На головой были не луна и звезды, а скопление ржавых труб. Но несколько минут я действительно был в Мэйсонвилле — далеко-далеко отсюда.

Появились охранники и разогнали нас. Мы принялись за работу. Даже смешно, как такие простые вещи застревают в нас. Я все еще видел тот Мэйсонвилл и лишь спустя некоторое время осознал, что это не тот Мэйсонвилл, который я помнил. Нет, в реальном Мэйсонвилле стоит огромная фабрика, которая работает день и ночь, а дым от ее труб такой, что никаких звезд не видать.

Но Белому удалось на несколько минут вытащить меня из Брик-Ярда. Я вместе с Желторотиком оказался в тихом парке. Нет такого парка в Мэйсонвилле. Ну и какая разница? Я же там был! Мэйсонвилл, возникший у меня в голове, был лучше, чем настоящий. С этого мгновения я понял могущество вуду и понял, почему Белый — особстатья. Он умел преодолевать стены Брик-Ярда.

Только с канарейкой было неясно. Как может птица жить сорок лет?

Белый неоднократно проходил мимо мехмастерской. И всегда останавливался. Охрана позволяла ему разговаривать, похоже, они сами получали от этого удовольствие. В какую-то из ночей Желторотик летал во Флориду, над Майами-Бич. От нас это пятьсот миль к югу, но Желторотик был духом, а потому мог попасть куда угодно. Я закрывал глаза и видел все эти большие отели и этот океан, хотя никогда в жизни не видел океана, только по телевизору. Желторотик носился над волнами, и я чувствовал запах соленого морского воздуха. А в другую ночь он полетел на север и скользил над заснеженными пространствами, где одни оленьи тропы, и ярко светит луна, и так холодно, что начинают стучать зубы. Летал над фермами и садами, над пустынями, над большими городами, над реками, по которым тянутся караваны барж и гудят буксиры, над лесами, которые освещаются только звездами, над островами, где ручьи журчат подобно музыке и воздух пропитан ароматами кокоса и корицы. Где он только не был! Однажды ночью Желторотик залетел в окно Стриптиз-клуба в Новом Орлеане. А как-то раз — на боксерский ринг, где два здоровяка мутузили друг друга под рев толпы, а дым дешевых сигар и запах пота поднимался до самого потолка. Однажды в июле он был на бейсбольном матче, и — Бог свидетель! — я чувствовал на губах вкус соленых орешков, которые Желторотик склевал с руки белого человека.

Мне нужно было знать, где бывает Желторотик каждую ночь: я жил теперь только ради этого.

Вечерами в камере, после того как отсвистит дудка и погаснет свет, я лежал на койке и представлял, как это происходит. Желторотик вылетает из ладоней Белого — из своей клетки, легко и счастливо кружит над его белой гривой, заплетенной в косички, а потом вылетает сквозь решетку как желтый лучик. Покидает мир серого камня и колючей проволоки и направляется в мир света и свободы. Через башни Брик-Ярда, через ограды, через стены, все быстрее и быстрее машет он крылышками, поднимается выше и выше в ночное небо, туда, где ветер, и потом начинается долгий, плавный полет над подернутой дымкой землей, которой нет ни начала, ни конца. Я плохо знаю мир, но Желторотик знает, и Желторотик показывает мне места, в которых я всегда только мечтал побывать — далеко-далеко от Мэйсонвилла.

Если это не волшебство, то я не знаю, что это. Однажды душным жарким днем к нам пришел Белый, и мы сразу поняли, что дело худо. Все поняли. Белому было трудно дышать, он кашлял так, что казалось, разорвутся легкие. Даже Желторотик выглядел больным, тихо лежал у него в руках и не прыгал, как обычно. Но Белый пришел, потому что знал, как все мы его ждем, как он нам нужен, и я подумал, что он, видимо, обходит всю тюрьму, и ни надсмотрщики, ни сам кэп не смеют ему в этом помешать. Работа в мастерской моментально прекратилась, мы все собрались вокруг него, и он сказал, что нынче ночью Желторотик летал очень далеко. Очень далеко, и поэтому сегодня выглядит немного усталым. Сказал, что тот летал в Страну полночного солнца. Там одновременно и ночь, и солнце светит. Эта страна — на макушке Земли. Желторотик купался в потоках холодного ветра, плясал надо льдами и чувствовал, как весь мир вращается под ним. Большой старый добрый мир, да. Он огромный, этот мир, в котором много миров. Чувствуете холодный ветер на лицах? Вдохните! Легкие ваши застыли от холода, их покалывает ледяными иголками. И нет больше жары, нет, сэр, нет никакой влажной духоты. Только холод и тишина, а подо льдами в синей воде продолжается жизнь…

Он упал.

Его ладони раскрылись. Желторотик выпал и затрепыхал крылышками. Ударился об пол. Белый — тоже, и я слышал, как Желторотик хрустнул под его коленом.

Хорошо, что мы все были рядом. Даже охрана прибежала. Кто-то пытался перевернуть Белого. Он жутко кашлял, начал задыхаться. Но и задыхаясь, все силился сказать — Желторотик, Желторотик, словно звал потерявшегося ребенка.

Я был с ним совсем рядом. Под его коленом Желторотик превратился просто в лепешку. Я протянул руку и поднял с пола мягкое тельце. Желторотик дернулся несколько раз и затих.

Я все понял.

Белый нашел меня взглядом. Он закашлялся, брызгая кровью, и вдруг произнес таким страшным голосом: «Мой Желторотик!», что я поспешил вложить ему в руку его раздавленное сокровище. Потом охрана унесла его, а я спрятался за вонючую грязную машину, которая выплевывала шестеренки, и сидел там долго-долго, ни с кем не разговаривал, только думал.

А ночью я плакал. Мне не стыдно в этом признаться. Если вы скажете, что я не мужчина — да и черт с вами.

Я никому ничего не сказал. Ни слова. А примерно через неделю ко мне в камеру пришел вертухай. Сказал, что отведет меня повидаться с Белым и что кэп дал добро.

В камере Белого оконная решетка была закрыта зелеными занавесками. Я вошел, и вертухай оставил нас — меня, вуду и Желторотика.

— Садись, Ванд, — сказал Белый. Боже, какой у него был усталый голос. Просто почти не осталось голоса. Мы сидели в полумраке. Мне почему-то казалось, что его камера должна быть полна света, но света было не больше, чем в любой другой. Он сидел за небольшим столиком и выглядел хилым до слез. Перед ним лежал носовой платок с пятнами крови. Я присел на скамейку.

— Поздоровайся, Желторотик! — сказал Белый, раскрыл ладонь, птичка вспорхнула и три раза весело облетела вокруг его головы, после чего старик поймал ее как ни в чем не бывало, как делал это тысячи раз до того. — Желторотик поправился, — сказал он. — Стал как новенький.

— Я вижу.

Птичьи крылышки продолжали трепыхаться в его ладонях. Головка вертелась из стороны в сторону. Спустя некоторое время он слегка сжал Желторотика, и маленькая штучка замерла.

— Когда-то я работал в ювелирной лавке в Майами, — заговорил он. — Давно это было. Чинил наручные часы. В общем-то никакой разницы. — Он положил желтое тельце на стол. Мои пальцы еще помнили и швы, и маленькие пружинки с шестеренками внутри, и металлические прутики скелета и крылышек. В моих руках это совсем не было похоже на птицу, а если присмотреться, можно было увидеть выпавшие перышки и истрепавшуюся желтую ткань. Ее явно штопали, причем неоднократно. — Часы я до сих пор чиню, — продолжал он. — Охранники считают, я могу починить все, что угодно. Иногда получается, иногда покручу пружинку туда, колесико — сюда и говорю — извините, ребята, эти часы свой срок уже протикали. В Желторотике куча деталек. Им требуется масло из мехмастерской. Иногда я просто беру его на палец, просто проходя мимо, и этого достаточно, чтобы все работало. Ну и какие-то недостающие детали там тоже можно подобрать. — Он выдвинул ящик стола и достал небольшую железную коробку, а когда поднял крышку, я увидел маленькие колесики и шестеренки — все от разных часовых механизмов, а еще инструменты, как у зубного врача. А еще иголки и кусочки желтой ткани. — Кэп в курсе. Он нормальный парень, только на вид суров.

— А был ли настоящий Желторотик? — спросил я.

— Всегда был настоящий! — чуть не закричал Белый. — И до сих пор! — Снова начался кашель, и ему пришлось пережидать, пока тот стихнет. Отплевавшись кровавой слюной в платок, старик заговорил снова:

— Желторотик залетел в мою камеру, когда я сидел тут первый месяц. Был не старше тебя. Я научил птицу летать по коридору блока и возвращаться ко мне. — Слабая улыбка тронула его губы. — Вот так и пошел слух про вуду. Я его поддерживал, поскольку бойцом никогда не был и не раз был близок к тому, чтобы расшибить лоб об стену. Потом крутые парни прознали, что я вуду и у меня есть собственная птица-дух, и уверяю тебя, от меня отстали. — Он взял дрожащими пальцами птичку, и на расстоянии, да еще в полумраке, она снова показалась мне настоящей спящей канарейкой. — Птичка сдохла. Ну, я постарался сохранить это в тайне. Если Желторотик сдох, то какой же я вуду? У моего приятеля по камере, одного парня по имени Томми Хэйвуд; отец работал в таксидермистской мастерской, в Нэшвилле. В основном это была идея Томми — потому что ему нравилось быть другом настоящего вуду. На этом можно разжиться и лишними сигаретами, и кормежкой дополнительной, и все такое. Короче, Томми упаковал Желторотика в маленькую коробочку и отправил его в Нэшвилл, а я тем временем объяснял народу, что Желторотик улетел в далекое путешествие. Я начал ходить в библиотеку и читать. Слышал когда-нибудь про журнал Национального географического общества?

Я сказал, что, кажется, слышал.

— Присылали нам вместе с комиксами. Конечно, многие тут читать не умеют. А большинство и не хотят. Так что ты рассказываешь им байки — красивые байки о местах, где никто из них не бывал, или о тех, где они бывали когда-то и, возможно, никогда больше не будут. О свободе, которая далеко-далеко за этими стенами. Ты уносишь их отсюда на пять минут, и тебя считают волшебником, колдуном. Буду. Понятно?

Мне было понятно, но сердце сжало. Боже, какое смятение охватило мою душу!

— Желторотик вернулся примерно через месяц. Смотрелся неплохо, но пока это никуда не годилось. Я начал работать часовым мастером, потому что мне были нужны очень маленькие детальки. Сколько раз я был готов бросить эту затею! Самое сложное было сделать так, чтобы работали крылышки. Это заняло у меня год, не меньше. Я работал по ночам, при свечке, ночь за ночью напролет. Что-нибудь сломается — и надо начинать все по новой. Впрочем, а чем еще заниматься в Брик-Ярде?

Я сказал, что не знаю.

Белый дотронулся пальцем до маленькой бусинки глаза.

— Думал, мне это не по зубам. Думал, одному Богу по силам создать птицу и мне пора пойти и рассказать всем правду. Я уже почти был готов к этому… Но вдруг по камерам прошел слух, что кто-то в блоке «Е» видел, как Желторотик порхал над забором в свое удовольствие. Потом еще кто-то сказал, что тоже видел Желторотика, который сидел на стене, как царь земной и небесный. Приятель сказал, что ему как-то приснился Желторотик, ему снилось, что птичка летала в его родной город, летала над родным домом, где остались жена и ребенок. Желторотик вернулся — вот как все начали говорить. Вернулся по Божественному провидению.

Он поднял трясущуюся руку и принялся внимательно ее разглядывать. Потом этой же рукой залез в металлический ящик и достал маленький серебряный ключик. Потом вставил ключик в отверстие под хвостом птички и несколько раз повернул.

Послышалось легкое пощелкивание, как будто заводили колокольчики. Потом тельце канарейки дернулось, захлопали крылышки. Белый легким движением руки подбросил птичку вверх, и у меня было четкое ощущение, что это она сама вспорхнула с его ладони. Махая крыльями, она совершила парочку неуклюжих кругов — совсем не так, как птица — если, конечно, знать об этом и если вы не провели долгое время, вообще не видя никаких птиц, а как только тельце собралось падать, Белый протянул руку и поймал его. Белый спрятал его в клетку собственных ладоней, а маленькая головка вертелась, будто слегка клевала ему пальцы.

— Теперь он поет только мне, — сказал старик, негромко посвистел и приложил Желторотика к уху. Потом улыбнулся и кивнул:

— Хочешь послушать, где был Желторотик?

Я промолчал.

— Желторотик летал далеко-далеко отсюда, — продолжил он. — Туда, где не существует никаких клеток. И стен тоже нет. И вообще нет ничего, что помешало бы тебе идти куда; хочешь и отдыхать когда пожелаешь. Говорит, что это очень большая земля и что там для всех хватит места. Там растут персики. Не приходилось бывать в персиковом саду в апреле? А еще там текут реки и все впадают в море, и если хочешь, можешь любоваться звездным небом в полдень и солнечным светом в полночь. Сказал, что обо мне уже там спрашивают, спрашивают, что это я так задерживаюсь с прибытием. Желторотик сказал, что я скоро буду, но сначала мне надо доделать кое-какие дела.

— Дела? — переспросил я. — Какие дела?

— Построить новую клетку для Желторотика, — сказал Белый. — Эта уже не годится. — Он развернул ладони, в которых покоился Желторотик. — Это всегда было его клеткой. Всегда. Клетка, которая никогда не запиралась.

Я слушал. Кажется, я понимал, к чему он клонит, но не был уверен.

— Ты нужен мне, Ванд, — сказал старик. Глаза его снова полыхнули яростной силок, хотя губы покрыла сухая кровавая корка. — Ты сам уже понял.

— Я ничего не могу, — ответил я.

— Ничего не можешь — если ничего не хочешь. Ты молодой парень, и думаю, у тебя хватит мозгов. — Он опять слегка улыбнулся. — Может, их и не много, но они есть. Дай я научу тебя всему, что умею сам, и ты сможешь стать клеткой для Желторотика. Я научу тебя, как ремонтировать механизм, как его смазывать. Я покажу тебе, как надо держать Желторотика, чтобы никто не понял, что он не настоящий. Я могу научить тебя жизни, сынок. Покажу тебе все книги, а если ты не умеешь читать, будешь просто смотреть картинки, пока они не начнут оживать у тебя в голове. Я могу научить тебя слушать и слышать тишину и понимать, о чем думают люди. Ты можешь сохранить Желторотику жизнь… И если сможешь, он покажет тебе наяву такие места, о которых ты только мечтал.

— Нет, — сказал я. — Ничего этого я не смогу.

— Почему? — спросил он.

Вопрос повис в воздухе.

Я так решил. Теперь я не стану лгать и говорить, что сказал тогда «да». Нет, не сказал. Я встал и ушел, потому что его речи не имели ко мне отношения. Я не был никаким вуду. Да и особо не собирался им становиться. Но ночью я долго не мог заснуть. А когда наконец уснул, мне приснилось, как Желторотик летает в ночи и ищет место, где приземлиться. Летает, летает, ни секунды не передохнет, и постепенно становится таким слабым, что не может преодолеть ветер, и тот относит его в обратном направлении. Скоро Желторотика отнесет так далеко от Брик-Ярда, что ему уже не вернуться назад. Никогда. И тогда эти каменные Стены и ограда с колючей проволокой станут нашим единственным миром и тут наступит конец всему.

Я так заскучал по Желторотику. Я тосковал по нему. Он был мне необходим.

Белый ремонтировал все часы в Брик-Ярде. Поэтому они всегда показывали точное время. Он сказал кэпу, что ему нужен помощник. В Брик-Ярде множество часов; множество возможностей наблюдать, как медленно ползет время.

Это было не легким делом. Белый пытался за восемь месяцев научить меня тому, на что у других уходит вся жизнь. Кое-что зацепилось, кое-что мне пришлось осваивать самостоятельно.

Я показываю Желторотика не так часто, как он, потому что у меня не такие ловкие руки. Что ж, я только учусь. Дайте время, и я наверняка сумею все это освоить.

Я никогда не говорил, что стал вуду. Но слух прошел сам по себе. Белый, перед тем как исчезнуть, передал Желторотика мне, а люди хотят верить, и это само по себе тоже хорошо. Мне пришлось обзавестись очками, и читать стало легче. Мне еще долго учиться, верно, но у меня появилось такое ощущение, которого раньше не было. Мне кажется, что раньше я был просто живым трупом.

Какие у них становятся лица, когда они видят Желторотика! Они хотят узнать, куда он летал прошлой ночью. Они хотят услышать, пролетал ли он над башнями и не наделал ли часом как следует на тюремную ограду. И куда он летал — на юг, на север, на восток или на запад? Видел ли он горы, реки, сады, поля, родные города? Пролетал ли он над бейсбольными полями и танцплощадками и слышал, ли зажигательный джаз и серебристый женский смех? Я говорю — да, все, это и больше того. И потом рассказываю. Не так складно, как Белый, но клетка Желторотика теперь во мне, и я стараюсь изо всех сил.

С этой клеткой во мне самом появилось нечто странное, о чем я даже не подозревал. Это нечто по ночам отправляется в полет вместе с Желторотиком, и мы вместе летаем, и ночной ветер дует нам в лицо. Иногда мы пролетаем над Мэйсонвиллом, над тем парком с золотистыми фонарями, и дальше, и дальше, и нам открывается мир, в котором много миров. Это величественная, большая земля, по сравнению с которой стены Брик-Ярда — просто ничто.

Теперь я хочу заканчивать. Надо спрятать эти странички в надежное место. Как я уже сказал, мистер Уилер продолжает учить меня читать и писать, и теперь я очень рассчитываю на ту старую печатную машинку. Может, смогу описать какие-нибудь места, куда летал Желторотик. Может, мне это захочется.

Нет, я не вуду. Я — клетка Желторотика, и это само по себе большое чудо.

Морожник

Тихий, жаркий августовский вечер. В конце Брэйервуд-стрит — легкий мелодичный перезвон, похожий на церковные колокола. Мне знаком этот звук. Морожник! Морожник идет!

Субботний вечер. По телевизору — «Корабль любви», лампы в гостиной притушены. На полу — доска для «скрэббла»[6], в который мы играем. Как обычно, я проигрываю — что смешно и нелепо, потому что я преподаю английский язык в школе, и если я что-то знаю, так это правописание! Но дети всегда обыгрывают меня в «скрэббл», а Сандре лучше всех удается придумывать слова, которых никто раньше не слышал. Хорошая игра для жаркого летнего вечера.

— Дисфункция, — говорит она, выставляя свои буквы на доску. И улыбается мне.

— Нет такого слова! — заявляет Джефф. — Скажи ей, папа!

— Скажи, папа! — эхом подхватывает Бонни.

— Извините. Есть такое слово, — говорю я. — Оно означает плохую работу чего-нибудь. Когда что-то разладилось. Так что извините, ребятки, — я подсчитываю в уме Сандрины очки и понимаю, что она набрала уже достаточно, чтобы выиграть. — Мы должны остановить ее, — говорю я детям. — Она снова нас обыграет! Бонни, твой ход. Думай как следует.

Сетчатая дверь на улицу открыта, и поверх накладного смеха из телевизора я слышу перезвон колокольчиков. Морожник идет!

Маленькая ручонка Бонни перебирает косточки. Она строит слово, которое пытается сложить в голове, но не получается. Я всегда могу сказать, когда она упорно думает, потому что в этот момент над переносицей появляются две параллельные складочки. Глаза у нее — от матери. Темно-зеленые. У Джеффа мои — карие.

Я сижу на полу и жду.

— Ну давай, копуша, — подгоняет ее Джефф. — Я уже придумал отличное слово.

— Не торопи меня, — отвечает Бонни. — Я думаю.

— Боже, какой душный вечер, — говорит Сандра, утирая ладонью лоб. — Все-таки нам придется починить кондиционер.

— Обязательно. На будущей неделе. Обещаю.

— Угу. Ты говорил это на прошлой неделе. Если так будет продолжаться, не знаю, как мы переживем это лето. Сейчас, наверное, градусов тридцать пять.

— Скорее, сто тридцать пять, — хмуро заявляет Джефф. — У меня рубашка к спине прилипла.

Я вскидываю голову и прислушиваюсь к все еще отдаленным колокольчикам — динь-динь-динь! Маленьким я очень любил этот звук. Он ассоциируется у меня с летом: высокие деревья, большие, по-летнему зеленые листья, светлячки, мелькающие в темноте, жареные сосиски, чернеющие над костром, и зефир обугливается, обугливается, обугли…

Морожник идет!

Это Бонни так прозвала его — морожник. Теперь мы все его так зовем. Когда я о нем думаю, я вспоминаю летние вечера — когда некуда пойти и нечем заняться. Я вспоминаю детство и выбегаю в лиловые сумерки отдать четвертак за вкус холодного блаженства на палочке. О, а цвета этих застывших ледышек — голубой как яички малиновки, бананово-желтый, темно-фиолетовый как синяк, красный как пламя. Я очень люблю морожника! В доме действительно жарко.

— На следующей неделе починю кондиционер, — говорю я Сандре, и она кивает. — Обещаю, честное слово.

Что-то шуршит в углу, где свалена стопка газет. Я сижу очень тихо, прислушиваюсь. Но этот звук не повторяется. Я слышу — динь-динь-динь!

— Мое слово, — веско объявляет Бонни, — КРЫСА. — И выставляет свои буквы на пожелтевшую доску.

— Ну и слово! Любой может выиграть с таким дурацким словом, — говорит Джефф с оттенком досады.

— Эй, не вешай нос! Нормальное слово, Бонни. Твоя очередь, Джефф.

Он елозит на животе, трет пальцами подбородок. Он красивый мальчик. Мне приятно думать, что он похож на меня двенадцатилетнего.

Динь-динь-динь! Звучит ближе.

— Ну и жара! — Сандра обмахивает лицо ладонью. — Такое ощущение, что у меня температура!

Опять что-то шуршит в газетах. Я смотрю, очень внимательно. У меня хорошее зрение — для моих лет. Пока Джефф перебирает свои буквы, я замечаю в углу блестящие жадные глазки.

— Она опять пришла, — сообщаю я шепотом и беру в руки пистолет, который лежит рядом.

Я ждал, когда она появится. Я чувствую себя Гари Купером из «Апогея». Она поднимает голову. Этого мне вполне достаточно. Грохот выстрела, кажется, сотрясает весь дом. В углу на стене появляются новые брызги крови.

— Получила, гадина! — ликующе кричу я. Как только смолкает эхо от выстрела, я понимаю, что в комнате очень тихо. Слишком тихо, по-моему. Они перестали играть и смотрят на меня как на чужого.

— Эй! — обращаюсь я к ним. — Давайте-ка посмеемся как следует! — Я встаю и увеличиваю громкость телевизора. Теперь дом полон смеха, хохот — как в трехъярусном цирке. Сандра говорит, что хотела бы как-нибудь съездить в круиз.

— На Бермуды, — предлагаю я и кладу руку ей на плечо. — По-моему, самое замечательное место для круиза, согласна? Я слышал, на Бермудах всегда замечательно и прохладно.

Она некоторое время молчит. Ей трудно открывать рот. Потом она улыбается и говорит, едва шевеля губами:.

— Поехать на Бермуды — это прекрасно.

— А нас куда? — спрашивает Джефф. — В Ист-Поданк?[7] Я придумал слово. — Он произносит его по буквам, подвигая фишки на место маленьким пальцем. — Т-Р-У-П. Удачное слово, правда?

Я в этом не уверен. На мой взгляд, не самое хорошее слово. В моей кучке есть «Д», и я заменяю последнюю букву, чтобы получилось ТРУД — Вот, — говорю я. — Так будет лучше.

Динь-динь-динь! Морожник уже почти у нашего дома, я слышу его голос: «Ванильное! Шоколадное! Земляничное!» Теперь мой ход. Я смотрю на фишки, они напоминают мне зубы. Боюсь, когда попытаюсь их взять, они начнут кусать меня за пальцы.

Динь-динь-динь! «Ванильное! Шоколадное! Земляничное!»

— Папа! — тихо, почти шепотом говорит Бонни. Глаза такие большие на ее бледном худеньком личике. — Морожник почти пришел.

— Нет, нет. Ему еще далеко. — Меня прошибает пот. Боже, какая жара!

— Да, он почти пришел, — повторяет Бонни. Она всегда была упрямой девочкой. С упрямыми детьми порой очень сложно. Но я очень люблю ее. О Боже, очень, очень люблю! И Джеффа люблю, и Сандру люблю — и готов отдать за них свою жизнь. Я хочу поехать с ней в круиз на Бермуды. Там не так жарко; воздух там всегда прохладен и свеж.

— Он почти пришел, папа.

— Нет! — кричу я, срывая голос. Я вижу, как кривится лицо Бонни, и прижимаю ее к себе, пока она не собралась плакать. Клянусь, я бы никогда не довел моих детей до слез. Я хороший отец. Я очень горжусь нашей семьей.

Что-то прикасается к моему плечу, и я вздрагиваю всем телом. Оглядываюсь и вижу лицо Сандры. Совсем близко. Она говорит:

— Милый! Ты знаешь нужное слово, правда?

— Правильное слово? Какое еще правильное слово?

— Ты знаешь, — говорит она, а колокольчики морожника, кажется, сейчас сведут меня с ума. Она протягивает руку к моим буквам. Тонкие пальцы выбирают то, что она ищет, и выставляют на доску. — Вот, — удовлетворенно произносит она. — Вот правильное слово.

Слово, которое сложила моя жена, — «радиация».

Я поражен. Глаза мои — как яйца в кипящем черепе. И — прекрати! Прекрати! Прекрати!

«Ванильное! Шоколадное! Земляничное!»

— Нет, — говорю я. — Ни в коем случае. Это слово никуда не годится.

Колокольчики стихли. Морожник стоит у моей двери, но слова произносит другие. Он говорит:

— Внимание! Внимание! Выносите ваших покойников!

— Выносите ваших покойников, — говорит мне Сандра.

— Выносите ваших покойников, — шепчет Джефф. А Бонни наклоняется и целует меня в щеку и произносит своим нежным тоненьким голоском, напоминающим мяуканье котенка:

— Папа, нас пора выносить.

— Нет. — Я крепко обнимаю ее и прижимаю к себе. Тельце похоже на пучок сухих прутиков. — Нет… Мы все это время пробыли вместе. И мы вместе останемся здесь. Прямо здесь. В нашем собственном доме. Здесь нет никакой радиации. Бомбы упали очень далеко отсюда. Нет! Мы живы и здоровы, и с нами будет все в порядке, если мы останемся…

* * *

— Следи за ним, — говорит кто-то. — Он выронил.

Я смотрю на сетчатую дверь. За ней стоят двое в белой униформе; они в белых перчатках, на лицах — противогазы. Они похожи на монстров, и я протягиваю руку за пистолетом.

— Уходите! — говорю я, обнимая одной рукой Бонни. — Проваливайте отсюда к чертово матери!

Они растворяются в, темноте, но я знаю, что они не ушли. О нет! Они, хитры, как эти крысы.

— Сэр! — говорит один из них. — Это не безопасно, сэр! Вы должны вынести своих покойников.

Они сошли с ума! После всех этих проклятых бомб, сброшенных на Нью-Йорк, Чикаго, Даллас, Атланту, Майами, Хьюстон и прочие и прочие и прочие, все сошли с ума! Даже на моей родной улице, в моем родном городе, где прошло мое солнечное детство и где я в сумерках, зажимая в кулачке четвертак, целый квартал бежал, догоняя морожника! О Боже, что же стало с людьми?

— Они пахнут, сэр, — продолжает этот сумасшедший. — Жара… Они скоро превратятся… — Он молчит, не зная, чем закончить свою ложь. — Пожалуйста, сэр, разрешите нам вынести их. Мы положим их в морозильную камеру и перевезем в…

— Клянусь Богом, я вышибу вам мозги! — предупреждаю я. И я не шучу.

Но они не уходят, не уходят, не уходят — не уходят!

— Сэр, похоже, у вас тоже высокая доза. Мы можем доставить вас в радиационный центр. Только отложите оружие, давайте поговорим, хорошо? Запах привлекает крыс. Они бегают по всему двору и…

Я стреляю в него. Один, два, три раза. Подонок! Грязный, лживый, сумасшедший подонок! Надеюсь, я убил его, потому что никто не собирается отнимать у меня мою жену и моих детей. Это все-таки еще Америка, слава Богу!

Что-то слабо шевельнулось у меня под рукой. Послышался тихий звук, словно шипение вытекающего из оболочки воздуха. Я опустил взгляд. Бонни. Бонни. О дорогая… моя милая маленькая де…

На какое-то время я решил, что схожу с ума. Два тела, которые… больше не похожи на человеческие, лежат рядом с доской для «скрэббла». Повсюду — дохлые крысы. На белесом экране телевизора — рябь и вспышки электростатических разрядов. Но в голове моей по-прежнему звучит механический смех. Громкий смех! Мне так кажется. Громче! Еще громче! Пусть лопнет твоя голова от этого смеха — и СМЕЙСЯ!

У меня под рукой… Я не знаю. Что это? На нем — одежда. Но оно… течет…

Два монстра в белом вламываются в дом. Они вырывают у меня из рук Бонни, но пистолет еще у меня. Я убью их, но один из них толкает меня. Кажется, я наступаю на что-то хрупкое, а потом…

О, я пошел спать. Голова в крови, я пошел спать, и мне приснилось лето — настоящее, какое и должно быть, когда ты можешь поднять голову и увидеть луну и свет во всех окнах, а по утрам птицы поют на ветвях деревьев, а цикады звенят, как арфы.

Я стою. На углу телевизора — кровь. Я разбил голову. Но изображение лучше, чем было, и смех — оглушителен.

Моей жены и детей нет. Да. Теперь я это ясно вижу. Монстры в белом забрали мою семью. Но мой пистолет еще у меня. Я держу его в руке. Уверен, им не удалось отнять его. У меня очень сильные руки — для моих лет.

Я выбегаю на улицу — в жаркую темень, где над самой землей стелется пар, а дома стоят как мавзолеи. Под ногами у меня что-то пищит и шевелится, и я отшвыриваю эту гадость, чтобы они не покусали меня за ноги.

В пистолете у меня еще есть патроны, но я не собираюсь их тратить на крыс. О нет! Я человек нерасточительный!

Я прислушиваюсь. Я слегка наклоняю голову набок и пытаюсь услышать — сквозь смех.

И я слышу, довольно далеко — может, на углу Виндзор-стрит, или у Вернон-Секл, а может, уже на холме, на Хайтауэр-Лейн.

Динь-динь-динь!

Морожник идет!

Мне знаком этот звук. Мне очень, очень хорошо он знаком.

Моя жена и дети — со мной. Дома. Смотрят телевизор и играют в «скрэббл». Разговаривают о путешествиях, в которые мы отправимся. Мечтают о будущем. Развлекаются, как полагается в нормальных семьях. Я не позволю отнять у меня мою семью. О нет!

Я кричу: «Морожник!» — и вслушиваюсь в ответный перезвон колокольчиков, похожий на церковные колокола.

Я знаю, куда они направляются. Я могу перехватить их между Линн-стрит и Дуглас-стрит, там, где стоит темное здание школы. Но надо спешить. Я должен бежать очень быстро.

— Морожник! — кричу я, делая первый шаг, и держу пистолет, как сверкающую новую монетку.

Он отвечает: динь-динь-динь!

Сегодня вечером на улице я — единственный ребенок, и я уверен — я догоню. Я знаю, я смогу.

Он постучится в вашу дверь

1

В самом сердце Юга в канун Дня Всех Святых, Хэллоуин, обычно бывает тепло, можно ходить без пиджака. Но когда солнце начинает садиться, в воздухе возникает некое предвестие зимы. Лужицы тени сгущаются, вытягиваются, а холмы Алабамы превращаются в мрачные черно-оранжевые гобелены.

Добравшись домой с цементного завода в Барримор-Кроссинг, Дэн Берджесс обнаружил, что Карен с Джейми трудятся над подносом с домашними конфетами в форме крохотных тыквочек. Любопытной, как белочка, трехлетней Джейми не терпелось попробовать леденцы. «Это для ряженых, киска», — в третий или четвертый раз терпеливо объясняла ей Карен. И мать, и дочь были светловолосы; впрочем, Джейми унаследовала от Дэна карие глаза. У Карен глаза были голубыми, точно алабамское озеро погожим днем.

Подкравшись сзади, Дэн обнял жену и, заглядывая ей через плечо, посмотрел на конфеты. Его охватило то чувство удовлетворения, которое заставляет жизнь казаться восхитительно полной. Дэн был высоким, с худым, обветренным от постоянной работы под открытым небом лицом, кудрявыми темно-каштановыми волосами и нуждающейся в стрижке бородой.

— Ну, девчата, тут у вас здорово хэллоуинисто! — протянул он и, когда Джейми потянулась к нему, подхватил ее на руки.

— Тыкочки! — ликующе сообщила Джейми.

— Надеюсь, вечером к нам заглянут какие-нибудь ряженые, — сказал Дэн.

— Точно-то не сказать, больно уж мы далеко от города. — Снятый ими сельский домик на две спальни, отделенный от главного шоссе парой акров холмистой, поросшей лесом земли, входил в ту часть Барримор-Кроссинг, которая называлась Эссекс. Деловой район Барримор-Кроссинг лежал четырьмя милями восточнее, а обитатели Эссекса, община, насчитывавшая около тридцати пяти человек, жили в таких же домах, как у Дэна — уютных, удобных, со всех сторон окруженных лесом, в котором запросто можно было встретить оленя, перепелку, опоссума или лису. Сидя по вечерам на парадном крылечке, Дэн видел на холмах далекие огоньки — лампочки над дверями других эссекских домов. Здесь все дышало миром и покоем. Тихое местечко. И еще (Дэн твердо это знал) счастливое. Они переехали сюда из Бирмингема в феврале, когда закрылся сталепрокатный завод, и с тех самых пор им все время везло.

— Может, кто и забредет, — Карен принялась делать тыквочкам глаза из крупинок серебристого сахара. — Миссис Кросли сказала, что всякий раз является компания ребятишек из города. Если нам нечем будет откупиться, очень может быть, что они закидают наш дом яйцами!

— Халя-ин! — Джейми возбужденно тыкала пальчиком в конфеты, отчаянно извиваясь, чтобы ее спустили с рук.

— Ох, чуть не забыла! — Карен слизнула с пальца серебристую крупинку, прошла через кухню к висевшей у телефона пробковой доске, куда они прикалывали записки, и сняла оттуда одну из бумажек, державшуюся на воткнутой в пробку кнопке с синей пластиковой шляпкой. — В четыре часа звонил мистер Хатэвэй. — Она подала Дэну записку, и Дэн поставил Джейми на пол. — Он хочет, чтобы ты приехал к нему домой на какое-то собрание.

— На собрание? — Дэн посмотрел на записку. Там говорилось: «Рой Хатэвэй. У него дома, в 6:30». Хатэвэй был тем самым агентом по торговле недвижимостью, который сдал им этот дом. Он жил по другую сторону шоссе, там, где долина, изогнувшись, уходила в холмы. — В Хэллоуин? Он не сказал, зачем?

— Не-а. Правда, сказал, что это важно. Он сказал, что тебя ждут и что это не телефонный разговор.

Дэн негромко хмыкнул. Ему нравился Рой Хатэвэй, который буквально на ушах стоял, чтобы найти им этот дом. Дэн взглянул на свои новые часы — их он получил бесплатно, оказавшись тысячным покупателем пикапа в бирмингемском автомагазине. Почти половина шестого. Он успеет принять душ и съесть сэндвич с ветчиной, а потом поедет посмотрит, что же такого важного хотел ему сказать Рой.

— Ладно, — сказал он. — Я выясню, чего он хочет.

— Когда вернешься, кто-то тут будет клоуном, — сказала Карен, лукаво поглядывая на Джейми.

— Я! Я буду кловуном, папа!

Дэн усмехнулся, глядя на дочурку, и, переполняемый чувствами, отправился в душ.

2

Быстро темнело. Дэн ехал на своем белом пикапе по петляющему проселку, который вел к дому Хатэвэя. Фары выхватили из темноты оленя, стрелой метнувшегося через дорогу перед грузовиком. На западе, за кряжем холмов, закатное солнце выкрасило небо в ярко-апельсиновый цвет.

Собрание, с тревогой думал Дэн. В чем дело, почему нельзя было подождать? Он гадал, не имеет ли это отношения к последнему взносу арендной платы. Нет-нет; времена чеков, которые не могли быть оплачены банком, и пылающих гневом домохозяев прошли. Денег на счету лежало более чем достаточно. В августе Дэн получил письмо, в котором говорилось, что они выиграли пять тысяч долларов на конкурсе, который провел барриморский магазин «Пищевой Гигант». Карен даже не помнила, заполняла ли входной квиток. Дэн смог полностью расплатиться за новый грузовик-пикап и купить Карен предмет ее вожделений, цветной телевизор. С тех пор, как в апреле он получил повышение на цементном заводе и из загрузчика гравия стал бригадиром, он зарабатывал больше, чем когда-либо. Поэтому проблема заключалась не в деньгах. Тогда в чем же?

Он любил Эссекс. Свежий воздух, пение птиц, стелющийся по земле утренний туман, который подобно кружеву льнет к деревьям в осеннем уборе… После бирмингемского смога и жесткого ритма жизни большого города, после травмы, связанной с потерей работы и существованием на пособие, тихий Эссекс был истинным благословением; он врачевал душу.

Дэн верил в удачу. Оглядываясь на прошлое, можно было сказать, что, когда он потерял работу на заводе, ему повезло, ведь иначе он никогда не обрел бы Эссекс. Как-то майским днем, заглянув в барриморский магазин скобяных изделий, где торговали и охотничьим снаряжением, Дэн восхитился выставленной в витрине двустволкой — дробовиком «Ремингтон». Подошел управляющий; они битый час проговорили о ружьях и охоте. Когда Дэн уже уходил, управляющий отпер витрину и сказал: «Дэн, я хочу, чтоб ты испытал эту малышку. Ну же, бери! Модель новая, и людям из „Ремингтона“ хочется знать, как она придется нашему брату, понравится или нет. Возьми-ка ее с собой. Отдашь парой диких индюшек, да еще, коли ружье понравится, расскажешь остальным, где купить такое же, слышишь?»

Поразительно, думал Дэн. Они с Карен жили в каком-то фантастическом сне. Повышение на заводе свалилось, как снег на голову. Отношение к Дэну было уважительным. Карен с Джейми такими счастливыми и радостными он еще никогда не видел. Только в прошлом месяце женщина, с которой Карен познакомилась в баптистской церкви, отдала им богатый урожай овощей со своего огорода — хватит до самой зимы. Единственное, что можно было бы с большой натяжкой назвать неприятностью, припомнил Дэн, это то, как он выставил себя дураком в конторе у Роя Хатэвэя. Он тогда порезал палец острым кусочком пластмассы, отколовшимся от ручки, которой он подписывал договор об аренде, и залил весь бланк кровью. Дэн понимал, помнить такое глупо, однако инцидент засел в памяти, поскольку Дэн тогда понадеялся, что это не дурное предзнаменование. Теперь-то он знал: ничто не могло быть дальше от истины.

Он свернул за угол и увидел впереди дом Роя. На крыльце горел свет, почти все окна тоже светились. Подъездная дорога была забита автомобилями, главным образом знакомыми ему машинами других жителей Эссекса. «Что происходит? — удивленно подумал Дэн. — Собрание общины? В Хэллоуин?»

Он поставил свой грузовик рядом с новым «Кадиллаком» Тома Полсена, поднялся по ступеням парадного крыльца к двери и постучал. Из леса за домом Роя Хатэвэя донесся протяжный плачущий крик какого-то зверя. «Рысь, — подумал Дэн. — Их в лесу полно».

Дверь открыла Лора Хатэвэй, приятная, симпатичная седая женщина лет пятидесяти с хвостиком.

— С Хэллоуином, Дэн! — весело сказала она.

— Привет! С Хэллоуином. — Он переступил порог и различил аромат душистого вишневого трубочного табака, любимого табака Роя. На стенах у Хатэвэев висело несколько неплохих картин маслом, а мебель выглядела новехонькой. — Что происходит?

— Мужчины внизу, в салоне, — объяснила Лора. — Небольшое ежегодное сборище. — Она повела Дэна к другой двери, через которую можно было попасть вниз. При ходьбе Лора чуточку прихрамывала. Как понимал Дэн, несколько лет назад ей отхватило газонокосилкой часть пальцев на правой ноге.

— На улице столько машин… похоже, здесь весь Эссекс.

Она улыбнулась, доброе лицо прорезали морщинки.

— Сейчас здесь действительно все. Ступайте вниз и чувствуйте себя, как дома.

Дэн стал спускаться по лестнице. Внизу слышался сиплый голос Роя: «…золотые сережки Дженни, те, что с маленькими жемчужинками. Карл, в этом году ты отдаешь одного из новорожденных котят Тигрицы — того, что с черными пятнами на лапках, — и топор, который ты купил на прошлой неделе в скобяной лавке. Фил, ему нужен один из твоих поросят и окра в маринаде, которую Марси убрала в буфет…»

Когда Дэн добрался до подножия лестницы, Рой умолк. Салон, устланный ярко-красным ковром (Рой болел за «Алый прилив»), заполняли мужчины эссекской общины. В центре на стуле сидел Рой, дюжий седой мужчина с дружелюбными глубоко посаженными голубыми глазами. Он зачитывал какой-то список. Остальные сидели вокруг и напряженно слушали. Рой вместе со всеми поднял глаза на Дэна и задумчиво пыхнул трубкой.

— Здорово, Дэн. Бери кофе и сядь, посиди.

— Я получил вашу записку. Что это за собрание? — Дэн поглядел по сторонам, увидел знакомые лица: Стив Мэллори, Фил Кэйн, Карл Лэнсинг, Энди Маккатчен, и еще, еще. На столе у стены стояли кофейник, чашки и деревянное блюдо с сэндвичами.

— Погоди минутку, я сейчас, — сказал Рой. Озадаченный тем, что же может быть так важно в Хэллоуин, Дэн наливал себе кофе, а сам тем временем слушал, как Рой зачитывает список: — Ладно, на ком мы остановились? По-моему, на тебе, Фил. Следующий — Том. В этом году ты отдаешь модель корабля, которую сам склеил, пару туфель Энн — серых, тех, что она купила в Бирмингеме, и куклу Тома-младшего, «солдата Джо». Энди, он хочет…

«Э?» — подумал Дэн, отхлебывая горячий черный кофе. Он посмотрел на Тома — казалось, тот очень долго просидел, затаив дыхание, и вот теперь наконец перевел дух. Дэн знал, что на сборку модели «Железнобокого»[8] у Тома ушел не один месяц. Дэн оглядел присутствующих; кого бы ни зацепил его внимательный взгляд, все живо отводили глаза. Дэн заметил, что у Митча Брэнтли, которому совсем недавно, в июле, жена родила первенца, совершенно больной вид; лицо Митча цветом напоминало отсыревший хлопок. В воздухе висела сизая пелена дыма, поднимавшегося от трубки Роя и от сигарет нескольких других курильщиков. Чашки позвякивали о блюдца. Дэн посмотрел на Аарона Грини. Тот в ответ уставился на него странно тусклыми, безжизненными глазами. Дэн слышал, что в прошлом году, примерно в это же время, у Аарона умерла от сердечного приступа жена. Аарон показывал ему ее фотографии: крепкая, здоровая с виду брюнетка лет сорока.

— …клюшку для гольфа, твои серебряные запонки и Щебетунью, — продолжал Рой.

Энди Маккатчен нервно хохотнул. Глаза на мертвенно-бледном мясистом лице были темными, тревожными.

— Рой, моя девчурка обожает эту канарейку. Я хочу сказать… она к ней привязана не на шутку.

Рой улыбнулся. Улыбка вышла натянутой, фальшивой. В ней было что-то такое, от чего в животе у Дэна возник и стал расти твердый узелок напряжения.

— Ты можешь купить ей другую, Энди, — сказал он. — Не так ли?

— Само собой, но она души не чает в этой…

— Все канарейки совершенно одинаковы. — Рой затянулся. Когда он подносил руку к трубке, в свете люстры сверкнуло кольцо с крупным бриллиантом.

— Прошу прощенья, джентльмены. — Дэн вышел вперед. — Мне очень бы хотелось, чтоб кто-нибудь объяснил мне, что происходит. Мои жена с дочуркой готовятся к Хэллоуину.

— Вот и мы тоже, — ответил Рой и выпустил облачко дыма. — И мы тоже.

Он повел пальцем вниз по списку. Дэн увидел, что бумага грязная, в пятнах, словно кто-то вытер ею изнутри помойное ведро. Почерк был корявый, угловатый.

— Дэн, — сказал Рой и постукал пальцем по листу. — В этом году он хочет получить от тебя две вещи. Первое — обрезки ногтей. Твоих ногтей. Второе…

— Погоди. — Дэн попытался улыбнуться, но не сумел. — Я что-то не пойму. Как насчет того, чтобы начать с начала?

На одно долгое мгновение воцарилась тишина. Рой в упор смотрел на Дэна. Дэн чувствовал на себе пристальные, настороженные взгляды других глаз. На другом конце комнаты вдруг тихо заплакал Уолтер Фергюсон.

— Ах, да, — сказал Рой. — Конечно. Это ведь твой первый Хэллоуин в Эссексе?

— Верно. Ну, и?

— Сядь-ка, Дэн. — Рой указал на свободный стул рядом с собой. — Давай, садись, и я тебе все растолкую.

Дэну не нравилась царившая в этой комнате атмосфера — слишком уж она была пропитана напряжением и страхом. Всхлипы Уолтера зазвучали громче.

— Том, — сказал Рой, — своди Уолтера подышать, ладно? — Том пробормотал что-то в знак согласия и помог плачущему мужчине подняться со стула. Когда они покинули салон, Рой чиркнул спичкой, заново раскуривая трубку, и невозмутимо взглянул на Дэна Берджесса.

— Ну, выкладывайте, — поторопил его Дэн, опускаясь на стул. На сей раз ему удалось улыбнуться, но держаться на губах улыбка нипочем не желала.

— Сегодня канун Дня Всех Святых, Хэллоуин, — пояснил Рой так, точно разговаривал с умственно отсталым ребенком. — Мы смотрим хэллоуиновский список.

Дэн невольно рассмеялся.

— Братцы, это что, шутка? Какой-такой хэллоуиновский список?

Собираясь с мыслями, Рой сдвинул густые седые брови. Дэн вдруг понял: Рой в том же темно-красном свитере, что и в тот день, когда Дэн, подписывая договор на аренду, порезал палец.

— Назовем это… «перечнем отступного», Дэн. Понимаешь, мы все — такие же, как ты. Ты хороший человек. Лучшего соседа мы в Эссексе и представить себе не можем. — Кое-кто закивал, и Рой бегло оглядел собравшихся. — Эссекс — место особое, Дэн. Совсем особое. Да ты уж и сам должен был понять.

— Конечно. Тут просто классно. Нам с Карен страшно нравится.

— Как и всем нам. Кое-кто из нас живет здесь давно. Мы высоко ценим то, как хорошо нам тут живется. А эссекский Хэллоуин, Дэн, — совершенно особенная ночь в году.

Дэн нахмурился.

— Не понимаю.

Рой вытащил золотые карманные часы, щелкнул крышкой, чтобы взглянуть на стрелки, и опять закрыл их. Когда он снова поднял взгляд, его глаза показались Дэну темными, мрачными и властными, как никогда. У него все поджилки затряслись.

— Ты веришь в Дьявола? — спросил Рой.

Дэн снова захохотал.

— Мы чем тут занимаемся, страшные байки рассказываем, что ли? — Он оглядел комнату. Больше никто не смеялся.

— В Эссекс ты приехал, — негромко сказал Рой, — лишившись всего. Ты был на мели. Без работы. Деньги почти все вышли. Твою кредитоспособность оценивали как нулевую. Вашу старую машину впору было отправлять на свалку. А вот теперь я хочу, чтобы ты подумал и вспомнил все то хорошее, что произошло с тобой с тех пор, как ты вошел в нашу общину, и что ты, может статься, посчитал полосой везения. Ты получал все, чего бы ни пожелал, правда? Денежки к тебе текут как никогда в жизни. Ты купил новехонький грузовик. Получил повышение на заводе. А сколько еще хорошего ждет тебя в будущем… нужно только пойти навстречу.

— Пойти навстречу? — Дэну не нравилось, как это звучит. — Что значит — пойти навстречу?

— Как все мы каждый Хэллоуин. Вот список. Каждый год, тридцать первого октября, я нахожу под ковриком у входной двери такой список. Почему разбираться с ним выбрали меня, я не знаю. Может, потому, что новые люди перебираются сюда не без моей помощи. Перечисленное в этом списке оставляют в Хэллоуин за входной дверью. Утром все исчезает. Он приходит ночью, Дэн, и все забирает с собой.

— А, хэллоуиновский розыгрыш, вон оно что! — ухмыльнулся Дэн. — Господи Иисусе, а ведь провели вы меня, господа хорошие! Надо ж было такую комедию ломать, и все ради того, чтоб меня напугать до усрачки!

Но лицо Роя оставалось бесстрастным. Из уголка морщинистого рта струйкой выбивался дым.

— Предметы по списку, — ровным тоном продолжил Рой, — следует к полуночи собрать и оставить за дверью, Дэн. Если ты не соберешь и не оставишь их для него, он постучится в вашу дверь. А это тебе ни к чему, Дэн. Ей-Богу, ни к чему.

Дэну чудилось, будто в горле у него плотно засел кусок льда, а тело горит в лихорадке. Дьявол в Эссексе? Собирающий барахло вроде клюшек для гольфа, запонок, моделей кораблей и любимых канареек?

— Да вы сдурели! — удалось ему выговорить. — Если это не какая-то поганая шутка, стало быть, вы оба все свои винтики растеряли!

— Никакая это не шутка, и Рой в своем уме, — сказал Фил Кэйн, который сидел у Роя за спиной. Фил был здоровенным мужиком, начисто лишенным чувства юмора. Примерно в миле отсюда у него была ферма — он разводил свиней. — И ведь всего-то раз в год. Только в Хэллоуин. Черт, да взять только прошлый год — я выиграл в одну из тех лотерей, что проводят всякие журналы. Пятнадцать тыщ долларов одним махом! В позапрошлом году у меня помер дядя, про которого я отродясь слыхом не слыхал, и оставил мне сто акров землицы в Калифорнии. Мы все время получаем с почтой всякую бесплатную ерунду. И только раз в год нам приходится отдавать ему то, что нужно ему.

— Мы с Лорой ездим в Бирмингем на аукционы предметов искусства, — подхватил Рой. — И всегда получаем то, что хотим, по самой низкой из предлагаемых цен. А реальная стоимость полотен всегда в пять-десять раз больше тех денег, что мы платим. На прошлый Хэллоуин он попросил прядь Лориных волос и мою старую рубашку, которую я запачкал кровью, порезавшись во время бритья. Помнишь, прошлым летом мы съездили на Бермуды за счет компании по торговле недвижимостью? Мне вручили огромную сумму на расходы, и на что бы я ни тратился, никто не задавал никаких вопросов. Он дает нам все, чего мы ни пожелаем.

«Кто не хочет горя знать, отступного должен дать!» — мелькнула у Дэна безумная мысль. Ему представилось, как некто громадный, безобразный и неуклюжий утаскивает набор клюшек для гольфа, поросенка Фила и склеенную Томом модель. Боже правый, это было безумие! Неужели эти люди в самом деле верили, что приносят жертвы некоему сатанинскому ряженому?

Рой вскинул брови.

— Ты ведь не вернул дробовик? И деньги. И не отказался от повышения.

— Ты подписал договор кровью, — сказал Рой, и Дэн вспомнил: капли крови из порезанного пальца упали на белый бланк договора чуть пониже его фамилии. — Знал ты об этом или нет, но ты одобрил то, что происходит в Эссексе вот уже более ста лет. Ты можешь иметь все, что угодно, Дэн, если раз в году, в особенную ночь, будешь давать ему то, что нужно ему.

— Боже мой, — прошептал Дэн. Его мутило, голова кружилась. Если это правда… во что он оступился? — Вы сказали… ему нужны от меня две вещи. Обрезки ногтей и что еще?

Рой заглянул в список и откашлялся.

— Он хочет обрезки и… первый сустав мизинца с левой руки твоей девчурки.

Дэн сидел, не шевелясь. Он неподвижно смотрел прямо перед собой, страшась того жуткого момента, когда, раз начав смеяться, дохихикается прямиком до сумасшедшего дома.

— По правде сказать, это немного, — сказал Рой. — И крови будет немного, верно, Карл?

Карл Лэнсинг, мясник из барриморского «Пищевого Гиганта», приподнял левую руку, чтобы показать ее Дэну Берджессу.

— Ежели мясницким топориком, да быстро, то и больно почти не будет. Ударишь разок порезче — и готово дело, косточка перебита. Сделаешь по-быстрому, так девчонка всей боли и не почувствует.

Дэн сглотнул. Гладко зачесанные назад черные волосы Карла под лампой блестели от «Виталиса». Дэну всегда хотелось знать, как именно Карл лишился большого пальца на левой руке.

— Если ты не положишь под дверь то, что он хочет, — сказал Энди Маккатчен, — он войдет в дом. А тогда, Дэн, он заберет больше, чем просил поначалу. И коли ему придется постучаться в вашу дверь, помоги вам Бог.

Лицо у Дэна словно окоченело, а глаза превратились в схваченные морозом камушки. Он, не отрываясь, смотрел на сидевшего в другой половине комнаты Митча Брэнтли — казалось, Митч вот-вот не то лишится чувств, не то его стошнит. Дэн подумал о новорожденном сыне Митча, и ему расхотелось размышлять над тем, что же может стоять в этом списке против имени Митча или Уолтера Фергюсона. Он неуверенно поднялся со стула. Ему было очень страшно, но не потому, что он поверил, будто Дьявол нынче ночью явится к нему в дом за странным и необычным выкупом, — Дэна пугало другое: он понял, что они верят в это, и не знал, как теперь себя вести.

— Дэн, — ласково сказал Рой Хатэвэй, — все мы в одной связке. Дело обстоит не так уж плохо. Ей-Богу. Обычно ему нужна только всякая мелочь. В общем-то пустяки. — Митч издал негромкий сдавленный стон. Дэн вздрогнул, но Рой не обратил на это внимания. Дэн вдруг почувствовал острое желание подскочить к Рою, схватить его за грудки, за этот кроваво-красный свитер, и трясти, трясти, пока тот не лопнет. — Время от времени он… забирает что-нибудь существенное, — сказал Рой. — Но не так уж часто. И всегда отдает гораздо больше, чем забирает.

— Вы сумасшедший. Вы все… сумасшедшие.

— Отдай ему то, что он хочет, — глубоким басом, который по воскресеньям на утренней службе так выделялся в хоре баптистской церкви, заговорил Стив Мэллори. — Отдай, Дэн. Не заставляй его стучаться в вашу дверь.

— Отдай, — втолковывал Рой. — Ради себя самого, ради своей семьи.

Дэн попятился от них. Потом он повернулся, взбежал вверх по лестнице, выбежал из дома (Лора Хатэвэй как раз выходила из кухни с большой миской соленого печенья), сбежал по ступенькам крыльца и кинулся через газон к своему пикапу. Рядом с новым серебристым «Шевроле» Стива Мэллори стояли Уолтер с Томом. Дэн услышал всхлип Уолтера: «…но ухо, Том! Боже милостивый, целое ухо! Нет!»

Дэн забрался в грузовик и, оставив на асфальте двойную полосу резины, отъехал.

3

Беспокойный ветер кружил в знобком воздухе сухие листья. Затормозив на подъездной аллее у своего дома, Дэн вылез из машины и взбежал на крыльцо. К дверям Карен липкой лентой приклеила картонный скелет. Сердце у Дэна тяжело бухало, и он решил не рисковать; если это тщательно продуманный и подготовленный сложный розыгрыш — пусть хоть полопаются со смеху. Но Карен и Джейми он отсюда увозит.

На полпути к дому его посетила мысль, от которой чуть не пришлось съехать с дороги, так его затошнило: а если бы список потребовал от него локон Джейми, он отдал бы его без звука? А как насчет обрезков ее ногтей? Целого ногтя? Мочки уха? И, если бы он отдал что-нибудь такое, что оказалось бы в списке отступного на будущий год? А через год?

Если сделать это быстро, крови будет немного.

— Карен! — крикнул он, отперев дверь и заходя в дом. В доме было слишком уж тихо. — Карен!

— Господи, Дэн! Что ты так орешь? — Жена вошла в холл из коридора. За ней показалась Джейми: клоунский грим, красная блузка, которая была ей велика, джинсики с пестрыми заплатками и тапочки в круглых желтых наклейках, изображавших радостные рожицы. Дэн понял, что, должно быть, похож на ходячую смерть, поскольку Карен, увидев его, остановилась как вкопанная, точно наткнулась на стену. — Что случилось? — испуганно спросила она.

— Послушай, ни о чем не спрашивай. — Он дрожащей рукой вытер блестящий от пота лоб. В ласковых карих глазах Джейми отразился ужас, который Дэн принес с собой в дом. — Мы уезжаем. Немедленно. Поедем в Бирмингем, поселимся в мотеле.

— Но ведь сегодня Хэллоуин! — сказала Карен. — Вдруг к нам придут ряженые!

— Прошу тебя… не спорь! Нам нужно сейчас же уехать отсюда! — Дэн с усилием оторвал взгляд от левой руки дочурки; все это время он смотрел на ее мизинец, и в голове у него проносились страшные мысли. — Сию же минуту, — повторил он.

Ошеломленная, ничего не понимающая Джейми чуть не плакала. Рядом с ней на столе стояла тарелка с праздничным угощением — ухмыляющимися сладкими тыковками с серебряными глазками и ртами из лакрицы.

— Мы должны уехать, — хрипло проговорил Дэн. — Я не могу объяснить, почему, но уехать придется. — И, не успела Карен рта раскрыть, велел ей, пока сам он будет прогревать мотор грузовика, собрать то, что она считает нужным — зубную пасту, какой-нибудь жакет, нижнее белье. — Только быстро! — с нажимом сказал он. — Ради Бога, поторопись!

Во дворе мимо лица, колко задевая за щеки, проплывали сухие листья. Дэн проскользнул за руль пикапа, сунул ключ в зажигание и повернул.

Испустив протяжный стон, мотор залязгал, задребезжал и умолк.

«Господи Иисусе!» — подумал Дэн. Он был очень близок к панике. Раньше у него никогда не бывало никаких проблем с грузовиком! Он надавил на акселератор и еще раз попробовал завести мотор. Движок был мертвее мертвого, а на приборном щитке предостерегающе замигали красные лампочки: тормозная жидкость, масло, аккумулятор, даже бензин.

Ну, разумеется! — дошло до Дэна. Конечно. За грузовик он расплатился деньгами, которые выиграл. Грузовик появился в то время, когда он уже прочно осел в Эссексе… и то, что сегодня ночью должно было придти к ним в дом, не желало, чтобы он увел этот грузовик из Эссекса.

Тогда можно убежать. Побежать по дороге. Но что, если в безлюдной тьме они наткнутся на хэллоуиновского гостя? Что, если тот появится на дороге у них за спиной, требуя причитающийся ему выкуп, точно на редкость противный ребенок?

Он снова попытался завести грузовик. Глухо.

Вернувшись в дом, Дэн с треском захлопнул и запер дверь. Он сходил на кухню и закрыл на замок черный ход, а жена и дочь наблюдали за ним так, точно он спятил. Дэн заорал: «Карен, проверь все окна! Убедись, что они плотно закрыты! Скорее, черт побери!» Он пошел в чулан и извлек оттуда свой дробовик, снял с полки коробку патронов. Вскрыв коробку, Дэн поставил ее на стол рядом с тыквочками-конфетами, переломил ружье и загнал по патрону в каждый ствол. Потом закрыл казенную часть и поднял голову: вернулись жмущиеся друг к дружке Карен с Джейми.

— Все… окна закрыты, — прошептала Карен; ее испуганные голубые глаза заметались от лица Дэна к дробовику и обратно. — Дэн, что с тобой?

— Сегодня ночью к нам под дверь явится неизвестно что, — ответил он. — Что-то жуткое. Мы должны не подпустить его, удержать на расстоянии. Не знаю, по силам ли нам это, но попытаться надо. Ты понимаешь, что я говорю?

— Это… Хэллоуин, — сказала она, и Дэн понял: Карен думает, что он совсем чокнулся.

«Телефон!» — вдруг подумал он и бегом кинулся к аппарату. Сняв трубку, он набрал номер барриморского оператора, чтобы вызвать полицейскую машину. Констебль, нынче вечером к нам собрался заглянуть Дьявол. Он уже в пути, а у нас нет его любимых леденцов.

Но на другом конце линии пронзительно трещали электрические разряды, похожие на взрывы зловещего смеха. Сквозь треск и шум Дэн расслышал такое, что поневоле подумал, что и впрямь свихнулся: раз за разом повторяющийся бредовый мотивчик из мультика про поросенка Порки, грохот тарелок, барабанную дробь марширующего военного оркестра, разнообразное хлюпанье, стоны и охи, словно он подключился к вечеринке каких-то зловещих полуночников. Дэн выронил трубку; та закачалась на конце провода, точно труп линчеванного. Надо подумать, сказал себе Дэн. Разобраться. Понять, что к чему. Задержать эту сволочь. Я должен его задержать. Нельзя пускать его сюда. Он взглянул на камин, почувствовал, как ужас с сокрушительной силой вновь обрушивается на него, и закричал:

— Боже милостивый! Надо перекрыть каминную трубу!

Опустившись на колени, он сунул руку в трубу и закрыл заслонку. В камине уже лежали приготовленные к первому холодному дню сосновые поленья, растопка и газеты. Дэн сходил на кухню, взял коробок спичек и положил его в нагрудный карман; когда он вернулся в комнату, Джейми плакала, а Карен крепко обнимала ее, приговаривая шепотом: «Ш-ш-ш, моя хорошая. Ш-ш-ш». Она внимательно наблюдала за мужем — так, как следят за собакой с пеной на морде.

Дэн притащил стул, поставил его примерно в десяти футах от входной двери и уселся, положив дробовик на колени. Ввалившиеся глаза обметало лиловыми кругами. Дэн посмотрел на свои новые часы; стекло неизвестно отчего разлетелось, стрелки отвалились.

— Дэн, — сказала Карен… и тоже расплакалась.

— Я люблю тебя, милая, — сказал он ей. — Ты же знаешь, что я люблю вас обеих, верно? Клянусь, это так. Я не впущу его. Я не отдам ему то, чего он хочет. Ведь если я сделаю это, что он тогда заберет на будущий год? Я люблю вас обеих и хочу, чтобы вы помнили об этом.

— О Боже… Дэн.

— Они думают, я сделаю, как велено, а потом оставлю это ему за дверью, — проговорил Дэн, крепко, до белых пальцев, стискивая дробовик. — По-ихнему, я могу взять разделочный топорик и…

Свет замигал, и Карен взвизгнула. Ее вопль слился с жалобным криком Джейми.

Дэн почувствовал, что лицо у него перекосилось от страха. Свет моргнул, мигнул… и погас.

— Он идет, — хрипло выдохнул Дэн. — Скоро заявится. — Он встал, подошел к камину, нагнулся и чиркнул спичкой. Огонь разгорелся как следует лишь с четвертой попытки; оранжевые отсветы пламени превратили гостиную в хэллоуиновскую «Комнату Ужасов», а дым, натолкнувшись на задвинутую вьюшку, повалил в комнату и подобно сонму мятущихся духов зыбко заклубился у стен. К стене прижималась и Карен; по щекам Джейми ручейками тек клоунский грим.

Дым ел глаза. Дэн вернулся на свой стул и стал следить за дверью.

Он не знал, сколько еще времени прошло, прежде чем он почувствовал, что на крыльце кто-то есть.

Дом был полон дыма, однако в комнате вдруг сделалось холодно до ломоты в костях. Дэну почудилось, будто он слышит, как на крыльце что-то царапается, выискивает под дверью то, чего там нет.

Он постучится в вашу дверь. А это тебе ни к чему. Ей-Богу, ни к чему.

— Дэн…

— Ш-ш-ш, — предостерег он жену. — Слушай! Он там, за дверью.

— Он? Кто? Я не слышу…

Стук в дверь был таким, будто по филенке с размаху грохнули кувалдой. Сквозь пелену дыма Дэн увидел, что дверь дрожит. За первым ударом последовал второй, еще более мощный. И третий, от которого дверь прогнулась внутрь, словно была картонной.

— Уходи! — закричал Дэн. — Здесь для тебя ничего нет!

Молчание.

«Все это фокусы, — подумал он. — Штучки-дрючки. Там, снаружи, в темноте — Рой, Том, и Карл, и Стив, и все остальные, и они просто подыхают со смеху!» Но комната пугающе выстывала. Дэн вздрогнул и увидел, как выдохнутый им воздух облачком пара проплывает мимо лица.

По крыше над их головами что-то заскребло, словно чьи-то когтистые лапы искали слабо сидящую чешуйку черепицы.

— УХОДИ! — Голос Дэна сорвался. — УХОДИ, СВОЛОЧЬ!

Царапанье прекратилось. На долгую минуту воцарилась полная тишина, а потом на крышу что-то грянулось, точно туда сбросили наковальню. Дом так и застонал. Джейми пронзительно завизжала, а Карен крикнула: «Что это, Дэн, что там такое?»

В тот же миг за дверью черного хода послышался дружный смех. Кто-то сказал: «Ладно, пожалуй, хватит!» Другой голос окликнул: «Эй, Дэн! Теперь можешь открывать! Это мы просто дурака валяем!» Третий голос проговорил: «Дэнни, старичок, кто не хочет горя знать, отступного должен дать!»

Дэн узнал голос Карла Лэнсинга. Вновь раздались смешки, гиканье, крики «Отступного! Отступного! Выкуп!»

Боже правый! Дэн поднялся. Шутка. Жестокий, смешной розыгрыш!

— Открывай! — крикнул Карл. — Нам не терпится увидеть твою физиономию!

Дэн чуть не расплакался, однако пламя гнева уже разгоралось, и в голове мелькнуло, что можно попросту взять всю эту братию на прицел, да и пригрозить отстрелить им яйца. Они что, все не в своем уме, что ли? А свет и телефон? Это-то им как удалось подстроить? Неужто в Эссексе существует некий клуб безумцев? На трясущихся ногах Дэн подошел к двери, отпер ее…

Позади Карен вдруг сказала:

— Дэн, не надо!

…и открыл.

На крыльце стоял Карл Лэнсинг. Черные волосы были гладко зачесаны, глаза блестели, как новехонькие монетки. Он был похож на кота, проглотившего канарейку.

— Проклятые кретины! — забушевал Дэн. — Да вы хоть знаете, как перепугали и меня самого, и мою семью? Надо бы вам яйца на фиг поотстре…

И тут он умолк, сообразив, что Карл стоит на крылечке один.

Карл усмехнулся. Зубы у него были черные. «Кто не хочет горя знать, отступного должен дать», — прошептал он, занося топор, который до поры до времени держал за спиной.

Дэн с криком ужаса попятился, чуть не упал и вскинул дробовик. Притворившееся Карлом существо медленно просочилось за порог. Занесенное лезвие топора отсверкивало оранжевыми огненными бликами.

Дэн спустил курок дробовика, но ружье не сработало. Стволы дружно не желали стрелять. «Чем-то забилось!» — исступленно подумал Дэн и переломил дробовик, чтобы прочистить казенную часть.

Никаких патронов в дробовике не было. В патронниках плотно сидели леденцовые тыквочки Карен.

— КТО НЕ ХОЧЕТ ГОРЯ ЗНАТЬ, ОТСТУПНОГО ДОЛЖЕН ДАТЬ! ОТКУПИСЬ, ДЭН, НЕ ТО ХУЖЕ БУДЕТ! — выло существо. — ДАЙ ОТСТУПНОГО!

Дэн ударил прикинувшуюся Карлом тварь ружейным прикладом в живот. Изо рта у нее во все стороны полетела каша из желтых перышек канарейки и кусочков котенка вперемешку с чем-то еще, возможно, былым поросенком. Дэн ударил еще раз, и тело чудовища схлопнулось, точно аэростат при взрыве. Дэн лихорадочно схватил Карен за руку (да так быстро, что его собственная рука превратилась в неясное смазанное пятно); они сбежали по ступенькам крыльца и через газон, по подъездной аллее, по проселку кинулись в сторону главного шоссе, а хэллоуиновский ветер цеплялся за плечи, дергал за волосы, тянул за одежду.

Дэн оглянулся, но не увидел ничего, кроме тьмы. Ветру вторил тоненький визг Джейми. Среди холмов холодными звездами сверкали далекие огни других эссекских домов.

Они добрались до шоссе. Дэн посадил Джейми себе на плечи, и все равно они продолжали бежать в ночь, теперь — по обочине дороги, где высокий бурьян хватал за щиколотки.

— Смотри! — вскрикнула Карен. — Кто-то едет, Дэн! Смотри!

Он посмотрел. К ним приближались фары. Дэн встал посреди шоссе, неистово размахивая руками. Автомобиль — серый фургон-«фольксваген» — начал сбавлять ход. За рулем сидела женщина в костюме ведьмы, из окна выглядывали двое одетых призраками ребятишек. Люди из Барримор-Кроссинг, понял Дэн. Слава Богу!

— Помогите! — взмолился он. — Пожалуйста! Нам надо во что бы то ни стало выбраться отсюда!

— Неприятности? — спросила женщина. — Авария или что другое?

— Да! Авария! Пожалуйста, подвезите нас в Барримор-Кроссинг, в полицейский участок! Я заплачу! Только отвезите нас туда, я вас очень прошу!

Женщина неуверенно посмотрела на них, быстро оглянулась на ребятишек в маскарадных костюмах, потом жестом указала на заднее сиденье.

— Так и быть, залезайте.

Они благодарно забрались в машину; женщина надавила на педаль газа. Карен укачивала на коленях всхлипывающую дочку, а голос Дэна, когда он сказал «теперь порядок; теперь-то все будет хорошо», дрожал. Одетые призраками детишки с любопытством пялились на них через спинку сиденья.

— В аварию попали, говорите? — спросила женщина и, когда Дэн кивнул, посмотрела в зеркало заднего вида. — А где ваша машина? — Один из малышей тихонько хихикнул.

И в это мгновение что-то сырое и липкое шлепнулось Дэну на щеку и медленно потекло по ней. Он коснулся этой жидкости и посмотрел на свои пальцы. Слюни, подумал он. Это похоже на…

Еще одна капля угодила ему на лоб.

Он задрал голову и посмотрел на крышу салона.

У фургона были зубы. Из влажной серой крыши выступали длинные зазубренные клыки; такие же клыки медленно поднимались из пола. С них капала густая тягучая слюна.

Дэн услышал истошный крик жены и захохотал — захохотал страшно, безудержно, и этот смех, который невозможно было обуздать, стремительно отбросил его за грань безумия.

— Кто не хочет горя знать, отступного должен дать, Дэн, — промолвило существо, сидевшее за рулем.

Последней связной мыслью Дэна была та, что уж Дьявол-то само собой может позволить себе явиться в таком вот сногсшибательном карнавальном костюме.

Клыкастые челюсти захлопнулись и задвигались, словно мельничные жернова.

А потом фургон, теперь больше похожий на огромного таракана, сполз с дороги и быстро побежал через поле к темным холмам, где торжествующе визжал хэллоуиновский ветер.

Чико[9]

— Все — дерьмо, — объявил Маркус Саломон после очередного изрядного глотка эликсира мудрости. Он допил пиво и поставил глухо звякнувшую бутылку на ободранный стол возле своего кресла. Шум выпугнул из-под выступающего края переполненной пепельницы прятавшегося там таракана, и тот бежал в поисках более надежного укрытия. — Матерь Божья! — возопил Саломон, поскольку таракан — блестящий, черный экземпляр добрых два дюйма длиной — перепрыгнул на ручку кресла и заскользил по ней, неистово перебирая лапками. Саломон ахнул по таракану пивной бутылкой, промазал, таракан пробежал по креслу вниз, очутился на полу и пулей метнулся к одной из трещин, которые во множестве тянулись вдоль плинтуса. У Саломона было выпирающее «пивное» брюхо и целый каскад подбородков, однако проворства он все еще не утратил; во всяком случае, он оказался шустрее, чем ожидал таракан. Выскользнув из кресла, Саломон грузно протопал по комнате и придавил таракана ногой, прежде чем насекомое сумело втиснуться в щелку.

— Гаденыш! — негодующе кипел он. — Ну, сволочь маленькая! — Он перенес на ногу всю свою тяжесть, и раздавшееся хруп превратило его презрительную ухмылку в довольную усмешку. — Что, взял я тебя за жопу, а? — Он растер таракана по полу, точно это был окурок, и задрал ногу, чтоб полюбоваться итогом кровавой расправы. Таракана разорвало почти пополам, брюшко вдавилось в половицы. Единственная лапка слабо подергивалась. — Вот тебе, паразит! — сказал Саломон… но не успел он договорить, как еще один черный таракан, выскочив из щели под плинтусом, побежал мимо своего мертвого товарища в противоположном направлении. Яростно взревев (крик этот сотряс тонкие стены и грязное стекло в открытом окошке, выходящем на пожарную лестницу), Саломон погнался за ним, тяжело бухая ногами в пол. Второй таракан оказался проворнее и хитрее первого и попытался забраться под вытертый коричневый коврик, лежавший за порогом гостиной, там, где начинался ведший в глубь квартиры узкий коридорчик. Однако Саломон был опытным убийцей; дважды он промахивался, но на третий раз оглушил таракана, и тот сбился с курса. Четвертый удар башмака о пол смял насекомое; от пятого таракан лопнул. Саломон опустил на таракана все свои двести тридцать семь фунтов, растирая его по доскам. В пол снизу застучали — вероятно, шваброй, — и чей-то голос прокричал: «Эй, там, наверху! Хватит шуметь! Весь дом развалите, будь он неладен!»

— Я тебе жопу развалю, рыло обезьянское! — заорал Саломон, адресуясь к миссис Кардинса, старухе, которая жила этажом ниже. Сразу же раздался тонкий, взвинченный до бабьего визга голос мистера Кардинсы, в котором звучало плохо скрываемое бешенство: «Нечего так разговаривать с моей женой! Да я к тебе легавых вызову, сволочь!»

— Давай-давай, вызывай! — прокричал Саломон и притопнул еще разок. — Может, им захочется потолковать с твоим племянничком про то, кто же это в нашем доме всю наркоту продает! Давай, звони! — Это утихомирило супругов Кардинса, а Саломон обеими ногами нарочито громко затопал по полу у них над головой. Под его тяжестью половицы пронзительно заскрипели. Но тут завелся сосед-пьянчуга Бриджер: «Да заткнитесь вы там! Дайте человеку поспать, чтоб вас черти побрали!»

Саломон подкрался к стене и заколотил по ней. Стояла середина августа, было душно, парило, и воздух в квартире словно бы загустел; лоб Саломона блестел от пота, а футболка была в мокрых пятнах.

— Сам туда катись! Кого это ты посылаешь к черту? Вот приду, намылю жопу твою тощую, ты… — Его внимание привлекло какое-то движение: по полу, точно надменный черный лимузин, мчался таракан. — Сукин сын! — взвизгнул Саломон, в два прыжка догнал насекомое и обрушил на него башмак. Для таракана настал Судный День. Скрипя зубами, Саломон безжалостно давил. С подбородков капал пот. Хруп — и Саломон размазал внутренности насекомого по полу.

Уловив уголком глаза еще какое-то движение, он обернулся — сплошная стена живота — и посмотрел на того, кого считал тараканом другой породы.

— А тебе какого черта надо?

Разумеется, Чико не ответил. Он на четвереньках вполз в комнату и теперь сидел на корточках, слегка склонив набок непомерно большую голову.

— Эй! — сказал Саломон. — Хочешь поглядеть что-то занятное? — Он ухмыльнулся, показав гнилые зубы.

Чико тоже осклабился. С мясистого смуглого лица глядели разные глаза; один был глубоко посаженный, темный, а другой — совершенно белый: мертвый слепой камушек.

— Взаправду занятное! Хочешь поглядеть? — Саломон, продолжая ухмыляться, утвердительно качнул головой, и, подражая ему, Чико тоже ухмыльнулся и кивнул. — Тогда иди сюда. Сюда, сюда. — Он показал пальцем на желтые, поблескивающие тараканьи внутренности, лежавшие на полу.

Ничего не подозревающий Чико энергично пополз к Саломону. Тот отступил.

— Вот туточки, — сказал он и притронулся к влажно поблескивающей кашице носком ботинка. — А на вкус-то чисто конфета! Ням-ням! Ну-ка, давай, лизни!

Чико уже был над желтым мазком. Он посмотрел на пятно, потом единственным темным глазом снизу вверх вопросительно взглянул на Саломона.

— Ням-ням! — повторил Саломон и погладил себя по животу.

Чико нагнул голову и высунул язык.

— Чико!

Высокий, нервный женский голос остановил Чико, прежде чем он добрался до пятна. Чико поднял голову и сел, глядя на мать. Шея под тяжестью головы незамедлительно начала напрягаться, отчего череп склонился несколько набок.

— Не делай этого, — сказала женщина Чико и помотала головой. — Нет.

Чико заморгал здоровым глазом. Он поджал губы, беззвучно выговорил «нет» и отполз от дохлого таракана.

София вся дрожала. Она сердито сверкала глазами на Саломона, тонкие руки висели вдоль тела, пальцы были сжаты в кулаки.

— Как ты мог… такое?

Он пожал плечами; ухмылка стала чуть менее широкой, точно рот Саломона был раной, оставленной очень острым ножом.

— Я просто шутил с ним, вот и все. Я не позволил бы ему сделать это.

— Иди сюда, Чико, — позвала София, и двенадцатилетний мальчик быстро подполз к матери. Он притулился головой к ее ноге, как могла бы притулиться собака, и София коснулась курчавых черных волос.

— Больно уж серьезно ты все воспринимаешь, — сказал Саломон и пинком отправил раздавленного таракана в угол. Ему нравилось их убивать; подбирать трупы было делом Софии. — Заткнись! — проревел он в стену Бриджеру — тот все еще кричал, что в этом гнойнике, в этой чертовой дыре, ни дна ей, ни покрышки, человеку никогда нельзя выспаться. Бриджер умолк, зная, когда не следует лезть на рожон и искушать судьбу. В квартире этажом ниже чета Кардинса тоже хранила молчание, не желая, чтобы потолок рухнул им на голову. Но в комнате роились иные звуки, долетавшие и из открытого окна, и из нутра убогого дома: неотступный, сводящий с ума рев уличного движения на Ист-Ривер-драйв; два голоса, мужской и женский, громко переругивающиеся на замусоренном бетонном квадрате, который район именовал «парком»; рев пущенного на полную громкость стереомагнитофона; громкое хлюпанье и урчание перегруженного водопровода и стрекот вентиляторов, которые в жаре и духоте были абсолютно бесполезны. Саломон уселся в любимое кресло с продавленным сиденьем, из-под которого свисали пружины. — Принеси-ка пивка, — велел он.

— Возьми сам.

— Я сказал… принеси пива. — Он повернул голову и уставился на Софию глазами, грозившими уничтожить.

София выдержала его взгляд. Миниатюрная, темноволосая, с безжизненным лицом, она сжала губы и не двинулась с места; она походила на крепкий тростник, гнущийся под напором надвигающейся бури.

Большие костяшки пальцев Саломона задвигались.

— Если мне придется встать с этого кресла, — спокойно сказал он, — ты крупно пожалеешь.

Жалеть Софии уже приходилось. Однажды Саломон отвесил ей такую пощечину, что голова у нее три дня гудела, как колокол Санта-Марии. В другой раз он отшвырнул ее к стене и переломал бы ей все ребра, не пригрози Бриджер сходить за полицией. Правда, хуже всего было в тот раз, когда Саломон пнул Чико и синяк с плеча мальчика не сходил целую неделю. В нынешний переплет они угодили из-за нее, не из-за Чико, и всякий раз, когда страдал сын, сердце Софии разрывалось на части.

Саломон положил руки на подлокотники, готовясь подняться с кресла.

София повернулась и сделала те четыре шага, что отделяли комнату от каморки, служившей кухней. Она открыла тарахтящий холодильник, содержимое которого представляло собой сборную солянку: разнообразнейшие остатки и объедки, коробки со всякой съедобной всячиной и бутылки с пивом, самым дешевым, какое нашел Саломон. Саломон вновь устроился в кресле, полностью игнорируя Чико, бездумно ползавшего по полу туда-назад. Тараканище никчемный, думал Саломон. Следовало бы раздавить это отродье. Избавить от жалкого существования, от страданий. Черт, да разве лучше быть глухим, немым и полуслепым? Все равно, рассуждал Саломон, башка у пацана пустая. Ни капли мозгов. Даже ходить этот кретин и то не может. Только ползает на карачках, путается под ногами, идиот придурошный. Вот кабы он мог выйти из дома да подсуетиться где-нибудь насчет деньжат, может, было бы другое дело, но, насколько понимал Саломон, Чико лишь занимал место, жрал и срал. «Ты, ноль без палочки», — сказал он и посмотрел на мальчика. Чико, отыскав свой обычный угол, сидел там и ухмылялся.

— И чего это тебе все кажется таким смешным, едрена мать! — фыркнул Саломон. — Поработал бы в доках на разгрузке, как я каждый вечер вкалываю, — небось, поменьше бы лыбился, дебил чертов!

София принесла пиво. Он вырвал бутылку у нее из рук, отвинтил крышечку, отшвырнул и большими, жадными глотками выхлебал содержимое.

— Скажи ему, чтоб перестал, — велел он Софии.

— Что перестал?

— Ухмыляться. Скажи, чтоб перестал лыбиться и еще — чтоб перестал глазеть на меня.

— Чико тебе ничего плохого не делает.

— С души воротит смотреть на его чертову уродскую рожу! — закричал Саломон. Он увидел, как мелькнуло что-то темное: мимо ноги Чико вдоль треснувшего плинтуса пробежал таракан. По носу Саломона покатилась бисеринка пота, но он утерся раньше, чем капля добралась до кончика. — Печет, — сказал он. — Не выношу жарынь. Голова от нее трещит. — В последнее время голова у Маркуса Саломона болела чрезвычайно часто. А все этот дом, подумал он. Грязные стены и окошко на пожарную лестницу. Черные волосы Софии, в тридцать два года уже пронизанные седыми прядями, и отчужденная усмешка Чико. Нужна какая-то перемена, смена обстановки, не то он сойдет с ума. Вообще, какого черта он связался с этой бабой и ее дебильным чадом? Ответ был достаточно ясен: чтоб было, кому приносить пиво, стирать шмотки и раздвигать ноги, когда Саломон того хотел. Больше на нее никто бы не позарился, а тем, кто занимался социальным обеспечением, довольно было бы поставить примерно одну подпись, чтобы упечь Чико в приют к другим таким же кретинам. Саломон погладил прохладной бутылкой лоб. Поглядев в угол, на Чико, он увидел, что мальчишка по-прежнему улыбается. Так Чико мог сидеть часами. Эта ухмылка; в ней было что-то такое, что действовало Саломону на нервы. Позади Чико вверх по стене вдруг пробежал здоровенный черный таракан, и Саломон взорвался, словно выдернули чеку. — К чертям собачьим! — заорал он и запустил в таракана полупустой пивной бутылкой.

София завизжала. Бутылка угодила в стену прямо под тараканом, шестью или семью дюймами выше вздутого черепа Чико (но не разбилась, только расплескала повсюду пиво), упала и покатилась по полу, а таракан метнулся вверх по стене и юркнул в щель. Чико сидел совершенно неподвижно и ухмылялся.

— Сдурел! — закричала София. — Псих ненормальный! — Она опустилась на колени, прижала сына к себе, и Чико обнял ее худыми смуглыми руками.

— Пусть перестанет пялить на меня зенки! Заставь его! — Саломон вскочил; толстое брюхо и подбородки тряслись от бешеной злобы — на Чико, на черных блестящих тараканов, которых, кажется, приходилось убивать снова и снова, на простеганные трещинами стены и ревущий шум Ист-Ривер-драйв. — Я ему всю харю набок сверну, мама родная не узнает, вот те крест!

София ухватила Чико за подбородок. Тяжелая голова сопротивлялась, но Софии все-таки удалось отвернуть лицо Чико от Саломона. Привалившись головой к плечу матери, мальчик испустил тихий бессильный вздох.

— Пойду прогуляюсь, — объявил Саломон. Ему было досадно — не потому, что он бросил в Чико бутылкой; потому, что пиво пропало зря. Он покинул комнату, вышел за дверь и двинулся в конец коридора, к общей уборной.

София покачивала сына в своих объятиях. «Хватит верещать!» — крикнул кто-то в коридоре. Где-то играло радио, от стены к стене гулял громовой рэп. Откуда-то наплывал горьковато-сладкий запах: в одной из нежилых, заброшенных квартир, служивших теперь прибежищем наркоманам и торговцам наркотиками, химичили с кокаином. Далекий вой полицейской сирены породил за дверью напротив панический быстрый топот, но сирена мало-помалу затихла, и топот смолк. Как она дошла до жизни такой, София не знала. Нет-нет, решила она, неправда. Она отлично знала — как. Обычная история: нищета, оскорбления и жестокие побои от отца — по крайней мере, мать Софии называла того человека ее отцом. По ходу сюжета София в четырнадцать лет становилась дешевой проституткой, промышлявшей в испанском Гарлеме; игла, кокаин, обчищенные карманы туристов на Сорок второй улице. История из тех, что, единожды начав разматывать, обратно уже не смотаешь. Софии случалось оказываться и на распутье, когда требовалось принять решение… но она неизменно выбирала улицу, погруженную во мрак. Тогда она была молода, ее тянуло к острым ощущениям. Кто был отцом Чико, она, честно говоря, не знала: возможно, торговец, который сказал, что он из Олбани и жена к нему охладела, возможно, толкач с Тридцать восьмой улицы, тот, что носил в носу булавки, а может быть, один из множества безликих клиентов, тенями проходивших сквозь одурманенное сознание. Но София знала, что ее грех так раздул голову младенца еще в утробе и превратил малыша в бессловесного страдальца. Грех, а еще то, что как-то раз ее спустили с лестницы с ребенком на руках. Такова жизнь. София боялась Саломона, но боялась и лишиться Чико. Кроме сына, у нее ничего не было и ничего уже не предвиделось. Пусть Саломон жестокий, бесчувственный и грубый, зато он не выкинет их на улицу и не изобьет слишком сильно; уж больно ему нравится ее пособие по безработице плюс те деньги, которые она получает на содержание ребенка с задержкой в развитии. София любила Чико; он нуждался в ней и она не желала отдавать его в холодные, равнодушные руки государственного учреждения.

София прислонилась головой к голове Чико и прикрыла глаза. Совсем молоденькой девочкой она часто мечтала о ребенке… и в мечтах дитя представало безупречным, счастливым, здоровым мальчуганом, полным любви, благодати и… да, и чудес. Она пригладила Чико волосы и почувствовала на щеке пальцы сына. София открыла глаза и посмотрела на него, на единственный темный глаз и на мертвый, белый. Пальцы Чико легкими касаниями путешествовали по ее лицу; София схватила руку сына и ласково придержала. Пальцы у него были длинные, тонкие. Руки врача, подумала она. Целителя. Если бы только… если бы только…

София посмотрела в окно. В знойных серых тучах над Ист-Ривер виднелся осколок синевы. «Все еще переменится, — зашептала она на ухо Чико. — Не всегда будет так, как сейчас. Придет Иисус, и все изменится. В одно мгновенье, когда ты меньше всего ожидаешь. Придет Он в белых одеждах, Чико, и возложит на тебя руки свои. Он возложит руки свои на нас обоих, и тогда, о, тогда мы взлетим над этим миром — высоко, так высоко… Ты веришь мне?»

Чико не сводил с нее здорового глаза, а его ухмылка то появлялась, то исчезала.

— Ибо обещано, — прошептала она. — Будет сотворено все новое. Всяк будет здрав телом и всяк обретет свободу. И мы с тобой, Чико. И мы с тобой.

Открылась и с глухим хлопком закрылась входная дверь. Саломон спросил:

— О чем шепчемся? Обо мне?

— Нет, — сказала она. — Не о тебе.

— Оно бы лучше. А то как бы я кой-кому не надраил жопу. — Пустая угроза, оба это знали. Саломон рыгнул — отрыжка походила на дробь басового барабана — и двинулся через комнату. Перед ним по полу прошмыгнул еще один таракан. — Едрена мать! Откуда они лезут, сволочи? — Понятное дело, в стенах этих тварей, должно быть, обреталось видимо-невидимо, но, сколько Саломон ни убивал, дом кишел ими. Из-под кресла выскочил второй таракан, крупнее первого. Саломон взревел, вынес ногу вперед и притопнул. Таракан с перебитой спиной завертелся на месте. Ботинок Саломона опустился вторично, а когда поднялся, таракан остался лежать, превращенный в нечто желтое, слизистое, кашицеобразное. — Свихнешься с этими тварями! — пожаловался Саломон. — Куда ни глянешь, сидит новый!

— Потому что жарко, — объяснила София. — Когда жарко, они всегда вылазят.

— Ага. — Он утер потную шею и коротко глянул на Чико. Опять эта ухмылка. — Что смешного? Ну, придурок! Что, черт побери, смешного?

— Не разговаривай с ним так! Он понимает твой тон.

— Черта с два он понимает! — хмыкнул Саломон. — Там, где положено быть мозгам, у него большая дырка!

София встала. Желудок у нее сводила судорога, зато лицо оживилось, глаза блестели. Бывая рядом с Чико — касаясь его — она неизменно чувствовала себя такой сильной, такой… полной надежд.

— Чико — мой сын, — в ее голосе звучала спокойная сила. — Если ты хочешь, чтобы мы ушли, мы уйдем. Только скажи, и мы уберемся отсюда.

— Да уж. Рассказывай!

— Нам уже приходилось жить на улице. — Сердце Софии тяжело колотилось, но слова, вскипая, переливались через край. — Можно и еще пожить.

— Ага, готов поспорить, что люди из соцобеспечения будут в восторге!

— Утрясется, — сказала София, и сердце у нее в груди подпрыгнуло; впервые за очень долгое время она действительно поверила в это. — Вот увидишь. Все утрясется.

— Угу. Покажи мне еще одно чудо, и я сделаю тебя святой. — Он гулко захохотал, но смех звучал принужденно. София не пятилась от него. Она стояла, вскинув подбородок и распрямив спину. Иногда она становилась такой, но ненадолго. По полу, чуть ли не под ногой у Саломона, пробежал еще один таракан. Саломон притопнул, но проворства таракану было не занимать.

— Я не шучу, — сказала София. — Мой сын — человек. Я хочу, чтобы ты начал обращаться с ним по-человечески.

— Да-да-да. — Саломон отмахнулся. Он не любил говорить с Софией, когда в ее голосе чувствовалась сила; он тогда невольно казался себе слабым. И вообще, для скандала было слишком жарко. — Мне надо собираться на работу, — сказал он и, начиная стаскивать волглую футболку, двинулся в коридор. Мысленно он уже переключился на бесконечные ряды ящиков, сходящих с ленты конвейера, и на грохочущие грузовики, подъезжающие, чтобы увезти их. Саломон знал, что будет заниматься этим до конца своих дней. Все дерьмо, сказал он себе. Даже сама жизнь.

София стояла в комнате, Чико скорчился в своем углу. Ее сердце по-прежнему сильно билось. Она ожидала удара и приготовилась принять его. Возможно, это еще впереди… или нет? Она посмотрела на Чико; лицо мальчика дышало покоем, голову он склонил набок, точно слышал музыку, которую Софии никогда не услышать. Она поглядела в окно, на тучи над рекой. Немного же в небе синевы. Но, может быть, завтра… Саломон уходил на работу. Ему понадобится обед. София вышла в кухню соорудить ему из лежащих в холодильнике остатков сэндвич.

Чико еще немного посидел в углу. Потом уставился на что-то на полу и пополз туда. Голова все время норовила клюнуть носом пол, и Чико пережил трудный момент, когда ее тяжесть грозила опрокинуть его.

— Горчицу класть? — крикнула София.

Чико подобрал дохлого таракана, которого недавно раздавил Саломон. Он подержал его на ладони, внимательно рассматривая здоровым глазом. Потом сжал пальцы и ухмыльнулся.

— Что? — переспросил Саломон.

Рука Чико подрагивала — совсем чуть-чуть.

Он раскрыл ладонь, и таракан, быстро перебирая лапками, пробежал по его пальцам, упал на пол и метнулся в щель под плинтусом.

— Горчицу! — повторила София. — На сэндвич!

Чико подполз к следующему дохлому таракану. Взял его, зажал в ладони. Ухмыльнулся, блестя глазами. Таракан протиснулся у него между пальцев, стрелой метнулся прочь. Исчез в стене.

— Да, — решил Саломон. Он подавленно вздохнул. — Все равно.

Сквозь выходящее на пожарную лестницу окошко с Ист-Ривер-драйв несся неумолчный шум уличного движения. Во всю мочь орал стереомагнитофон. В трубах хлюпало и стонало, стрекотали бесполезные в такую жару вентиляторы, и тараканы возвращались в свои щели.

Ночь призывает Зеленого Сокола

Глава 1

Несдающийся

Он снова был в самолете, падающем на огни ночного Голливуда.

Несколько секунд назад аэроплан еще был серебристым красавцем с двумя зелеными пропеллерами, а теперь он разваливался по швам, как мокрый картонный ящик. Управление вышло из-под контроля, он не мог удержать штурвал. Самолет падал. Он проверил, на месте ли лямки парашюта, и попробовал отстегнуть фонарь кабины. Он дернул за скобу, но фонарь не раскрылся. Замки порыжели от густой ржавчины. Пропеллеры остановились. Из моторов повалил черный дым. Самолет нацелился носом на приземистые, уродливые здания, расположенные по обеим сторонам бульвара Голливуд. Ветер гудел и свистел в фюзеляже.

Он не сдавался. Это было не в его правилах. Он сражался с замками кабины, но тщетно. Их заклинило. Дома приближались слишком быстро, и не было никакой возможности отвернуть самолет, потому что руль высоты и элероны тоже вышли из строя. Он взмок в своем зеленом костюме, стук сердца отдавался в висках так, что мешал соображать. Но должен же быть какой-то выход! Он был из породы парней, которые не сдаются. Глаза сквозь прорези зеленого капюшона лихорадочно обшаривали приборную панель, заблокированные скобы, мертвый штурвал, дымящие двигатели, возвращались к приборам…

Самолет тряхнуло. Это отвалился левый двигатель. Зеленые ботинки со злостью пнули мертвые педали высоты. Еще одно титаническое усилие открыть скобы, еще один взгляд на бесполезные рычаги управления — и он понял, что удача, которая слишком долго была на его стороне, все-таки отвернулась. И уже навсегда.

Скорость падения возрастала. Сейчас начнут отрываться крылья. Вдоль и поперек бульвара скользили лучи солнечных прожекторов, возвещая о чьей-то премьере. Он прикинул, куда должен врезаться самолет — в горчично-желтое пятиэтажное здание примерно в восьми кварталах к востоку от Китайского театра. Он врежется в верхний этаж, как раз в чьи-то апартаменты. Руки в зеленых перчатках крепко сжали подлокотники. Выхода нет… Выхода нет…

О себе он особо не печалился. Невыносима была мысль, что могут погибнуть ни в чем не повинные люди. Может, в этих апартаментах находится чей-то ребенок, а он ничего не может поделать, кроме как сидеть в своей клетке из стекла и металла и наблюдать за сценой, разворачивающейся перед глазами. Нет, подумал он, обливаясь потом. Нет, я не могу погубить ребенка. Ни за что. Никогда. Этот сценарий должен быть переписан. Просто нечестно, что никто не сказал ему, как завершается этот эпизод. Надо полагать, режиссер на месте. Так ли? «Стоп!» — воскликнул он, видя, как горчично-желтая стена заслонила весь горизонт. «Стоп! — повторил он громче, и потом уже во весь голос: — Стоп!» Самолет врезался в пятый этаж здания. Его поглотила стена огня и боли.

Глава 2

Старая калоша

Он очнулся весь в поту от ночного кошмара. Желудок горел от переперченных энчилад, купленных на ужин.

Он лежал в темноте, ощущая спиной жесткие пружины старого матраса, и следил, как по растрескавшемуся потолку бегают отсветы огней с бульвара. На шкафу тарахтел вентилятор. Из холла опять доносились вопли семейства Лапреста, скандаливших между собой. Он поднял голову с влажной подушки и взглянул на будильник рядом с кроватью на тумбочке. Двадцать шесть минут первого. Вся ночь еще впереди.

Мочевой пузырь дал о себе знать. Сейчас он работал нормально, но бывали случаи, когда тот вел себя как хотел, и приходилось просыпаться на мокрой простыне. Прачечная-автомат на углу Космо-стрит — не самое лучшее место для проведения субботней ночи. Он вытащил себя из постели, суставы громко хрустнули, и воспоминание о приснившемся кошмаре моментально ожило в мозгу. Это был эпизод из первой серии «Ночь призывает Зеленого Сокола», студия РКО, 1949 год. Он еще помнил, как запаниковал, когда не смог открыть запоры фонаря кабины самолета, потому что терпеть не мог замкнутого пространства. Режиссер тогда крикнул — «стоп!», запоры как следует смазали, и второй дубль прошел как по маслу.

Этот кошмар время от времени повторялся, равно как и другие — череда автокатастроф, падений с крыш и из окон, стрельба, взрывы, даже нападения львов. Ему во всех удалось выжить, но они пытались его убить снова и снова. Мистер Тэтчер из «Королевского бургера» говорил, что он, наверное, слишком впечатлительный, и может, так оно и есть. Но мистер Тэтчер — просто ребенок, а Зеленый Сокол скончался раньше, чем мистер Тэтчер появился на свет.

Он встал. Сунул ноги в шлепанцы. Снял со стула халат и накинул его поверх пижамы. На глаза попалась плохо различимая в полутьме афиша с надписью «Ночь вызывает Зеленого Сокола» и изображениями кулачных боев, автокатастроф и прочих впечатляющих ситуаций. «Десять потрясающих серий! — обещала афиша. — В главной роли Крэйтон Флинт — Зеленый Сокол!» А теперь Зеленый Сокол хочет в сортир, произнес он вслух, открыл дверь и вышел в коридор.

Туалеты располагались в другом конце здания. Он прошел мимо лифта, мимо двери, за которой по-прежнему скандалило семейство Лапреста. Кто-то прикрикнул, чтобы они заткнулись, но если уж они дошли до такой стадии, их ничем не остановишь. Сеймур, местный кот, проскользнул мимо, отправляясь на охоту за крысами. Прежде чем войти в туалет, пожилой человек вежливо постучал. Включив свет, он пристроился к писсуару и постарался не смотреть на шприцы, в большом количестве разбросанные по полу. Завершив процесс, он собрал иглы, выбросил их в мусорную корзину, потом сполоснул руки над ржавой раковиной умывальника и пошел обратно по коридору в свой номер.

Заскрипел старый механизм. Это поднималась кабина лифта. Двери открылись, когда он почти поравнялся с ними. Появилась девушка из соседнего номера, Джули Софли, с молодым коротко стриженным блондином.

Она остановилась, едва не налетев на него.

— Привет, Крэй. Что-то вы поздновато бродите, а?

— Пожалуй. — Крэй бросил взгляд на ее спутника. У нового приятеля Джули был мертвенно-бледный цвет кожи, что весьма странно для солнечной Калифорнии, и маленькие, почти черные глаза. Похож на статиста из фильмов о нацистах, подумал Крэй. У девушки была темно-каштановая стрижка в стиле «мохаук», декорированная пурпурными брызгами, а расшитая стеклярусом блузка и короткая кожаная юбочка настолько тесно облегали ее формы, что трудно было понять, как она еще дышит.

— Пришлось в туалет сходить, — сообщил он. Какую же чушь ты несешь, подумал он про себя. Лет сорок назад произнести такую фразу перед молодой девушкой было бы просто немыслимо.

— Крэй был кинозвездой, — пояснила Джули своему приятелю. — Снимался в этих… Как они назывались, Крэй?

— В сериалах, — ответил он. Неохотно улыбнулся. — В приключенческих. Я играл…

— Я плачу не за поход в музей восковых фигур, детка. — Голос парня прозвучал жестко, угрожающе и напомнил Крэю ржавую колючую проволоку. В руке тот держал красный картонный спичечный коробок. Вспыхнуло пламя. Парень прикурил сигарету; в свете маленького желтого пламени его глаза показались Крэю маленькими эбонитовыми камешками. — Лучше займемся тем, зачем мы пришли сюда, — добавил он и выпустил в лицо старику струю табачного дыма.

— Конечно, — пожала плечами Джули. — Просто подумала, что тебе, может, интересно узнать, что он был знаменитостью, вот и все.

— Может потом расписаться в моем альбоме для автографов, — Паучьи бледные пальцы вцепились в предплечье, и парень потащил ее за собой.

Крэй хотел было потребовать, чтобы тот отпустил ее, но какой смысл? Джентльменов больше нет, а он слишком стар и устал, чтобы с кем-то сражаться.

— Будь осторожнее, Джули, — произнес он ей вслед.

— На этой неделе меня зовут Кристал, — откликнулась она, вставляя ключ в замочную скважину. — Как насчет кофе утром?

— С удовольствием.

Дверь номера Джули захлопнулась. Крэй прошел к себе, но ложиться не стал, а устроился в кресле рядом с окном. Комнату периодически заливали вспышки красных неоновых огней с бульвара. Уличные пташки высыпали на тротуары, они будут околачиваться тут до утра. Завидев патрульные полицейские машины, они ныряют в тень, но потом появляются снова. Ночь призывает их, и они обязаны подчиниться этому зову. Как Джули. Она жила тут уже четыре месяца, было ей лет двадцать, не больше, и Крэй не мог отделаться от чувства, что стал относиться к ней, как к внучке. Может, и еще как-то, но что из этого? Не так давно он пытался отговорить ее от таблеток, которые она поглощала, словно конфеты, уговаривал написать письмо родителям в Миннесоту. На прошлой неделе она называла себя Эмбер, тоже, видимо, влияние Голливуда — города масок.

Крэй протянул руку и взял книгу в старинном кожаном переплете. Через стенку бумажной толщины доносился приглушенный голосок Джули. Потом что-то сказал ее клиент. Тишина. Сирена патрульной машины полиции, в западном направлении. Скрип матрасных пружин из номера Джули. Из угла — хруст прогрызающей дырку крысы. Когда нужен Сеймур, так его не дозовешься. Крэй раскрыл альбом. Пожелтевшая вырезка из газеты «Баннер» от двадцать первого марта 1946 года. Город Бельведер, штат Индиана. Заголовок — «Наш герой-футболист отправляется завоевывать Голливуд». Его собственная фотография — юный красавчик с густой гривой волос. Другие вырезки — мать специально сберегла их — периода учебы в школе и колледже. Надписи: «Бумер завоевал медаль по гимнастике», «Бумер побил рекорд в беге».

Это его настоящее имя — Крэйтон Бумершайн. На фотографиях — мускулистый, длинноногий юноша с белозубой улыбкой и чистым взглядом мечтателя.

Давно это было, вздохнул Крэй. Очень давно.

Но он успел урвать свое место под солнцем. В палящих лучах его он чуть не ослеп, но это было прекрасно. В мае ему исполнилось шестьдесят три, старая калоша. Алтарь Голливуда требует юных жертв. И все-таки никому больше не повторить то, что совершил он. Четыре сериала за четыре года, а потом…

«Стоп», — сказал он себе. Хватит мутить эту грязную воду. Пора спать, потому что утро должно застать его моющим полы в «Королевском бургере», что в трех кварталах отсюда к западу, и мистер Тэтчер любит, чтобы полы блестели.

Он закрыл альбом и отложил его в сторону. На полу валялся кусок вчерашней «Лос-Анджелес тайме». Он уже прочитал газету, но внимание привлек крупный заголовок на первой странице: «Киллер Мясник бросает вызов полиции». Далее шла статья об этом маньяке-убийце я восемь фотографий случайных людей с улицы, которым жестоко перерезали глотку за последние два месяца. Одну из них Крэй зная — девицу по кличке Солнечный лучик, которая гоняла по бульварам на роликах и во все горло распевала «Битлз». Конечно, она была «чокнутой», кто спорит, но с Крэем всегда была весьма любезна. На прошлой неделе ее нашли в мусорном контейнере на Сьерра-Бонита, с головой, почти отчлененной от туловища.

Плохие времена, подумал Крэй. Хуже не придумаешь. Хочется надеяться, что полиция выйдет на след убийцы раньше, чем он или она убьет еще кого-нибудь. Но Крэй на это не очень рассчитывал. Людям с улицы — по крайней мере тем, которых он знал, обычно приходится полагаться только на себя.

В номере Джули что-то грохнуло в стену. Похоже на удар кулаком.

Крэй услышал, как взвизгнули пружины — словно кошка, с которой заживо сдирают шкуру. Он не понимал, зачем она торгует своим телом ради такого, но давным-давно осознал, что люди идут на все, чтобы выжить.

Еще один удар в стену. Что-то упало. Возможно, стул. Крэй встал. Что бы там ни происходило, это уже круто. Слишком круто. Голосов он не слышал, только жуткий скрип пружин. Он подошел к стене и постучал:

— Джули? Ты в порядке?

Ответа не последовало. Он приложил ухо к стене и услышал звук, напоминающий судорожный вздох или всхлип.

Визг пружин прекратился. Теперь он слышал только биение своего сердца.

— Джули! — снова забарабанил он в стену. — Джули, отвечай!

Ответа опять не последовало, и он понял, что произошло что-то ужасное. Он выскочил в коридор; ощущая струйку холодного пота между лопаток, и в тот момент, когда взялся за ручку двери, услышал металлический звук — очень характерный звук, когда кто-то пытается выдернуть шпингалеты, закрывающие окно.

Окно номера Джули выходит в переулок. Пожарная лестница, сообразил Крэй. Клиент собирается смыться по пожарной лестнице.

— Джули! — во весь голос закричал он и пнул дверь ногой. Шлепанец отлетел в сторону. Тогда он навалился плечом, дверь затрещала на петлях, но не открылась. Он ударил еще и еще раз, и лишь на четвертый слабые шурупы не выдержали, дверь провалилась внутрь, а вместе с ней и Крэй — распластавшись на полу номера.

Он приподнялся на четвереньки. Чертовски болело плечо. Тот парень все еще возился в другом конце комнаты. Он сражался с застрявшими шпингалетами и не обратил на Крэя ни малейшего внимания. Крэй встал и бросил взгляд на кровать, где на спине лежала обнаженная Джули.

Дыхание перехватило, словно он получил боксерский удар под ложечку. Кровь все еще вытекала из кровавого месива, в которое превратилось горло Джули Софли; желтая стена у кровати была вся забрызгана — словно какими-то дикими росписями. Влажные глаза бессмысленно уставились в потолок, пальцы судорожно сжимали металлическую раму кровати. Без одежды ее тело было белым, совсем еще детским, с едва различимыми холмиками грудей. Кровь была повсюду. Невероятно красная. Сердце Крэя еще работало, и пока он стоял, уставившись на перерезанное горло, услышал звук открываемого окна. Перед глазами все плыло. Он проморгался и увидел, как светловолосый парень взобрался на подоконник и исчез за окном.

О Боже, подумал Крэй. Колени подгибались. Он боялся, что сейчас упадет. О Господи…

Джули привела киллера по кличке Мясник прямо к себе в постель.

Первым импульсом было желание закричать, позвать на помощь, но он подавил его. Он почувствовал, что крик отнимет и дыхание, и последние силы, а ему нужно было и то, и другое. Лапресты все еще дерутся. Кто обратит внимание еще на один крик? Он сделал шаг вперед. Потом другой. Третий. Потом, мобилизовав все остатки былой ловкости чемпиона по гимнастике, он перемахнул через подоконник и оказался на внешней площадке.

Убийца как раз собрался спускаться вниз. Крэй протянул руку, захватил в кулак его майку и страшным хриплым голосом выдохнул:

— Стоять!

Мужчина резко обернулся. Маленькие черные глазки оглядели его без малейшего любопытства. Равнодушный взгляд клинического врача. Кое-где на лице поблескивали капельки крови, но немного.

Практика отточила его рефлексы, и он знал, как увернуться от кровавого фонтана. Крэй все еще держал его за майку. Несколько мгновений они смотрели в глаза один другому, затем правая рука убийцы — с дополнительным тонким металлическим пальцем — метнулась вперед.

Нож метил Крэю в лицо, но он предугадал удар, на мгновение раньше ощутив напрягшийся бицепс, отпустил майку и успел отклониться. Лезвие просвистело мимо.

Мясник пошел на него. Он шел твердо, выставив перед собой нож, с холодным и невыразительным лицом, словно готовился отсечь кусок говядины от висящей туши. Но в этот миг в открытом окне отчаянно вскрикнула женщина, голова киллера непроизвольно дернулась на звук, Крэй успел перехватить кисть руки, сжимающей нож, и крикнул:

— Звоните в по…

Мощный кулак впечатался в лицо, расквасил нос и раскроил губы. Он отлетел назад, перевалился через ограждение пожарной лестницы и полетел вниз.

Глава 3

Красный спичечный коробок

Халат зацепился за какой-то металлический выступ. Ткань затрещала, готовая разорваться, и целых три кошмарных секунды он болтался над переулком на высоте пятого этажа, пока не удалось вытянуть руку и ухватиться за железные перила.

Мясник тем временем быстро спускался вниз. Женщина — миссис Саргенца, благослови ее Господь — продолжала кричать, к ее крику присоединился еще чей-то, из другого окна. Убийца оказался на земле и помчался по переулку со скоростью бывалого борца за свою жизнь.

Крэй подтянулся, помогая себе ногами, и ощутил невероятное облегчение, оказавшись на твердой плоскости. Мышцы стонали от боли. Не удержавшись, он опустился на колени и подумал, что его немедленно вырвет остатками вчерашних энчилад. Желудок свело судорогой, но, слава Богу, извержения не последовало. Рот был полон крови, один из передних зубов отсутствовал. Ухватившись за перила, он перегнулся и всмотрелся вниз.

Мясник уже исчез, скрылся во мраке.

— Вызывайте полицию, — громко произнес он, не думая, услышит его миссис Саргенца или нет. Впрочем, голова ее скрылась в окне, а ставни громко захлопнулись. Его трясло. Трясло всего — до самых кончиков шишковатых пальцев. Но он все же собрался и перелез через подоконник обратно в комнату — где лежал труп.

Крэй взял ее за кисть, чтобы пощупать пульс. Внешне это выглядело вполне разумным решением. Но пульса не было, и зрачки Джули оставались недвижны. В глубине раны можно было видеть белеющие косточки позвонков. Сколько раз пришлось убийце полосовать ее ножом и что придавало ему столь маниакальную силу?

— Очнись, — попросил Крэй и потянул ее за руку. — Давай, Джули, очнись!

— О Боже! — На пороге комнаты появился мистер Майерс, из номера напротив. Прижал ладонь ко рту, издал рвотный звук и метнулся обратно. В номер стали заглядывать другие любопытные.

— Джули нужен врач! — громко сказал Крэй, хотя прекрасно понимал, что она мертва, и максимум, чем может помочь доктор, — накрыть ее лицо окровавленной простыней. Он по-прежнему держал ее руку в своей, незаметно для себя поглаживая. Пальцы ее, кажется, что-то сжимали. Потом они расслабились, и в ладонь Крэя выпал небольшой предмет.

Это был красный картонный спичечный коробок. На боку надпись — «Гриндерсвич-бар», и адрес — угол бульвара Голливуд и Вайн-стрит, всего в трех кварталах отсюда.

Он раскрыл красную картонку. Двух спичек недоставало. Одна из них была использована, когда Мясник закуривал в холле. Значит, бандит незадолго до этого был в «Гриндерсвич», в баре, мимо которого Крэй проходил неоднократно, но внутрь ни разу не заглядывал.

— Полиция выехала! — воскликнул мистер Гомес, появляясь в комнате. Жена его осталась в дверях; лицо блестело голубоватым кремом от морщин. — Что тут произошло. Флинт?

Крэй хотел объяснить, но слов не было. Помещение начало заполняться людьми. От толпы, запаха крови и плотской страсти ему вдруг стало трудно дышать.

Крэй понял, что сейчас задохнется. В горле клокотал крик. Он быстро прошел мимо мистера Гомеса, сделал несколько шагов по коридору и закрылся в своем номере. Тут он подошел к окну. Хищные вспышки красного неона временами высвечивали его лицо и зажатую в кулаке красную картонку со спичками.

Приедет полиция и начнет задавать вопросы. Карета «скорой помощи» без сирены увезет тело Джули прочь, в ледяной морг. Завтра в «Тайме» появится ее фотография, и заголовки назовут ее девятой жертвой киллера по кличке Мясник. Ей хотелось известности, подумал Крэй, и чуть не заплакал.

Я видел его. Я видел Мясника. Ублюдок был почти у меня в руках.

А в руках у него остался красный коробок спичек, который сохранила для него Джули. Бармен в «Гриндерсвич» может знать этого Мясника. Бармен может сам оказаться Мясником. Это важнейший след, подумал Крэй, и если его отдать в руки полиции, он затеряется в куче бумаг, конвертов и пластиковых карточек — всей этой ерунды, которую они называют вещественными доказательствами. Полиции нет никакого дела до Джули Софли, равно как и до других уличных жертв. Нет, Джули пойдет по другой статистике — «чокнутых», как скажут копы. Мясник обожает убивать «чокнутых».

Джули дала ему путеводную нить. Старалась сохранить ее до последнего вздоха. Что же теперь с этим делать?

Он уже решил, хотя еще и не осознал до конца. Сработал своего рода инстинкт — так же, как во всех тех давно забытых соревнованиях по гимнастике, боксу и легкой атлетике его всегда выручал инстинкт. Однажды открытое и проверенное окончательно не забывается никогда.

Он открыл дверцу платяного шкафа.

В нос шибанул едкий запах моли. Вот он, на своей деревянной вешалке среди дешевых рубашек и брюк старого романтика.

Когда-то он был изумрудно-зеленым, но время перекрасило его по-своему, в тускло-оливковый цвет. На гладком зеленом плаще — какие-то белые потеки. Он не мог вспомнить, откуда они могли взяться. Раньше он был очень заботливым — все дырки аккуратно зачинены, единственный относительно заметный след шва остался только внизу слева. Сам капюшон, с его откинутыми назад жесткими складками, напоминающими крылья, и прорезями для глаз, оказался почти в отличном состоянии. Зеленые ботинки, изрядно потертые, стояли внизу, зеленые перчатки — на верхней полке.

Костюм Зеленого Сокола постарел, как и его хозяин. После возвращения из санатория в 1954 году студия разрешила оставить его себе на память. К тому времени сериалы все равно скончались, и какая польза от зеленого костюма с длинным плащом и крыльями по бокам шлема? В реальном мире нет места Зеленым Соколам.

Ом пощупал ткань. Она была легче, чем казалось, и издавала таинственный — и опасный — свистящий звук. Каждую субботу после обеда во всех храмах света и тени по всей Америке Зеленый Сокол превращал в котлету целую галерею разбойников, убийц и бандитов. Почему же Зеленый Сокол не может броситься по следу Мясника — убийцы?

Потому что Зеленый Сокол мертв, напомнил себе Крэй. Забудь об этом. Закрой дверь. Отойди. Оставь это полиции.

Но он не закрыл дверь и не отступил. Потому что где-то в глубине души знал — Зеленый Сокол не мертв. Он лишь спит. И жаждет проснуться.

Он выжил из ума. Он понял это так же четко, как если бы ему плеснули в лицо ледяной воды и в добавок надавали по щекам. Но он протянул руку и вынул костюм из шкафа.

Сирена патрульной машины звучала все ближе. Крэй Флинт начал натягивать костюм прямо поверх пижамы. Фигура с годами не растолстела, наоборот, усохла. Зеленые брюки оказались свободными, и хотя ноги все еще сохраняли рельефную мускулатуру, все равно выглядели костлявыми. Плечи и грудь еще вполне плотно вписывались в верхнюю часть облачения, но исхудавшие жилистые руки потеряли значительную часть мощной мускулатуры юных лет. Он застегнул молнию, вставил ноги в потертые башмаки, затем натянул капюшон и как следует его расправил. На зеленой ткани золотистыми переливами светилась пыльца крылышек множества поколений моли. Он снял с полки перчатки и по множеству мельчайших дыр понял, что моль и тут устраивала свои веселые оргии. Перчатки придется оставить. Сердце учащенно забилось. Он снял с вешалки плащ-накидку. Полицейские сирены звучали у самого здания. Накидка до сих пор сохранила способность таинственно переливаться, как в старые добрые времена.

Я не должен этого делать, сказал он себе. Я снова схожу с ума, я всего лишь мальчишка из Индианы, который когда-то был актером…

Не должен…

Он натянул плащ через голову и плотно завязал. Теперь он смотрел на мир через узкие прорези маски и дышал сквозь маленькие отверстия. Пахло молью… Да, но чем-то еще. Чем-то неопределенным… Что это — медный запах юношеского пота, жгучая ярость вызова силам зла? Или, может быть, кровь с разбитых губ во время давних съемок драки со слишком увлекшимся каскадером… И тому подобными ароматами… Он чувствовал животом обтягивающую ткань костюма. Будь смелым в поступках и мыслях, вспомнил он слова режиссера, которые тот любил повторять. И непроизвольно развернул плечи. Сколько раз он натягивал этот костюм и бросался в бой против бандитов, гангстеров и убийц? Сколько раз он смотрел в лицо самой Смерти сквозь эти узкие прорези и смело кидался в пучину?

Я — Крейтон Флинт, повторил он. И посмотрел на мерцающий в темноте плакат, сулящий самые острые впечатления. И перечитал текст — В ГЛАВНОЙ РОЛИ КРЕЙТОН ФЛИНТ, «ЗЕЛЕНЫЙ СОКОЛ».

Первый и, единственный.

Полицейские сирены затихли.

Пора идти, если он собрался идти куда-нибудь.

Зеленый Сокол поднес к глазам красный спичечный коробок. «Гриндерсвич» отсюда — рукой подать. Если Мясник был там сегодня вечером, кто-нибудь может вспомнить.

Он понимал, что он на шаг от того, чтобы загреметь в психушку. Если выйти из номера в таком виде — обратно пути не будет. Но если Зеленый Сокол не сможет выследить Мясника, то никто не сможет.

Стоит попытаться. Разве нет?

Он глубоко вздохнул и сделал этот шаг. Он вышел в холл. Обитатели гостиницы, собравшиеся у двери Джули Софли, увидев его, отреагировали так, словно им предстал марсианин. Не раздумывая, не останавливаясь, он миновал толпу и направился к лифту. Вспыхивающие огоньки над головой… лифт идет вверх. Это поднимаются полицейские. Дать им столкнуться с Зеленым Соколом — не самое мудрое решение.

— Эй! — послышался за спиной голос мистера Гомеса. — Эй, черт побери, кто вы такой?

— Чокнутый! — громко предположила миссис Лапреста, и ее супруг — редчайший случай — согласился.

Но Крэй уже спешил в сторону двери с табличкой «лестница». Капюшон сдавил шею, маска оказалась тесновата. Он даже не думал, что костюм мог быть настолько неудобным. Торопливо спускаясь по ступенькам, он сжимал в руке коробок. Его преследовал запах крови Джули.

Тяжело дыша, он добрался до первого этажа, быстро пересек узкий холл, миновал дверь-вертушку и оказался на бульваре Голливуд: в мире, больше всего напоминающем трехъярусный цирк своим шумом, гамом и количеством огней. Но он отлично знал, какие глубокие тени лежат в расщелинах этого мира, равно и какую опасность они собой представляют. Он пошел на запад, в сторону Вайн-стрит. Парочка мальчишек на скейтбордах промчалась мимо, один ухватил его за полу плаща так, что чуть не задушил. Проезжающие машины вовсю гудели, а ночные бабочки на углу махали руками и выставляли напоказ свои прелести. Один панк с высоким красным гребнем на голове уставился на него и фыркнул: «Ты настоящий, чувак?» Зеленый Сокол продолжал свой путь. Человек, у которого есть цель. Черная проститутка пихнула в бок свою подружку, и обе заулюлюкали, издавая непристойные звуки, пока он проходил мимо. Потом навстречу попалась группа распевающих кришнаитов с тамбуринами, и даже их пустые глаза округлились при виде такого зрелища. Но Зеленый Сокол, уворачиваясь от пьяных и наркоманов в кожаных куртках, оставил их всех за спиной своего развевающегося плаща.

Наконец он увидел бар «Гриндерсвич», зажатый между порнотеатром и магазином париков. Ослепительно вспыхивала ярко-красная неоновая вывеска. Перед входом застыли шесть больших мотоциклов «Харлей-Дэвидсон». Крэй приостановился. Где-то глубоко в животе шевельнулся страх. «Гриндерсвич» — злачное место. Это он знал наверняка. Угроза исходила даже от гудения неоновых ламп. Иди-ка ты домой, сказал он себе. Оставь это. Просто пойди домой и…

И что? Прозябать? Сидеть в продавленном кресле, пялиться в телевизор и радоваться тому, как тебе повезло получить место поломойки в «Королевском бургере»?

Нет. Теперь, когда он в броне Зеленого Сокола, чего ему бояться? И тем не менее он никак не мог собраться с духом. Войти сюда — все равно что в клетку со львами, предварительно обвешав себя кусками сырого мяса. В конце концов, кто такая Джули Софли? Его приятельница, да, но теперь она мертва, и какое это имеет значение? Иди домой. Повесь этот костюм обратно на вешалку и забудь о нем. Он взглянул на дверь и понял, что за ней его ждут монстры. Иди домой. Лучше иди домой.

Глава 4

Одноглазые черепа

Он с трудом сглотнул. Будь смелым в поступках и мыслях, напомнил он себе. Если он не войдет туда, само имя Зеленого Сокола будет запятнано навсегда. Боль пережить он сможет. Стыд — никогда.

Он взялся за ручку двери и вошел в бар «Гриндерсвич».

Шестеро мотоциклистов — небритых парней в черных кожаных куртках с бляхами, свидетельствующими о принадлежности к банде «одноглазые черепа», — подняли головы от своих кружек с пивом и уставились на него. Один расхохотался, а другой, сидевший в центре компании, негромко присвистнул.

Зеленый Сокол не обратил на них ни малейшего внимания. Из динамиков, вмонтированных в потолок, по барабанным перепонкам били звуки тяжелого, рока. На небольшом возвышении в центре зала худенькая блондинка в набедренной повязке со страстью зомби двигалась в такт музыке. Еще несколько посетителей равнодушно наблюдали за происходящим на сцене. Другие девицы, тоже в одних набедренных повязках, с приклеенными улыбками бродили между столиков с подносами пива. Зеленый Сокол подошел к стойке, за которой рыхлый мужчина с тройным подбородком сосредоточенно наполнял новые кружки, и взгромоздился на высокий табурет. Глаза толстяка стали как блюдца.

— Я ищу мужчину, — произнес Зеленый Сокол.

— Ошибся адресом. Зеленый, — откликнулся бармен. — Тебе надо в «Медный гвоздь», к Сельме.

— Нет, я не это имел в виду. — Он почувствовал, как под маской заполыхали щеки. Разговаривать при этом дьявольском грохоте — все равно что пытаться перекричать ураган. — Я ищу мужчину, который мог заходить сюда сегодня вечером.

— Я торгую пивом и спиртным, а не новостями для клуба одиноких сердец. Проваливай.

Крэй слева от себя увидел высокую кружку, полную красных спичечных картонок с надписью «Гриндерсвич Бар».

— Парень, которого я ищу, — блондин, лет двадцати с небольшим. Лицо очень бледное, глаза темные. Карие или черные. Вы не видели кого-нибудь похожего?

— А какого черта ты разгуливаешь в этом дурацком зеленом костюме, а? Нынче, кажется, еще не день Святого Патрика! А может, ты из психушки сбежал?

— Нет. Прошу вас, постарайтесь вспомнить. Не видели человека, которого я вам описал?

— Так как же! Сотню, не меньше. А теперь двигай отсюда и учти, я не люблю повторять дважды.

— Он взял вот такой коробок, — стоял на своем Крэй. — Вероятно, он недавно сидел на одном из этих табуретов. Вы уверены, что…

Тяжелая рука упала ему на плечо и развернула от стойки. Трое байкеров стояли вплотную, остальные наблюдали на расстоянии. Две танцовщицы вывернули шеи и хихикали. От низкого грохота музыки на полке за баром дребезжали стаканы. Широкое бородатое лицо с жестокими голубыми глазками приблизилось к маске Крэя. На голове у байкера был пестрый платок-бандана, на шее позвякивало ожерелье из стальных лезвий.

— Черт побери, Тухлый! Там кто-то внутри есть!

Байкер по кличке Тухлый, тот самый, который свистнул при появлении Крэя, шагнул вперед. Огромная туша с глазками, напоминающими два пистолетных дула, с пегой бородой и мордой разъяренного бультерьера.

— Эй, друг! — постучал он толстым пальцем по голове Крэя. — У тебя крыша поехала или что?

Крэй ощутил запах пивного перегара и потных подмышек.

— Я вполне нормальный, — ответил он чуть дрогнувшим голосом.

— А я говорю — нет, — заявил Тухлый. — Чего это тебе взбрело в голову появляться в приличном месте разряженным как клоун?

— Парень уже уходит, отпустите его! — Байкеры изумленно уставились на бармена, тот виновато улыбнулся и добавил. — Договорились?

— Нет, не договорились, — сказал Тухлый. Он еще раз ткнул в голову Крэю, на сей раз сильнее. — Я задал тебе вопрос. Теперь хочу услышать ответ.

— Я ищу… одного человека, — заговорил Крэй. — Молодой парень. Лет двадцати с небольшим. Светловолосый. В майке и синих джинсах. Бледнолицый, темноглазый. Полагаю, он мог заходить сюда некоторое время назад.

— А зачем он тебе понадобился? Украл твой космический корабль? — Компания заржала, но Тухлый оставался серьезен. Еще один тычок в голову. — Ты чё, не понял, это шутка! Тебе полагается смеяться.

— Прошу, — сказал Крэй, — так больше не делать.

— Что не делать? Это? — Тухлый ощутимо двинул кулаком в подбородок.

— Да. Прошу этого больше не делать.

— Ну ладно, — усмехнулся Тухлый. — А как насчет этого?

И выплеснул в лицо Крэю полкружки пива. На некоторое время он ослеп. Жидкость попала под маску и потекла по шее. Компания опять заржала, кто-то похлопал Тухлого по плечу.

— Пожалуй, я лучше пойду. — Крэй сделал попытку встать, но тяжелая лапа Тухлого с удивительной легкостью придавила его обратно.

— А кого ты изображаешь? — спросил Тухлый с показным любопытством. — Супербандита какого или что?

— Я не… — начал было Крэй, но одернул себя. Они откровенно разглядывали его, ухмылялись и скалили зубы. Крэй расправил плечи. Это произошло совершенно инстинктивно. — Я — Зеленый Сокол!

На мгновение повисла тишина — если не считать громыхающей музыки. Затем раздался хохот. Но Тухлый не смеялся; его маленькие глазки превратились в щелочки, а когда смех стих, он произнес:

— Отлично, мистер Зеленый Сокол, сэр. А как насчет того, чтобы снять вашу маску и показать нам… э-э… вашу таинственную личность?

Крэй не отреагировал. Тухлый придвинулся ближе:

— Я сказал, мистер Зеленый Сокол, сэр, хочу, чтобы вы сняли вашу маску. Вперед Быстро!

Крэй почувствовал, что дрожит, и стиснул кулаки на коленях.

— Извини. Этого я не могу сделать.

— Не можешь — помогу, — угрожающе усмехнулся Тухлый. — Снимай!

Крэй покачал головой. Дальнейшее не имеет значения. Смерть слепа.

— Нет.

— Ну что ж, — вкрадчиво произнес Тухлый. — Мне очень жаль это слышать. — Ухватив Крэя за грудки, он легко приподнял его со стула, размахнулся и отшвырнул в сторону. Крэй отлетел футов на восемь, грохнулся на стол, сбил по пути пару стульев и распластался на полу. В мозгу взорвалась ракета, перед глазами вспыхнули искры. Он встал на четвереньки. Тухлый, который уже был рядом, отвел назад ногу, обутую в тяжелый ботинок, и размахнулся, целясь в голову Зеленому Соколу.

Глава 5

Звезда и вопросительный знак

В динамиках послышался душераздирающий визг, словно все демоны ада решили исполнить мелодию «Бисти бойз».

— Черт! — рявкнул Тухлый, зажимая ладонями уши. Он обернулся, то же самое сделали и остальные «одноглазые черепа».

Рядом со сценой, у столика с проигрывателем стояла какая-то фигура, меланхолично гоняющая поперек пластинки головку звукоснимателя. Зеленый Сокол сумел подняться на ноги и встряхивал головой, пытаясь прийти в себя. Фигура еще раз провела иглой по диску, извлекла звук ногтей, скребущих по грифельной доске, после чего наступила тишина.

— Оставьте его! — произнес мягкий, бархатистый женский голос.

Взгляд Зеленого Сокола к этому моменту уже прояснился. Он увидел высокую женщину — примерно шесть футов два дюйма, а то и больше, с телом амазонки, затянутым в цельный купальник тигровой раскраски. Черные туфли с высоким каблуком. Короткая стрижка апельсинового цвета. Яркие красные губы улыбались, приоткрывая ослепительно белые — особенно по контрасту с ее эбеновой кожей — зубы.

— Что ты сказала, сука? — угрожающе произнес Тухлый.

— Грейси! — воскликнул бармен. — Не вмешивайся!

Она и ухом не повела. Янтарные глаза неотрывно смотрели на грозного байкера.

— Оставьте его, — повторила женщина. — Он вам ничего не сделал.

— О Боже! — с сарказмом вздохнул парень, покачивая головой. — Говорящая обезьяна! Слушай, я еще не видел, как ты танцуешь! Ну-ка прыгай на сцену и поверти своей черной задницей!

— Иди поиграй в другой песочнице, — ответила Грейс. — Детское время вышло.

— Ты чертовски права. — Щеки Тухлого приобрели бурый оттенок. Он сделал угрожающий шаг в ее сторону. — Полезай на сцену! Шевели задницей!

Она не шелохнулась.

Тухлый был уже почти с ней рядом. Зеленый Сокол оглядело по сторонам, произнес «прошу прощения» и подхватил пивную кружку со стола вдрызг пьяного парня. Потом отвел руку назад, прицелился и окликнул:

— Эй, мистер Тухлый!

Байкер повернул голову. Глаза сверкнули бешенством.

Зеленый Сокол метнул пивную кружку — четко и чисто, словно на соревнованиях в Индиане в ясный солнечный день. Она блеснула в полете. Тухлый вскинул руку, чтобы защититься, но опоздал. Тяжелая кружка врезалась промеж глаз, не разбилась, но, встретившись с лобной костью, произвела вполне удовлетворительный звук. Тухлый сделал пару шагов вперед, шаг назад, глаза закатились, обнажив кроваво-красные белки, и рухнул, как подрубленная секвойя.

— Ах ты, сукин сын! — воскликнул темнобородый скорее от удивления, нежели от чего-то еще. Затем лицо его потемнело, как штормовое море, и он направился в сторону Зеленого Сокола, сопровождаемый двумя байкерами.

Зеленый Сокол твердо стоял на ногах. Бежать нет смысла. Старые ноги не дадут преодолеть и половины пути до двери, как эти парни настигнут его. Нет, он должен оставаться здесь, а там видно будет. Он позволил им приблизиться на десять футов, а потом произнес — спокойным, уверенным тоном:

— Твоя мать знает, где ты гуляешь, сынок?

Темнобородый остановился, словно наткнулся на невидимую стену. Шедший сзади налетел на него и был отброшен в сторону.

— Чего?

— Твоя мать, — повторил Зеленый Сокол. — Мать знает, где ты?

— Моя… моя мать? Какое ей до этого дело?

— Она тебя родила и вырастила, верно? Так она знает, где ты в данный момент находишься? — Зеленый Сокол сделал паузу. Сердце колотилось, но Темнобородый медлил с ответом. — Как думаешь, что почувствует твоя мать, если сейчас тебя увидит?

— Его мать ничего не почувствует, — откликнулся парень, стоящий сзади. — Она в Окснарде, в приюте для маразматиков!

— Ну ты, заткнись, — обернулся Темнобородый к говорившему. — Она не в маразме, понял? Она просто… просто приболела немного. Я заберу ее оттуда. Увидишь!

— Хватит базарить, — встрял третий. — Мы будем разбираться с этим зеленым фруктом или нет?

Зеленый Сокол шагнул вперед. Он еще не придумал, что скажет. Но в мозгу, как мотыльки в свете солнечных прожекторов, сами вспыхнули строки из старого сценария.

— Сын, который любит свою мать, — заговорил он, — настоящий американец, и я горжусь, что могу назвать его другом. — Крэй протянул руку Темнобородому.

Тот уставился и заморгал, не понимая, что происходит.

— Кто… Кто вы, черт побери?.

— Я Зеленый Сокол. Защитник обездоленных. Борец со злом и поборник справедливости.

Это не мои слова, сообразил Крэй. Это же из сценария «Ночь призывает Зеленого Сокола», пятая серия. Но одновременно он сообразил, что голос теперь зазвучал иначе, несколько необычно. Этот голос больше не был голосом старого человека; это был твердый, грубый голос с басовыми нотками, жесткими как кулак. Голос героя, с которым нельзя не считаться.

Никто не рассмеялся.

Темнобородый байкер ответил на рукопожатие. Зеленый Сокол крепко стиснул его ладонь и произнес:

— Будь смелым в поступках и мыслях, сынок.

По крайней мере на несколько секунд ему удалось подчинить их своей воле. Они были просто заинтригованы, как те детишки, которые приходили на встречи с ним во время рекламного турне летом 1951 года, когда он здоровался с ними за руку и говорил о необходимости уважать старших, убирать за собой игрушки и вести себя хорошо: простой секрет успеха. Те дети хотели в него верить, очень хотели. Теперь в глазах этого байкера вспыхнул такой же огонек, слабый, далекий — да, но ясный, как свеча в ночи. Перед ним стоял маленький мальчик, упрятанный в выросшее тело. Зеленый Сокол приветливо кивнул, но когда ослабил рукопожатие, парень еще некоторое время не хотел отпускать его руку.

— Я ищу человека, который, по-моему, тот самый киллер по кличке Мясник, — сказал Зеленый Сокол. Он описал внешний вид блондина, убежавшего через окно номера Джули Софли. — Кто-нибудь видел здесь парня, подходящего под это описание?

Темнобородый покачал головой. Остальные тоже не располагали никакой информацией. На полу начал подавать признаки жизни Тухлый. Он застонал и попытался подняться:

— Где он? Я ему башку оторву!

— Что-то в этой дыре стало весело, как на похоронах, — вдруг заявил один из байкеров. — И бабы страшнее некуда. Айда лучше прошвырнемся.

— И то верно, — поддержал другой. — Ничего интересного. — Он наклонился, помогая встать шатающемуся Тухлому. Их вождь все еще находился в отключке. Глаза бессмысленно шарили по сторонам. Байкеры, поддерживая его, направились к выходу, но Темнобородый задержался. — Я слышал про вас раньше, — сказал он. — Но где — не помню. Могло такое быть?

— Да, — ответил Зеленый Сокол. — Думаю, могло.

Парень кивнул и, понизив голос так, чтобы другие не слышали, добавил:

— Когда-то у меня была целая куча комиксов про «Бэтмена». Постоянно перечитывал. Мне нравилось думать, что он настоящий, и я хотел, когда вырасту, стать, таким, как он. Чокнутый! Да?

— Не очень, — ответил Зеленый Сокол.

— Надеюсь, вы найдете того, кто вам нужен. — На лице парня промелькнула едва заметная печальная улыбка. — Желаю удачи. — Он двинулся за своими, приятелями, и. Зеленый Сокол сказал ему вслед:

— Веди себя хорошо.

Они ушли. Грохот мотоциклов растаял вдали. Зеленый Сокол снова посмотрел на бармена, все еще надеясь получить от того какую-нибудь информацию, но лицо с тремя подбородками по-прежнему оставалось безучастным.

— Не хочешь пивка. Зеленый? — прозвучало за спиной. Обернувшись, он увидел ту самую высокую танцовщицу.

— Нет, спасибо. Мне пора идти.

Куда идти, этого он не знал, но в любом случае «Гриндерсвич» — пустой номер.

Не успел он сделать и пару шагов к двери, как: танцовщица произнесла:

— Я видела его. Парня, который тебе нужен. — Зеленый Сокол замер. — Я помню его лицо, — продолжала Грейси. — Он был здесь два, максимум три — часа назад.

— Знаешь, как его зовут?

— Нет. Но я знаю, где он живет.

Сердце дернулось и заколотилось.

— Где?

— Впрочем, он может там жить, а может и нет, — поправилась девица и подошла ближе. Несмотря на сильный макияж, он разглядел, что ей уже под тридцать.

— В мотеле на Стрип. «Пальметто». Дело в том, что я работала там. Эскортные услуги, так сказать. — Она метнула быстрый предостерегающий взгляд в сторону бармена, чтобы тот не вздумал подать какую-нибудь реплику, и продолжила:

— Я видела, что этот парень там ошивается. Появлялся раза два-три в неделю. Один раз приглашал меня, но я не пошла.

— Почему?

— Слишком белый, — пожала она плечами. — Чудо-Грейси никогда не ходит с кем попало. Я сама выбираю себе друзей.

— Ты уверена, что видела его в «Пальметто»?

— Да. Или по крайней мере того, кто подходит под это описание. Я не утверждаю, что это тот самый парень. На Стрип немало всяких подонков, а эти клоповники для них — самое милое дело. — Она облизнула нижнюю губу. Глаза возбужденно сияли. — Ты действительно считаешь, что это — Мясник?

— Да. Спасибо за информацию, мисс. — Он пошел дальше к выходу, но хрипловатый голос опять заставил его остановиться.

— Эй, погоди! До «Пальметто» — десять, а то и двенадцать кварталов на восток. Ты на машине?

— Нет.

— Я тоже, но тут неподалеку стоянка такси. Я как раз закончила. Правда, Тони?

— Ты у нас звезда, — откликнулся бармен, плавно взмахнув рукой.

— Хочешь, составлю компанию, Зеленый? Только… — Она прищурилась. — Надеюсь, ты же не чокнутый, а? — И Грейс расхохоталась от своего вопроса. — О чем это я? Конечно же! Ты просто обязан быть чокнутым! Но мне все равно по пути, и могу показать тебе это местечко, если желаешь. Бесплатно.

— Почему ты решила помочь мне? — спросил Крэй.

— Потому что у меня есть гражданская гордость, — обиженно заявила Грейси. — Вот почему. Черт побери, если я пять дней в неделю трясу задницей в этой дыре, еще не значит, что я не гуманистка!

Зеленый Сокол обдумал услышанное и согласно кивнул. Чудо-Грейси выглядела вполне разумной, и ей, возможно, доставляла удовольствие сама идея охоты. Он решил, что может использовать любую подмогу, какая подвернется.

— Очень хорошо. Я подожду, пока ты оденешься.

— Я уже одета, дурак! — нахмурилась она. — Пошли!

Они покинули «Гриндерсвич» и двинулись по бульвару в восточном направлении. Размашистая походка Грейси грозила оставить его в арьергарде, а сам он своем зеленом костюме выглядел весьма неуклюжим по сравнению с ее гибким эбенового цвета телом в тигровом облачении. На стоянке оказалась одна машина. Ее движок работал. Парнишка в джинсах и кожаной куртке стоял рядом, облокотившись на капот. Он был худым, как тростинка, с выбритой наголо головой, не считая клочка короткой растительности на затылке в форме вопросительного знака.

— У тебя пассажиры, парнишка, — сказала Грейси, усаживаясь и втягивая внутрь свои бесконечной длины ноги — Поехали!

— Я жду… — начал было тот.

— Ожидание закончилось, — отрезала Грейси. — Поехали, у нас не вся ночь впереди!

Парень пожал плечами и сел за руль. В глазах не промелькнуло ни искорки интереса. Как только Зеленый Сокол устроился, машина резко рванула вперед, оставив в воздухе визг покрышек и запах горелой резины Они влились в ноток, движущийся на запад.

— Нам нужно в мотель «Пальметто», — сказала Грейси. — Ты знаешь, где это?

— Конечно.

— В таком случае ты выбрал не то направление. И включи счетчик, иначе мы прокатимся бесплатно.

— А-а, да. — Рычажок опустился, механизм затикал. — Значит, вам на восток, да? — переспросил парень и внезапно резко крутанул баранку, так что и Зеленый Сокол, и Грейси повалились набок. Машина совершила поворот на сто восемьдесят градусов, чудом избежав столкновения со встречным «БМВ». Рявкнули клаксоны, взвизгнули шины, но парень перестроился на полосу движения восточного направления так, словно весь бульвар Голливуд был его собственностью. Зеленый Сокол заметил, как полицейский на мотоцикле тут же врубил синюю мигалку и ринулся за ними. Одновременно здоровенный парень, похожий на испанца, выскочил из дверей кофейни «Шоколадка с орехами», замахал руками и принялся что-то орать.

— Кофеин подействовал, что ли? — прокомментировала Грейси. Потом услышала характерное завывание сирены и обернулась. — Шустро гоняешь, парень. У тебя на хвосте уже синяя муха висит.

Тот изобразил некое подобие смеха. У Крэя внутри похолодело. Он уже разглядел фотографию водителя на приборной доске. Того самого здоровяка-испанца.

— Парень попросил меня посторожить тачку, а сам пошел кофейку выпить, — пояснил мальчишка, пожав плечами. — И доллар дал. — Он поглядел в зеркальце заднего обзора. Коп на мотоцикле гнал следом за ними. — Какие будут пожелания, публика?

Зеленый Сокол решение принял быстро. Полиция, вероятно, разыскивает его с того момента, как он покинул здание. Если его сейчас застукают, объяснить что-либо будет затруднительно. Они решат, что он — просто выживший из ума старик, помешавшийся на своих фантазиях, и Зеленого Сокола не станет.

А если кто и может найти Мясника и представить его перед судом, то только Зеленый Сокол.

— Оторвись от него, — сказал он. Парень быстро обернулся. Глаза блестели от возбуждения. Он усмехнулся.

— Будет сделано! — произнес он и вдавил в пол педаль газа.

Мотор взревел, машина рванулась вперед так, что пассажиров отбросило на спинку сиденья. Парень на вираже обошел «мерседес» и выскочил на тротуар. Прохожие с визгом бросились врассыпную. Такси, стреляя искрами из выхлопной трубы, ракетой влетело в стеклянную витрину магазина нижнего белья.

Грейси коротко вскрикнула и с дикой силой схватила его за запястье. Зеленый Сокол сгруппировался, чтобы смягчить удар.

Глава 6

Горсть соломы

Мальчишка крутанул руль влево, бампер машины высек искры из кирпичной стены, потом повернул направо, выскочил из другой витрины, снес по пути пару счетчиков для парковки, и такси вместо бульвара Голливуд оказалось на Центральной авеню. Исподняя все эти маневры, он ни на секунду не снимал ноги с педали газа.

— Выпустите меня! — закричала Грейси и ухватилась за ручку двери. Но стрелка спидометра висела за цифрой сорок. Она решила, что близкое знакомство с асфальтом на такой скорости ни к чему, а кроме того, Зеленый Сокол крепко держал ее другую руку и все равно не позволил бы выпрыгнуть на ходу.

Коп на мотоцикле не отставал. В зеркальце была видна синяя мигалка, сирена стала слышна громче. Парень ударил по тормозам, подрезал нос какому-то бензовозу, нырнул в переулок, промчался вдоль ряда домов, снова оказался на Центральной и погнал на юг. Но полицейский мотоцикл ухитрился снова сесть им на хвост, причем расстояние постепенно сокращалось.

— Как тебя зовут? — спросил Зеленый Сокол.

— Меня? Вопрос, — ответил парень. — Потому что…

— Я понял. Вопрос, это очень важно. — Зеленый Сокол наклонился перед, пальцы впились в спинку переднего сиденья. — Я не хочу, чтобы нас остановила полиция. Дело в том… — И опять строки сценария сами собой вспыхнули в его мозгу. — Дело в там, что я — на задании. У меня нет времени разбираться с полицией. Ты понял?

Вопрос кивнул.

— Нет. Но если хотите дать этому, копу проветриться — можете на меня рассчитывать. — Стрелка спидометра зашкалила за шестьдесят. Парень лавировал между машинами, словно на гонках «Индикар». — Держитесь, — сказал он.

Грейси вскрикнула.

На перекрестке Центральной авеню к авеню Фонтанов Вопрос резко ринулся влево, едва не срезав бамперы машин, только что начавших движение на зеленый свет. Возмущенно взвыли клаксоны, но такси уже миновало опасный участок и помчалось дальше. Вопрос круто свернул направо, на Гордон-стрит, потом — налево, на Лексингтон, а затем снова нырнул в проулок за Тако Белл. Загнал машину за мусорные баки и выключил габаритные огни.

— Черт побери, — обрела наконец голос Грейси, — где ты так наловчился? В «Гонках на выживание»?

Вопрос повернулся на сиденье, чтобы лучше видеть своих пассажиров. Он улыбнулся. Улыбка сделала его лицо почти симпатичным.

— Примерно, — сказал он. — Я был третьим водителем-каскадером в «Полиции Беверли-Хиллз — два». Так что это — семечки.

— Я выхожу здесь, — заявила Грейси, берясь за ручку дверцы. — Вы оба меня никогда не видели, договорились?

— Подожди, — придержал ее за локоть Зеленый Сокол. В это время полицейский мотоцикл промчался по Лексингтон на восток. Сирену он уже выключил; постепенно из поля зрения пропал и синий свет проблескового фонаря.

— Еще не все, — заметил Вопрос. — Сейчас все орехоголовые нас разыскивают. Лучше посидеть тут некоторое время. — Он улыбнулся: Забавно, да?

— Ага. Как на колючках сношаться, — откликнулась Грейси и открыла дверь. — Я ухожу.

— Прошу тебя, останься, — взмолился Зеленый Сокол. — Ты мне нужна.

— Тебе хороший психиатр нужен, а не я. Видимо, я совсем с катушек съехала, ввязавшись в такое дело. Решил, что может поймать Мясника, надо же! — Она фыркнула. — Зеленый Сокол, видали!

— Ты мне нужна, — твердо повторил он. — Если у тебя остались связи в «Пальметто», может, тебе удастся найти кого-нибудь, кто его видел.

— Мясник? — с новой заинтересованностью переспросил Вопрос. — А что с этим сукиным сыном?

— Я видел его сегодня вечером, — ответил Зеленый Сокол. — Он убил мою подругу, а Грейси знает, где его можно найти.

— Я этого не говорила! Я сказала, что знаю, где видела парня, который похож на того парня, который заходил в «Гриндерсвич». Это большая разница.

— Пожалуйста, останься. Помоги мне. Это мой единственный шанс.

Грейси сидела отвернувшись в сторону. Дверца машины оставалась открытой. Одну ногу она уже выставила на улицу.

— В этом городе давно уже никому нет ни до кого дела, — проговорила она. — Какого черта я должна рисковать своей задницей, чтобы попасть в кутузку… или того хуже?

— Я тебя защищу.

— Как же! — хохотнула она. — Это зеленое чучело собирается меня защищать! Нет, парень, я еще в своем уме. Ну-ка пусти меня!

Он поколебался, затем выпустил локоть. Она сидела на самом краю, собираясь выйти. Собираясь. Но секунда прошла, за ней — другая, а она все еще не двигалась с места.

— Я живу на Олимпийском бульваре, — сообщила Грейси. — Боже, как же я далеко от дома.

— Зеленый Сокол, говоришь? — подал голос Вопрос. — Ты так себя называешь?

— Да, это… — Несколько секунд сомнений. — Это я и есть.

— У тебя есть информация о Мяснике. Почему не сообщить об этом в полицию?

— Потому…

А действительно, почему, спросил он себя.

— Потому что Мясник уже совершил девять убийств и на этом не остановится. Может, следующее произойдет сегодня ночью. Полиция даже близко не подошла к тому, чтобы схватить его. А мы — да.

— Ничего подобного! — возразила Грейси. — То, что я несколько раз видела в мотеле похожего парня, не значит, что он и есть Мясник. Парень, у тебя в руках пучок соломы!

— Возможно. Но что будет, — если мы съездим в «Пальметто» и проверим, а?

— Ты не хочешь обращаться в полицию просто потому, что боишься, как бы они тебя в психушку не засадили!

Зеленый Сокол распрямился на сиденье, и Грейси поняла, что попала в точку. Она помолчала, разглядывая его, а потом спросила:

— Я угадала?

— Да, — признался он, потому что так оно и было. — Я…

Он поколебался некоторое время, но они оба молчали, ожидая продолжения, и Зеленый Сокол решил рассказать им все как есть, то есть как было много лет назад.

— Некоторое время я провел в санатории. Давно. В начале пятидесятых. У меня был нервный срыв. Это… не самое приятное место.

— Начал играть в кого-то? По-настоящему? — догадался Вопрос.

— В Зеленого Сокола. Я играл его в сериалах. — Парню явно это ничего не говорило. — Их крутили во всех кинотеатрах каждую субботу. Серия за серией. Вы оба слишком молоды, чтобы помнить. — Он сгорбился, сложив руки на коленях. — Да, показалось, что я — это он. По-настоящему.

— Так почему у тебя крыша поехала? — спросила Грейси. — Ну, если ты был звездой и все такое…

— Когда я был молодым, — со вздохом продолжил он, — мне казалось, что весь мир — это одна большая Индиана. Я оттуда родом. Однажды в наш город приехали некие искатели талантов, кто-то сказал им обо мне. Сказали, настоящий атлет. Завоевал все медали, какие только возможно. Выдающийся молодой американец и все такое. — Рот скривился в горькой усмешке. — Банальность, но я думал, что так оно и есть. Да, весь мир тогда был весьма банальным. Впрочем, не скажу, что это совсем плохо. Короче, я приехал в Голливуд и начал сниматься в сериалах. У меня не было большого таланта, но я многое понял… — Он покачал головой. — Многое из того, о чем в Индиане даже представления не имеют. Казалось, что я попал в какой-то совершенно иной мир, из которого уже никогда не найти обратного пути домой. Все произошло слишком быстро. Думаю, я просто не успел осознать. Я стал звездой — что бы это ни значило, — я много работал, зарабатывал деньги, но… Крэй Бумершайн умер. Я чувствовал, как он умирает, мало-помалу, день за днем. Мне очень хотелось вернуть его, но он был всего-навсего мальчишкой из Индианы, а я — голливудской звездой. То есть Зеленым Соколом. Я, Крэй Флинт. Вам это что-то говорит?

— Не очень, — призналась Грейси. — Черт побери, каждый хочет стать звездой. Что же с тобой случилось?

Он крепко стиснул пальцы. Старые суставы хрустнули.

— Мне предложили отправиться в рекламное турне. Я согласился. И поехал по стране… Вот в этом самом костюме. На встречи приходило много детей, они разглядывали меня, щупали одежду, просили автографы и говорили, что хотят вырасти и быть такими, как я. Эти лица… От них исходил свет такой невинности… — Он замолчал, погрузившись я воспоминания, потом глубоко вздохнул и продолжил, потому что назад пути уже не было:

— Это случилось в Уотертауне, в Южной Дакоте. Двадцать шестого апреля 1951 года. Я выступал в центральном городском кинотеатре. Как раз закончился показ десятой, последней серии «Ночь вызывает Зеленого Сокола». Детей набилось — тьма-тмущая, все смеялись и были так счастливы. — Он прикрыл Глаза и еще крепче сжал пальцы рук. — Начался пожар. Загорелась кладовка в подвале. — Он почувствовал едкий запах дыма, жаркие языки пламени опалили лицо. — Все произошло слишком быстро. И кое-кто из детей… да, кое-кто подумал, что это просто тоже часть представления. О Боже… О Господи… только когда уже все стены были в огне, детишки ринулись к выходу, начали падать, и я слышал, как они кричат: «Зеленый Сокол! Зеленый Сокол!» — Он выпрямился, глядя перед собой широко открытыми невидящими глазами. — Но Зеленый Сокол не мог спасти их, и четырнадцать ребятишек погибли в том пожаре. Не мог спасти их. Не мог. — Он посмотрел на Грейси, потом перевел взгляд на парня и обратно. Навернувшиеся слезы растекались под маской по щекам. — Когда я вышел из санатория, студия разрешила мне оставить этот костюм у себя. Сказали — награда за хорошую работу. Но сериалов с Зеленым Соколом больше делать не стали. К тому же у всех стали появляться телевизоры, да, вот такие дела.

Его слушатели некоторое время молчали. Потом Грейси сказала:

— Давайте мы отвезем вас домой. Где вы живете?

— Не надо, — положил он руку ей на колено. — Я могу найти Мясника. Я знаю, что могу.

— Нет, не можешь. И забудь об этом.

— Да что тут особенного? — подал голос Вопрос. — Я хочу сказать — съездить в этот мотель. Может, он прав? — Он вскинул руку, упреждая ее возражение. — Может быть. Мы подъедем, ты поспрашиваешь в округе, а потом отвезем его домой. Ну, что скажешь?

— Идиотство, — сказала она, втягивая ногу в машину и закрывая дверь. — И я — идиотка. Что ж, попробуем.

Мотель «Пальметто» представлял собой полуразвалившийся притон с облезлой штукатуркой в бедном конце бульвара Голливуд, между улицами Нормандии и Марипоза. Заруливая на заваленную мусором автостоянку.

Вопрос со своей, прежней равнодушной интонацией произнес:

— То еще местечко, публика.

В окнах второго этажа, прикрытых ставнями, мелькали какие-то лица, по стенам мелькали блики синих огней.

— В двери пулевые пробоины, — продолжил парень. — Похоже, тут надо держать ухо востро. — Он остановил такси у двери с табличкой «офис» и выключил двигатель.

— С тех пор, как я тут работала, — заметила Грейси, — чертовски все изменилось. Местечко только для очень больших любителей помоек. — Неподалеку виднелся остов недавно сгоревшей дотла легковушки. — Ну что ж, поглядим, что мы имеем.

Она вышла из машины. Зеленый Сокол — следом. Вопрос остался за рулем, а когда Грейс жестом пригласила его выйти, он нервно ответил:

— Я буду оказывать вам моральную поддержку.

— Спасибо, сачок. Эй, погоди! — воскликнула она, увидев, что Зеленый Сокол уже направился к двери с табличкой «офис». Он повернул ручку, толкнул, и дверь с мелодичным перезвоном колокольчиков открылась. Он вошел в комнату, освещенную лишь светом, проникающим с бульвара сквозь неплотно прикрытые ставни. Спертый воздух был наполнен смешанными ароматами марихуаны, грязных ковров и… И чего-то еще.

Протухшего мяса, сообразил он.

А затем из темного угла появилось нечто и обнажило клыки.

Зеленый Сокол замер. Перед ним стоял здоровый черно-белый питбуль, глаза его горели, предвкушая насилие.

— О черт, — прошептал Зеленый Сокол. Питбуль безмолвно ринулся на Зеленого Сокола, широко раскрыв мощные челюсти, способные перекусить кость.

Глава 7

Наблюдатель

Зеленый Сокол качнулся назад и столкнулся с Грейси. Питбуль пролетел расстояние, которое позволяла ему цепь. Зубы клацнули в точке пространства, где долей секунды ранее находился жизненно важный орган тела Зеленого Сокола. Пес отлетел обратно к стене, но моментально восстановил равновесие и повторил попытку. Зеленый Сокол стоял, загораживая Грейси и выставив перед собой стул, чтобы отразить нападение, но цепь снова предотвратила контакт в считанных дюймах. Пока животное хрипело в ошейнике, из-за конторки выросла человеческая фигура с двустволкой. Послышался щелк взведенных курков.

— Поставь на место, — проговорил мужской голос, сопровождая свое пожелание движением стволов. — И поживее, не то вышибу мозги! — Голос был высоким, нервным. Зеленый Сокол медленно опустил стул. Питбуль яростно рвался с цепи, пытаясь высвободить голову из ошейника. — Теперь меня больше никому не ограбить, — торжественно произнес мужчина за стойкой. Пот блестел на его изможденном лице. — Вам, панкам, придется научиться меня уважать, слышите?

— Лестер? — произнесла Грейси. Испуганный взгляд мужчины метнулся в ее сторону. — Лестер Дент? Это же я! — Она осторожно сделала шаг вперед — где было побольше света, чтобы он смог ее разглядеть. — Сабра Джоунс. — Зеленый Сокол глядел на нее во все глаза. — Надеюсь, не забыл меня, Лестер?

— Сабра? Это правда ты? — Мужчина мигнул, сунул руку в ящик, достал очки с круглыми линзами и водрузил на нос. Напряжение, застывшее на его лице, заметно спало. — Сабра! Что же ты сразу не сказала! — Он осторожно вернул курки на место и прикрикнул на собаку:

— Баксик, лежать!

Животное прекратило рваться в бой, но по-прежнему пожирало Зеленого Сокола жадными глазами.

— Лестер, это мой друг. Зеленый Сокол, — произнесла она абсолютно серьезным тоном.

— Прости. — Лестер опустил ружье и прислонил его к стене за конторкой. — Извини, я немного понервничал. С тех пор как ты уехала, тут многое изменилось. Много всякого сброда шляется, излишняя предосторожность не помешает.

— Ты прав, — согласилась Грейси, глядя на пару пулевых пробоин в стене. Над собачьей миской с остатками гамбургера гудели мухи. — Похоже, тут все заброшено. Ты-то что здесь до сих пор делаешь?

Лестер пожал плечами. Он был невысок, весом максимум сто тридцать фунтов, в майке с надписью «Капитан Америки».

— Люблю острые ощущения. Что еще сказать? — Он окинул ее взглядом с ног до головы и заметил одобрительно:

— Сама-то, кажется, в порядке, а?

— Не жалуюсь. Вполне. Лестер, мы с моим другом ищем одного парня, который раньше бывал здесь. — Она повторила описание. — Помню, он еще волочился за Долли Уинслоу. Представляешь, о ком я говорю?

— Кажется, да, но не уверен. Много их тут было.

— Да, конечно, но это важно. Не можешь припомнить, как его звали, или вдруг он появлялся тут недавно?

— Нет, в последнее время никого похожего тут не видел, но как зовут — сказать могу. — Он усмехнулся щербатым ртом. — Джон Смит. Они все себя так называют. А тебе в этой штуковине дышать не трудно? — обратился он к Зеленому Соколу.

— Парень, которого мы ищем, — тот самый киллер по кличке Мясник, — ответил Зеленый Сокол. Улыбка Лестера моментально погасла. — Не знаете, где мы можем найти Долли Уинслоу?

— Уехала в Вегас, — сказала Грейси. — Сменила и фамилию, и имя. Это последнее, что я о ней слышала. Никто не знает, где она теперь.

— Ты ищешь Мясника? — переспросил Лестер. — Ты коп или кто?

— Нет. У меня… личный интерес.

Лестер побарабанил пальцами по выщербленной конторке, размышляя:

— Мясник, значит. Серьезный парень. Я бы не хотел оказаться у него на пути. Нет, сэр.

— Остался тут кто-нибудь из прежних? — спросила Грейси. — Этот Бабник, например? Или тот чудак, который играл на флейте?

— Тот чудак, который играл на флейте, недавно подписал контракт с «Кэпитал Рекордс» на миллион долларов. Всем бы нам быть такими чудаками. Бабник переселился куда-то в город. Жемчужный открыл бутик на Стрип, у него теперь денег куры не клюют. Бобби отчалил в мир иной. — Он покачал головой. — А ведь когда-то тут был настоящий клуб, помнишь?

— Стало быть, все разбрелись?

— Ну… Не все. Я остался, да еще Наблюдатель.

— Наблюдатель? — подался вперед Зеленый Сокол, и питбуль моментально оскалил зубы, но с места не двинулся. — Кто такой?

— Один старый чудак, живет в подвале, — пояснил Лестер. — Живет с тех пор, как построили это здание. Впрочем, от него ты ничего не добьешься.

— Почему?

— Наблюдатель не разговаривает. Никогда не разговаривал, насколько я знаю. Он вылезает из подвала, ходит куда-то, но никогда не скажет, где был. Помнишь его, Сабра?

— Да. Долли как-то говорила мне, что видела его на пляже в Санта-Монике, а Бобби встретил его в центре Лос-Анджелеса. Он ничего не делал. Просто ходил.

— Он способен говорить? — уточнил Зеленый Сокол.

— Не разговаривает, — повторил Лестер. — Сколько я ни пытался общаться с ним, он сидит молча, как пень.

— А почему вы зовете его Наблюдателем?

— Дорогу ты знаешь, Сабра. — Лестер кивнул в сторону двери. — Сходила бы да показала ему.

— Тебе незачем встречаться с Наблюдателем, — заявила она. — Он выжил из ума. Как я, которая ввязалась в это дело. До встречи, Лестер. — Она повернулась к выходу, и Лестер сказал ей вслед:

— Что-то ты стала совсем чужой…

Грейси направилась прямиком к машине, но Зеленый Сокол придержал ее за локоть:

— Я хочу увидеть этого Наблюдателя. Хуже не будет.

— Просто лишняя трата времени. Кроме того, его может и не быть здесь. Я уже говорила, он все время где-то шляется. — Они уже были около машины. Вопрос сидел за рулем, явно нервничая.

— Поехали, — заявил он. — Машины тут шастают беспрерывно. Похоже, какое-то серьезное дело заваривается.

— Подожди. — Зеленый Сокол взялся за ручку двери, преграждая ей путь. — Если Наблюдатель живет здесь столько лет, он может знать что-нибудь про человека, которого мы ищем. Стоит попробовать, верно?

— Нет. Он не разговаривает ни с кем. Никто не знает, откуда он взялся, кто он такой, и его это вполне устраивает. — Она оглянулась и заметила несколько фигур в дверном проеме второго этажа. Другие пересекали автостоянку, направляясь к черному «мерседесу». — Не нравится мне, чем тут пахнет. Чем быстрее мы уберемся отсюда — тем лучше.

Зеленый Сокол отступил в сторону и дал ей возможность сесть в кабину. Но сам остался на месте.

— Я пойду попробую поговорить с Наблюдателем, — сказал он. — Как попасть в подвал?

Она помолчала, прикрыв глаза.

— Ты просто упрямый дурак. Вон туда. — Она махнула рукой на дверь соседнюю с «офисом». — Можешь отправляться. Но учти — это твое личное дело.

— Нельзя его так бросать, — возразил Вопрос. — Надо его подождать.

— Заткнись, придурок. Слишком много тут темных личностей. Я не намерена получать пулю в лоб. Даже из-за Зеленого Сокола. Желаю удачи.

— Спасибо за помощь. Надеюсь, ты…

— Справлюсь, — прервала она. — Двигай, Вопрос.

Он произнес «извини», обращаясь к Зеленому Соколу, вырулил задом с площадки, сделал левый поворот на бульваре и поехал на запад.

И Зеленый Сокол остался один.

Он подождал некоторое время, надеясь, что они вернутся. Но зря. В конце концов он развернулся и пошел к двери, которая вела в подвал мотеля «Пальметто».

Но прежде чем он успел открыть ту дверь, из соседнего помещения показалась чья-то фигура, и Зеленый Сокол увидел блеск металла.

— Эй, амиго! — произнес мужчина, и из ствола маленького пистолета, который оказался у него в руках, вырвалось пламя.

Глава 8

Искренне твой

Мужчина испанского вида прикурил сигарету и спрятал зажигалку-пистолет обратно в карман.

— На какой маскарад ты так вырядился?

Зеленый Сокол не ответил. Нервы были на таком взводе, что он, кажется, утратил дар речи.

— Должника ищешь или что? — продолжал мужчина.

— Я ищу… Наблюдателя, — наконец сумел выдавить Зеленый Сокол.

— Конечно, я мог бы и сам догадаться. Не думал, что у старого придурка есть друзья.

— Пако! — послышался откуда-то вопль. — Дуй сюда немедленно!

— Разбежался! — фыркнул мужчина и вразвалочку направился к группе людей у «мерседеса».

Зеленый Сокол вошел в дверь и окунулся в темноту. Некоторое время он постоял на узкой лесенке, пытаясь нашарить выключатель, но не смог. Он сделал два шага вниз, и только тогда правая рука наткнулась на висящую на шнуре лампочку. Он повернул ее, придерживая патрон, и помещение осветилось тусклым желтоватым светом. Последние ступеньки лестницы терялись во мраке. Стены сложены из потрескавшихся серых шлакобетонных блоков. Зеленый Сокол начал спускаться вниз. В подвале воняло сыростью и плесенью, как в старой гробнице. Пройдя половину пути, он замер.

Справа послышалось какое-то шевеление.

— Есть кто-нибудь? — окликнул он. Ответа не последовало, и звук исчез. Крысы, решил он. Довольно крупные. Он добрался до конца лестницы. Темнота снова обступила его. Он опять попробовал найти выключатель, ко безуспешно. Теперь он сообразил — это запах сырой, преющей бумаги. Он осторожно двинулся вперед, ощупывая стены. Правая рука наткнулась на нечто, напоминающее стопку газет или журналов. И почти сразу под левой оказался выключатель. Он щелкнул рычажком, и вспыхнуло несколько голых лампочек.

Теперь он мог оглядеть владения Наблюдателя. Подвал — огромное, напоминающее пещеру помещение — мог дать сто очков вперед отделу периодики публичной библиотеки Лос-Анджелеса. Вдоль стен высились аккуратные рады книг, газет и журналов; более того, они образовывали своего рода коридоры, замысловатая конструкция которых напоминала тщательно продуманный и выстроенный лабиринт. Зеленый Сокол никогда не видел ничего подобного. Здесь хранились тысячи, нет, сотни тысяч экземпляров печатной продукции. По стенам развешаны карты Лос-Анджелеса, Голливуда, Санта-Моники, Беверли-Хиллз и прочих муниципальных образований. Все — тронутые зеленой плесенью, но вполне целые. В одном месте — стопка телефонных книг в шесть футов высотой, в другом — пестрые пачки старых номеров «Голливудского репортера». Не подвал, а просто гигантское хранилище информации. Зеленый Сокол просто остолбенел от неожиданности. Напротив одной из стен — ряд старых каталожных шкафов, на них — еще стопки газет. Результат тридцатилетнего собирания газет и журналов, а ведь это лишь часть подвала, который тянется под всем зданием мотеля. Он не смог удержаться от любопытства, подошел к каталожному шкафу, каждый ящичек которого был снабжен аккуратной табличкой, определяющей в алфавитном порядке его содержание, и выдвинул один из них. В нем оказались сотни листков, размером с блокнотные, исписанных четким, почти каллиграфическим почерком. На каждом — автомобильный номер с полной характеристикой марки и цвета машины, которой он принадлежал. В другом ящике — перечень предметов, найденных в мусорных баках, с описанием места и времени находки. Третий — битком набитый страничками, которые, судя по всему, представляли собой записи маршрутов пешеходов по городским улицам, с точным, до секунды, хронометражем заходов в магазины, рестораны и так далее.

Только теперь Зеленый Сокол сообразил, чем занимался Наблюдатель: он наблюдал, записывал, систематизировал все попадающееся ему на глаза в соответствии с какой-то причудливой внутренней логикой, и делал это на протяжении многих лет.

Зеленый Сокол ощутил какое-то движение за спиной. Шорох потревоженной бумаги… И тишина. Зеленый — Сокол двинулся в глубь лабиринта, нашел другой выключатель, благодаря которому в глубине помещения зажглось еще две лампочки. Опять периодика, карты, каталожные шкафы, но за поворотом обнаружились раскладушка и стол с толстым журналом в синей обложке.

А также мужчина в грязном длинном плаще оливкового цвета, забившийся в угол, с испуганными глазами, которые, казалось, были готовы выпрыгнуть из орбит.

— Привет, — негромко произнес Зеленый Сокол. Мужчина, седобородый, с землистого цвета лицом, страшно изможденный, задрожал, обхватив руками колени. Зеленый Сокол шагнул вперед, но остановился, потому что Наблюдателя трясло так, что он запросто мог получить разрыв сердца. — Я пришел поговорить с вами.

Челюсть мужчины отвисла, он сделал несколько судорожных глотательных движений и снова закрыл рот.

— Мне нужен человек, которого вы могли бы помочь мне найти. — Зеленый Сокол описал внешность. — Полагаю, это может быть тот самый киллер по кличке Мясник, и я знаю, что человек, подходящий под это описание, неоднократно бывал здесь. Он мог быть приятелем девушки по имени Долли Уинслоу. Вам знаком человек, о котором я говорю?

Ответа не последовало. Мужчина, казалось, больше всего желал втиснуться в стену и раствориться в ней.

— Не бойтесь. Я — Зеленый Сокол, и я не желаю вам зла.

У Наблюдателя от испуга на глазах выступили слезы. Зеленый Сокол хотел еще что-то сказать, но понял тщетность этих попыток. Чудо-Грейси была права. Наблюдатель — просто барахольщик. Толку от него нет никакого.

От отвращения он едва не содрал с головы свой облегающий капюшон. С чего он решил, что способен выследить Мясника? Красный спичечный коробок, выпавший из руки мертвой девушки? Мельком увиденное лицо киллера? Легкомысленное желание вернуть прошлое? Какая чушь! Приперся в какой-то промозглый подвал заброшенного мотеля, над головой проворачивают свои дела торговцы наркотиками. Лучше убираться отсюда подобру-поздорову, и побыстрее, пока глотку не перерезали.

— Прошу прощения, что потревожил вас, — произнес он, обращаясь к Наблюдателю, развернулся и двинулся к выходу. За спиной послышался судорожный вздох и шорох колен по полу. Он обернулся. Мужчина с пугающей скоростью рылся в старом разваливающемся от сырости картонном ящике.

Для меня здесь нет места, подумал Зеленый Сокол На самом деле Зеленому Соколу нигде в мире не осталось места, зато Крэя Флинта ждет его швабра в «Королевском бургере».

Он поднимался по лестнице, чувствуя возраст.

— Дорогой Дэви, — вдруг послышалось из глубины подвала. — К сожалению, этим летом не смогу приехать в Сентер-Сити, потому что произошла одна загадочная история…

Зеленый Сокол замер.

— …и я очень занят. Но я хочу поблагодарить тебя за письмо и сказать, что мне очень приятно получать весточки от моих фанов. Обет безбрачия — серьезное решение, и я надеюсь, ты пронесешь его с честью. Не забывай уважать старших, убирать за собой игрушки и вести себя хорошо…

Он обернулся. Сердце колотилось.

— …искрение твой Зеленый Сокол. — Наблюдатель улыбнулся, подняв голову над желтым, истершимся на сгибах бумажным листком. — Вы подписали. Вот здесь. Помните? — Он аккуратно отложил бумагу, потом снова нырнул в ящик, покопался там, извлек старый бумажник, украшенный разноцветными индейскими бусинками, и расстегнул его. — Я хранил это все время. Видите?

Он показал пластиковый значок с надписью «Зеленые Соколята».

— Вижу, — севшим голосом ответил Зеленый Сокол.

— Я хорошо себя вел, — сказал Дэви. — Всегда хорошо себя вел.

— Да, — кивнул Зеленый Сокол. — Я знаю.

— Мы уехали из Сентер-Сити. — Дэви встал, и оказалось, что он почти на шесть дюймов выше Зеленого Сокола. — Отцу предложили новую работу, когда мне было двенадцать лет. Это было… — Он замялся, пытаясь вспомнить. — Много лет назад. Изборожденное морщинами лицо приобрело озабоченное выражение. — Что с вами случилось?

— Я постарел, — ответил Зеленый Сокол.

— Да, сэр. Я тоже. — Озабоченность немного прошла, затем появилась вновь. — Я еще Соколенок?

— О да. Это — пожизненно.

— Так я и думал, — улыбнулся Дэви.

— У тебя неплохая коллекция, — сказал Зеленый Сокол, двигаясь между штабелями. — Наверное, долго пришлось собирать?

— Ничего. Это моя работа.

— Твоя работа?

— Конечно. У каждого есть работа. У меня — наблюдать и записывать. Ну и хранить тоже.

— Ты действительно прочитал все эти газеты и журналы?

— Да, сэр. Ну… большинство, — уточнил он. — И я помню все, что прочитал. У меня… это… как «Кодак» в голове.

Имеет ли он в виду фотографическую память? Если так, может, он помнит и парня, о котором говорила Грейси?

— Дэви, — произнес он торжественным тоном, как истинный герой. — Я пришел, потому что мне нужна твоя помощь. Я пытаюсь найти киллера по кличке Мясник. Слышал про такого?

Дэви моментально кивнул.

— Можешь вспомнить человека, которого я описывал? Парня, у которого была подружка по имени…

— Долли Уинслоу, — опередил его Дэви. — Да, сэр. Я помню его. Впрочем, он никогда мне не нравился. Он всегда за глаза над всеми насмехался.

Пока очень хорошо. Зеленый Сокол почувствовал струйку пота между лопаток.

— Хочу, чтобы ты как следует сосредоточился. Как настоящий Соколенок. Когда-нибудь слышал, как его зовут?

Дэви отер губы тыльной стороной ладони. В глазах появился стальной блеск. Он подошел к каталожному шкафу, нагнулся и выдвинул нижний ящик. Перебрал дюжину конвертов. Потом вытащил нужный и протянул его Зеленому Соколу. На конверте почерком Дэви было начертано «23».

— Комната Долли, — пояснил Дэви. — Однажды вечером он перебирал свой бумажник у нее в комнате. Мусор выкинул в корзину.

Зеленый Сокол подошел к столу и высыпал содержимое конверта на его поверхность. Пустая пачка от презерватива, две засохшие полоски жевательной резинки, несколько магазинных чеков, обрывок билета на матч «Лейкерс»…

— Его зовут Род Боуэрс. Написано на библиотечном формуляре.

Формуляр был разорван в клочья, но Дэви без труда сложил его. На формуляре были указаны не только имя и фамилия, но и адрес: Родни И. Боуэрс, 1416 Д, Джерико-стрит, Санта-Моника.

— Впрочем, это было год назад. Может, он там уже не живет, — заметил Дэви.

Зеленый Сокол почувствовал дрожь в руках. Дэви тем временем сложил еще какие-то мелкие обрывки, которые оказались счетом из магазина. Счет имел фирменный гриф — «Дом ножей». Двадцатого декабря 1986 года Родни Боуэрс приобрел себе в качестве рождественского подарка охотничий нож, выпущенный к юбилею Джона Уэйна.

— Я хорошо поступил? — спросил Дэви, заглядывая через плечо.

— Безусловно, сынок. — Он крепко пожал руку относительно молодого человека. — Ты… — Он произнес первую пришедшую на ум фразу:

— Ты — Соколенок номер один! Теперь мне пора идти. Меня ждут дела. — Он распрямился и энергичным шагом направился к выходу.

— Зеленый Сокол, сэр! — окликнул его Дави. Пришлось остановиться. — Если вам еще понадобится моя помощь, я буду здесь!

— Я запомню, — пообещал Зеленый Сокол, поднимаясь по ступенькам. В ладони он сжимал склеенные библиотечный формуляр и чек из магазина «Дом ножей».

Он уже направлялся к автомобильной стоянке, как услышал какие-то крики на испанском языке. Кто-то на втором этаже громко ругался, ему отвечали другие возбужденно-сердитые голоса. Парень по имени Пако, с которым он уже имел удовольствие встретиться, стоял рядом с черным «мерседесом». Внезапно он выхватил из-под полы пистолет — но на сей раз не зажигалку, а настоящий, сорок пятого калибра. Выкрикнув какое-то ругательство, он начал палить по машине. Лобовое стекло разлетелось вдребезги. В этот же миг из другой машины выскочили два человека, упали на бетон и открыли беглый огонь по Пако. Его тело забилось в конвульсиях. Пистолет вырвался из руки и взлетел в воздух.

— Убейте его! — истерически заорал кто-то со второго этажа. Прогрохотала автоматная очередь; пули взвизгивали, врезаясь в бетонку, и разлетались рикошетом немного в стороне от того места, где стоял Зеленый Сокол.

О Боже, подумал он. И только после этого сообразил, что находится в самом центре крутой бандитской разборки.

Двое на тротуаре продолжали стрельбу. Но уже откуда-то со стороны появились еще какие-то люд с оружием, которые начали вести огонь по окнам второго этажа. В кого-то там попали, тело вывалилось из окна и шмякнулось оземь. Зеленый Сокол попятился, уперся спиной в стену и остался в таком положении. В этот момент мужчина в черном костюме повернулся в его сторону В руках дымился ствол автомата «узи»; на покрытом крупными каплями пота лице застыла гримаса ужаса. Он поднял автомат, собираясь выпустить очередь в направлении Зеленого Сокола.

Глава 9

Тяжкие испытания

Черно-белая молния мелькнула по автостоянке. Питбуль, как миниатюрный локомотив, сшиб человека с автоматом. Тот заорал истошным голосом, автомат, который он не выпустил из рук, Прочертил небо длинной очередью. Затем появился Лестер; остановившись почти рядом с Зеленым Соколом, он пальнул дуплетом в другого и тут же упал на землю, используя автомобиль в качестве укрытия.

Зеленый Сокол, не теряя времени даром, побежал в сторону улицы. В этот момент такси, взвизгнув покрышками на крутом повороте, влетело на стоянку и чуть не сбило его с ног. Вопрос ударил по тормозам, Грейси распахнула дверцу и заорала:

— Быстрей, болван!

Зеленый Сокол услышал, как над головой свистнула пуля, пригнулся, нырнул в салон. Вопрос врубил заднюю скорость, выскочил на улицу, переключил передачу и погнал в сторону Голливуда.

Грейси наконец удалось втащить его полностью в кабину и захлопнуть дверцу. Но Вопрос явно не собирался снимать ноги с акселератора.

— Не гони так! — крикнула она. — Не гони, а то копы засекут! — Тот не отреагировал, после чего Грейси врезала ему подзатыльник — как раз по тому месту, где красовался вопросительный знак. — Тормози! Вопрос сбросил скорость, но ненамного.

— У них пушки, — дрожащим голосом сообщил он. — Настоящие пушки!

— А ты думал, наркодельцы чем вооружены? Рогатками? — Грейси взглянула на Зеленого Сокола. — Ты цел? — Он кивнул. Глаза под маской были величиной с блюдце. — Мы ездили вокруг квартала, ждали, пока ты выйдешь. Думали, от этих соседей ты живым не выберешься. И оказались почти правы, а?

— Да.

— Добро пожаловать в большой город. Нашел Наблюдателя?

— Нашел. — Он пару раз глубоко вздохнул, все еще ощущая запах пороха. — И кое-что еще. Теперь едем сюда, — протянул он парню через плечо библиотечный формуляр. — Уверен — это имя и адрес Мясника.

— Ты опять за свое? — возмутилась Грейси. — Нет, парень, мы везем тебя домой!

— Нет. Мы едем в Санта-Монику. Можете не выходить из машины, если хотите. На самом деле я предпочел бы, чтобы вы не вмешивались. Но я намерен найти Мясника, с вами или без вас — значения не имеет.

— Отлично. Значит, без меня, — воскликнула женщина. Но по его тону она поняла, что он настроен серьезней некуда. Этот человек поставил перед собой цель, он намерен достичь ее, несмотря ни на какие самые тяжкие испытания. Она откинулась на спинку сиденья, бормоча что-то под нос, а Вопрос тем временем свернул на шоссе, ведущее в Санта-Монику.

Дом оказался недалеко от пляжа; на улице ощутимо пахло морем. Здание было сложено из темного кирпича, в том характерном для отелей красочном стиле «ардеко», который был в моде в двадцатые-тридцатые годы, когда Санта-Моника только еще начиналась как курорт. Вопрос подрулил к тротуару и заглушил двигатель.

— Вы оставайтесь здесь, — повторил Зеленый Сокол. — Я пойду один.

Грейси придержала его за руку:

— Постой. Если Мясник действительно здесь — самое время вызывать полицию. Кроме шуток.

— Я не знаю, здесь он или нет. Это всего лишь старый библиотечный формуляр. Он мог давно уехать отсюда. Но если он здесь, я должен увидеть его лично. А потом мы вызовем полицию.

— Слушай, она права, — поддержал парень. — Идти туда — просто безумие. У тебя даже оружия никакого нет.

— Зеленый Сокол, — непреклонно возвестил он, — никогда не носит оружия.

— Да, но у Зеленого Сокола — всего одна жизнь, дурень! — Грейси все еще не отпускала его. — Игра закончена. Я серьезно. Это тебе не старый боевик — это реальная жизнь. Ты понимаешь, что такое реальность?

— Понимаю. — Он со всей страстью посмотрел ей в глаза. — Реальность в том, что… Что я лучше умру как Зеленый Сокол, чем буду доживать свой век стариком с испорченным мочевым пузырем и пыльными воспоминаниями. Я хочу быть смелым. Еще один раз. Неужели это так страшно?

— Это безумство, — ответила она. — А ты — безумец.

— Видимо, да. Ну, я пошел. — Он высвободил локоть и вышел из машины. Ему было страшно, но не настолько, как он предполагал. Лучше, чем несварение желудка, это уж точно. Он поднялся по ступенькам крыльца, вошел в парадное и подошел к ряду почтовых ящиков в холле.

На ящике для апартаментов «Д» было написано «Боуэрс».

Апартаменты «А», «Б» и «С» располагались на втором этаже. Он поднимался по лестнице, ориентируясь на красные тускло светящиеся указатели, пока не остановился перед дверью с табличкой «Д».

Он поднял руку, собираясь постучать. Но рука замерла. Он почувствовал, как свело сжатые в кулак пальцы. Волна страха окатила его с ног до головы. Он стоял, глядя на дверь, и никак не мог решить, способен он на это или нет. Он — не Зеленый Сокол. Никогда не было такой личности. В реальности — не было. Это — полная фикция. Выдумка. Но смерть Джули — не выдумка, и все то, через что он прошел этой ночью, чтобы оказаться перед этой дверью, — тоже не выдумка. Самое разумное — вернуться вниз, найти телефон и вызвать полицию. Разумеется.

С улицы послышались частые короткие гудки. Такси, догадался он. — Видимо, Вопрос намекает, чтобы поторапливался.

Он постучал в дверь и стал ждать. Сердце колотилось уже где-то в глотке. Он напрягся, ожидая голоса или внезапного открывания двери.

Скрипнули деревянные ступени.

Снова послышался автомобильный гудок. На этот раз Вопрос просто давил не переставая на клаксон, и Зеленый Сокол внезапно сообразил, что это значит.

Он обернулся — мучительно медленно повернул голову — и увидел на стене тень.

А затем появился и он — молодой темноглазый блондин, который перерезал горло Джули. Он поднимался по лестнице неторопливо, шаг за шагом и еще не видел Зеленого Сокола. Но увидит, непременно, и каждый его шаг приближал это мгновение.

Зеленый Сокол не двигался. Половицы скрипели под тяжестью тела киллера. Он слегка улыбался. Возможно, вспоминает ощущения, которые испытал, вонзая нож в тело Джули, подумал Зеленый Сокол.

А затем киллер по кличке Мясник поднял глаза, увидел наверху лестницы Зеленого Сокола и остановился.

Они стояли на расстоянии не более вытянутой руки и пожирали друг друга взглядом. Темные глаза киллера блеснули, и Зеленый Сокол увидел в них страх.

— Я нашел тебя, — произнес Зеленый Сокол. Рука Мясника молниеносно скользнула назад и вернулась, уже сжимая тускло блеснувший охотничий нож. Наверное, он носил его в ножнах за спиной. Движения киллера были быстры, как у зверя. Зеленый Сокол увидел перед собой взметнувшийся нож, нацеленный в горло.

— Это он! — послышался снизу истерический вопль Грейси.

Киллер обернулся — и теперь настала очередь действовать быстро Зеленому Соколу. Он ухватил левой рукой парня за кисть, а правой что было сил врезал в челюсть. Хрустнул сломанный палец, но киллер рухнул спиной и загрохотал вниз по ступенькам. Ему удалось ухватиться за перила раньше, чем скатился донизу. Нож он по-прежнему сжимал в кулаке. Из разбитых губ лилась кровь, в глазах все плыло от удара головой об лестницу. Зеленый Сокол надвигался на него сверху. Мясник вскочил на ноги и попятился.

— Осторожнее! — вскрикнул Зеленый Сокол, увидев, как Грейси вознамерилась выхватить нож. Киллер метнулся к ней, но та успела уклониться, и лезвие мелькнуло мимо лица. Храбрости ей оказалось не занимать. Грейси отнюдь не собиралась отступать. Она повторила попытку и крепко схватила обеими руками руку с ножом. Зеленый Сокол лишь на долю секунды не успел воспользоваться ситуацией и завалить бандита, потому что тот свободной левой врезал Грейси в лицо с такой силой, что женщина отлетела к стене. И, не теряя мгновений, выскочил на улицу.

Зеленый Сокол подбежал к Грейси. Лицо было залито кровью, она была на грани потери сознания, но смогла выговорить: «держи скотину», и Зеленый Сокол бросился в погоню.

Мясник подбежал к такси. Вопрос попытался оказать сопротивление, но блеснула сталь, и изнутри на лобовое стекло брызнула струя крови. Киллер обернулся, увидел, что фигура в зеленом плаще и костюме гонится следом, выбросил из кабины зажимающего располосованное плечо парня и прыгнул за руль.

Машина, оставляя за собой черные полосы сожженной резины, резко взяла с места, но Зеленый Сокол успел ухватиться за раму открытого окна пассажирской дверцы. В тот же миг ноги его оторвались от земли, тело взлетело и распласталось вдоль борта. Такси понеслось по серпантину Джерико-стрит на север со скоростью пятьдесят миль в час.

Зеленый Сокол держался. Киллер швыряя машину из стороны в сторону, сшиб по дороге несколько мусорных ящиков, не снижая скорости, сделал левый поворот на красный свет, от чего Зеленого Сокола снесло с борта и едва не разорвало плечевые суставы, но он держался. Киллер, продолжая одной рукой управлять машиной, перегнулся через спинку водительского сиденья и полоснул ему ножом по пальцам. Зеленый Сокол умудрился правой рукой перехватить и крепко стиснуть запястье. Машина вильнула, едва не столкнувшись с большегрузным трейлером. Водитель грузовика успел увернуться, при этом бампер встречной машины чудом разминулся с ногами Зеленого Сокола. Киллер вырывался, пытаясь освободить руку с ножом. Зеленый Сокол что было сил ударил ею по краю окна, от боли пальцы Мясника разжались, и нож упал между дверцей и спинкой сиденья.

По другой стороне замелькали жилые дома и здания набережной. Такси сшибло хлипкую загородку с табличкой «Внимание! Проезда нет!» и понеслось дальше. Зеленый Сокол попытался втиснуться внутрь салона. Но навстречу его подбородку вылетел мощный кулак. В мозгах зазвенели колокола громкого боя. Но Мяснику пришлось тут же обеими руками схватиться за руль, потому что машина неслась по узкому деревянному пандусу. Рот Зеленого. Сокола был полон крови, с головой происходило нечто странное. Он услышал взволнованные детские голоса, едва различимые крики, уносимые ветром. Его пальцы слабели и грозили вот-вот разжаться. Но детские голоса, перекрывая друг друга, кричали: держись. Зеленый Сокол, держись…

И прежде чем силы окончательно оставили его, Зеленый Сокол ухитрился влезть в салон и вцепиться в Мясника. Машина вылетела на пирс, и ранние рыбаки метнулись в разные стороны, спасая свою жизнь.

Жесткие пальцы пытались выдавить ему глаза, но маска оказалась хорошей защитой. Зеленый Сокол выдал два коротких боковых с правой и левой в голову противника, тот бросил руль и жилистыми руками впился в горло.

Такси промчалось до края причала, снесло легкий деревянный барьер и с высоты двадцати футов нырнуло в воды Тихого океана.

Глава 10

Адский кошмар

Вода ворвалась в салон, и машина начала тонуть. Мясник заорал, Зеленый Сокол врезал ему кулаком в лицо, превратив его в кровавое месиво, и в следующее мгновение море разделило их. Вода поднялась уже почти до самой крыши. Машина клюнула носом и ушла под воду, остатки воздуха с громким бульканьем рванулись вверх. Почему-то горели фары, высвечивая путь на дно, и приборная доска доли секунды светилась странным фосфоресцирующим светом. Потом все погасло, и темнота обступила их со, всех сторон.

Зеленый Сокол отпустил свою жертву. Легким уже не хватало воздуха, но машина продолжала погружаться.

Он почувствовал удар ногой по голове, потом — руку, лихорадочно хватающую его за плащ. Он уже не понимал, где верх, а где низ. Машина кувыркалась, как тот неуправляемый самолет в его давнем ночном адском кошмаре. Зеленый Сокол попытался нащупать открытое окно, но руки наткнулись на лобовое стекло. Он врезал по нему кулаком, но чтобы, выбить его, надо приложить гораздо большую силу.

Стоп, мелькнуло в голове. Охватившая его паника почти исчерпала последние остатки воздуха в легких. Стоп! Но рядом нет никакого режиссера, и придется доигрывать эту сцену до конца. Он начал барахтаться, пытаясь найти путь к спасению. За что-то зацепилась накидка. Рычаг переключения передач, сообразил он. Зеленый Сокол ухитрился сбросить ее, потом сорвать с головы капюшон, который повис рядом, как второе лицо. Легкие изнемогали, из носа пошли пузырьки. И наконец руки нащупали открытое окно. Он вытолкнул себя из кабины, но пальцы киллера ухватили его за ногу.

Зеленый Сокол изогнулся, поймал того за майку и вытащил вслед за собой. Еще не успев подняться на поверхность, он отпустил своего врага.

Разодранный плащ свалился с плеч и начал самостоятельное плавание.

Ноги, которые когда-то помогли ему завоевать золотую медаль на юниорских соревнованиях по плаванию, сами вынесли его на поверхность. Легкие судорожно хватали сырой утренний воздух.

С причала послышались крики людей. Волна подхватила его и пронесла вперед. Обросшие ракушками сваи содрали остатки зеленых обтягивающих штанов. Накатила другая волна, за ней — еще одна. Четвертая накрыла его пеной, а затем он почувствовал, как чья-то сильная рука подхватила его за шею и повлекла к берегу.

Через несколько секунд колени коснулись песка. Последняя волна подтолкнула его на сушу и унесла с собой в море остатки костюма Зеленого Сокола.

Его перевернули на спину. Кто-то пытался сделать ему искусственное дыхание.

— Я в порядке, — прохрипел он и услышал, как кто-то крикнул:

— А вон там еще один появился!

— Он жив? — спросил Крэй загорелого парня и быстро сел. — Жив?

— Да, — ответил мальчишка. — Живой!

— Это хорошо. Не дайте ему уйти! — Крэй высморкал набившиеся в нос водоросли и добавил: — Это киллер по кличке Мясник.

Парень уставился на него, а затем крикнул приятелю:

— Ну-ка придержи того, пока полиция не появится.

Первой полицейской машины долго ждать не пришлось. Из нее выскочили двое и поспешили к тому месту, где сидел Крэй. Один нагнулся и спросил имя.

— Крэй Фли… — Он запнулся. Очередная волна поднесла к берегу кусок зеленой ткани и так же быстро утащила обратно. — Крэй Бумершайн, — сообщил он. А затем рассказал и все остальное.

— Этот старикан словил Мясника! — громко произнес какой-то мальчишка, обращаясь к своему приятелю.

Известие моментально облетело весь пляж. Начали собираться люди. Они глазели на пожилого человека, который сидел на песке в одной пижаме.

Подъехала вторая машина, за ней еще одна. Из последней выскочили чернокожая танцовщица и мальчишка со знаком вопроса на затылке и перевязанной рукой. Они протолкались сквозь толпу.

— Где он? — кричала Грейси. — Где Зеленый Сокол?

И остановилась, потому что уже увидела улыбающегося старика, стоящего в окружении двух полицейских.

— Привет, Грейси, — сказал он. — Все кончилось. Она подошла к нему. Некоторое время молчала. Потом подняла руку и начала вынимать запутавшиеся в волосах водоросли.

— Слава Богу. Ты похож на мокрую курицу!

— Вы поймали этого паразита, правда? — произнес Вопрос, глядя, как полицейские уже ведут Мясника в наручниках к машине.

— Мы поймали, — поправил его Крэй. У края пляжа остановилась машина телевизионщиков. Рыжеволосая женщина с микрофоном и парень с видеокамерой и огромным кофром ринулись вперед, рассекая толпу.

— Никаких вопросов! — крикнул полисмен, но женщина уже успела пробраться к Крэю. Яркие лампы осветили всю троицу.

— Что произошло? Правда ли, что сегодня ночью был пойман убийца по кличке Мясник?

— Никаких вопросов! — повторил полицейский:

Грейси сверкнула в камеру белозубой улыбкой.

— Как вас зовут? — Женщина сунула микрофон Крэю прямо в лицо.

— Эй, леди! — воскликнул Вопрос. — Вы что, не узнаете Зеленого Сокола?

Корреспондентка была настолько ошарашена, что полицейскому удалось оттеснить ее раньше, чем она успела что-либо сообразить.

— Сейчас поедем в полицию и во всем разберемся, — проговорил сотрудник полиции, придерживая за локоть Крэя. — Давайте, все трое! В машину.

Они двинулись с пляжа. Толпа следовала за ними, корреспондентка пыталась пробиться снова. Грейси и Вопрос сели в машину, но Крэй помедлил. Он набрал полную грудь предрассветного воздуха, сохранившего ночную свежесть. Воздух был сладким, как вкус победы. Ночь призвала его, и Зеленый Сокол откликнулся. Что произойдет с ним, с Грейси, с Вопросом дальше — он не знал. Но одно он знал наверняка: они поступили правильно.

Только сев в машину, он заметил, что все еще в своих зеленых ботинках. И подумал: может быть, ну, мало ли что, им еще будет куда пойти.

Полицейская машина тронулась, за ней — пикап с телевизионщиками.

Толпа на пляже некоторое время не расходилась. Кто это был? — спросил кто-то. Зеленый Сокол? Он что, играл кого-то? Да, давно. Кажется, я видел его в повторах. Теперь он живет в Беверли-Хиллз, купил особняк, заработал десять миллионов баксов, но время от времени играет Зеленого Сокола, так, для себя, на стороне.

Да-да, подтвердил кто-то. Я тоже об этом слышал.

А в пенной полосе прибоя океанская волна играла зеленой маской с капюшоном и никак не могла решить — взять их себе или оставить на берегу.

Маленький мальчик встал рядом. Сегодня они с отцом решили выйти порыбачить пораньше, до восхода солнца, пока самые крупные рыбы не ушли на глубину. Он оказался свидетелем того, как упала в воду машина, и вид этой маски заставил учащенно забиться его сердце.

Такую вещь стоит сохранить.

Мальчик натянул ее на себя. Она была мокрой и тяжелой, но мир из нее виделся совсем иным.

Он побежал к отцу. Маленькие загорелые ноги утопали в песке, но в какой-то миг ему показалось, что он способен взлететь.

Красный дом

Есть у меня одна история, которую хотелось бы вам рассказать. У каждого за душой наверняка есть нечто подобное. Потому что это и придает нам ощущение жизни — не так ли? Конечно. Каждому человеку есть о чем рассказать — о тех, с кем сводила судьба, или о том, что с ними происходило, или что они совершили, что мечтают совершить или так никогда и не совершат. В жизни каждого человека на этом старом крутящемся шарике найдется история о непройденном пути, или о неудавшейся любви, или о каком-то призраке. Ну, вы понимаете, что я имею в виду. У вас у самих есть такие.

Так вот, хочу поведать вам одну историю. Проблема в том, что я помню слишком многое из того, что связано с Грейстоун-Бэй. Я мог бы рассказать о том, что мы однажды с Джо Хаммерсом обнаружили среди обломков старого «шевроле» на автосвалке, где живет слепой старик. Мог бы рассказать о тех временах, когда у старой леди Фэрроу из водопроводных труб в огромных количествах полезли змеи и как она с ними поступила. Еще мог бы рассказать о том, как в город приехал человек, выдававший себя за Элвиса Пресли, и как он сошел с ума, когда не смог избавиться от своей маски. О да, я многое помню из того, что происходило в Грейстоун-Бэй. Кое о чем я бы не стал рассказывать вам после захода солнца. Но я хочу рассказать вам о себе. Стоит ли — решать вам.

Зовут меня Боб Дикен. Когда-то я был Бобби Дикеном и жил с отцом и матерью в одном из стандартных щитовых домишек, обшитых вагонкой, на Аккардо-стрит, неподалеку от Саут-Хилл. Вокруг нас много таких домов — одинаковых по форме, размерам и по цвету — этакого цвета серого шифера. Или могильного камня: у всех одинаковые окна, крылечки, бетонные ступеньки, выходящие прямо на улицу. Клянусь Богом, мне кажется, что и трещины у них одинаковые! Короче говоря, словно построили один дом, потом сделали черно-белую фотографию и сказали — вот идеальный дом для Аккардо-стрит. После чего их размножили, как копии, вплоть до покосившихся дверей, которые остаются распахнутыми в жару и плотно закрываются, когда наступают холода. Думаю, мистер Линдквист решил, что такие дома вполне годятся для греков, португальцев, итальянцев и поляков, которые живут в них и работают у него на заводе. Конечно, на Аккардо-стрит довольно много и настоящих американцев, и они тоже работают на заводе мистера Линдквиста, как, например, мой отец.

Все, кто живет на Аккардо, платят ренту мистеру Линдквисту. Эти дома принадлежат ему. Он один из самых богатых людей в Грейстоун-Бэй. На его заводе делают всякие колеса и шестеренки для тяжелых машин. После школы я работал там одно лето техническим контролером. Отец устроил меня на эту работу, и я стоял у ленты конвейера вместе еще с несколькими такими же подростками целый день, занимаясь лишь тем, что следил, чтобы шестеренки определенных размеров попадали в соответствующие шаблоны. Если они не совпадали хоть на волосок, мы выбрасывали их в ящик. Брак отправлялся обратно на переплавку, а потом штамповали заново. На словах очень просто, я понимаю, но дело в том, что конвейер протаскивал мимо нас сотни таких шестеренок ежечасно, и наш начальник, мистер Галлахер, был просто настоящим чудовищем с орлиным зрением и не пропускал ни одного нашего промаха. Сколько бы я ни жаловался, отец говорил, что надо быть благодарным за то, что вообще у меня есть работа, времена тяжелые и все такое. А мать лишь пожимала плечами и говорила, что мистер Линдквист, наверное, тоже когда-то начинал с того, что стоял у конвейера и проверял шестеренки.

Но вы спросите моего отца, для каких конкретно машин делаются все эти шестеренки и колеса — он вам не ответит. Он работает здесь с девятнадцати лет, но до сих пор не знает. Ему не интересно, для чего они нужны; его задача — делать их, и это единственное, что его волнует. Миллионы и миллионы шестеренок, предназначенных для неведомых механизмов в неведомых городах за тысячи миль от Грейстоун-Бэй.

Саут-Хилл — местечко неплохое. Не хочу сказать, что лучше не бывает, но и не совсем трущобы. По-моему, самое худшее для жизни на Аккардо-стрит — слишком уж здесь много домов и все они одинаковые. Множество людей рождаются на Аккардо-стрит, вырастают, спустя какое-то время обзаводятся семьями и переселяются на два-три дома в сторону от того, где появились на свет, и потом все по новой. Даже мистер Линдквист — всего лишь мистер Линдквист-младший, и живет он в том самом большом белом доме, который построил его дед.

Но иногда, когда мой отец принимал лишнего и начинал скандалить, а мать запиралась от него в ванной, я уходил в конец Аккардо-стрит, где располагались развалины того, что было когда-то зданием католической церкви. Церковь сгорела в конце семидесятых, во время такой сильной пурги, что ничего подобного Грейстоун-Бэй не видел за все время своего существования. Это было жуткое дело, но церковь сгорела не дотла. Тело отца Мариона пожарные так и не нашли. Все подробности мне неизвестны, но я слышал такое, что боюсь вспоминать. Как бы там ни было, я нашел способ забираться на остатки колокольни. Под ногами все трещало и стонало, словно грозило развалиться в любую секунду, но риск стоил того. Сверху был виден весь Грейстоун-Бэй — город, изогнутая береговая линия, море, и ты наконец понимал, в каком мире живешь. На горизонте можно было видеть разнообразные яхты, катера, пароходы, направляющиеся куда-то в далекие гавани. По вечерам было особенно приятно смотреть на их огоньки, а порой казалось, что в воздухе слышишь какой-то шелест, словно далекий голос шепчет — пошли со мной!

Иногда мне хотелось куда-нибудь отправиться. Очень хотелось. Но отец всегда говорил, что весь мир за пределами Грейстоун-Бэй — дерьмо и что бык должен пастись на своем пастбище. Это была его любимая присказка, за что ему и дали прозвище Бык. Мать говорила, что я слишком молод, чтобы понимать, что я хочу. Она всегда хотела, чтобы я дружил с «этой миленькой Донной Рафаэлли», тем более что семья Рафаэлли жила в нашем квартале, а мистер Рафаэлли был на заводе непосредственным отцовским начальником. Никто не обращает внимания на ребенка, пока он не заплачет, а когда заплачет — бывает слишком поздно.

Не слушайте никого, кто вам скажет, что лето в Грейстоун-Бэй — не сущий ад. Примерно в середине июля улицы превращаются в настоящее пекло и в воздухе от жары постоянно висит какая-то дымка. Могу поклясться, я своими глазами видел, как чайки падали замертво на лету, словно от теплового удара. Да, так вот, это началось однажды утром, в один из таких жарких, душных июльских дней. Помню, была суббота, потому что мы с отцом не пошли на завод. На нашей улице остановился белый фургон, а из него вылезли маляры.

Дом, который стоял напротив нашего, через дорогу, пустовал уже три недели. Живший в нем старик Пападос скончался ночью от сердечного приступа, и на его похоронах говорил речь сам мистер Линдквист, потому что старик проработал на заводе почти сорок лет. Миссис Пападос уехала на запад к родственникам. Когда она уезжала, я хотел попрощаться с ней, но мать задернула занавески, а отец включил телевизор погромче.

Но в то утро, о котором я говорю, мы все сидели на крыльце дома в надежде поймать дуновение ветерка. Мы изнемогали от жары и обливались потом. Отец рассказывал, как играют «Янкиз» в чемпионате по бейсболу. И тут появились эти маляры. Они расставили свои лестницы, собираясь приняться за работу.

— Похоже, у нас новые соседи, — сказала мать, обмахиваясь носовым платком. Она повернула стул, якобы лицом к ветру, но на самом деле, конечно, чтобы лучше видеть происходящее через улицу.

— Надеюсь, это американцы, — с нажимом произнес отец, откладывая газету. — Видит Бог, инородцев вокруг у нас уже достаточно.

— Интересно, какую работу предложил мистер Линдквист нашему новому соседу, — продолжила мать, поворачиваясь к отцу, но отвела взгляд с проворностью мухи, уворачивающейся от мухобойки.

— Конвейер. Мистер Линдквист всегда поначалу ставит новичков на конвейер. Одна у меня надежда — кем бы они ни был, главное, чтобы разбирался в бейсболе. Потому что твой сын — ни бум-бум.

— Ладно тебе, пап, — протянул я. Почему-то в его присутствии голос мой всегда становился слабым и неуверенным. Я в мае закончил школу, работал на полную ставку на заводе, но отец все равно считал меня двенадцатилетним мальчишкой и тупым, как пробка.

— Скажешь, не так? — рявкнул отец. — Считаешь, «Юнцы» могут потянуть на чемпионство? Чушь! «Юнцам» никогда в жизни не видать…

— Интересно, есть ли у них дочка, — сказала мать.

— Когда ты научишься молчать, когда я говорю? — взъелся отец. — Ты меня за радио считаешь, что ли?

Маляры тем временем распечатывали канистры с краской. Один из них сунул кисть в горловину, поболтал и вынул.

— О Боже, — прошептала мать с круглыми глазами. — Вы только взгляните!

Мы взглянули и потеряли дар речи.

Краска оказалась не той безлико-серой, как на всех остальных домах Аккардо-стрит. О нет, это был цвет алый, как грудь малиновки. Даже еще краснее: красный, как неоновые огни в баре на набережной, отчаянно красный, как ограничительные огни на волноломе в заливе и на бонах, огораживающих торчащие из воды скалы. Красный, как праздничное платье той девочки, которую я видел на танцах и с которой не набрался храбрости познакомиться.

Красный, как красная тряпка, которой машут перед глазами быка.

Когда маляры начали покрывать этой кричаще-красной краской дверь дома, отец мой вскочил с кресла с таким рычанием, словно ему дали ногой под зад. Если он и ненавидел что-нибудь на свете, так это красный цвет. Он всегда говорил — это коммунистический цвет. Красный Китай. Красные. Красная площадь. Красная армия. Он считал «Красных из Цинциннати» самой худшей бейсбольной командой, и даже от одного вида красной рубашки у него сжимались кулаки. Я не знаю, откуда это у него, может, что-то в мозгу или с обменом веществ. Не знаю. Но как только он видит красный цвет, впадает в ярость и начинает орать как бешеный.

— Эй, вы! — заорал он через улицу. Маляры с любопытством уставились на него и даже прекратили работу, потому что этим криком можно было, наверное, вышибить стекла. — Что это вы тут делаете, черт побери?!

— На лыжах катаемся, — последовал ответ. — На что еще похоже то, что мы делаем?

— Ну-ка прекратите! — Глаза отца, казалось, сейчас вылезут из орбит. — Прекратите, к чертовой матери, сию секунду!

Он ринулся вниз по ступенькам, мать завизжала ему вслед, чтобы не сходил с ума, и я понял, что, если он не остановится и поднимет руку на этих маляров, дело может кончиться плохо. Но отец остановился у тротуара. К этому моменту из нескольких домов по соседству уже высунулись любопытные узнать, что за шум, а драки нет. Вообще говоря, в этом не было ничего особенного; вопли и скандалы — дело обычное для Аккардо-стрит, тем более когда наступает летняя жара и наши щитовые домишки превращаются в раскаленные клетки.

— Идиоты! — продолжал рычать отец. — Эти дома принадлежат мистеру Линдквисту! Обернитесь вокруг! Вы видите среди них хоть один коммунячьего цвета?!

— Нет, — ответил один. Остальные молчали.

— Так какого черта вы этим занимаетесь?

— Следуем непосредственному указанию мистера Линдквиста, — ответил тот же маляр. — Он сказал, чтобы мы отправлялись к дому 311 по Аккардо-стрит и выкрасили его сплошь в пожарно-красный цвет. Это — пожарно-красный цвет, — пнул он ногой одну из канистр, — а это — 311-й дом по Аккардо-стрит, верно? — Парень показал на небольшую металлическую табличку, укрепленную над парадной дверью. — Еще есть вопросы, Эйнштейн?

— Все эти дома — серые! — заорал отец. Лицо его пошло пятнами. — Они стоят серыми уже сотню лет! Вы что, собрались все дома на этой улице перекрасить в коммунячий красный?

— Нет, в пожарно-красный. И только этот дом. Внутри и снаружи.

— Но он точно напротив моего дома! И я должен на это смотреть?! Боже, да такой цвет просто орет и требует, чтобы на него смотрели! Я терпеть не могу этот цвет!

— Серьезное дело. Но разбирайтесь с мистером Линдквистом. — С этими словами маляр присоединился к, своей команде, а отец вернулся обратно, ушел в дом и начал метаться по комнатам, круша мебель и чертыхаясь на чем свет стоит. Мать заперлась в ванной с журналом, а я пошел к церкви смотреть на корабли.

Удивительно, но в понедельник отец настолько расхрабрился, что в обеденный перерыв отправился к мистеру Линдквисту. Впрочем, добраться ему удалось только до секретарши мистера Линдквиста, которая сказала, что именно она по распоряжению шефа вызвала бригаду маляров, но больше ничего не знает. На обратном пути отец в бешенстве чуть не разбил машину. Ярко-красный дом вызывающе торчал напротив нашего уныло-серого, и запах свежей краски, казалось, чувствуется по всей улице.

— Он пытается выжить меня, — нервно говорил отец за ужином. — Да. Это точно. Мистер Линдквист решил от меня избавиться, но по сравнению с отцом у него кишка тонка. Он боится меня, поэтому решил выкрасить этот дом в коммунячий красный, чтобы он мозолил мне глаза. Точно. Теперь я все понял.

Отец позвонил мистеру Рафаэлли, нашему соседу по улице, пытаясь выведать последние слухи, но узнал лишь то, что нового работника уже оформили и тот должен приступить к работе со следующей недели.

Это была не неделя, а сумасшедший дом. Я уже говорил — не знаю, почему красный цвет так сильно раздражает отца; возможно, это отдельная история, но единственное, что я знаю — отец всю неделю буквально на стенку лез. Ему требовалось гигантское усилие, чтобы открыть дверь, уходя на работу, потому что лучи утреннего солнца могли падать на стены этого красного дома, придавая им цвет пожара четвертой степени. Вечерами закатное солнце могло высвечивать это же пламя с другой стороны. По Аккардо-стрит начали ездить люди — туристы, вот именно! — чтобы всего-навсего посмотреть на эту диковинку. Отец запирал двери на два замка и закрывал ставни, словно считал, что красный дом ночью может сорваться со своего фундамента, переберется через дорогу и набросится на него. Отец говорил, что не может дышать при виде этого дома, что этот жуткий красный дом сжимает ему легкие, и начал рано ложиться в постель, включая на полную громкость радиоприемник с трансляцией бейсбольного матча.

Но поздним вечером, когда совсем темнело, и из родительской спальни, где у отца и матери были отдельные кровати, больше не доносилось ни звука, я иногда отпирал входную дверь и выходил на крыльцо подышать влажным ночным воздухом. Я никогда бы не посмел сказать об этом ни отцу, ни матери, но… мне нравился этот красный дом. Я хочу сказать, он казался мне островком жизни среди серого океана. Столетиями на Аккардо-стрит стояли исключительно серые дома, все абсолютно одинаковые, вплоть до последнего гвоздя. И тут — такое! Не знаю почему, но он меня здорово задел.

Наши новые соседи въехали в красный дом ровно через неделю после того, как маляры закончили свою работу. Была суббота, а по утрам у нас в субботу обычно тихо, но они наделали столько шуму, что, наверное, переполошили всех богачей из особняков на Норт-Хилл. Когда я вышел на крыльцо, родители уже были там. Отец стоял с багровым лицом, в глазах была смесь ярости и ужаса. Мать просто оцепенела, крепко держа отца за руку, чтобы тот, не дай Бог, не сорвался с крыльца и не рванулся через улицу.

Мужчина был коротко стрижен, с волосами цвета пламени. На нем была красная клетчатая рубашка, брюки цвета итальянского вина и красные ковбойские башмаки. Он разгружал доверху набитый прицеп. Приехали они в старом помятом красном фургоне. Женщина была в розовой блузке и малиновых джинсах, ее светлые, распущенные до плеч волосы в ярких лучах восходящего солнца отливали розовым. Их дети, малыши лет шести-семи, мальчик и девочка, вертелись у них под ногами, и у обоих были волосы почти в цвет их нового дома.

Мужчина в красном вдруг поднял голову, посмотрел в нашу сторону, помахал рукой и поздоровался. Голос у него был слегка гнусавый, как у кота из мультиков. Опустив наземь малиновую коробку, которую нес, мужчина направился в нашу сторону. Его красные ковбойские башмаки простучали по ступенькам крыльца. Он встал напротив нас и улыбнулся. Выглядел он так, словно его по макушку залили кетчупом.

— Добрый день, — еле слышно произнесла мать, сжимая отцовскую руку. Тот был как чайник, готовый закипеть.

— Верджил Сайке, — представился мужчина. У него были густые красные брови, открытое, доброжелательное лицо и светло-карие глаза, которые казались почти оранжевыми. — Рад познакомиться, — добавил он, подавая руку отцу.

Отца затрясло. Он глядел на руку Верджила Сайкс, да так, словно та была вымазана в коровьем дерьме.

Наверное, я перенервничал, не знаю. Я не успел подумать. Я просто шагнул вперед и пожал протянутую руку. Рука была горячей, как будто у мужчины был жар.

— Здрасьте, — сказал я. — Бобби Дикен.

— Привет, Бобби, — ответил он и оглянулся через плечо на своих жену и детей. — Эви, зови Рори и Гарнит, идите познакомиться с Дикенами! — Он говорил, растягивая звуки и слегка пришепетывая, словно с иностранным акцентом. Потом я сообразил, что это акцент жителей крайнего Юга. Он широко недовольно улыбнулся, глядя, как его семейство подходит к крыльцу. — Это моя жена и детишки, — сказал Верджил. — Мы из Алабамы. Довольно далеко отсюда. Будем соседями, как я понимаю?

Такое количество красного почти парализовало отца. Он издал хрипящий звук, словно подавился, и рявкнул:

— Прочь с моего крыльца!

— Простите? — переспросил Верджил, все еще улыбаясь.

— Проваливайте! — повторил отец, повышая голос. — Прочь с моего крыльца, деревенщина краснорожая!

Верджил не перестал улыбаться, только глаза его чуть-чуть сузились. Мне показалось, что я увидел в них боль.

— Рад был познакомиться, Бобби, — произнес он, обращаясь ко мне и добавил чуть тише: — Заходи к нам как-нибудь в гости, ладно?

— Никогда! — рявкнул отец.

— Всего доброго, — кивнул Верджил, положил руку на плечо женщине, и они пошли обратно через улицу. Детишки бежали следом.

— Никто у нас здесь не живет в красных домах! — заорал им в спину отец, вырываясь из судорожного захвата матери. — Никому и в голову не придет, если у него хоть капля мозгов есть! Ишь вырядились! Что вы о себе воображаете! Вы кто — коммуняки или кто? Деревенщина! Катитесь обратно, откуда приперлись, чтоб вам…

Тут он замолчал, видимо, сообразив, что я стою рядом и смотрю на него. Он повернул голову, и мы несколько мгновений молча глядели в глаза друг другу.

Я люблю отца. Когда я был маленьким, я думал, что он может луну с неба достать. Помню, как он катал меня на шее. Он был добрым человеком и старался быть добрым отцом — но в тот момент, в то самое июльское субботнее утро, я понял, что в нем есть черты, с которыми он ничего не может поделать, черты характера, впечатанные в механизм его душевного устройства далекими предками, о которых он и представления не имел. У каждого есть такие черты — причуды, странности, разные мелочи, которые обычно редко когда проявляются. Без них не обходится ни одна личность. Но если вы кого-то любите и вдруг обнаруживаете в этом человеке черты, которых раньше не замечали, это заставляет ваше сердце биться немного чаще. А еще я увидел — словно в первый раз, — что глаза у отца такого же голубого оттенка, как у меня.

— Чего уставился? — буркнул отец. Лицо его было искажено гримасой боли.

Он выглядел таким старым. С сединой в волосах, с глубокими морщинами на лице. Таким старым, усталым и очень испуганным.

Я отвел взгляд, как собака, ожидающая удара, потому что в присутствии отца всегда чувствовал себя слабым. Я молча покачал головой и поспешил уйти в дом.

С крыльца доносились голоса родителей. Отец говорил громко, но слов я не мог разобрать; потом постепенно беседа пошла потише. Я лежал на своей кровати, уставившись в потолок, и изучал трещину, которую видел, наверное, миллион раз.

Я вдруг подумал, почему за все эти годы мне не пришла в голову мысль замазать ее. Я ведь уже давно не ребенок, я в возрасте, когда пора становиться взрослым мужчиной. Нет, я не собирался замазывать эту трещину потому, что всегда ждал, что это сделает кто-нибудь другой, а о себе в этом качестве просто не думал.

Спустя некоторое время он постучал в дверь, но не стал дожидаться, пока я отвечу. Это было не в его привычках. Он застыл в дверях, потом вдруг пожал своими широкими, тяжелыми плечами и произнес:

— Извини, Бобби. Не сдержался. Обиделся на меня? Это все из-за этого красного дома, черт бы его побрал. Он меня просто бесит! Я просто больше ни о чем не могу думать. Ты меня понимаешь?

— Это всего лишь красный дом. Больше ничего. Просто дом, выкрашенный красной краской.

— Он — другой! — резко оборвал меня отец, и я сжался. — Аккардо-стрит сто лет прекрасно себя чувствовала такой, как есть! Какого черта надо что-то менять?

— Не знаю, — честно ответил я.

— Вот именно что не знаешь! Потому что ты вообще жизни не знаешь! Ты просто существуешь на белой свете, идешь на поводу и знаешь только твердить «да, сэр» или «нет, сэр»!

— На поводу у кого?

— У каждого, кто тебе деньги платит! И не вздумай хитрить со мной! Ты еще не настолько взрослый, чтобы я не мог задать тебе хорошую взбучку!

Я посмотрел на него, и что-то в моем лице заставило его отшатнуться.

— Я тебя люблю, папа, — сказал я. — Я тебе не враг.

Некоторое время он постоял, прислонившись к дверному косяку и прикрывая глаза ладонью.

— Неужели ты не понимаешь? — заговорил он тихо. — Одного красного дома вполне достаточно. Дальше все начнет изменяться. Покрасят дома и поднимут арендную плату. Потом кто-нибудь решит, что Аккардо-стрит — неплохое место для строительства кооперативных домов с видом на залив. Потом на заводе появятся машины, которые заменят людской труд. Ты что, думаешь, у них нет таких машин? Один красный дом — и все начнет меняться! Видит Бог, не понимаю, зачем мистеру Линдквисту понадобилось его красить. Он стал совсем не таким, как его отец, ох не таким!

— Может, нужно что-то менять? Может, что-то должно меняться? — спросил я.

— Да. Верно. А что будет со мной? Где я еще смогу найти работу, в мои-то годы? Хочешь, чтобы я собирал мусор за туристами на пляже? А с тобой что будет? Завод — это и твое будущее, нe забывай.

Тут я сделал шаг на запретную территорию.

— Я все еще думаю о поступлении в колледж, пап. У меня вполне приличные оценки. Школьный инспектор считает…

— Я уже говорил — вернемся к этому вопросу позже, — отрезал отец. — В данный момент у нас нет лишних денег. Сейчас трудные времена, Бобби. Ты должен как следует работать на конвейере. И не забывай — бык должен пастись на своем пастбище. Согласен?

Наверное, я согласился. Не помню. Во всяком случае, он ушел, а я еще долго лежал у себя в комнате и размышлял. Кажется, я слышал отдаленные гудки пароходов. А потом незаметно заснул.

В понедельник утром мы узнали, какую работу предложили Верджилу Сайксу. Не на конвейере. И не на складе. Он появился в том самом цеху, где работал отец и где стояли шлифовальные и полировальные машины, которые доводили шестеренки до нужных кондиций, и приступил к работе на такой же машине в каких-то двадцати футах от него. Я его не видел, потому что тем летом работал на грузовой площадке, но отец к концу дня получил нервный срыв. По-видимому, Верджил Сайке снова был во всем красном, и это, как мы потом поняли, был единственный цвет, который он носил, — красный с головы до ног. Это приводило отца в бешенство. Но было и другое. За первую неделю работы Верджила Сайкса на заводе я отвез на двадцать ящиков готовой продукции больше, чем обычно. Во вторую неделю квота выросла более чем на тридцать ящиков. Я не ошибаюсь — счет вели мои стонущие мышцы.

Загадка постепенно разъяснилась благодаря мистеру Рафаэлли. Работа в руках мистера Сайкса буквально горит, и мистер Рафаэлли никогда в жизни еще такого не видел. По заводу поползли слухи, что мистер Сайкс работал на многих заводах нашего побережья и на каждом благодаря ему производство продукции увеличивалось на двадцать-тридцать процентов. Этот человек никогда не прохлаждался, никогда не уставал и даже не прерывался, чтобы попить водички. Когда он трудился на каком-то заводе крайнего Юга, про него каким-то образом узнал мистер Линдквист и переманил к себе. Единственным условием переезда в Грейстоун-Бэй мистер Сайкс выдвинул следующее: дом, в котором ему предстоит жить, должен быть выкрашен снаружи и изнутри в самый яркий красный цвет, какой только смогут достать маляры.

— Эта деревенщина гораздо моложе меня, — говорил отец за ужином. — В его возрасте я работал не хуже. — Но мы все знали, что это не так. Мы все знали, что никто на заводе не может работать так, как он. — Если он будет продолжать в том же духе, он просто запорет свою машину! Посмотрим, что тогда скажет мистер Линдквист.

Но спустя примерно неделю прошел слух, что Сайксу предложили обслуживать две шлифовальные машины одновременно. Он легко управлялся с обеими; скорость его действий была вполне сопоставима с машинами.

Отцу красный дом стал сниться в ночных кошмарах. Порой он просыпался в холодном поту, кричал и метался. Выпив, он разглагольствовал о покраске нашего собственного дома в ярко-синий или желтый цвет — но все мы знали, что мистер Линдквист не позволит ему этого. Нет, Верджил Сайкс оказался исключением. Он был другим, и только поэтому мистер Линдквист позволил ему жить в красном доме среди сплошных серых домов. А однажды вечером, как следует выпив, отец произнес то, что явно давно вертелось у него на уме.

— Бобби, сынок, — сказал он, положив руку мне на плечо. — А что, если с этим проклятым коммунячьим домом случится какая-нибудь неприятность? Что, если кто-нибудь решит устроить небольшой костерчик и этот красный дом возьмет и…

— Ты с ума сошел! — не дала ему договорить мать. — Сам не понимаешь, что ты несешь!

— Заткнись! — рявкнул он. — У нас мужской разговор.

Ну, после этого началась очередная свара, и я поспешил убраться из дому. Мне захотелось побыть одному, и я отправился к церкви.

Я просидел там до часу ночи, а может, и до двух. Во всяком случае, возвращался уже в полной темноте. Аккардо-стрит затихла, ни в одном из домов свет не горел.

Но на крылечке красного дома я заметил легкую вспышку. Спичка. Кто-то сидел на крыльце и закурил сигарету.

— Привет, Бобби, — услышал я негромкий голос Верджила Сайкса с его характерным южным прононсом.

Я приостановился, недоумевая, как он мог меня разглядеть, поздоровался, затем продолжил путь к себе домой, поскольку был совершенно не в настроении с ним беседовать и вообще относился к нему как к своего рода привидению.

— Погоди, — продолжил он. Я опять остановился. — Может, зайдешь? Посидим, поболтаем?

— Не могу. Уже слишком поздно.

— О нет, слишком поздно никогда не бывает, — негромко рассмеялся он. — Заходи. Давай поговорим.

Я поколебался, вспоминая свою комнату с потрескавшимся потолком. Там, в этом сером доме, храпит отец, мать, наверное, бормочет во сне… Развернувшись, я пересек улицу и поднялся на крыльцо красного дома.

— Присаживайся, Бобби, — предложил Верджил. Я устроился в кресле с ним рядом. В темноте много не разглядишь, но я чувствовал, что кресла — красного цвета. Кончик сигареты тлел ярко-оранжевым цветом, а в глазах Верджила, казалось, отражаются огоньки пламени.

Мы немного поговорили про завод. Он спросил, нравится ли мне там, я ответил, что да, нормально. О, он задавал много вопросов — что я люблю и что не люблю, как я отношусь к Грейстоун-Бэй. Спустя некоторое время я сообразил, что выложил ему всю подноготную, рассказал о том, о чем никогда в голову не пришло бы рассказывать родителям. Не знаю почему, но во время разговора с ним я чувствовал себя так удобно и комфортно, словно сидел перед теплым, надежным гудящим камином в, холодную тревожную ночь.

— Взгляни на эти звезды! — вдруг произнес Верджил. — Видел ты когда-нибудь нечто подобное?

Верно, раньше я не обращал на них внимания, — но теперь всмотрелся. Небо было полно мерцающих точек, тысячи и тысячи которых сияли над Грейстоун-Бэй как алмазы на черном бархате.

— Знаешь, что они собой представляют? — спросил он. — Это огненные миры. О да! Они созданы из огня, и до того момента, как погаснут, горят невероятно ярко. Очень ярко горят. Понимаешь, огонь созидает — и он же разрушает, и порой это может происходить одновременно. — Он посмотрел мне в лицо. Огонек сигареты сверкал в его оранжевых глазах. — Отец твой не очень хорошо ко мне относится, верно?

— В каком-то смысле — да, — признался я. — Но в основном это из-за дома. Он терпеть не может красный цвет.

— А я жить без него не могу, — ответил он. — Это цвет огня. Мне нравится этот цвет. Это цвет обновления и энергии… и изменения. По-моему, это цвет самой жизни.

— Поэтому вы захотели перекрасить дом из серого в красный?

— Верно. Не могу жить в сером доме. И Эви не может, и дети. Видишь ли, мне кажется, что дома во многом похожи на людей, которые в них живут. Ты только оглянись кругом, посмотри на эти серые дома, и сразу почувствуешь, что у их обитателей — серые души. Может, не они сами так выбрали, а может, и они. Я говорю только о том, что каждый может сделать свой выбор — если у него достаточно мужества.

— Мистер Линдквист не позволит всем красить дома как им вздумается. Вы — другое дело, потому что вы очень хорошо работаете.

— Я так хорошо работаю, потому что живу в красном доме, — сказал Верджил. — Я не поеду ни в один город, если не смогу жить в таком. И я всегда это четко и ясно оговариваю, прежде чем вести разговор о деньгах. Видишь ли, я сделал свой выбор. Может, я никогда не стану миллионером и никогда не буду жить в роскошном особняке, но с моей точки зрения я — богач. Ибо что еще нужно человеку, кроме возможности свободно делать свой выбор?

— Вам легко говорить.

— Бобби, — негромко продолжал Верджил. — Каждый может выбирать, в какой цвет красить стены своего дома. Не имеет значения, кто ты, насколько ты богат или беден, — ведь именно ты живешь в стенах этого дома. Некоторые хотят быть красными домами среди серых, но все-таки позволяют кому-то другому покрасить их в серый. — Он внимательно посмотрел на меня. Сигарета погасла. Вспыхнуло маленькое пламя, и он раскурил новую. — В Грейстоун-Бэй слишком много серых домов. Среди них много старых, но есть и такие, у которых это еще впереди.

Он говорил загадками. Как я уже сказал, в нем было что-то от привидения. Некоторое время он сидел молча, потом я встал и сказал, что мне, пожалуй, лучше идти спать, поскольку завтра очень рано вставать на работу. Он пожелал мне спокойной ночи, и отправился через улицу.

Только у себя в комнате я сообразил, что в руках Верджила, когда он прикуривал вторую сигарету, я не заметил ни спичек, ни зажигалки. Я сошел с ума — или пламя возникло прямо из его указательного пальца?

Много старых, сказал Верджил. И тех, у кого это впереди.

Я заснул, размышляя над этой фразой.

Мне показалось, что я только-только сомкнул глаза, когда над ухом раздался голос отца:

— Подъем, Бобби! Вот-вот завод загудит!

За следующую неделю на грузовую площадку завода поступило на тридцать пять контейнеров больше нормы. Мы едва успевали управляться с ними — с такой скоростью они приходили к нам из упаковочного цеха. Отец только качал головой, рассказывая, с какой скоростью способен работать Верджил Сайкс. По его словам, тот носился между двумя машинами так, что воздух казался горячим, а красная одежда Верджила просто дымилась.

Как-то вечером мы вернулись домой и застали мать в полной панике Она сказала, что звонила миссис Эвери, которая живет в двух домах от нас по Аккардо-стрит. Миссис Эвери кое-что пронюхала насчет красного дома. Ей удалось заглянуть в кухонное окно. Она увидела миссис Эви Сайкс, стоящей рядом с плитой. Та включила на полную мощность все горелки и склонилась над ними, как обычно поступает человек, если хочет посильнее освежиться от работающего вентилятора. И миссис Эвери клялась, что видела и вторую женщину, которая прямо нагнулась над плитой и прижалась к пламени лбом, словно к куску льда.

— Бог мой, — прошептал отец. — Они не люди! Как только я их увидел, сразу понял, что здесь что-то не так! Их нужно выгнать из Грейстоун-Бэй! Кто-нибудь обязан спалить этот проклятый красный дом к чертовой матери!

И на этот раз мать ничего не сказала ему. Да простит меня Бог, я тоже ничего не сказал. Много старых. И тех, у кого это впереди. По заводу разнесся слух, что Верджил Сайкс собирается работать на трех шлифовальных машинах сразу. И кое-кому из этого цеха грозит увольнение.

Вы знаете, как создаются слухи. Иногда в них есть зерно правды, но в большинстве случаев они лишь накаляют обстановку. Как бы то ни было, отец теперь по три раза в неделю по дороге домой делал крюк к винной лавке. Когда он сворачивал на Аккардо-стрит и видел красный дом, его бросало в пот. По ночам он почти не мог спать и порой часами сидел в гостиной, обхватив голову руками, а если я или мать осмеливались сказать хоть слово, вспыхивал словно порох.

В конце концов одним жарким августовским вечером он, обливаясь потом, произнес ровным голосом:

— Я задыхаюсь. Это все красный дом. Я чувствую, как он высасывает из меня жизнь. Боже милостивый, я этого больше не вынесу. — Он встал с кресла, посмотрел на меня и сказал: — Пойдем-ка выйдем, Бобби.

— Куда мы? — спросил я по пути к машине. Красный дом сиял огнями через дорогу.

— Не задавай вопросов. Просто делай, как я скажу. Садись. Надо кое-куда съездить.

Я подчинился. Мы отъехали от тротуара, я оглянулся, и показалось, что в окне красного дома мелькнул чей-то силуэт.

Отец приехал в какое-то захолустье и нашел хозяйственный магазин, который еще был открыт. Он купил две трехгаллонные канистры для бензина. Еще одна лежала у нас в багажнике. Потом мы поехали на автозаправочную станцию, где нас никто не знал, и заправили все три. На обратном пути от запаха бензина меня чуть не стошнило.

— Это необходимо, Бобби, — проговорил отец. Глаза его лихорадочно блестели, в лице — ни кровинки. — Мы с тобой должны это сделать. Мы, мужчины, должны быть заодно, верно? Нам обоим от этого будет лучше, Бобби. Это семейство Сайксов — это не люди.

— Они другие, хочешь сказать? — выдавил я, хотя сердце у меня колотилось как бешеное и спокойно рассуждать я не мог.

— Да. Другие. Они чужие на Аккардо-стрит. На нашей улице нам не нужно никаких красных домов. Сотни лет все шло хорошо, и мы восстановим все как было, верно?

— Ты хочешь… убить их? — прошептал я.

— Нет! Черт побери, нет! Я не хочу никого убивать! Я просто разведу огонь и тут же начну вопить о пожаре. Они проснутся и выбегут через заднюю дверь. Никто не пострадает.

— Они поймут, что это ты.

— А ты скажешь, что мы смотрели кино по телеку. И мать подтвердит. Мы придумаем, что сказать. Черт побери, Бобби, ты со мной или против меня?

Я не ответил, потому что не знал, что сказать. Что хорошо и что плохо, когда ты кого-то любишь?

Отец дождался, когда погаснут все окна на Аккардо-стрит. Мать сидела вместе с нами в гостиной. Она молчала и даже не смотрела в нашу сторону. Мы ждали, пока закончится шоу Джонни Карсона. Потом отец сунул в карман зажигалку, подхватил две канистры и сказал, чтобы я взял третью. Ему пришлось повторять дважды, но я все-таки взял. При всех выключенных лампочках и мерцающем экране телевизора мы с отцом вышли из комнаты, перешли улицу и тихо поднялись на крыльцо красного дома. Вокруг было темно и тихо. У меня вспотели ладони, и я чуть не выронил канистру, поднимаясь по ступенькам.

Отец начал поливать бензином все подряд. Опустошив обе канистры, он вдруг обернулся, увидел, что я стою просто так; и зашипел:

— Выливай быстрее, что стоишь! Давай, Бобби!

— Отец, — выдавил я. — Прошу… Не делай этого.

— Боже всемилостивый! — Он выхватил мою канистру и вылил ее на крыльцо.

— Отец, не надо… Они же ничего плохого не сделали. Только потому, что они другие… Только потому, что они живут в доме другого цвета…

— Они не должны быть другими! — ответил отец. Голос его звучал твердо, и я понял, что он по-своему прав. — Нам не нравятся другие! Нам не нужны здесь никакие другие! — Он вытащил из кармана тряпку, прихваченную на кухне, и начал рыться в карманах в поисках зажигалки.

— Пожалуйста… Не надо! Они нам ничего не сделали! Давай забудем об этом, ладно? Можно же просто уйти отсюда…

Зажигалка вспыхнула. Он поднес к язычку пламени тряпку.

Много старых, вспомнил я. И тех, у кого это впереди.

Это я. Верджил Сайкс говорил про меня.

В этот момент я подумал о шестеренках. Миллионы и миллионы шестеренок проходят по ленте конвейера, и все они — абсолютно одинаковые. Я подумал о бетонных стенах завода. Я подумал о машинах, их постоянном глухом и ритмичном гуле. Я подумал о клетке серого щитового домика, потом взглянул в испуганное лицо отца, освещенное оранжевым пламенем, и понял, что он страшно боится всего, что за пределами этих серых щитовок, — случайности, возможности выбора, любого шанса, самой жизни… Он был напуган до смерти, и я в тот самый момент понял, что больше не смогу быть сыном своего отца.

Я подошел и схватил его за руку. Он посмотрел на меня так, словно увидел впервые.

И я услышал свой голос — теперь твердый голос постороннего человека, — голос, который произнес «нет».

Но прежде чем отец успел среагировать, красная входная дверь распахнулась.

На пороге появился Верджил Сайкс. Его оранжевые глаза сверкали. Во рту торчала зажженная сигарета. За ним стояли жена и дети — еще три пары блестящих оранжевых глаз, словно маленькие лесные костры в ночи.

— Приветствую, — по-южному протяжно произнес Верджил. — Решили повеселиться?

Отец что-то бессвязно забормотал. Я по-прежнему крепко держал его за запястье.

— В Грейстоун-Бэй стало одним серым домом меньше, Бобби, — улыбнулся в темноте Верджил.

И уронил сигарету под ноги, на пропитанные бензином доски.

Мгновенно, с хлопком, взвился огромный язык пламени. Я попытался схватить Верджила, но тот отшатнулся. Сухие доски крыльца занялись в одну секунду. Отец столкнул меня на землю. Мы выбежали на улицу, вопя в два голоса, чтобы Сайксы спасались через заднюю дверь, пока не загорелся весь дом.

Но они не стали этого делать. О нет. Верджил взял одного из детей на руки и сел с ним в красное кресло, жена взяла другого и села в соседнее — прямо среди бушующего огня. Крыльцо полыхало жарким, ярким пламенем; мы оба с ужасом и изумлением смотрели, как всех четверых лизали огненные языки. Но их пламенеющие фигуры оставались в своих креслах в полном спокойствии, словно наслаждаясь приятным деньком на пляже. Я видел, как Верджил кивнул. Я видел улыбку Эви за мгновение до того, как вспыхнуло ее лицо. Дети превратились в клубки пламени — радостные огненные клубки, весело подпрыгивающие на родительских коленях.

И тогда я кое-что сообразил. Такое, о чем лучше глубоко не задумываться.

Я понял: они изначально были созданы из огня. И теперь возвращаются в свое привычное состояние.

Искры, поднимались высоко в чернее, небо, плыли там и сверкали, словно звезды — огненные миры. Четыре фигуры начали терять очертания. Не было ни криков, ни стонов. Наоборот, мне показалось, что я слышу смех Верджила. Так мог смеяться только самый счастливый человек на свете.

Или нечто, представшее в человеческом облике.

По всей Аккардо-стрит в домах начали вспыхивать окна. Пожар разгорелся вовсю, и красный дом уже почти превратился в руины. Я видел, как искры, в которые превратились фигуры Сайксов, взвились в небо, высоко в небо — и затем медленно поплыли вместе над Грейстоун-Бэй. Но погасли они или полетели дальше — я не знаю. Послышались сирены пожарных машин. Я посмотрел на отца. Посмотрел долгим, внимательным взглядом, потому что хотел запомнить его лицо. Он выглядел таким маленьким. Таким маленьким.

А потом я повернулся и пошел по Аккардо-стрит — прочь от горящего дома. Отец пытался схватить меня за руку, но я освободился с такой легкостью, словно отмахнулся от тени. Я дошел до конца Аккардо и не останавливаясь пошел дальше.

Я люблю мать и отца. После того как нанятый мною катер доставил меня в небольшой порт милях в тридцати от Грейстоун-Бэй, я позвонил им. Они были в порядке. Красный дом сгорел, но пожарные, разумеется, никаких тел не обнаружили. Единственное, что от них осталось, — красный помятый фургон. Наверное, его отволокли на автомобильную свалку, и слепой старик, который живет там, обзавелся новым спальным местом.

У отца были кое-какие неприятности, но он отговорился временным помутнением сознания. Любой на Аккардо-стрит знал, что Бык «немного того», что он здорово психовал последнее время и много пил. Мистер Линдквист, как я узнал позже, был весьма озадачен всей этой историей — впрочем, как и все остальные, но щитовые дома дешевые, поэтому он решил строить напротив моих предков белый кирпичный дом. Мистер Линдквист все равно собирался постепенно избавиться от всех щитовых домишек и вместо них построить для заводских рабочих более основательные. Так что это событие просто подтолкнуло его. Родители, разумеется, просили меня вернуться. Обещали мне все, что угодно. Говорили, что могу в любой момент пойти учиться в колледж. Ну и так далее.

Но голоса их звучали неубедительно. Я слышал ужас в этих голосах, и мне их очень жалко, потому что они поняли — стены их клетки выкрашены серым цветом. О, когда-нибудь я вернусь в Грейстоун-Бэй — но не сейчас. Не раньше, чем пойму, кто я есть и что я есть. Сейчас я Боб Дикен.

Так я до сих пор и не могу разобраться. Было ли это запланировано? Или произошло по чистой случайности? Случайно ли эти создания, любящие огонь, приобщили меня к своей жизни, или преднамеренно? Знаете, говорят, дьявол мечтает об огне. Но кем бы ни были эти Сайксы, они вырвали меня из клетки. Они — не Зло. Как говорил Верджил Сайкс, огонь и создает, и разрушает.

Они не погибли. О нет. Они просто… в каком-то другом месте. Может, мне еще доведется встретиться с ними. Все может быть.

Я могу не стать красным домом. Я могу стать синим, или зеленым, или какого-нибудь такого цвета, которого даже еще не знаю. Но я знаю — я не серый дом. Это я знаю наверняка.

Вот и вся история.

Что-то происходит

Глава 1

Джонни Джеймс сидел на крыльце своего дома, спасаясь от декабрьской жары бокалом чистого бензина, когда появился Вестник. Разумеется, к Вестникам уже привыкли; в те дни они стали таким же обычным явлением, как голубые луны. И этот ничем особым не выделялся: такой же тощий, кожа да кости, глаза безумные, длинная черная пропыленная борода с застрявшими крошками мусора. Одежда — грязные брюки цвета хаки и выгоревшая зеленая рубаха от «Изода». На ногах — сандалии из автомобильных покрышек. Можно было даже еще разглядеть фирменную эмблему — «Мишелин». Джонни отхлебнул очередной глоток неэтилированного бензина от «Экссона» и подумал, что внешний вид этого Вестника напоминает юппи-версию кающегося грешника.

— Готовьтесь к концу! Готовьтесь предстать перед Всевышним! — Громкий глубокий голос Вестника эхом раскатился в тишине городка, притулившегося у бескрайних кукурузных полей штата Небраска. Он пролетел по Грант-стрит с ее памятником отцам-основателям города, по Кингc-лейн с ее домами в викторианском стиле, которые, впрочем, давно уже пожрало веселое пламя, над пустой спортивной площадкой у безмолвной школы Блоха[10], через парк Брэдбери, где на замерших каруселях скалили зубы облезлые детские лошадки, по Кунц-стрит, когда-то оживленной деловой улице, долетел до стадиона Эллисона, где уже ни одна бита никогда не ударит ни по одному мячу… Вопль Вестника облетел весь город и достиг всех ушей, которые еще могли его слышать.

— Нет спасения нечестивцам! Готовьтесь к концу! Готовьтесь! Готовьтесь!

Джонни услышал, как хлопнула сетчатая дверь. Сосед из белого дома напротив вышел на крыльцо и принялся заряжать ружье.

— Эй! Гордон! — окликнул его Джонни. — Ты что делаешь?

Гордон Мэйфилд молча продолжал вставлять в магазин патроны. Воздух дрожал от нестерпимой жары.

— Хочу пострелять по мишеням! — хрипло выкрикнул в ответ Гордон, крупный, плотный, бритоголовый мужчина в синих джинсах. Грудь и плечи блестели от пота. Руки заметно тряслись. — Не хочешь подкинуть мне какую-нибудь мишень для тренировки? — продолжил он, загоняя последний патрон в обойму и щелкая предохранителем.

Джонни хлебнул бензину и откинулся в кресле.

— Готовьтесь! Готовьтесь! — продолжал завывать Вестник, приближаясь. Теперь он был уже неподалеку от Гордона, напротив пустого дома Кармайклов, которые все бросили и примкнули к толпе, направлявшейся за одним бродячим проповедником в Калифорнию.

— Готовьтесь! — воздел к небу костлявые руки Вестник. Рубаха под мышками почернела от пота. — О вы, грешники, готовьтесь…

Голос пресекся. Вестник опустил голову и бросил взгляд на свои сандалии от «Мишелина», которые быстро погружались в дорогу.

Вестник издал короткий испуганный писк. Он оказался не готов. Лодыжки утонули в сером бетоне, внезапно засверкавшем, как ртуть. Трясина поглотила его уже по пояс. Широко разинутый рот замер, словно человек пытался тянуть бесконечное «о».

Гордон уже вскинул ружье, намереваясь всадить пулю в башку Вестника. Но через мгновение подумал, что спускать курок — дело совершенно лишнее, к тому же выстрел может привести к дополнительному риску его собственного самовозгорания. Поэтому он снял палец со спускового крючка и медленно опустил ствол.

— Помоги! — произнес Вестник, заметив Джонни и простирая к нему руки для пущей убедительности. — Помоги, брат! — Вздрагивающий жадный бетон уже поглотил его по грудь. В глазах застыла щенячья тоска. — Умоляю! Помоги!

Джонни не понял, как оказался на ногах. Отставив бокал с бензином, он уже был готов спуститься по ступенькам, пробежать по выгоревшему двору и протянуть руку помощи утопающему Вестнику. Но замешкался, сообразив, что все равно не успеет, а если уж бетон начинает превращаться в такое болото, кто может быть уверен, что земля под ногами окажется прочнее?

— Помогите! — Вестник погрузился по самый подбородок. Он вытягивал руки в стороны, стараясь выбраться, но жидкая ртуть, окружающая его, не давала опоры. — Ради Бога, по… — Лица больше не было видно. Дрожащая масса сомкнулась над его головой. Спустя несколько мгновений над поверхностью остались только судорожно дергающиеся руки. Они уходили и уходили вниз, пока в какое-то мгновение дорога вдруг начала быстро застывать, превращаясь в сияющее серебро. Бетон сомкнулся вокруг кистей утонувшего Вестника, которые стали похожи на диковинные белые растения, пробившиеся к свету посредине проезжей части. Пальцы еще несколько раз дернулись и замерли окончательно.

Гордон сошел с крыльца и направился к торчащим ладоням, ощупывая перед собой путь стволом ружья. Убедившись — или посчитав, что убедился в том, что улица его не проглотит, как этого бедолагу, он присел рядом с ними на корточки и принялся разглядывать.

— В чем дело? Что происходит? — вышла из дома Бренда Джеймс. Ее светло-каштановые волосы слиплись от пота. Джонни молча показал на дорогу. — О Господи! — прошептала она.

— У него были неплохие часики, — просветил Гордон и наклонился, чтобы разглядеть циферблат. — «Ролекс», между прочим. Тебе не надо, Джонни?

— Нет, — откликнулся Джонни. — Пожалуй, нет.

— Бренда, а тебе? Вроде бы идут правильно.

Женщина покачала головой и крепко сжала ладонь Джонни.

— Жалко их тут оставлять. Одна машина проедет — и нет часиков. — Гордон оглядел улицу. Никто уже не помнил, когда тут последний раз появлялись машины, но как знать… Подумав, он снял часы с запястья мертвой руки. Стекло треснуло, на нем застыли капельки жидкого бетона, но все равно они были очень симпатичные, блестящие. Надев их, он выпрямился. — Все произошло слишком быстро. Никто бы не успел ничего сделать. Верно, Джонни?

— Да, слишком быстро. — В глотке пересохло. Джонни взял бокал и допил остатки бензина. Он него уже несло, как от бензоколонки Лансдэйла на Делинт-стрит.

Гордон двинулся прочь.

— Ты что… — запнулась Бренда, — ты что, хочешь его вот так прямо и оставить?

Гордон остановился, вытер потный лоб ладонью, бросил еще один взгляд на торчащие посреди улицы руки и обернулся к Джонни с Брендой:

— У меня есть топор в гараже.

— Нет, лучше оставь так, — предложил Джонни. Гордон согласно кивнул и продолжил путь к своему крыльцу, снова проверяя перед собой прочность почвы стволом ружья. Добравшись до надежного крыльца, он шумно, с облегчением, выдохнул.

— Вечером у Рэя покер, — напомнил он. — Пойдете?

— Да, собирались.

— Ладно. — Непроизвольно поймав взглядом торчащие белые руки, он резко отвернулся. — Ничто не отвлекает от насущных проблем лучше, чем перспектива выиграть чуточку деньжат, верно?

— Верно, — согласился Джонни. — Если не считать, что единственный, кто всегда выигрывает, — это ты.

— Что поделать, — пожал плечами Гордон. — Уж такой я везунчик.

— Думаю, можно будет взять с собой сегодня Джей-Джея, — весело и звонко проговорила Бренда. Джонни и Гордон поморщились. — Джей-Джей не должен же все время проводить дома. Ему нравится общаться с людьми.

— Да, конечно. — Гордон обменялся с Джонни быстрым взглядом. — Конечно, Бренда. Рэй возражать не будет. Ну ладно, пока, до вечера. — Мельком взглянув еще раз на торчащие посреди дороги белые кисти рук, он ушел в дом, громко хлопнув за собой дверью.

Бренда тоже пошла в дом, на ходу напевая старую колыбельную песенку. Джонни шел следом. Это была простенькая колыбельная, которую она пела, когда Джей-Джей был еще совсем младенцем:

Спи, мой малыш, засыпай, баюшки-баюшки-бай…

Спи, мой малыш, засыпай, большим поскорей вырастай…

— Бренда, думаю, это не самая лучшая идея.

— Что? — обернулась жена с улыбкой. Ее большие голубые глаза были тусклыми. — Какая идея, дорогой?

— Лишать Джей-Джея его комнаты. Ты же знаешь, как он ее любит.

— Вот ты о чем! — Улыбка растаяла. — Ты постоянно хочешь сделать мне больно, мешаешь мне быть рядом с Джей-Джеем! Почему я не могу взять Джей-Джея на улицу? Почему я не могу посидеть с ним на крылечке, как нормальная мать? Почему? Объясни мне, Джонни! — Лицо ее покраснело от гнева. — Почему?!

Джонни оставался спокоен. Все это повторялось неоднократно.

— Пойди узнай у Джей-Джея почему, — предложил он и увидел, как глаза ее потеряли фокус, словно льдинки, превратившиеся в маленькие лужицы.

Бренда развернулась, решительно направилась по коридору и остановилась перед дверью комнаты Джей-Джея. Рядом с дверью на специальном крюке висел небольшой оранжевый кислородный баллон с заплечными ремнями, соединенный с прозрачной пластиковой маской. Привычными движениями Бренда облачилась в снаряжение, открыла кран доступа кислорода и натянула на лицо маску. Потом взяла в руки ломик, вогнала его в потрескавшуюся щель между косяком и дверью и налегла на него. Но дверь не поддалась.

— Давай помогу, — предложил Джонни.

— Нет! Я сама! — Бренда отчаянным усилием навалилась на лом. Маска изнутри запотела. Послышался треск, затем — негромкий хлопок, который всегда напоминал Джонни звук вскрываемой вакуумной упаковки с теннисными шариками. Рванувшийся по коридору воздух качнул Джонни, и спустя несколько мгновений дверь можно было открыть без особого труда. Бренда вошла в комнату, предусмотрительно заложив лом в дверной проем так, чтобы дверь не могла захлопнуться, когда воздух снова начнет вытекать, а это обычно начиналось менее чем через две минуты.

Бренда присела на кровать Джонни-младшего. Обои когда-то были оклеены бумажными самолетиками, но в сухом, безвоздушном пространстве комнаты клей высох, растрескался, и самолетики попадали на пол.

— Джей-Джей! — произнесла Бренда. — Джей-Джей! Просыпайся! — Потянувшись, она дотронулась до плеча мальчика. Он спокойно лежал, укрытый простынкой, и спал вечным сном. — Джей-Джей, это мама пришла! — сказала Бренда и отвела безвольную длинную прядь каштановых волос со сморщенного, мумифицированного личика.

Джонни ждал в коридоре. Он слышал, как Бренда разговаривает с мертвым сыном, голос ее звучал то громче, то тише, хотя слов из-под кислородной маски все равно разобрать было нельзя. У Джонни сжалось сердце. Он хорошо знал, что последует дальше. Она возьмет на руки высушенную оболочку, станет ее качать — осторожно, потому что даже в своем безумии Бренда отдавала себе отчет, насколько Джей-Джей стал хрупок, потом, вероятно, споет несколько раз эту свою старинную колыбельную. Но она должна помнить, что времени в обрез, что очень скоро воздух из комнаты опять начнет высасывать, как вакуумным насосом, в какое-то неведомое пространство. Чем дольше дверь остается открытой, тем с большей силой кислород начинает втягиваться в стены. Побыв там две-три минуты, начинаешь чувствовать, как стены буквально нависают над тобой, словно пытаются втянуть тебя в свои поры и трещины. Ученые назвали это «эффектом фараона». Ученые всему нашли свои названия, например — «зыбучий бетон», «гравитационная гаубица», «автономный взрыв» и так далее. Да, эти ученые — шустрые ребята, ничего не скажешь. Джонни услышал, как Бренда запела — прерывистым, словно отлетающим голосом:

Спи, мой малыш, засыпай, баюшки-баюшки-бай…

Это случилось почти два месяца назад. Джей-Джею было четыре годика. Да, конечно, к тому времени вокруг уже начала твориться всякая чертовщина, и они с Брендой по телевизору слышали про «эффект фараона», но никогда ведь не думаешь, что такое может произойти в твоем собственном доме. В тот вечер Джей-Джей, как обычно, отправился спать, и в какой-то момент под утро весь воздух оказался буквально высосан из его комнаты. Да, вот именно. Его просто не стало. Воздух и комната оказались врагами. Стены ненавидели кислород и вытягивали его в какое-то неизвестное пространство быстрее, чем он успевал накопиться. Они оба были слишком потрясены, чтобы решиться похоронить Джей-Джея, и Джонни первым заметил, что тельце ребенка при высокой температуре в безвоздушном пространстве очень быстро мумифицируется. В результате они решили оставить тело в комнате, хотя и понимали, что вынести его оттуда уже будет нельзя, потому что после нескольких часов соприкосновения с кислородом мумия превратится в прах.

Джонни чувствовал, как воздух с силой обтекает его, устремляясь в комнату Джей-Джея.

— Бренда! — окликнул он. — Тебе пора выходить!

Пение прекратилось. Теперь слышалось тихое рыдание. Тем временем воздух, врываясь в заложенную ломом щель, начал свистеть. Опасный признак. Волосы Бренды метались, одежда трепетала, словно ее хватали жадные невидимые пальцы. Вокруг нее бушевал шторм, норовя размазать по стенам. Но она оцепенело смотрела на беленькие детские зубки, ярко выделяющиеся на коричневом сморщенном личике — личике египетского принца.

— Бренда! — громче повторил Джонни. — Выходи!

Она потянула простынку и укрыла Джей-Джея по подбородок. Простыня хрустела, как сухой лист. Потом пригладила его высохшие волосы, встала и двинулась к двери. Ветер безумствовал. Каждый шаг давался с трудом.

Совместными усилиями они отжали щель пошире. Потом Джонни, яростно ухватившись за край двери, придерживал ее открытой до тех пор, пока Бренда не выскользнула наружу. И затем отпустил. Дверь грохнула так, что содрогнулся весь дом. Еще несколько мгновений слышалось змеиное шипение, после чего наступила тишина.

Бренда стояла в полумраке коридора, опустив плечи. Джонни снял с нее рюкзак с кислородным баллоном, потом маску. Затем проверил датчик кислорода. Скоро надо заполнять заново. Он повесил оборудование на крюк. Из-под двери, где образовалась едва заметная щелка, тоненько посвистывал ветер. Джонни сунул туда полотенце. Свист прекратился.

Бренда выпрямилась.

— Джей-Джей сказал, что у него все хорошо. — Она опять улыбалась, глаза светились фальшивым, пугающим счастьем. — Он сказал, что к Рэю идти сегодня не хочет, но если мы пойдем сами, он не против. Ни капельки.

— Ну вот и хорошо, — откликнулся Джонни и направился в гостиную. Оглянувшись через плечо, он обнаружил, что Бренда по-прежнему стоит перед дверью комнаты, которая пожирает кислород. — Не хочешь телевизор посмотреть? — предложил он.

— Телевизор? Да, конечно. Давай телевизор посмотрим. — Отвернувшись от двери, она пошла вслед за ним.

Бренда устроилась на диване, а Джонни включил «Сони». На большинстве каналов не было ничего, кроме ряби атмосферных помех, но некоторые еще работали, хотя передачи шли в негативном изображении. Можно было смотреть старые программы, типа «Гавайский Глаз», «Моя Мать — Машина», «Шах и Мат», «Амос Бурк, Секретный Агент». В принципе вещание прекратилось около месяца назад, и Джонни полагал, что эти программы просто крутятся каким-то образом в космосе, может, их выбросило обратно на Землю из какого-то неизвестного измерения. Глаза уже привыкли к негативному изображению. Хуже было с радио, потому что единственная станция, которую они могли поймать, транслировала одни и те же песни «Битлз», но задом наперед и на замедленной скорости.

«Шах и Мат» прервался рекламой лака для укладки волос — «Это тебе поможет!», и Бренда расплакалась. Джонни привлек ее к себе, она положила голову ему на плечо. От нее пахло Джей-Джеем — запахом кукурузной шелухи, прожарившейся на палящем летнем солнце. Конечно, если не обращать внимания, что на носу Рождество, хо-хо-хо…

Что-то происходит, подумал Джонни. Ученые начали говорить об этом примерно шесть месяцев назад. Что-то происходит. Это звучало в заголовках всех газет, на обложках всех журналов, которые обычно продавались в киоске Сарантонио на Грешэм-стрит. Но что именно происходит, ученые объяснить не могли. Они выдвигали разные предположения, например, магнитная буря, черная дыра, искривление времени, газовое облако, комета из некоего вещества, которое влияет на состояние самой материи… Один ученый из Орегона заявил, что, по его мнению, расширение Вселенной прекратилось и теперь она сворачивается обратно. Еще кто-то утверждал, что космос умирает от старости. Галактический рак. Опухоль в мозгу Создателя. Космический СПИД. Все что угодно. Фактом было лишь то, что за шесть прошедших месяцев все вокруг кардинальным образом изменилось, стало не таким, как было, и никто не мог быть уверен, что через шесть месяцев от настоящего момента еще будет существовать Земля или Вселенная, в которой она обычно вертелась.

Что-то происходит. Три слова. Смертельная фраза.

На этой уютной планете под названием Земля стали происходить изменения на молекулярном уровне. Вода приобрела неприятную тенденцию взрываться подобно нитроглицерину, в результате чего получили отравления несколько сотен тысяч людей, прежде чем наука сообразила, что к чему. А бензин, наоборот, стал совершенно безопасной для питья жидкостью, равно как моторное масло, жидкость для полировки мебели, соляная кислота и крысиный яд. Бетон становился зыбким, как песчаные плывуны, из облаков сыпались камни… Происходило и множество других, совершенно невыносимых и кошмарных явлений, как, например, в тот день, когда Джонни с Марти Чесли и Бо Дуганом приканчивали вторую бутылку в одном из баров на Монтелеоне-стрит. Бо пожаловался на головную боль, а через минуту у него из ушей полезли мозги, как серая пена.

Что-то происходит. Поэтому произойти может все, что угодно.

Кого-то мы сильно рассердили, думал Джонни, глядя на мелькающие перед ним на экране негативные изображения Дуга Макклюра и Себастьена Кабо. Кого-то мы каким-то образом вывели из себя. Зашли туда, куда не следовало. Сделали то, что не должны были. Сорвали плод с дерева, который нам совершенно не полагался…

Да поможет нам Бог, подумал он. Бренда тихонько всхлипывала у него, на плече.

Спустя некоторое время со стороны прерии наползли багровые набухшие облака; их густые тени скользили по прямым и пустынным шоссе. Не было ни грома, ни молний, только ровная, плотная морось. Окна в доме Джеймсов стали темно-красного цвета, по водостокам потекли потоки крови. Куски сырой плоти и внутренностей шлепались на крыши, на дорогу, дымились на раскаленной выжженной земле внутренних двориков. Вслед за облаками появились гудящие полчища мух.

Глава 2

— Смотрите и рыдайте! — объявил Гордон, выкладывая на стол «флеш-рояль» и придвигая к себе кучку десяти- и двадцатипятицентовых монет, в то время как окружающая публика вздыхала и чертыхалась сквозь зубы. — Я же говорил, я везунчик.

— Слишком везунчик, — проворчал Ховард Карнс, бросая свои карты — жалкие тузы с четверками — и протягивая руку за кувшином. Он налил себе полный стакан высокооктанового.

— Так вот, я и говорю Дэнни, — продолжал Рэй Барнет, пока Гордон мешал и раздавал карты по новой. — Какой смысл уезжать из города? Я хочу сказать, какая разница? Везде все одно и то же. Сплошное дерьмо. Согласны? — Он положил за щеку пластинку жевательного табака и предложил угощаться Джонни.

Джонни отрицательно покачал головой.

— Я слышал, — подал голос Ник Глисон, — где-то в Южной Америке осталось нормальное место. В Бразилии. Там еще с водой все в порядке.

— А-а, чушь собачья, — заявил Айк Маккорд, поднимая свои карты и с невозмутимым выражением истинного игрока в покер изучая, что ему пришло на этот раз. — Вся Амазонка взорвалась к чертовой матери. До сих пор горит, скотина. Это я слышал, пока еще каналы не отрубились. Передавали по Си-би-эс. — Он переложил пару карт. — Нигде нет никакой разницы. Во всем мире одно и то же.

— Откуда ты знаешь? — выкрикнул Ник. Его жирные щеки стали покрываться красными пятнами. — Готов спорить, остались еще места, где все нормально. Может, на Северном полюсе или еще где-нибудь типа этого.

— Северный полюс! — хмыкнул Рэй. — Да какой идиот согласится жить на этом чертовом Северном полюсе?!

— Я бы смог там жить, — продолжал Ник. — Мы с Терри вполне смогли бы. Хорошая палатка и теплая одежда — больше нам ничего и не надо. Мы вполне бы там освоились.

— Не думаю, что Терри захочет просыпаться с сосулькой на носу, — заметил Джонни, разглядывая свои карты, в которых ничего не было.

— Скорее у старины Ника появится где-нибудь сосулька, — расхохотался Гордон. — И думаю, совсем не на носу!

Все фыркнули, только Ник хранил молчание, изучая свои карты, которые были ничуть не лучше, чем у Джонни.

Из гостиной послышался громкий, искусственный, дребезжащий смех. Там коротали время Бренда, Терри Глисон, Джейн Маккорд со своими двумя детьми и Ронда Карнс с пятнадцатилетней дочкой Кэти, которая лежала на полу с плейером и слушала «Бон-Джови» через наушники. Пожилая миссис Маккорд, матушка Айка, в очках, сползших на кончик носа, прилежно вязала, быстро перебирая спицы морщинистыми пальцами.

— А Дэнни сказал, что они с Паулой собираются на запад, — сказал Рэй. — Ставлю четверть доллара. — Он пододвинул монетку к общей кучке. — Дэнни сказал, что никогда не видел Сан-Франциско, поэтому они туда и собрались.

— Я бы не поехал на запад, даже если бы мне приплатили, — заметил Ховард, придвигая свой четвертак. — Я бы лучше нашел какую-нибудь посудину и свалил на остров. Типа Таити. Где женщины танец живота показывают.

— Хотел бы я взглянуть на Ронду в юбке из листьев! Четверть и четверть сверху, джентльмены! — добавил к общей кучке свои монеты Гордон. — Представляете себе, как Ховард будет пить из кокосового ореха? Там все обезьяны со смеху сдохнут!

Где-то вдалеке прогрохотал тяжкий взрыв. Эхо его прокатилось по городу. Гордон замер. В соседней комнате искусственный смех и голоса тоже оборвались. Миссис Маккорд пропустила петлю, Кэти Карнс села и сняла с головы наушники.

Раздался еще один взрыв, на этот раз — ближе. Дом вздрогнул. Мужчины бессмысленно уставились в карты. Третий оказался дальше. Потом наступила тишина, в которой были слышны лишь гулкие удары сердец и тиканье нового «Ролекса» Гордона, отмеряющего секунды.

— Кончилось, — известила миссис Маккорд, набирая прежний ритм. — Даже близко не было.

— Я бы не поехал на запад, даже если бы мне приплатили, — повторил Ховард. Голос его дрогнул. — Три карты мне, пожалуйста.

— Три карты — прошу, — откликнулся Гордон и сдал каждому, что требовалось. — И одну — сдающему. — Пальцы дрожали.

Джонни выглянул в окно. Там, далеко, в заброшенных кукурузных полях, полыхнули рваные красные языки. Спустя несколько секунд докатился звук — глухой, мощный раскат взрыва.

— Против каждого на пятьдесят центов, — объявил Гордон. — Ладно вам! Давайте играть!

Айк Маккорд спасовал. У Джонни на руках ничего не было, так что он последовал его примеру.

— Вскрываем! — сказал Гордон.

Ховард ухмыльнулся, предъявил своих королей и валетов и начал уже было подгребать к себе кон, но Гордон остановил его:

— Постой, Хови! — На руках у Гордона оказались каре десяток и двойка. — Прошу прощения, джентльмены. Смотрите и рыдайте. — И он заграбастал горку монет.

Ховард побледнел. Эхо еще одного взрыва глухо прокатилось в ночной тиши. Дом покачнулся.

— Ты мухлюешь, сукин ты сын!

Гордон вылупился на него, разинув рот. Лицо его блестело от пота.

— Перестань, Ховард, — попробовал урезонить приятеля Айк. — Не хочешь же ты сказать, что…

— А ты ему помогаешь, черт побери! — во весь голос пронзительно выкрикнул Ховард. Женщины в соседней комнате мгновенно затихли. — Слушайте, это же ясно как день — он мухлюет! Потому что никому так не везет, как ему!

— Я не шулер, — произнес Гордон, вставая. Стул за его спиной грохнулся на пол. — И я ни от кого не потерплю таких слов!

— Прекратите вы все! — вступил Джонни. — Давайте успокоимся и…

— Я не шулер! — громче повторил Гордон. — Я играю по-честному!

От взрыва заскрипели стены и кровавое зарево полыхнуло в окна.

— Ты постоянно срываешь самые большие ставки, — продолжал Ховард. Его уже трясло. — Каким образом тебе удается постоянно срывать самые большие ставки, а, Гордон?

Ронда Карнс, Джейн Маккорд и Бренда влетели в комнату с круглыми от страха глазами.

— Ну-ка тихо там, вы! — прикрикнула со своего кресла пожилая миссис Маккорд. — Заткните глотки, мальчишки!

— Никто не смеет назвать меня шулером, черт побери! — Гордон покачнулся, потому что очередной взрыв потряс почву. Сжимая кулаки, он сверлил глазами Ховарда. — Я сдаю честно и играю честно, и видит Бог, я просто обязан… — Не договорив, он ринулся вперед с намерением схватить Ховарда за грудки.

Но прежде чем исполнить свое намерение, Гордон Мэйфилд вспыхнул ярким пламенем.

— Боже! — вскрикнул Рэй, отшатываясь. Стол перевернулся. И карты и деньги разлетелись по всей комнате. Джейн Маккорд завизжала. Завизжал и ее муж. Джонни попятился, споткнулся и ударился спиной об стену. Тело Гордона было охвачено пламенем с ног до его лысой макушки. Он корчился, извивался, в какой-то момент вспыхнула его рубашка-шотландка, из рукава вылетели две горящие двойки и шмякнулись в лицо Ховарда. Гордон вопил о помощи. Плоть исчезала на глазах, словно испепеляемая полыхающим внутри жаром. Он в прямом смысле рвал на себе кожу, отчаянно пытаясь выпростать из себя нестерпимый огонь.

— Помогите ему! — крикнула Бренда. — Кто-нибудь, помогите ему!

Но Гордон уже упал в угол. Стена занялась пламенем. Потолок над головой Гордона почернел от копоти. С негромким хлопком лопнул его «Ролекс».

Джонни стоял на коленях, используя перевернутый стол в качестве щита. Но стоило ему подняться на ноги, палящий жар полыхнул в лицо. Гордон был, весь охвачен извивающимися языками желтого пламени. Джонни хватило сил развернуться, схватить за руку Бренду и помчаться к выходу.

— Бегите! — кричал он на ходу. — Все бегите на улицу!

Но, выскочив за дверь, дожидаться никого не стал, а помчался вместе с Брендой в ночь, подальше от дома, вдоль по Сильва-стрит к югу. Оглянувшись, он заметил, как еще несколько фигур выскочили из дома, но не мог понять, кто именно. Затем полыхнуло ослепительно белое пламя, и дом Рэя Барнета взлетел на воздух, разметав в ночи бревна, доски и всякую домашнюю утварь. Ударной волной их бросило на тротуар. Бренда вопила, и Джонни пришлось заткнуть ей рот ладонью. Он понял, что, если не сделает этого, ему самому может настать конец. Сверху валились обломки того, что было домом, а также горящие куски человеческой плоти. Джонни и Бренда вскочили и помчались прочь, не обращая внимания на разбитые и кровоточащие колени.

Они пробежали через центр города, по главной его магистрали под названием Строб-стрит, миновали театр Спектора и книжную лавку религиозной литературы Скиппа. В ночи со всех сторон слышались вопли и крики, в небе над полями плясали красные огни. Джонни думал только о том, как добраться домой, и надеялся, что до этого момента земля не разверзнется под ногами и не поглотит их.

Джонни и Бренда бежали мимо кладбища на холме Макдауэлл, когда очередной треск и взрыв снова сбил их с ног. Повсюду над головой полыхали красные молнии, в воздухе стоял тошнотворно-сладкий запах. Когда Джонни смог поднять голову и оглядеться, он обнаружил, что холма больше не существует, на его месте — вмятина, словно от удара гигантского кулака. А спустя три секунды с неба на равнину, которая раньше была холмом и двести лет — кладбищем, начали сыпаться обломки гробов и надгробий. Гравитационная гаубица, подумал Джонни. Подняв Бренду, он помчался дальше — по Ольсон-лейн и мимо руин баптистской церкви на перекрестке Дэниэлс и Саул-стрит.

Когда они пробегали по Райт-стрит, большой кирпичный дом от удара невидимой разбушевавшейся гравитационной стихии прямо на глазах превратился в груду развалин, над которой взметнулся столб пыли. Джонни крепко сжимал руку Бренды, увлекая ее за собой по пустынным улицам. Гравитационные гаубицы грохотали по всему городу — от Шоу-стрит на западе до бульвара Баркера на востоке. Над головой по-прежнему полыхали красные молнии, рассекая ночное небо как плетки-девятихвостки. Наконец они очутились на Кольце Страйбера, практически на краю города, где раньше можно было любоваться бескрайними полями и бездонным звездным небом над ними и куда дети обычно приходили с тайной надеждой встретиться с НЛО.

Но нынче ночью не будет ни НЛО, ни малейшей надежды на спасение Земли. Гравитационные гаубицы молотили по полям так, что тряслись звезды. Земля дрожала. В неверном свете красных молний Джонни и Бренда могли видеть результаты действия этих гаубиц. На кукурузных полях чернели прогалины диаметром от двенадцати до пятнадцати футов. Кулак Божий, подумал Джонни. На той улице, что осталась у них за спиной, еще один дом превратился в руины. Гравитационные гаубицы молотили без какой-либо особой цели или задачи, но Джонни видел, что осталось от Стэна Хайнса однажды солнечным воскресным утром, когда тот подвернулся под такой удар. Кровавое месиво в смятых ботинках. Словно раздавленный гнилой гриб.

Гаубицы молотили по полям, по городу. Еще несколько домов на северной окраине превратилось в прах. И затем все внезапно кончилось. Как отрезало. Стали слышны человеческие крики, собачий лай. Звуки сливались, переплетались и вскоре стали попросту неразличимы.

Джонни и Бренда сидели на обочине дороги, держась за руки, и дрожали. Долгая ночь продолжалась.

Глава 3

Солнце приобрело фиолетовый оттенок. Даже в самый полдень оно выглядело как пурпурно-лиловый шар на белесом невыразительном небосклоне. Жара стояла по-прежнему, но исходила она теперь скорее всего не от солнца. Миновали первые дни нового года, и палящая зима медленно катилась к весне.

Впервые Джонни заметил это на руках Бренды. Коричневые пятнышки. Признак старости, подумал он. Кожа ее стала меняться. Она становилась все более сухой, глубокие морщины складками прочертили лицо. В свои двадцать семь она начала седеть.

А спустя некоторое время, бреясь перед зеркалом и споласкивая лицо бензином, обратил внимание и на себя. Складки вокруг глаз куда-то пропали. Лицо стало глаже. А еще и одежда: одежда вдруг стала ему велика. Она висела мешком, в рубашки можно было обернуться несколько раз.

Конечно, Бренда тоже обратила на это внимание. Просто не могла не обратить, хотя и старалась изо всех сил не подавать виду. Кости начали побаливать, позвоночник все суровее пригибал к земле. Болели суставы пальцев, а хуже всего — она уже не могла совладать с руками и однажды уронила Джей-Джея, который упал и разбился на мелкие части, как глиняная пластинка. Как-то в марте она взглянула в зеркало, увидела отражение морщинистого старческого лица и все поняла. Потом присмотрелась к Джонни и увидела вместо тридцатилетнего мужчины девятнадцатилетнего юношу.

Они сидели на крыльце рядом. Джонни — непоседливо и нервно, как и полагается молодежи рядом с седовласыми старцами, Бренда — неподвижно и молча, уставившись прямо перед собой слезящимися выцветшими голубыми глазами.

— Мы движемся в разных направлениях, — произнес Джонни голосом, который становился выше и выше день ото дня. — Я не понимаю, что происходит и почему. Но… это так. — Он потянулся и прикоснулся к ее морщинистой руке. Косточки ее стали тонкими, как у птички. — Я тебя люблю, — добавил он.

— И я тебя люблю, — улыбнувшись, дребезжащим старческим голосом ответила она.

Некоторое время они сидели, залитые пурпурным сиянием. Потом Джонни вскочил, выбежал на улицу и принялся швырять камни, целясь в опустевший дом Гордона Мэйфилда. Бренда дремала, роняя голову.

Что-то происходит, думала она в сонном оцепенении. Вспомнился день свадьбы. Она вытерла с подбородка тонкую слюнку и улыбнулась. Что-то происходит. Что это было и куда все это ушло?

Джонни начал дружить с собаками, но Бренда не разрешала держать их в доме. Джонни обещал, что будет убирать за ними, кормить и все прочее, что полагается в таких случаях делать. Бренда ответила категорическим отказом и добавила, что не желает видеть в доме драную когтями мебель. Джонни немного поскандалил, но успокоился. В одном заброшенном доме он нашел бейсбольную биту и мяч и большую часть времени проводил, гоняя его на улице. Бренда пыталась заняться вязаньем, но пальцы уже не слушались.

Наступают последние дни, думала она, сидя на крыльце и наблюдая за тем, как маленький мальчик бегает с мячом по улице. На коленях она постоянно держала Библию и пыталась читать, хотя глаза болели и слезились. Наконец-то настали последние дни, и ни одному человеку не под силу остановить течение времени.

Наступил день, когда Джонни не смог забраться к ней на колени. Было больно поднимать его на руки, но она хотела, чтобы он был рядом. Джонни играл ее пальцами, а Бренда рассказывала ему о рае и загробном царстве. Джонни спрашивал, какие там есть игрушки, а Бренда лишь улыбалась беззубым ртом и ерошила ему волосы.

Что-то происходит, думала Бренда и наконец поняла, в чем дело. Дело во времени. Завод старых часов заканчивается. Старые планеты замедляют бег по своим орбитам. Старые сердца устали стучать. Огромная машина приближается к своему концу, и кто может сказать, что это плохо?

Она держала его на руках, слегка покачиваясь в старом кресле, и напевала ему старую милую песенку:

Спи, мой малыш, засыпай, баюшки-баюшки-бай…

Потом замолчала и, прищурившись, вгляделась в даль.

Гигантская переливающаяся зелено-фиолетовая волна медленно шла над Землей. Она надвигалась безмолвно, почти… Да, Бренда была в этом уверена. Она надвигалась с любовью и милостью. Волна медленно катилась по полям, оставляя за собой серую пустоту, словно влажная тряпка, стирающая мел на школьной доске. Скоро она достигнет города, их улицы, их дома, их крылечка. И тогда и она, и ее маленький сын узнают ответ.

Движение было неотвратимо.

У нее еще хватило времени допеть свою песенку:

Спи, мой малыш, засыпай, большим поскорей вырастай…

Наконец волна достигла их. Она пела о дальних берегах. Младенец лежал с сияющими глазами, и старая женщина улыбнулась ему и встала навстречу тайне.

Примечания

1

Суп с лапшой в виде букв алфавита. — Прим. перев.

2

911 — номер службы спасения.

3

Love song — песнь любви.

4

Пистолет-пулемет Томпсона, сорок пятый калибр.

5

Иводзима — остров на юге Японии, захваченный США во время Второй Мировой войны, в 1944 г.

6

Скрэббл (scrabble, англ.) — игра в слова (алфавитными косточками на разграфленной доске)

7

Поданк (Podunk, амер.) — скучный провинциальный городишко; захолустье (по названию городка в штате Коннектикут)

8

«Железнобокий» — прозвище Оливера Кромвеля. Здесь — почетное прозвище старейшего корабля ВМС США «Конститьюшн» (Constitution).

9

Chico (исп.) — малыш.

10

Улицы и др. места в рассказе названы фамилиями писателей, известных в жанре horror. (прим. верстальщика).

Content

Роберт МакКаммон
Синий мир

Синий мир

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Осиное лето

Грим

Город гибели

«Ночные пластуны»

1

2

3

4

5

Булавка

Клетка Желторотика

Морожник

Он постучится в вашу дверь

1

2

3

Чико

Ночь призывает Зеленого Сокола

Глава 1 Несдающийся

Глава 2 Старая калоша

Глава 3 Красный спичечный коробок

Глава 4 Одноглазые черепа

Глава 5 Звезда и вопросительный знак

Глава 6 Горсть соломы

Глава 7 Наблюдатель

Глава 8 Искренне твой

Глава 9 Тяжкие испытания

Глава 10 Адский кошмар

Красный дом

Что-то происходит

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Примечания