Голяков Сергей & Ильинский Михаил

Рихард Зорге — Подвиг и трагедия разведчика

Сергей Голяков, Михаил Ильинский

Рихард Зорге. Подвиг и трагедия разведчика

От авторов

Эта книга — результат многих лет труда не только ее авторов, но и плод долгих и трудных, индивидуальных и коллективных скрупулезных исследований историков, ученых, юристов, политиков, работников внешней разведки и контрразведки, журналистов, писателей. И каждый по крупице вносил свой вклад в создание наиболее полного на сегодня образа Рихарда Зорге гражданина ХХ века, человека, военного разведчика, журналиста, аналитика, геополитика, считающегося теперь одним из величайших людей двадцатого столетия.

Каждая книга — глубокие зарубки на сердце авторов. Их оставили бывший советский консул в Токио С.Л. Будкевич, выходивший с января по сентябрь 1940 года на связь с группой Зорге, а затем издавший в 1969 году в ЖЗЛ книгу "Дело Зорге. Следствие и судебный процесс"; Я. Горев (он же советский разведчик Я. Бронин), написавший брошюру "Я знал Зорге"; супруги Колесниковы — авторы повести о Рихарде Зорге; авторский коллектив в составе Николая Агаянца — сына известного разведчика Ивана Ивановича Агаянца, Егора Яковлева, Ирины Дементьевой, творческий тандем Сергей Голяков — Владимир Понизовский, подаривший читателям книгу "Голос Рамзая", чье драматургическое воссоздание истории легло в основу нашей художественно-документальной повести.

Теперь для каждого человека в России и за рубежом имя Рихарда Зорге, которое носят улицы и площади городов, пароходы и памятники, — это имя героя Отечественной войны, величайшего разведчика эпохи Второй мировой войны. О нем, кажется, теперь известно все или почти все.

Но так было далеко не всегда. После ареста Зорге и его группы в Токио осенью 1941 года, а так же после казни Зорге в 1944-м в тюрьме Сугамо его имя в Советском Союзе было предано забвению. О нем говорили на Токийском процессе над японскими военными преступниками, но в советскую печать не просочилось ни слова. И так было в течение почти двух десятилетий.

Завеса молчания была прорвана лишь осенью 1963 года, когда в Кремле на закрытом просмотре для руководителей партии и правительства был показан фильм французского режиссера Ива Чампи "Кто вы, доктор Зорге?". Присутствовавший на просмотре первый заместитель начальника ГРУ генерал Хаджи Мамсуров рассказывал впоследствии одному из авторов этой книги, что произошло после того, как в кинозале вновь вспыхнул свет. "Никита Хрущев, похоже, был очень взволнован увиденным. Он спросил нас, действительно ли существовал такой человек. И когда мы сказали ему, что Рихард Зорге реальная личность и что он действительно внес неоценимый вклад в нашу победу над фашистской Германией, Хрущев воскликнул: "Надо поднять этого человека. Народ должен знать своего героя!"

Ныне мало кто знает и помнит, что первым журналистом, прорвавшим блокаду позорного молчания вокруг имени Зорге — советского разведчика, работавшего на Москву и преданного Кремлем, — был политический обозреватель "Правды" Виктор Маевский. Он, пользуясь личным разрешением и поддержкой Никиты Сергеевича Хрущева, слетал в Токио, установил контакт с гражданской женой Зорге — японской подданной Исии Ханако и написал очерк, опубликованный в "Правде". Итак, шлагбаум был поднят, дан "зеленый свет" теме "Зорге-разведчик". Журналисты стали искать следы соратников и друзей Зорге в Москве, Токио, Берлине, Шанхае и в других городах мира.

Были живы Клаузены, секретарь Берзина Наталья, подруга Зорге, немецкая писательница Урсула Кучинска, она же Соня, Рут Вернер (умерла в 2000 году). Дожил до 99 лет Курт Шён, заведующий так называемым немецким клубом в Москве, где бывали Зорге, Берзин, Артузов, Леопольд Триппер, возглавлявший разведсеть "Красная капелла" в Западной Европе. Большую помощь нам оказал бывший разведчик, резидент ИНО (Иностранный отдел) в Токио до 1937 года 98-летний Борис Игнатьевич Гудзь.

Были знакомы с Зорге советский дипломат Николай Трофимович Федоренко, работавший в 30-х годах в Китае советником при Чан Кайши, Владимир Леонтьевич Кудрявцев, бывший до войны корреспондентом ТАСС в Японии… Много знал о "деле Зорге" видный международный юрист, бывший председатель Верховного суда СССР Лев Николаевич Смирнов, участвовавший в качестве заместителя советского обвинителя в Токио в 1946–1948 годах в работе Международного военного трибунала для Дальнего Востока. (Суд в Токио был учрежден одиннадцатью державами, воевавшими против Японии. Он вынес приговоры, подобно Нюрнбергскому процессу, главным японским военным преступникам — руководителям правительства, армии и флота.)

Из военных разведчиков 4-го управления Генштаба и сотрудников ГПУ-НКВД, лично знавших Зорге или находившихся с ним в косвенном контакте, в поле нашего зрения остаются ветеран внешней разведки генерал-майор в отставке Михаил Иванович Иванов; бывший чекист, друг А.Х. Артузова полковой комиссар Б.И. Гудзь, генерал-лейтенант С.А. Кондрашев, чья супруга была дочерью консула СССР в Харбине…

Эти люди и не подозревают, что они теперь тоже принадлежат истории: летопись эпохи включает в себя и Зорге, а вместе с ним и их. Каждое их слово, воспоминание — на вес золота. Это — память о великой победе, о вкладе в нее народа России и многих стран планеты Земля.

Полвека, четверть века спустя… Так часто о многом мы узнавали последними. Неприязнь или недоверие руководителей (так же, как и доверие и симпатии) передавались подчиненным, прессе, официальной пропаганде и через них, как цепная реакция огромной силы, — всему нашему народу и многим другим народам.

Одновременно с публикацией о Рихарде Зорге в "Правде" на экраны Советского Союза вышел фильм, одобренный самим Хрущевым. Лидер партии коммунистов посмотрел картину и сказал: "Это полезно знать всему советскому народу. Вот Зорге и пришло время реабилитировать". Об этом рассказывала заместителю министра иностранных дел Н.П. Фирюбину его супруга министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева в присутствии одного из нас, переводившего на русский в Минкультуры СССР фильм Ива Чампи "Кто вы, доктор Зорге?". Картина вышла на экраны СССР.

Был понедельник, 21 сентября 1963 года. В Москве в кинотеатре "Художественный" на Арбате состоялась премьера с участием прибывших из Парижа автора сценария и постановщика картины Ива Чампи и известной японской киноактрисы Кейко Кисси — исполнительницы роли баронессы.

Тогда мы взяли интервью у Ива Чампи. Первый вопрос: как и почему был создан фильм о советском разведчике?

— Вы считаете Зорге советским разведчиком? — переспросил Ив Чампи. — Я с этим согласен, но не совсем. Зорге — это человек мира, Земли, победившей фашизм. Значение его подвига выходит за пределы одной вашей страны, имея международное значение. Я это понимаю именно так. Но это моя общая концепция. Кинематографическая, политическая. Это — мое миропонимание.

Идею фильма предложила моя жена, японская киноактриса Кейко Кисси, продолжал Ив Чампи. — Она рассказала мне, что в дни войны в Токио многие ее друзья знали удивительного человека Рихарда Зорге — советского патриота, скрывавшегося под маской ярого нациста. Я узнал, что о Зорге писал и немец Мейснер, и японец Одзаки. Когда я прочитал их воспоминания, первой мыслью было: где найти этих авторов? Одзаки — сподвижник Зорге — оказался мертв: свои воспоминания он написал в тюрьме перед смертью. Я начал искать Мейснера.

Он жил в Мюнхене, и я провел у него трое суток.

Мейснер дал мне адрес Отта, посла Германии в Токио во время войны. Я отправился к нему, и с этого дня в течение года моя жизнь стала похожа на жизнь настоящего сыщика. Отт принял меня любезно, но затем буквально выставил за дверь, как только я заговорил о его роли в "деле Зорге".

Потом я к этому привык: к кому бы я ни обращался в Западной Германии, все были любезны, но на следующий день я не мог их отыскать…

Но я не отчаялся. Нашел журналистов, которые работали в Токио рядом с Зорге, проник в архивы, завел досье, в которое вносил каждую строчку о своем будущем герое.

Поиски привели меня в Японию. Естественно, и здесь двери западногерманского посольства захлопнулись перед моим носом. Официальные лица не хотели и слышать об этой истории. Но нашлись друзья Зорге, которые горячо приняли мою идею. Правдами и неправдами я достал на два дня досье по делу Зорге, составленное агентами японских Служб безопасности и особой полиции в ту войну. Теперь я мог проследить всю самоотверженную, полную ежедневного риска борьбу Зорге против нацизма, против войны, за ее предотвращение.

Скажу откровенно: чем больше я знакомился с жизнью Зорге, тем больше влюблялся в него. Он стал моим героем, близким мне человеком, отважным, умным, кристально честным, верным двум своим родинам — СССР и Германии. Я не обмолвился: да, СССР и Германии, — ибо Зорге боролся и за нее, за подлинную Германию, для которой фашизм был ужасным кошмаром.

Идея борьбы человека против фашистской чумы и легла в основу фильма "Кто вы, доктор Зорге?".

Трудными были поиски актера на главную роль. Продюсеры, конечно, хотели наилучшего, звезду. Но это сразу же лишило бы фильм достоверности! И я четыре месяца искал своего героя. Опубликовал в газетах портрет-робот Зорге и получил в ответ две тысячи предложений, но все были "не то". Наконец, совершенно отчаявшись, я поехал в Берлин. Встретился с десятками актеров — не подходили. Как-то дождливым осенним вечером я оказался у здания "Шиллер-театра" в Западном Берлине. Взглянул на афишу — и меня словно током ударило: вот он! Кинулся в театр — не пускают. "Что вы, говорят, — Томас Хольцманн терпеть не может кинематограф и не примет никакого кинорежиссера".

Оказалось, Томас Хольцманн — первый актер "Шиллер-театра". Что стоило уговорить его сниматься в кино!.. Победил, видимо, образ Зорге.

Хольцманн работал добросовестно, наизусть выучил весь французский текст, не зная языка, репетировал и снимался, не считаясь со временем.

Фильм о Зорге я создавал с полным убеждением в правоте и справедливости того дела, ради которого жил и погиб Рихард Зорге. Для меня его борьба против фашизма стала и моей борьбой…

…Во время войны с гитлеровцами Ив Чампи был разведчиком французского движения Сопротивления. Арестован по доносу предателя. Побег в Испанию, снова арест — и месяц во франкистской тюрьме. Затем полгода в концлагере. Еще один побег — и Ив Чампи в регулярной французской армии в Африке. В 1944 году он в рядах войск союзников высаживался в Нормандии, участвовал в освобождении Парижа и Страсбурга.

Итак, "дело Рихарда" стало и его делом. Рихард погиб в 1944-м. Ив Чампи сумел выжить…

Фильм Чампи — произведение художественное, допускающее многие отступления от фактов, их своевольное толкование.

Современные ученые, историки, литераторы требуют для себя максимальной документальности, конкретно-исторического во всем, что позволяют теперь заполучить открытые архивы в России, Японии, США и других странах. Но бесценно полезны и свидетельства очевидцев на экране, свидетельства пусть не документальные, субъективные, порой чрезмерно эмоциональные, от которых слезы наворачиваются на глаза. Но какими иными могли быть рассказы японки Исии Ханако о своем муже Рихарде?..

Утро 7 ноября 1944 года. Токийская тюрьма Сугамо. Душная камера длиною пять шагов, шириной — три. Под самым потолком — зажатая решетками щель окна. Маленькая тусклая лампочка освещает мокрые стены, грязную циновку-татами на полу, деревянный откидной столик, крышка которого прикрывает умывальник. Щелкает засов двери — на пороге комендант тюрьмы, двое караульных, главный тюремный капеллан.

Соблюдая порядок, комендант спрашивает:

— Ваше имя, заключенный?

— Рихард Зорге.

— Ваш возраст?

— Сорок девять лет…

— Токийским судом вы приговорены к смертной казни через повешение. Верховный суд империи отклонил апелляцию. Вам это известно?

— Да, я знаю.

— Приговор должен быть приведен в исполнение седьмого ноября сорок четвертого года, то есть сегодня, сейчас. Вы готовы?

— Я готов.

— Кого вы желаете известить о смерти?

— Никого.

— Желаете исповедоваться, в последний раз помолиться?

— Благодарю, я неверующий.

— Хотите что-нибудь сказать перед смертью?

— Да здравствует Советский Союз! Да здравствует Красная армия!

Зорге замолкает. Комендант показывает ему на пол. В центре обозначен круг — крышка люка. Рихард спокойно ступает в этот круг. Палач набрасывает на его шею металлическую петлю — и крышка люка проваливается.

Оборвалась жизнь Рихарда Зорге — великого разведчика ХХ века, человека, преданного Москвой.

Двадцать лет спустя, 3 ноября 1964 года, Зорге был реабилитирован специальной комиссией в Советском Союзе. Подвиг членов его разведывательной группы "Рамзай" получил самую высокую оценку. Рихард Зорге посмертно был удостоен звания Героя Советского Союза, его ближайших соратников Советское правительство наградило орденом Отечественной войны 1-й степени (Бранко Вукелич), орденом Красного Знамени — Анну и Макса Клаузен…

О группе Рихарда Зорге, действовавшей в Японии с мая 1933 года по 18 октября 1941 года (день ареста Зорге) написаны тома отечественными и зарубежными литераторами, журналистами, историками, профессиональными разведчиками, специальными научными исследователями, именующими себя теперь "зорговедами". Пожалуй, раскрыты все архивные материалы, кроме тех, конечно, что погибли во время бомбардировок Токио или были сожжены охранкой. Открыты все советские архивы Министерства обороны, спецслужб экс-КГБ, экс-КПСС (коминтерновский период Зорге, его вступление в ВКП(б) и др.). Плодотворно проходят семинары-симпозиумы, посвященные Рихарду Зорге, и, в частности, второй, состоявшийся в Москве в связи со 105-й годовщиной со дня рождения Рихарда Зорге (4 октября 1895 года). Но вот именно эти встречи ученых, литераторов, ветеранов внешней разведки позволяют делать выводы, что в "деле Зорге" еще не поставлены многие точки. Голос Рамзая продолжает звучать, существуют еще "белые пятна" в его истории. И вот только главные из них.

Во-первых, как и на чем "прокололся" Рихард Зорге. Были ли в его группе предатели, провокаторы? Если были, то кто, где и когда?

Во-вторых, можно ли было спасти Зорге? Известно, что уже после вынесения 29 сентября 1943 года смертного приговора Зорге и его соратнику советнику японского премьер-министра журналисту Ходзуми Одзаки Токио трижды делал Москве прямые предложения об обмене Рихарда на японских военных, взятых в плен во время конфликта в районе реки Халхин-Гол (Номон-Хан), на границе между Монголией и Маньчжоу-Го. Разрешить обмен мог только один человек — Верховный главнокомандующий Советскими Вооруженными силами. Почему Иосиф Виссарионович не сделал этого? Почему Зорге оказался "брошенным шпионом"?

В-третьих, есть ли точная дата начала работы Зорге в Четвертом управлении Генштаба Красной армии, то есть в Разведупре? Всегда ли сообщения Рамзая пользовались доверием Центра, и почему Зорге упорно называли "двойным агентом"? Сколько сообщений он передал в Центр, назвал ли он (и только ли он) первым дату нападения гитлеровской Германии на СССР, указал ли направления ударов фашистов, или заслуга Зорге в чем-то другом? Скажем сразу: великих заслуг у Зорге было много, но главная в том, что он сообщил: Япония до конца 1941 года и в начале 1942 года против СССР не выступит. Это дало возможность Ставке Сталина перебросить 26 свежих дивизий на Западный фронт, из них 16 — под Москву и тем самым спасти столицу.

И наконец множество самых разных вопросов, связанных с разведгруппой Зорге в Японии, с судьбой около сорока преданных его делу разведчиков (все до одного — иностранцы!) и их агентов. (Кроме Зорге — члена Компартии Германии с октября 1919 года и члена ВКП(б) с января 1925 года, но для всех — убежденного нациста, члена НСДАП с октября 1934 года, в его разведгруппе не было коммунистов. И это было главной мерой предосторожности, принятой Зорге с самого начала работы по созданию разветвленной разведсети. Подвергая преследованиям "красных", полиция, кемпэйтай, и другие японские спецслужбы могли бы, выявляя коммунистов, выйти на их след, рассекретить всю группу.)

Аресты членов группы начались с журналиста Одзаки и художника Иотоку Мияги (умер в тюрьме 2 августа 1943 года). Точно доказано, что они выдержали пытки и не они повинны в последовавших арестах в октябре 1941 года Зорге, Клаузена, Вукелича. Последняя встреча Одзаки и Зорге проходила 6 октября 1941 года.

33 допроса Рихарда Зорге проводились в два этапа. Сначала с 26 октября 1941 года по 7 марта 1942 года их вел инспектор особой полиции токко (МВД) Хидэо Охаси. С февраля 1942 года по 27 марта 1942 года к "делу" подключился прокурор Мицусада Ёсикава (Минюст). Он провел еще 14 допросов. Всего, значит, 47.

Итак, первая волна арестов началась в сентябре-октябре 1941 года. Финал длился долго. Особая полиция капкан захлопывала много раз, тихо и со знанием дела. Аресты связных, с которыми поддерживали контакты члены группы Зорге, не прекращались до конца 1941 года. Вторая волна арестов — весной 1942 года. Она была не неожиданностью, а скорее логичным следствием событий осени-зимы 1941–1942 годов, допросов арестованных "новой волны" — октября 1941 года. Одного за другим арестовали Кинкадзу Сайондзи — бывшего советника МИД и кабинета министров Японии, Кэна Инукаи — бывшего члена парламента и сына премьер-министра Цуёси Инукаи, убитого террористами в 1932 году. Эти представители высшей политической элиты, вместе с Одзаки, имели прямое отношение к "мозговому центру" правительства премьера Коноэ.

Всего было арестовано 35 человек. Полиция разделила арестованных на две группы. В первую вошли те, кто, по мнению полиции, непосредственно участвовал в разведдеятельности группы. По полицейской терминологии "участники группы". Таких полиция насчитала 17 человек. Помимо подлинных членов группы — Зорге, Одзаки, Мияги, Вукелича, супругов Клаузен, а так же утвержденного Центром Ёсинобу Осиро — Мики в этом списке числились: Томо Китабаяси, Кодзи Акияма (брокер), Фусако Кудзуми (служащая), Сигэо Мидзуно (служащий из Киото), Угэнда Тагути (брокер), Масадзанэ Ямана (служащий с Хоккайдо), Сумио Фунакоси и Тэйкити Каваи (из Исследовательского центра Китая в Пекине), Ёсио Кавамура (руководитель шанхайского отделения газеты "Майнити нити-нити"), Токусабуро Ясуда (врач).

Остальные 18 человек были сочтены "пособниками группы". Из них, как сообщает Ю.В. Георгиев в книге "Рихард Зорге", 8 человек были после допросов в полиции освобождены, в их числе Ёсисабуро Китабаяси — муж Томо Китабаяси. Оставшиеся 10: Ю. Такахаси (сотрудник токийского отделения "Мантэцу"), Миё Акиминэ (советник информотдела кабинета министров), Фусако Такэда (домохозяйка), Синтиро Танака (заведующая отделом газеты "Токио асахи"), Хатиро Кикути (военный корреспондент), Хисатака Кайэда (служащий "Мантэцу"), Нориаки Гото (служащий "Мантэцу"), Ёсио Мияниси (служащий отделения "Мантэцу" в Токио), Кинкадзу Сайондзи, Кэн Инукаи.

Когда в 1962 году вышли в свет три тома с материалами "Дела Зорге" протоколы допросов считались утерянными. Они были впервые опубликованы в четвертом томе "Дела Зорге", изданном в 1971 году. В первом томе "Дела Зорге" под заголовком "Записки Рихарда Зорге (первая часть)" была опубликована составленная японскими полицейскими чиновниками краткая запись ответов Зорге на вопросы Хидэо Охаси. Эта запись была передана для ознакомления германскому послу Отту по настоятельной просьбе германской стороны.

Во время первых допросов Ёсикава (с 1-го по 33-й) Зорге отвечал на вопросы прокурора письменно, собственноручно печатая ответы на машинке. Эта часть допросов и составила текст так называемых "Тюремных записок" Зорге. Они были опубликованы в первом томе "Дела Зорге", а русский перевод их вышел в журнале "Новая и новейшая история" (1994, № 4–6; 1995, № 2). Заключительная часть допросов (с 34-го по 47-й) велась обычным порядком и была опубликована так же в первом томе "Дела Зорге". Прокурор Ёсикава закончил свои допросы 27 марта 1942 года.

17 мая 1942 года появилось первое, и единственное, официальное сообщение об аресте группы Зорге. Текст его был подготовлен прокуратурой. В нем участники группы Зорге представлялись "агентами Коминтерна", членами "международной шпионской организации", действовавшей по приказу Коминтерна. В вину Зорге и его товарищам вменялось нарушение трех основных законов Японии: о поддержании общественного порядка, об обеспечении национальной безопасности и о сохранении военной тайны. Другими словами, по аналогии с японскими коммунистами Зорге и его товарищи обвинялись, кроме всего прочего, и в подрыве государственных устоев страны.

Ни Советский Союз, ни советская военная разведка в сообщении не упоминались, отмечал Ю. Георгиев в книге "Рихард Зорге"…

Накануне, 16 мая 1942 года, официальные обвинения были предъявлены первым 7 обвиняемым: Зорге, Одзаки, Максу Клаузену, Вукеличу, Мияги, Сайондзи и Инукаи. Остальным обвинения были предъявлены позднее.

В июне 1942 года дела 18 обвиняемых по "делу Зорге" были направлены в Токийский окружной уголовный суд. Однако прежде чем начались судебные заседания, Зорге и остальные обвиняемые в течение полугода подвергались повторным допросам — теперь уже со стороны судей. Зорге допрашивал судья Кадзуо Накамура. Его допросы закончились 15 декабря 1942 года.

Судебные заседания начались 31 мая 1943 года. Дело каждого обвиняемого рассматривалось отдельно тремя судьями. Соответственно по каждому обвиняемому выносился отдельный приговор.

Приговоры основным обвиняемым были вынесены 29 сентября 1943 года. Зорге и Одзаки были приговорены к смертной казни. Вукелич и Макс Клаузен к пожизненному заключению, Анна Клаузен — к 3 годам тюрьмы. В приговоре Зоргe было указано, что он в 1929 году ушел из Коминтерна в Четвертое управление ГШ РККА — в советскую военную разведку. Однако вновь утверждалось, что Зорге продолжал работать и на ЦК советской компартии, и на Коминтерн, который ставил своей целью "изменение государственного строя в нашей стране". В качестве обстоятельства, отягчавшего вину Зорге, выдвигалось даже то обстоятельство, что он "продолжил дело своего деда Адольфа Зорге" (Зорге на допросах в тюрьме Сугамо так называл своего двоюродного деда Фридриха Адольфа, соратника К. Маркса по Первому интернационалу (Дело Зорге. Т. 1. Токио, 1962. С. 507–508).

В декабре 1943 года были вынесены приговоры Сигэо Мидзуно (13 лет), Фусако Кудзуми (8 лет), Томо Китабаяси (5 лет), в январе — феврале 1944 года — Ёсинобу Косиро (15 лет), Угэнда Тагути (13 лет), Масадзанэ Ямана (12 лет), Сумио Фунакоси (10 лет), Тэйкити Каваи (10 лет), Кодзи Акияма (7 лет), Хатиро Кикути (2 года).

Двое обвиняемых были осуждены условно: Кинкадзу Сайондзи — на 1,5 года с отсрочкой исполнения приговора на 2 года и Токутаро Ясуда — на 2 года с отсрочкой на 5 лет. Кэн Инукаи избежал судебного разбирательства. Кроме того, в тюрьме до вынесения приговора умерли Ёсио Кавамура (15 декабря 1942 года) и Ётоку Мияги (2 августа 1943-го). После вынесения приговора в тюрьме умерли Вукелич (15 января 1943 года, в тюрьме Абасири), Сумио Фунакоси (27 февраля 1945-го) и Сигэо Мидзуно (22 марта 1945-го).

Зорге и Одзаки подавали апелляции на решение суда, но они были отклонены, и казнь их (через повешение) состоялась в один день — 7 ноября 1944 года.

Так что после капитуляции Японии, когда по приказу верховного командования союзников от 8 октября 1945 года из японских тюрем были освобождены политические заключенные, на свободу вышли лишь 8 человек, осужденных по "делу Зорге". Это были супруги Клаузены, Ёсинобу Косиро, Угэнда Тагути, Масадзанэ Ямала, Тэйкити Каваи, Фусако Кудзуми и Кодзи Акияма.

После казни тело Зорге было погребено в тюремной братской могиле на кладбище Дзосигая. В 1949 году Ханако Исии разыскала его останки, кремировала их и перезахоронила прах на участке в 17-м секторе кладбища Тама в токийском пригороде Футю. Она положила памятный камень на могилу с надписью "Рихард Зорге" на немецком и японском языках.

Было много разных версий вокруг того, кто же выдал Зорге, навел особую (политическую) полицию на след глубоко законспирированной группы.

Отставной полковой комиссар Гудзь считает, что группа и сам Зорге пренебрегали "золотыми правилами конспирации", небрежно относились к хранению оперативных документов, технических средств связи. Ведь смогла же полиция обнаружить радиопередатчик Клаузена, изъять разведматериалы у Мияги, Вукелича, самого Зорге… Все они не имели опыта работы в контрразведке, носили с собой секретные документы.

Был, например, такой случай, грозивший провалом: Зорге разбился на мотоцикле, а в кармане у него было разведдонесение! Вы скажете: все бывает. Да, но не в разведке…

Гудзь, уехавший из Токио, как он говорит, из-за "интриги" и затем уволенный из разведорганов, сейчас понимает, как ему повезло. Он остался жив, не был расстрелян в 1937–1938 годах и теперь может иметь возможность рассуждать: кто же навел на след Зорге? Он выражает свою личную точку зрения и возлагает во многом вину на художника Мияги — соратника Зорге. В своем утверждении он основывается на документах, опубликованных руководителем департамента Минюста России В.И. Томаревского, который "озвучил" следующее.

Из представления к награде начальника охранного сектора охранного отделения пристава Танаки Нобору

4 октября 1921 года зачислен полицейским главного полицейского управления. 28 февраля 1925 года повышен в чин старшего полицейского. 26 декабря 1928 года произведен в чин помощника пристава. 10 июля 1937 года повышен в чин пристава с исполнением служебных обязанностей в арбитражном отделении отдела политической полиции. 3 декабря 1938 года переведен на службу в первое отделение политической полиции. 10 октября 1942 года назначен начальником сектора охранного отделения полицейского отдела.

В период службы в первом отделении политической полиции обслуживал культурные организации и показал блестящие образцы борьбы с левым культурным движением. В проведении данной операции имеет следующие исключительные заслуги.

…28 июня 1940 года на основании данных, добытых помощником пристава Томофудзи, ему была поручена разработка подозревавшейся в шпионской деятельности Китабаяси Томо — члена японского отделения американской компартии. Под видом проверки семейной записи посетил племянницу Китабаяси Аоянаги Иосико, которая была задержана в полицейском отделении Маруноуци по подозрению в нарушении закона о поддержании общественного спокойствия. Из беседы с ней выяснилось, что Китабаяси выехала из Токио. Вместе с полицейским Ватанабэ он проверил политические взгляды Катада — владельца ателье европейской одежды, в котором ранее работала Китабаяси. Выяснилось, что этот человек не придерживался взглядов, аналогичных взглядам Китабаяси.

Затем, под видом знакомого Китабаяси, пристав Танаки Нобору посетил Катада и выяснил, что Китабаяси проживает в префектуре Вакаяма, уезде Нага, Конагава маци, Хондзио, 1, циоме 1.742. В контакте с иностранным сектором и полицейским отделом префектуры Вакаяма он установил слежку за супругами Китабаяси и, соблюдая строгую секретность, в течение года выяснял характер ее деятельности и добыл достаточно веские материалы, подтверждающие необходимость ареста.

26 сентября 1941 года Танаки Нобору получил распоряжение арестовать чету Китабаяси.

Следствие не нашло улик против мужа, но, судя по высказываниям Китабаяси Камиро, пристав Танаки Нобору пришел к выводу, что в действиях Китабаяси Томо имеется достаточно признаков преступной деятельности. Поэтому он специально взялся за допрос Томо. Ему потребовалось приложить огромные усилия. А именно: пристав Танаки не только старался, чтобы Томо не стали известны причины ее ареста, но и создавал у нее впечатление, что коммунистические преступники уже арестованы и имеется достаточно веских доказательств их вины. Тогда она стала постепенно признаваться в том, что "сама была членом американской компартии", "вместе с ней в Японию вернулся бывший член американской компартии Мияги".

Учитывая, что показания Томо могли привести к обнаружению важных преступников, пристав продолжал допрос, ловко используя ее душевное состояние. Наконец он добился важного признания: "Я не являюсь шпионом, Мияги является шпионом".

Затем пристав Танаки пришел к выводу, что и Китабаяси Томо — шпионка, а Мияги является ее "руководящей инстанцией". Он немедленно доложил об этом своему начальству.

Получив распоряжение, рано утром 10 октября пристав Танаки арестовал Мияги и произвел тщательный обыск в районе Адзабу, Рюцо маци № 28 на квартире Окаи. Там были обнаружены важные документы, подтверждавшие шпионскую деятельность Мияги и Окаи: часть документа на японском и английском языках с подробными цифровыми данными о состоянии тяжелой промышленности, а так же напечатанная на пишущей машинке статья, озаглавленная "Советско-германская война и внутриполитическое положение". В дальнейшем эти документы явились серьезным материалом для следствия по делу Зорге и его группы "Рамзай".

В полемике, которая и по сию пору ведется вокруг деятельности Рихарда Зорге, по-прежнему ключевым остается вопрос: в чем все-таки причина провала разведгруппы "Рамзай"?

И вот важное свидетельство. В публикуемых документах японской полиции признается: провал группы "Рамзай" не связан с какой-либо ошибкой, допущенной разведчиками. Провал — результат стечения более или менее случайных обстоятельств.

Достаточно правдоподобную версию излагали Мария и Михаил Колесниковы, авторы книги "Рихард Зорге" (серия ЖЗЛ, Москва, 1971).

Предвоенные месяцы были самым насыщенным периодом в жизни организации. Гитлеровская Германия готовилась к нападению на Советский Союз. На карту было поставлено все, и даже забота о собственной безопасности отошла на задний план. Радист группы Макс Клаузен посылал в эфир радиограмму за радиограммой. "Однажды в радиограмме содержалось до 2000 групп, — вспоминал впоследствии сам Клаузен. — Я передал сначала первую половину, а на следующий день — вторую, ибо передавать сразу было тяжело и долго".

Мы теперь знаем содержание сообщений, передававшихся в Центр: "На германско-советских границах сосредоточено 80 немецких дивизий. Гитлер намерен оккупировать территорию СССР по линии Харьков, Москва, Ленинград…". "Военный атташе Шолл заявил: "Следует ожидать со стороны немцев фланговых и обходных маневров и стремления окружить и изолировать отдельные группы. Повторяю: 9 армий из 150 немецких дивизий совершат нападение на советскую границу. Рамзай". "Япония решила сохранить строгий нейтралитет". "После 15 сентября 1941 года советский Дальний Восток можно считать гарантированным от угрозы нападения со стороны Японии. Рамзай".

А радисты японского дивизиона особого назначения каждый день перехватывали передачи "Рамзая"; пеленгаторы, установленные на машинах, переезжали из одного района города в другой. Поднялась на ноги вся контрразведка.

Были составлены списки людей, вернувшихся из Америки, куда попали Мияги и его друзья. За каждым был установлен бдительный надзор. Первой вызвала подозрение некая Китабаяси из города Канагава, префектуры Вакаяма, шестидесятилетняя портниха, вернувшаяся из Америки в 1936 году. До начала 1939 года она проживала в Токио, а потом неожиданно переехала в префектуру Вакаяма. Из США к ней пожаловал муж Ёсисабуро. Что могло задержать мужа на целых четыре года в США? Уж не подбросили ли ей американцы "помощника"? В Токио она считалась модной портнихой, в числе ее клиентов были жены генералов и других высокопоставленных лиц. Тайная полиция заинтересовалась прошлым Китабаяси Томо. Выяснилось, что одно время она состояла в обществе пролетарского искусства в Лос-Анджелесе и чуть ли не в американской компартии. А потом вдруг стала баптисткой. Необходимо выяснить почему. Нужно было проверить ее новые знакомства и связи.

Началась скрупулезная разработка. Выяснилось: к Китабаяси то и дело приезжает из Токио некто Мияги, ее бывший квартирант в Лос-Анджелесе. Очень приятный человек лет сорока.

Китабаяси Томо и ее мужа Ёсисабуро арестовали 28 сентября 1941 года. Томо и не собиралась отрицать, что хорошо знает художника Мияги: разве есть что-нибудь предосудительное в знакомстве с собственным квартирантом? За домом Мияги установили наблюдение. Каждый шаг художника фиксировался. От Мияги ниточка повела к Одзаки, от Одзаки — к Зорге, от Зорге — к Максу Клаузену и Вукеличу…

Двенадцать дней полиция устанавливала, с кем общался художник. Мияги был арестован 10 октября.

Из представления к награде начальника 2-го сектора 1-го отделения политической полиции пристава Миясита Хиро

…Как только утром 14 октября 1941 года был арестован Одзаки, он (Миясита. — Авт.) немедленно допросил арестованного и выяснил полную картину дела, что значительно помогло аресту Зорге и других иностранцев, а так же добыче важных вещественных доказательств.

Если бы признания Одзаки пришли на день позже, а аресты иностранцев, следовательно, задержались бы еще на один день, то Зорге, по меньшей мере, сжег бы большую часть важных вещественных доказательств. Зорге был арестован 18 октября 1941 года.

Из представления к награде сотрудника 1-го отделения политической полиции пристава Такахаси Ёсуке

В раскрытии данного дела имел следующие исключительные заслуги.

11 октября произвел настойчивый и тщательный допрос подозреваемого Мияги, который всячески пытался скрыть организацию. Вынужденный дать показания, преступник пытался покончить жизнь самоубийством. Такахаси в сложной ситуации проявил свойственный полицейским чиновникам нашей страны дух самопожертвования, чем расположил к себе Мияги. Тот признался, что чувствовал наличие наружного наблюдения. Использовав этот момент, Такахаси убедил Мияги в бесполезности запирательства и добился полного признания. Таким образом он подтвердил преступления Одзаки и Зорге и в течение короткого срока раскрыл всю картину данного дела, что в высшей степени способствовало проведению дальнейших поисков и арестов.

14 октября 1941 года пристав Такахаси арестовал Одзаки. Ввиду того что Одзаки являлся известным человеком с весьма широким кругом общения, возникло опасение, что весть о его аресте дойдет до Зорге. Пристав Такахаси подверг Одзаки тщательному допросу. Дознание проводилось быстро. Преступник был близок к обмороку, однако его привели в чувство и продолжали допрос без применения силы.

Было установлено, что Одзаки в течение 10 лет обзаводился сотнями знакомых и друзей, начиная с министров и кончая женщинами, всякими путями узнавал у них ценные государственные и военные секреты и передавал их Зорге. Одзаки признался в шпионской деятельности, которой он занимался в течение 10 лет с 1932 года в пользу Коминтерна.

Из представления к награде сотрудника 1-го отделения политической полиции пристава Кавасаки Сейдзи

…29 октября 1936 года ему было поручено следствие по делу члена шпионской организации Тагути. Обвиняемый Тагути являлся членом компартии на Хоккайдо.

Благодаря умелому следствию пристава Кавасаки он был уличен в преступлении. Однако 30 октября во время допроса Тагути откусил себе язык и пытался покончить жизнь самоубийством, но благодаря быстро принятым мерам не сумел осуществить свое намерение.

В конце концов Тагути признался в том, что по рекомендации Ямана познакомился с Мияги. Примерно в феврале 1941 года ему стало известно, что Мияги собирал всевозможную информацию и получал исследовательские материалы военного, дипломатического, политического и экономического характера и все это передавал в Москву. Он признался так же что передавал Мияги сведения о местожительстве политического обозревателя Сибата Мурамаци, который находился в подчинении секретаря генерала Угаки Ябэ Канэ, посещал организацию "Маци Сейкай" и у входивших в нее начальников политических отделов газет, корреспондентов и других лиц, получил сведения о переговорах Того с Молотовым, посла Иосидзава в Голландской Индии о нефти, о переговорах с США, о содержании послания принца Коноэ, о вооруженных силах, дислоцированных во Французском Индокитае, об обстоятельствах переброски в Маньчжурию войск генерал-лейтенанта Ямасита Томобуми, о количестве вооруженных сил, находящихся в Маньчжоу-Го, местонахождении аэродромов в районе Хоккайдо, о затруднительном положении там с продуктами сельского хозяйства, о количестве добываемого угля.

Из показаний Мияги следовало, что Ямана Масадзане являлся шпионом, но так как его местонахождение не установлено, были приняты все меры к розыску. Пристав Кавасаки подробно осмотрел личные вещи Тагути, обнаружил квитанцию о посылке инструментов в адрес Ямана и установил, что тот служил на крахмальной фабрике в Маньчжурии по адресу: г. Сыпингай, улица Кайюань. Там впоследствии Ямана и был арестован.

Из представления к награде сотрудника 1-го отделения политической полиции полицейского Сакаи Ясу

…10 октября 1941 года принимал участие в аресте центральной фигуры данного дела Мияги и в результате тщательного обыска обнаружил важные документы, ясно подтвердившие, что арестованный являлся шпионом.

11 октября вместе с приставом Такахаси он допрашивал Мияги на втором этаже полицейского отделения. Улучив момент, когда пристав Такахаси и помощник пристава Цугэуэ вышли из комнаты для деловой беседы, Мияги приблизился к окну, открыл его и выбросился на улицу, с тем чтобы покончить с собой. Внизу была каменная ограда. Несмотря на опасность получить тяжелое увечье или же разбиться насмерть, Сакаи моментально прыгнул вслед за преступником и схватил Мияги. После инцидента Сакаи был немедленно положен в военно-морской госпиталь, где пролежал 15 дней.

Из представления к награде сотрудника 1-го отделения политической полиции помощника пристава Итакура Такатоси

…27 ноября 1941 года ему было поручено производство следствия по делу Такенага.

Подозреваемый являлся талантливым военным исследователем. Пристав Итакура сумел использовать его знания и полученную от него информацию для того, чтобы доказать, что Одзака и Мияги занимаются сбором военных секретов нашей страны в пользу Советского Союза.

Из представления к награде сотрудника 1-го отделения политической полиции помощника пристава Кавано Тэцу

…С 11 до 13 октября 1942 года помогал приставу Такахаси допрашивать одну из центральных фигур данного дела Мияги Иосинори. Допросив одного из знакомых Мияги, Кавано дополнительно выяснил сведения об окружении преступника и его повседневной жизни, чем ускорил признание Мияги, который прежде решительно отрицал свою виновность.

С 14 по 16 октября Кавано, оказывая помощь приставу Такахаси, допрашивал одного из главных участников данного дела Одзаки и выяснил общую картину данного дела, а так же связь Одзаки с коммунистами. В результате этого 17-го числа того же месяца Кавано вместе со старшим полицейским Ида арестовал одного из членов шпионской организации, Мидзуно Масу. Мидзуно арестовывали и в 1938 году, но, просидев больше года, в преступлении он не признался. Однако допрос, произведенный помощниками пристава Кавано, заставил Мидзуно Macy полностью сознаться в шпионской деятельности в пользу иностранной разведки с 1932 года.

Из представления к награде сотрудника 1-го отделения политической полиции старшего полицейского Ида Тецу

…11 октября 1942 года, оказывая помощь приставу Такахаси, принимал участие в следствии по делу Мияги, был занят охраной дома этого человека, затем помогал начальнику отделения Миясита и приставу Такахаси вести следствие.

К 9 января 1943 года им было собрано достаточно материалов, уличающих Сайондзи Хитокадзу в преступлении, но его открытый немедленный арест мог сильно отразиться на общественном мнении страны. Ида был специально выделен для негласного наблюдения за передвижениями и местом нахождения Сайондзи. Он хорошо выполнил задание, выяснив, что это родственник старого принца Сайондзи Хациро и проживает в районе Коисикава, Маруяма маци, 34. Переодевшись в форму полицейского местного отделения полиции, Ида зашел в резиденцию Сайондзи Хациро в районе Сибуя, записал фамилии проживающих там лиц и выяснил много обстоятельств, необходимых для составления плана ареста.

16 января, переодевшись, как и в прошлый раз, он установил, что в районе Ецуя Минами маци, 88, проживает член Верхней палаты советник китайского правительства (Ван Цзинвея. — Авт.) Инукаи Такеката. Затем следил за квартирой жены Сайондзи Хитокадзу, а так же за квартирой работника токийского филиала компании Мантэцу (ЮМЖД. — Авт.) Мияниси.

15 марта под руководством пристава Кавасаки он произвел обыск у упомянутого выше Сайондзи Хациро, а на следующий день, 16 марта, под руководством приставов Миясита и Такахаси арестовал упомянутого выше Сайондзи Хитокадзу на квартире у его жены. Он конфисковал проект японо-американского соглашения, адресованного премьером Коноэ президенту Рузвельту. Этот документ явился серьезным вещественным доказательством при проведении следствия по делу Сайондзи Хитокадзу.

Из представления к награде сотрудника 1-го отделения политической полиции помощника пристава Цугэуэ Дзумпей

…10 октября 1941 года во время ареста Мияги, помогая приставу Танаки, он произвел тщательный обыск, в результате чего обнаружил весьма важный документ.

21 октября, назначенный руководителем следствия по делу Мияги, добился детального признания преступников в следующем.

1. Положение в американской компартии в период его пребывания в США.

2. Обстоятельства вступления в эту организацию.

3. Структура и состав этой организации.

4. Обстоятельства вербовки восьми агентов.

5. Относительно секретной информации, которую в течение продолжительного времени он сам лично или через своих сообщников сообщал своему руководству.

Боевые соратники и помощники Р. Зорге, члены группы "Рамзай" (1933–1941 гг.)

Бернхардт до 1935 г., Эмма Бернхардт до 1935 г., Макс Кристиансен-Клаузен с 1935 г., Анна Кристиансен-Клаузен с 1935 г., Гюнтер Штайн до 1939 г., Бранко Вукелич, Ходзуми Одзаки, Иотоку Мияги, Эдит Вукелич до 1941 г., Ёсинобу Осиро, Угэнда Тагути, Масадзане Ямана, Фусако Кудзуми, Мийе Акемине, Кодзи Акияма, Томо Китабаяси, Ёсисабуро Китабаяси, Токутаро Ясуда, Торао Синодзука, Каменосуке Судзуки, Хатиро Кикути, Тосико Такеда, Сиге Мидзуно, Иосио Кавамура, Тэйкити Каваи, Сумио Фунакоси, Кинкадэу Сайондзи, Томохико Усиба, Митидзо Киси, Кэн Инукаи, Киёси Исоно, Синъиро Танака, Иу Хага, Ицуо Мацумото, Нориаки Гото, Хисатака Кайеда, Иосио Мияниси, Иу Такахаси, Ясумаса Окаи.

При допросе Мияги он так же выяснил о существовании Кикуци Хациро корреспондента политотдела одной столичной газеты (субсидировалась военным министерством), который снабжал Мияги всевозможной политической и военной информацией. Это послужило ocнованием для его ареста. Затем он выяснил, что Тагути и Ямана передавали Мияги шпионские сведения. Кроме того, он выяснил факты преступления шпиона Осиро Ёсинобу и взял на себя его арест и допрос. Осиро, арестованный в период его участия в великой восточноазиатской войне в качестве призванного в армию, опасаясь быть расстрелянным по законам военного времени, всячески отрицал свою виновность, однако Цугэуэ смог уговорить его признаться в измене родине, выразившейся в том, что он сообщал Мияги военные секреты, ставшие ему известными за время его службы в армии в качестве младшего офицера в Маньчжурии, Китае и собственно Японии. Таким образом, помощник пристава Цугэуэ с самого начала данной операции хорошо помогал приставам Танаки и Такахаси, а так же отдавал все силы аресту и допросу Мияги и Одзаки. В особенности, когда ему было поручено следствие по делу Мияги, он проявил себя, установив, что, являясь членом американской компартии, Мияги издавна участвовал в коммунистическом движении в США. Кроме того, его заслуга заключается в том, что он выкорчевал корни антияпонской деятельности компартии, которая с 1934 года, то есть со времени приезда Мияги в Японию, в течение 9 лет проводила свою деятельность как организация, находившаяся в подчинении уполномоченного Коминтерна Зорге.

Из представления к награде сотрудника 1-го отделения политической полиции помощника пристава Комата Таке

…21 октября 1941 года в 9 часов утра вместе со старшим полицейским Судзуки и еще одним рядовым полицейским арестовал Кавааи Садакици — члена шпионской организации. Комата благодаря умело проведенному допросу добился необходимых признаний от этого человека. Кавааи давал показания относительно шпионской сети Коминтерна, которая с 1931 года действовала главным образом в Шанхае, Тяньцзине, Дайрене и других пунктах материка. Кроме того, он полностью признался в том, что с 1936 года поддерживал связь с Одзаки и Мияги и в течение продолжительного времени действовал как агент антияпонской шпионской организации.

В результате тщательного допроса Комата установил, что Одзаки, возвратившийся в Японию в период деятельности Зорге в Шанхае, взамен себя рекомендовал Зорге заведующего шанхайским филиалом телеграфного агентства "Ренго Цусин" (в настоящее время "Домей Цусин". — Авт.) Ямамами Масаиоси, который и действовал по указаниям Зорге. Далее он выяснил, что бывший тогда сотрудником шанхайского филиала телеграфного агентства "Ренго Цусин" Фунакоси (впоследствии был заведующим филиала агентства "Домей Цусин" в Ханькоу, а затем заведующим бейпинским филиалом газеты "Иомиури Симбун". Авт.) так же действовал по указаниям Зорге. Наконец, он детально выяснил сведения о шпионских организациях Коминтерна и китайской компартии в Центральном и Северном Китае. В результате этого Фунакоси был арестован в Бейпине, а Кавамура в Шанхае. Помощник пристава Комата вместе с помощником пристава Кавано под строгим секретом выехали в Бейпин и выполнили важное задание по доставке Фунакоси в Токио.

Комата установил, что Фунакоси после отъезда Одзаки из Шанхая в 1933 году вел шпионско-подрывную деятельность в Центральном и Северном Китае по указаниям руководителя коминтерновской шпионской организации Зорге, а затем Пауля, который руководил этой организацией после отъезда Зорге в Японию. Далее он выяснил, что некий доктор экономических наук, окончивший Токийский императорский университет и преподававший в одном из шанхайских учебных заведений (фамилия этого человека держится в секрете, так как он сейчас разрабатывается), был связником Пауля. Благодаря этому Комата разоблачил шпионскую деятельность предателей родины японцев — членов международной коммунистической партии и китайской компартии, которые вели подрывную работу в ряде пунктов Китая, имея свой центр в Шанхае, а так же оказал огромную услугу в деле ликвидации корней антияпонской деятельности китайской компартии в момент войны в Великой Восточной Азии.

* * *

Не будем забывать, что документ этот — не что иное, как "Представление к награде", а значит, имеет, так сказать, некоторую специфику.

У того, кто недостаточно знаком с "делом Зорге", могло сложиться впечатление, что члены разведгруппы "Рамзай" после ареста раскаивались, признавали свою вину и давали "чистосердечные" показания. А если кто поначалу и упорствовал, то "благодаря обстоятельному и умелому допросу" был вынужден полностью признаться.

Как добивались признаний и показаний от подследственных в застенках японских тюрем, рассказал врач Токурато Ясуда, в течение нескольких лет предоставлявший информацию Мияги.

Ясуду взяли в июле 1942 года. В полиции его избили и тут же заставили дать показания. Нанося удары, один из жандармов сказал своему коллеге: "Эта сволочь вылечила Зорге, спасла его от неминуемой смерти". Полгода провел доктор Ясуда в полицейской камере пыток, где его подвергали бесконечным побоям и изнурительным допросам.

Журналист "Известий" Борис Чехонин разыскал в Токио Ясуду. Было ему тогда около 70 лет. Старый врач занимался практикой. Ясуда всесторонне талантливый человек, видный антрополог, историк, этнограф, автор пятитомной истории человечества. Его домик-больница затерялся в переулках столицы. До войны он имел широкую практику в фешенебельном токийском районе. Он уважал цели борьбы Рихарда, бескорыстно снабжал его ценной информацией. Такую информацию доктор получал во время бесед с высокопоставленными пациентами. Связным между Зорге и Ясудой служил Мияги. Впервые он посетил Ясуду, известного своими либеральными взглядами, в январе 1935 года. "Друзья сказали мне, — заявил гость, — что с вами можно советоваться не только о болезнях".

В тот вечер они просидели до поздней ночи. Мияги долго рассказывал о замыслах Гитлера и японского правительства. "Надо попытаться сорвать планы уничтожения СССР, предотвратить японо-советскую войну. Нам нужна ваша помощь", — сказал он, прощаясь. С тех пор Мияги стал приходить раз в неделю, затем ежедневно. Поступавшая информация была весьма ценной. Все говорило о том, что Германия собирается напасть на Советский Союз. В подарок за эти сведения Мияги передал Ясуде свою картину "Ирис". Погруженный с головой в политическую работу, больной туберкулезом, он все же находил время для творчества.

— Однажды, — вспоминал Ясуда, — мне пришлось оказать Зорге помощь иного рода: он заболел опасной формой воспаления легких. Японские врачи тогда не особенно верили в фармацевтические препараты. Но я достал редкий сульфапиридин и передал его Зорге. Через несколько дней он выздоровел.

В октябре 1941 года начались аресты. Жандармы схватили Мияги, Одзаки, наконец и Зорге.

Кто предал Рихарда? Соратники Зорге, пресса обвиняли в предательстве пробравшегося в ЦК японской компартии провокатора Ито Рицу. Арестованные по его доносу люди под пытками назвали имена соратников. Так считал Одзаки, написавший в тюрьме книгу, в которой обвинял Ито Рицу в предательстве. Но полностью доказано, что Одзаки ошибался…

Ясуду взяли позже — 8 июня 1942 года. В семь утра возле его дома остановился автомобиль. Десять переодетых жандармов предъявили ордер на арест. Его обвинили в нарушении сразу трех законов: о поддержании общественной безопасности, об обороне государства и об охране военной тайны.

За полгода систематических избиений, изнурительных допросов у Ясуды начались сердечные приступы, и его перевели в тюрьму Сугамо. Там уже находились Зорге и другие подследственные по его делу. Началась тюремная жизнь. В 6 часов утра — подъем. Через час — проверка. Дверь камеры открывалась, тюремщики спрашивали: "Жив?" Заключенный должен встречать их распластавшись на полу. Далее — завтрак: горстка риса или ячменя, чашка супа. Обед и ужин — из прогнивших продуктов — приходилось покупать за свои деньги. Если родственники заключенного были бедны — он не получал ничего. Политические узники умирали от дистрофии. Днем — прогулка, двор разделен на восемь секторов. 20 минут топтания вокруг деревьев, посаженных в центре каждого сектора.

Дни тянулись мучительно долго. Камера — узкий бетонный пенал. Деревянный столб, поднимешь доску — он превращается в умывальник. Под стулом — параша. Уйма блох.

Во время допросов следователи подводили к карте: "Смотри, вот Смоленск, он уже пал, вот Москва — ее возьмут через несколько дней". Потом тон изменился. Заключенные услышали — немцы потерпели поражение под Сталинградом. Это придало силы. Узники сознавали — их судьба решается на советском фронте.

В таких условиях жил и Рихард Зорге. Впрочем, ему было тяжелее.

— В тюрьме Зорге пользовался авторитетом не у одних арестантов, рассказывал Хосака. — Его уважали и надсмотрщики: очень стойким был этот человек.

Хосака, сосед Зорге по одиночке, видел его лишь раз. Знакомство произошло в тюремной парикмахерской, куда заключенных приводили раз в три месяца. Вне камеры на головы узников надевали специальные сетки. Они закрывали лицо. Заключенный не знал, кто находится в тюрьме, в камере по соседству.

— В парикмахерской сетки приходилось снимать, — вспоминал Хосака. Когда я посмотрел на соседа по креслу, то невольно вздрогнул: рядом сидел… Зорге. Он улыбнулся мне и сказал несколько слов по-немецки. Он сохранился в моей памяти бодрым, неунывающим.

Хосака сообщил так же, что по национальному составу в резидентуру Зорге входили 32 японца, четыре немца, два югослава, один британец. Ценную информацию получали в германских кругах от французов, англичан, американцев, итальянцев, на самом высоком, правительственном уровне Японии. При ведении дела и разработке агентов к каждому из них был прикреплен свой следователь-пристав, что, по японскому делопроизводству, свидетельствовало о важности процесса.

Заслужил ли Зорге смертный приговор?

— На этот вопрос и сейчас, почти шестьдесят лет спустя, ответить очень трудно, — говорил нам профессор Хасая Сирай, президент Японо-российского центра исторических исследований, занимающегося среди прочих проблем вопросами "дела Зорге". — Сам Зорге трактовал свою главную задачу как предотвращение войны, вооруженного конфликта между СССР и Японией. И это благородная цель, за которую не наказывают смертной казнью через повешение.

На первых допросах Зорге упрямо отрицал обвинения в шпионаже и утверждал, что он — гражданин Германии, специальный корреспондент газеты "Франкфуртер цайтунг". После предъявления неопровержимых доказательств был вынужден признать: "Я занимался разведывательной деятельностью в пользу Советского Союза". Но он не сказал: "Против Японии". Однако это не отвратило вынесения сурового приговора.

На 21-м допросе, 21 января 1942 года, зашла речь о "коммунистических корнях" Зорге, о его двоюродном деде Фридрихе Адольфе Зорге (1828–1906) близком сподвижнике Карла Маркса, участнике Первого интернационала, и это тоже выглядело "криминалом" для японских следователей и судей (эти "корни" помогли гестапо "высветить" всю коммунистическую биографию Зорге до 1924 года).

* * *

Итак, каким образом японские спецслужбы вышли на группу Зорге? Сразу скажем: однозначного ответа нет. Но пока ясно следующее: среди членов группы предателей и провокаторов не было.

Долго разрабатывавшийся коминтерновский "след", начатый в США в 1949 году, не подтвердился. Никто из Коминтерна и членов компартии Германии японскую полицию на группу Зорге и на самого Рихарда не выводил. Гестапо и другие спецслужбы рейха не подозревали в шпионаже Зорге — активного члена нацистской партии. Не вели против него специальную разработку токко, кемпэйтай, другие токийские полицейские и контрразведывательные органы. Наружное наблюдение, которое порой велось за Зорге, было нормой в токийской жизни иностранцев.

Долгое время клеймо предателя лежало на японском коммунисте Рицу Ито, которого даже исключали в 1953 году из партии. Среди прочего и за то, что он "способствовал до и во время Тихоокеанской войны разоблачению полицией группы Зорге". Только через четыре года после смерти Ито Рицу, в 1989-м, он был полностью оправдан: ни Зорге, ни Томо Китабаяси, имевшую "коммунистическое прошлое" в США, он не предавал…

Выдвигались обвинения в предательстве в адрес Джо Кондэ — подлинное имя Нобумити Укаи (1903–1976), учившегося в Москве в 1930–1932 годах в Международной ленинской школе. Позже он налаживал связи Коминтерна с КПЯ через США. И он оказался чист перед историей. Группу Зорге он не выдавал.

Но почему-то версия о том, что группа Зорге была ликвидирована из-за чьего-то предательства, продолжает жить. Кое-кто на Западе и в Японии высказывал даже мысль, что на Зорге навели из Москвы, где многие его донесения ложились в "корзину дезинформации, материалов, которым не доверяли". Неоднозначна была позиция и самого И.В. Сталина.

Однажды Сталин, имея в виду Зорге, заявил, что военная разведка располагает в Токио разведчиком, чьи действия по эффективности сопоставимы с корпусом или даже целой армией. Но это не помешало Центру бросить группу Зорге на произвол судьбы, а когда появилась возможность обменять Рамзая на японского военнопленного, Сталин (требовалась, повторим, только его высшая санкция) якобы, попыхивая трубкой, бросил лишь одну фразу: "Не знаю такого человека…". "Дело" было сделано.

А Зорге — Рамзай — был хорошо известен Сталину. Как считает ветеран военной разведки генерал-майор Михаил Иванович Иванов, "в одну из ночей 1940 года по указанию Поскребышева личное дело Зорге было доставлено Сталину для просмотра".

Сталин знал, что с коминтерновских времен между Бухариным и Зорге были добрые взаимоотношения. По занимаемым позициям и политическим симпатиям, выраженным, например, в работе Зорге "Новый германский империализм" (1928), будущий разведчик, а в то время коминтерновец и журналист был близок к Бухарину. И это было известно Сталину, которого хорошо информировали из Коминтерна, а так же все резиденты советской разведки. В 1937 году в ходе подготовки "дела" на Бухарина и Радека и с целью устранить руководителя военной разведки Я. Бepзинa, а так же Осипа Пятницкого был арестован высокопоставленный сотрудник военной разведки. Он заявил, что считает Рихарда Зорге "немецким или японо-немецким шпионом", посылающим в Москву дезинформационные сведения.

Определенный компромат на Зорге был собран и рядом партработников, мобилизованных в военную разведку с курсов Красной профессуры. Один из них, словно не подозревая, какие "оргвыводы" могли бы последовать и чем рисковал Зорге, писал следующее: Зорге "считал абсолютно неправильной оценку, что Гитлер долго не продержится, что подобный варварский режим не может долго существовать. Зорге резко критиковал эти взгляды, а это опасно с точки зрения организации эффективной борьбы с фашизмом". Об этом письме докладывали Сталину, "оргвыводы" были готовы, но их просто "не успели вынести". Тем не менее в 1939 году в НКВД было заведено на Рихарда Зорге дело-формуляр, и оно ждало своего часа… Вариант был один: вызвать Зорге в Москву и расстрелять. Если не приедет — значит, враг, шпион. Тем более — в "расход"…

А что же Зорге? Он самоотверженно работал.

Не станем подробно вдаваться в историю шифротелеграмм Рамзая в Центр, остановимся лишь на главном, что доводилось Разведупром до Сталина и Молотова. 10 июля 1941 года Зорге сообщил в Москву, что "Япония начнет воевать, если немцы дойдут до Свердловска". И он продолжал: "На секретном заседании 2 июля 1941 года у императора было принято решение не изменять планы действий против Сайгона (Индокитай. — Авт.), не начинать войну против СССР до весны 1942 года". Это позволило советскому командованию перебросить с Дальнего Востока на Запад части Особой Дальневосточной армии.

После 22 июня 1941 года, по мнению генерала М.И. Иванова, отношение Сталина к Зорге изменилось, но в "нужный момент" он сумел забыть это имя разведчика, работавшего в Токио 8 лет и направлявшего в Москву самую ценную информацию. (Мелкие сообщения Зорге составлял по-английски, крупные, аналитические материалы писал по-немецки. В Москве их переводили на русский, затем передавали начальнику 4-го управления ГШ МО, и далее они шли по высшим инстанциям.)

Указал ли Зорге заблаговременно дату и направления нападения Германии на СССР?

Макс Клаузен утверждал, что он радировал несколько раз информацию с указанием примерной даты начала войны — 22 июня 1941 года, но странным образом ни в одном советском военном архиве этих шифротелеграмм не оказалось, но есть другие. Например, 20 июня 1941 года Зорге радировал: "Германский посол Отт сказал мне, что война между Германией и СССР неизбежна… Нападение произойдет с левого фланга". Так и было. А это противоречило точке зрения Сталина, который считал, что в случае войны главный удар будет нанесен по Украине, в направлении Киева.

Отсутствие же несомненной даты начала гитлеровского вторжения объясняется, на наш взгляд, следующим: Берлин регулярно информировал и ориентировал посла в Токио и тем самым японцев о своей тактике и стратегии, но не считал нужным посвящать их в конкретные детали плана, как, впрочем, и других союзников. Напомним, что даже Муссолини, например, узнал о начале войны 22 июня, еще находясь в постели…

И все-таки, думается, Зорге неоднократно сообщал именно дату 22 июня. Ветеран внешней разведки генерал-лейтенант Сергей Кондрашев поддерживает это мнение и рассказывал нам об одной из последних встреч с радистом Клаузеном, который утверждал, что такие шифротелеграммы ушли в Центр, а оттуда поступили и ответы, очень встревожившие Рихарда. Он нервно ходил по комнате, наполнял стакан виски, повторяя: "Неужели опять не хотят верить?" Встречая в то время недоверие Центра, Рихард много пил…

22 июня началась война… Центр стал запрашивать Рамзая о реакции в Toкио. Были срочно изменены позывные, появился новый псевдоним: с 26 июня Инсон.

6 октября 1941 года Зорге послал последнюю информацию о том, что Япония не вступит в войну с СССР. Этим сообщением в Центр Зорге считал свою миссию выполненной и надеялся вернуться в Москву. Но что ждало его там? По мнению японского профессора Кэйдзи Касама, игнорирование информации Зорге о нападении Германии на СССР было большой ошибкой лично Сталина, назвавшего Зорге "дезинформатором". Понятна реакция сталинского окружения и руководства Разведупра (Берзина, Артузова, Урицкого там уже не было). Другие не торопились нести на стол вождю острую информацию, тем более ту, что шла вразрез с концепциями "отца народов". Живой Зорге превращался лично для Сталина в одну из политических мин замедленного действия. А мины, как известно, обезвреживают. Но лучше было это сделать чужими руками и подальше от своей территории. Например, в токийской тюрьме Сугамо. Так и было сделано. Не потому ли Сталин и не вспомнил имени Зорге, не дал согласия на обмен разведчика, не спас его.

Ну а немецкая сторона, где Зорге многие годы был "своим человеком"? Германский посол генерал Ойген Отт (один из главных источников информации Зорге: 60 процентов всех важнейших сведений Рихард получал именно в его рабочем кабинете, или от супруги посла — любвеобильной Терезы, или от его секретаря Хельмы) сначала заявил против ареста Зорге решительный протест МИД Японии и потребовал встречи с Зорге. Встреча состоялась. В кабинете начальника тюрьмы "немецкий журналист" только и сказал послу: "Прощайте, посол. Передайте привет вашей супруге и дочери. Это все…".

Как отнеслись к аресту Зорге в Берлине? Вальтер Шелленберг — один из руководителей гитлеровской разведки — отмечал в своих мемуарах, что он и его шеф Рейнгард Гейдрих знали о коммунистическом прошлом Зорге, но не придавали значения этим "ошибкам молодости", тем более что Рихард вышел из компартии, занялся наукой и журналистикой, затем вступил в нацистскую партию, стал "своим человеком" в Токио, прекрасным агентом, "доверенным лицом" гестапо.

Коммунистическое прошлое было давно и легко забыто, и Зорге вошел в информационные круги дипломатии рейха. Одновременно с деятельностью корреспондента он поставлял в Берлин высококачественную конфиденциальную информацию, делал уникальные политические прогнозы. "Не было ни одного случая дезинформации, — писал Вальтер Шелленберг. И объяснял почему: — В случае отправки дезинформации Зорге был бы сразу разоблачен и уничтожен". Но Рихарда ожидала та же участь, если бы он не поставил Москву в известность об истинном характере своих связей с германской разведкой и тем более если бы он сообщал дезинформацию.

Потому у "доброжелателей" великого разведчика были основания называть Зорге "двойным" агентом. Но некоторые были точнее и называли Рихарда "полуторным" агентом. И вот почему: Москва знала, что Зорге работал еще и на Берлин, но Берлин не знал, что он верно служит Москве в военной разведке с 1929 года.

Разведданные, добываемые группой Зорге, не ограничивались Дальневосточным регионом. Они имели геополитическое стратегическое значение, охватывали самые разные регионы и проблемы: войну в Китае и обстановку в Маньчжурии, вопросы внешней и внутренней политики Германии, Японии, Италии, США, Англии, Франции (Индокитая).

Если в Москве понимали огромный интеллектуальный потенциал Зорге как разведчика, журналиста, ученого, но часто не давали ему должной, своевременной оценки, то другие "свои-чужие" в Берлине и Токио умели высоко ценить сообщения Рихарда. "Письма Зорге, — отмечал в своих воспоминаниях Вальтер Шелленберг, — были, по существу, обобщающими подробными докладами, действительно полезными и по характеру своему не содержали дезинформацию. Зорге предсказывал, что "пакт трех держав" не будет иметь для Германии большого значения (военного главным образом) и уже после того, как начнется война с Россией, Япония не денонсирует договор с Советским Союзом. Сам пакт о нейтралитете от 13 апреля 1941 года между СССР и Японией был для Берлина большой неожиданностью".

Зорге сделал и другой вывод: центр тяжести военных усилий Японии вскоре будет перенесен в акваторию Тихого океана. Основное внимание разведгруппа уделяла военным вопросам, созданию военных блоков и союзов (ось Берлин Токио Рим), угрозам вероломного нападения на СССР, направлениям основных ударов, численности армейских подразделений противника. Шифротелеграммы Рихарда Зорге были свидетельством его аналитических способностей, особого военно-политического провидения. 16 октября 1941 года он сообщил в Центр следующее: "Предполагаю, что кабинет Фумимаро Коноэ уйдет в отставку, в ближайшее время начнется война между Японией и США. Япония двинется дальше на юг, завязнет в Индокитае и Азии. В настоящее время нет опасности нападения Японии на СССР". Эту информацию запеленговали японские контрразведывательные службы. Макса Клаузена взяли с поличным. В тайнике обнаружили радиопередатчик. Это был финал, и "дело Зорге" оказалось закрытым в Японии, но не в России. Сначала после ареста и тем более после казни о "немецко-японском шпионе" в СССР старались не вспоминать. Прошло 20 лет. Только 3 ноября 1964 года Государственная комиссия дала достойную оценку работе разведгруппы Зорге.

* * *

Указ Президиума Верховного Совета СССР

"О присвоении звания Героя Советского Союза товарищу Рихарду Зорге"

За выдающиеся заслуги перед Родиной и проявленные при этом мужество и геройство присвоить товарищу Рихарду Зорге звание Героя Советского Союза посмертно.

Председатель Президиума Верховного Совета СССР

А. МИКОЯН

Секретарь Президиума Верховного Совета СССР

М. ГЕОРГАДЗЕ

Москва, Кремль.

5 ноября 1964 г.

* * *

Минуло еще почти 40 лет. И мы вновь обращаемся к Зорге и говорим о том, о чем молчали десятилетиями.

Сначала о семье. Второй женой Рихарда была русская — Екатерина Максимова. Умерла в 1943 году под Красноярском. В Токио у Зорге была гражданская жена — Исии Ханако. Это она обнаружила и опознала останки Рихарда (по следам от трех ранений на ногах, очкам, пряжке на поясе, золотым коронкам). Урну с прахом Зорге она хранила до 8 ноября 1950 года. Установила памятник Зорге на кладбище Тама. С 1966 года появился памятник и мемориальная доска с именами соратников Зорге, где теперь возлагают цветы.

Летом 2000 года Исии Ханако на 89-м году не перенесла воспаление легких. Она оставила три книги о "Человеке, которого звали Зорге…".

Пролог

За час до смерти. Исповедь

Шероховатые стены. Под самым потолком — щель окна, очень узкая. Солнечный свет сочится сквозь нее неохотно и даже в полдень едва разгоняет полумрак. Но этой щели достаточно, чтобы доверху налить камеру влажной, изнуряющей духотой.

Оказывается, можно привыкнуть ко всему. И к полумраку. И к немилосердной круглосуточной жаре. И к леденящему ознобу камеры, когда приходит зима. Он привык. Да если бы только жара и холод! Он испытал все, что в силах и не в силах выдержать человек. Он выдержал. И теперь даже самые злобные враги смотрели на него с недоуменным страхом, потому что не могли понять: из какого источника черпает этот чужеземец выдержку и достоинство? На суде главный обвинитель Ёсикави два часа кряду перечислял его "чудовищные преступления против империи", но так и не смог сказать, во имя чего он их совершал: ведь он был движим отнюдь не желанием славы, не честолюбием, не погоней за деньгами. Какие же еще есть ценности в жизни? И официальный адвокат Асанума, который бесстрастно произносил слова в его защиту, тоже ничего не понял. А узник верил: придет другое поколение, наученное горьким опытом нынешнего, и то, что сейчас эти считают преступлением, те оценят как подвиг. Так и случится, но сам он не доживет до той поры. Еще несколько дней, недель или месяцев в этой камере. Потом в последний раз откроется дверь, войдут начальник тюрьмы, охрана, буддийский священник. Начальник тюрьмы опять — это будет в последний раз — прочтет приговор. Он станет читать его медленно и торжественно, а священник будет молиться.

Спасти его могло только чудо. Но он в чудеса не верил. И не страшился того, что ждет его за дверью камеры. Он знал с самого начала, что так должно произойти…

Хорошо уже то, что теперь, после суда, его оставили наконец в покое. И он может сосредоточенно думать. Ему даже разрешили читать и, что еще важнее, писать. Он не знает, на каком листе и на каком слове оборвется его рукопись. Он не раскрывает в ней никаких тайн. Он просто снова идет по ступеням своей нелегкой, трагической и в то же время такой счастливой жизни. И рядом с ним дорогие его сердцу люди: Катя, Карл, Люба, Эрнст, Старик, Бранко, Ходзуми, Иотоку, Макс, Анна, Ханако… Он пишет для себя, для них и — это было бы действительно чудо! — для тех незнакомых, кто обязательно должен прочесть "Тюремные записки", исповедь разведчика последнее слово Рихарда Зорге.

Но это не будет захватывающая дух история о невероятных приключениях, о погонях и перестрелках, об артистических перевоплощениях — всех тех атрибутах, которые создают ложное представление о работе разведчика. Нет, почти всю свою жизнь он провел за рабочим столом, заваленным ворохом бумаг, за изучением многотомных трудов по истории, экономике, культуре тех стран, в которых довелось ему побывать. Каждое утро начиналось для него с чтения свежих номеров газет и журналов, день проходил в беседах с друзьями и недругами, вечерами он придвигал стопку чистых листов бумаги и писал… К этому добавлялись разве что нечастые поездки по городам и весям. Могло показаться, что все, чем он занимался, доступно любому человеку в каждой из тех стран, куда направлял его Центр. Но так ли это?

Надежным оружием его были не пистолет с разрывными пулями, не плащ и кинжал, а именно умение работать за столом, пытливость, внимательность и наблюдательность. Не просветление, не импульс, а кропотливое собирание разрозненных сведений и фактов, в результате чего происходит переход количества в качество и обрисовывается единственно точная оценка происходящих событий и прогноз на будущее. Разве не так же и врач, обследуя больного, ставит точный диагноз?..

И еще, оглядываясь на пройденное, он может сказать самому себе: он был бескорыстно верен великому делу — тому единственному, которому посвятил всю свою жизнь. Да, жизнь его была нелегка. Немного выпало на его долю тех радостей и благ, за которые обычно и ценит ее большинство людей. Однако полная лишений, тревог и опасностей, она все равно была счастливой, как это ни парадоксально. "Путник, в Спарту придя, поведай, что все мы здесь пали в долгой неравной борьбе, волю отчизны храня…". Вот и эти его строки, подобно надписи на памятнике спартанцам, павшим у Фермопил, должны, непременно должны остаться свидетельством для них — для тех незнакомых ему, которые обязательно прочтут и поймут, во имя чего боролись и отдали свою жизнь его товарищи и он сам…

…Глаза привыкли к полумраку. Сердце — к изнуряющей духоте. Запястья закованы в наручники. Их не снимают даже в кабинете следователя. Рихард уже не обращает внимания на жесткую тяжесть металлических колец. Он склоняется над откидной доской-столом и пишет. Неторопливо, погруженный в себя, сосредоточенный на самом главном:

"Все, что я предпринимал в жизни, тот путь, которым я шел, все было обусловлено тем решением, которое я принял 25 лет назад.

…И сейчас, встречая третий год Второй мировой войны, а в особенности имея в виду германо-советскую войну, я еще более укрепился в своей уверенности в том, что мое решение, принятое 25 лет назад, было правильным. Об этом я заявляю со всей решительностью, продумав все, что случилось со мной за эти 25 лет, и в особенности за последний год…".

Он отложил перо. Может быть, вот-вот скрипнет дверь и войдет начальник тюрьмы. Ну что ж… В душе его нет смятения и страха, хотя он никогда еще так не жаждал жизни, ветра и солнца. Но все равно: если бы мог он тогда, 25 лет назад, заглянуть в свое будущее и увидеть этот сумрак камеры, наручники на запястьях — он все равно пошел бы по жизни этим путем.

Глава I

Китай. Соратники

…Постепенно приближался момент, когда я должен был отказаться от позиции стороннего наблюдателя и принять окончательное решение.

Р. Зорге

Первые шаги резидента в Шанхае

— Павел Иванович ждет вас в десять ноль-ноль…

Рихард вышел из дому и по старым московским улочкам стал выбираться на бульвары. Было раннее октябрьское утро 1929 года.

Павел Иванович приглашал его к себе во второй раз. Значит, решение уже принято. И, может быть, этот день — один из последних перед долгой разлукой с Москвой, с Катей, с друзьями, со всем, что вмещает в себя слово "Родина".

Что ж, он сам решил. Сам настаивал…

Ветер наметал из палисадников хрустящие желтые листья. Потрескивал ледок между булыжниками мостовой. Рихард не торопился: до назначенного часа времени еще много, а он любил точность — ни на минуту раньше, ни на минуту позже. К этому его приучили годы конспиративной работы в подполье. Он шагал и внимательно, с особой остротой, как смотрят на дорогое сердцу перед долгой разлукой, вбирал в себя картины этого утра.

Ватага ребят сломя голову неслась в школу. Дворник с медной бляхой на фартуке шаркал метлой по тротуару. Молоденькая мамаша уже выкатила коляску: спать, спать на морозце! Да, у всех свои заботы…

На рекламной тумбе аршинными буквами: "Премьера. Лучший фильм сезона: "Обломок империи". Эпопея в 6 частях. Картину сопровождает симфонический оркестр в составе 30 музыкантов". Рядом другой плакат: "Кооперативное товарищество "Современник" предлагает новинку 1929 года: графолог-эксперт Зуев-Инсаров определяет по почерку характер, умственное и волевое развитие, творческие способности, слабые стороны личности". Вот удалец!.. Рихард даже постоял у этого объявления. "Надо же придумать такое! Может, сходить с Катей к этому эксперту шутки ради?..".

Вчера он сказал Кате: "Наверное, скоро уеду". Она насторожилась. Весь вечер молчала.

Несколько месяцев назад друг Вилли привел его к Кате в ее маленькую полуподвальную комнату, заваленную книгами. "Знакомьтесь. Публицист Рихард Зорге. Наша очаровательная Катюша. Вам предстоит, Катюша, научить этого публициста правильно говорить по-русски, если вы не возражаете". Они стали регулярно заниматься русским языком. Потом Катя познакомила его со своими друзьями. Все чаще они вместе проводили вечера. Беседовали о многом. Он узнал, что три года назад Катя окончила в Ленинграде институт сценического искусства, начала с блеском выступать в спектаклях. Вышла замуж. Муж тяжело заболел и умер. Она оставила сцену и пошла работать на завод аппаратчицей. Сказала: "Страна трудится — и я должна трудиться…". Работает. Дает уроки…

Как он хочет, чтобы Катя была счастлива! Вправе ли он войти в ее жизнь?

Но вот в памяти события последнего времени.

19 октября в Москве, на собрании партячейки Рихард рассказывал о своей жизни:

— В девятьсот семнадцатом году вступил в независимую социал-демократическую партию Германии. В девятьсот восемнадцатом участвовал в восстании в Киле. По заданию партийного комитета переехал в Гамбург, участвовал в создании организации студенческой молодежи. В девятнадцатом вступил в коммунистическую партию Германии. Работал в Рейнской области, был избран членом городского комитета КПГ в Аахене. В двадцатом году участвовал в подавлении капповского путча. В двадцать первом был преподавателем партийной школы, редактором партийной газеты в Золингене. Затем работал в Берлине, в Центральном комитете партии. В двадцать четвертом году участвовал в работе IX съезда КПГ…

Как скупо: даты, партийные задания, города… Надо бы рассказать подробно, как было. С того самого дня на борту парохода "Санта-Мария". Всегда, когда он вспоминал, с чего все началось, мысль возвращала его на палубу "Санта-Марии". Он видел искрящуюся под солнцем морскую синь, надраенную до белизны палубу, едва обозначившийся по горизонту берег Германии. Рихард с друзьями — все семнадцати- и восемнадцатилетние парни возвращались из каникулярного путешествия по Швеции. Дурачились на палубе, боролись, орали песни, опьяненные морским бризом, солнцем, молодостью. И вдруг их гвалт оборвал громкий голос: "Сегодня правительство Германии объявило войну России". Это было 1 августа 1914 года.

Той весной Рихард оканчивал школу, ему предстояло только сдать выпускные экзамены. Да разве до них было! Улицы Берлина гремели медью военных оркестров. Газетные страницы исполосовали воинственные аншлаги. Генералы и министры, "отцы нации", благословляли юных зигфридов на битвы "во славу кайзера и великой Германии". И Рихард, даже не сказав родным, записался добровольцем в вильгельмовскую армию.

Шесть недель торопливой подготовки в военной школе под Берлином — и вот уже эшелоны ликующих, возбужденных предстоящими подвигами новобранцев мчались на фронт. Рихард — рядовой полка полевой артиллерии. Разве можно сравнить это мужское братство со скукой школьных классов, нудным спряжением глаголов и оскорбительным высокомерием учителей? Теперь они, сами бывшие школьники, — цвет и гордость нации! И даже шедшие им навстречу первые эшелоны с изувеченными соотечественниками лишь сильнее разжигали воображение.

Пароход. Северное море. Высадка на земле Бельгии. Прямо из эшелона их бросили в жестокий бой у реки Изер. Дождь. Дым. Грязь. Кровь. Душераздирающие, животные крики изувеченных мальчишек, которые еще вчера горланили победные марши.

В затишье между атаками, у первых братских могил — смятенные мысли: зачем все это, во имя чего? С каждым днем, с каждым боем рассеивался "патриотический" угар. Кому нужна эта бойня? Эти бессмысленные смерти? Кому нужны река Изер, река Ипр, эти поля Фландрии, деревушки, в которых жители говорили на чужом языке и смотрели на тебя ненавидящими глазами?

Рихард взывал к авторитету великих. В школе он увлекался историей, философией, читал и перечитывал Гёте, Шиллера, Лессинга, Канта. Сосредоточенностью и аналитическим умом он выделялся среди одноклассников, и его даже прозвали "премьер-министром". Но, оказавшись в залитом водой окопе, "премьер-министр" не мог найти ответа на простой вопрос: зачем, во имя чего они здесь? Мысль работала, и вопросы обретали более завершенную форму: "Каковы скрытые побудительные мотивы, приведшие к этой новой войне?.. Кто ценой человеческих жизней стремится овладеть этими землями?.." Не знали подлинных целей войны и его товарищи-фронтовики.

Зимой 1915 года на реке Ипр Рихард получил первое ранение. Из полевого лазарета его отправили в берлинский госпиталь. То, что он увидел в Берлине, поразило: прошло всего несколько месяцев с начала войны, а город нельзя было узнать — будто сорвали с дряхлой старухи пышные наряды и стерли косметику. Не осталось и следа от медноголосого воодушевления и барабанного патриотизма. Народ голодал. Изможденные женщины часами простаивали с продовольственными карточками у магазинов. Зато процветал черный рынок, там за бешеные деньги можно было приобрести все — еще одна сторона войны.

В госпитале, расположенном в берлинском Ланквице, Рихард подружился с Эрихом Корренсом, тоже солдатом. Шесть месяцев — койка к койке. Долгие сумбурные разговоры о политике, о свободе личности, о месте человека в обществе, об отношении к жизни, об истории и литературе. Ровесники, они пытались найти свое место в развертывающихся событиях. Как-то Рихард поделился с Эрихом сокровенным:

— Не хочу жить только для себя. Хочу посвятить себя служению великой идее, которая целиком, без остатка, захватила бы меня!

Рихарду полагался отпуск. Родные настаивали, чтобы он сдал выпускные экзамены за курс школы и поступил в университет.

Он стал учиться на медицинском факультете. Вскоре, однако Рихард понял, что его больше интересует политика. Оставив занятия медициной, он увлекся изучением политического состояния общества в стране и, как ему казалось, постиг здесь многое и теперь может объяснить солдатам на фронте подлинную суть войны. И вот, не закончив курса лечения, он снова надел военную форму, вернулся в часть, готовый вновь разделить со сверстниками опасности и лишения. Однако почти никого из друзей-однокашников он не застал в живых…

Вскоре их часть перебросили на Восточный фронт, в Россию, страну, в которой он родился.

Воспоминания о России у него сохранились смутные, отрывочные. Скорее всего, это были картины виденного не им самим — что может сохранить в памяти трехлетний мальчуган? — а перешедшие в зрительные образы рассказы, которые он в детстве слышал в родительском доме. Он знал, что родился под Баку, около станции Сабунчи…

Адольф Зорге, отец Рихарда, имел в Сабунчах механические мастерские и рядом с ними, у соленого озера, собственный двухэтажный дом. В мастерских выполняли заказы, поступавшие с нефтепромыслов братьев Нобель, которым принадлежало большинство участков на Апшероне. Адольф Зорге рано овдовел и решил, по своей педантичной практичности, взять в дом новую хозяйку, молодую, здоровую и — бедную. В "Заведении Святой Нины" — так назывался благотворительный приют для сирот — ему приглянулась девушка с грустными карими глазами — Нина Кобелева. Ее отец, рабочий-железнодорожник, и мать умерли; остались шестеро сирот, Нина — старшая. Местные "филантропы" пристроили их в приюты. Нина стала женой владельца мастерской Адольфа Зорге. 4 октября 1895 года у них родился сын Рихард. Спустя три года семья переехала в Германию, поселилась в пригороде Берлина Вильмерсдорфе, в доме № 18 на Манизерштрассе. Став взрослым и узнав о судьбе матери, Рихард понял, что побудило ее выйти замуж за пожилого чужеземца. Жена состоятельного предпринимателя, Нина Семеновна имела теперь возможность помогать пятерым младшим братьям и сестрам. Она учила Рихарда и других своих детей русскому языку, воспитывала в них уважение и любовь ко всему русскому.

— Я, может быть, слишком русский, — признался Рихард как-то в госпитале Эриху Корренсу. — Я русский до мозга костей.

И вот теперь — окопы на русской земле…

В начале 1916 года Рихард был ранен во второй раз. Снова госпиталь в Берлине. Снова пристальное внимание ко всему, что происходит за стенами лазарета. Мрачные заводские окраины — и сверкающие огнями особняки политических и военных дельцов; надменное разглагольствование о превосходстве германского духа — и молчаливое отчаяние обездоленных. Но Рихард улавливал и приметы нового. Все чаще люди открыто говорили о том, о чем еще недавно не решались даже думать: "Хватит воевать! Даешь мир!"

Рана залечена — и Рихард опять попросился на фронт.

"Я не мог выносить всего того, что делала эта надменная, тупая компания, представлявшая так называемый "немецкий дух"", — напишет он впоследствии.

Снова ранение. Несколько мучительных месяцев в кёнигсбергском госпитале.

У его койки — сестра милосердия. Из-под крахмальной косынки смотрят умные, заботливые глаза. Однажды, в ночное дежурство девушки, Рихард поделился с ней своими мыслями. И не только нашел отклик на душевные муки впервые узнал от сестры милосердия, что существует учение, осмысливающее развитие общества, причины возникновения войн, противоречий между классами, между трудом и капиталом.

Оказалось, что сестра милосердия и ее отец, врач этого же госпиталя, были членами революционного, независимого, крыла социал-демократической партии. Девушка познакомила Рихарда со своим отцом. С тех пор они втроем вели долгие беседы о революционном движении в Германии.

Свой путь к марксизму Рихард начал, по его словам, в кёнигсбергском госпитале, куда он попал в марте 1916 года после тяжелого ранения осколком снаряда. Санитары подобрали его на поле боя, висевшим на колючей проволоке противотанкового заграждения. Хирурги спасли Зорге жизнь и сохранили левую ногу, укоротив ее на два с половиной сантиметра.

В госпитальной палате буквально день и ночь кипели политические дискуссии. Люди, вопреки физическим страданиям или для того, чтобы утолить боль, старались больше читать, отвлекаться от тяжелых мыслей о "жизни и смерти".

"Я читал Энгельса, а затем Маркса, изучал каждую книгу, какую мог только достать. Я изучал так же врагов Маркса и Энгельса, которые бросали вызов их теоретическим, философским и экономическим построениям, рылся во всей истории рабочего движения в Германии и остальной части мира. За несколько месяцев я приобрел основные познания о Марксе и началах практического образа мышления".

Но главным для себя Рихард считал тогда необходимость разобраться в сущности и характере империалистических войн, и не только разобраться, но и участвовать в устранении причин бессмысленного саморазрушения, бесконечного повторения войн в Европе. И этот последний вопрос казался ему более фундаментальным, нежели окончание любой текущей войны.

"Мы не были настолько трусливы, чтобы бояться ее продолжения…". Не в этом дело… "Мы слишком хорошо знали, что простой отказ от вооруженной борьбы лишь предоставлял бы врагам Германии свободу рук для осуществления их империалистических замыслов. Решения многих вопросов мы не могли найти и были слишком далеки от движения левых сил в Германии и других странах".

В одной из принесенных медсестрой книг — издании писем Карла Маркса и Фридриха Энгельса — Рихард обратил внимание на имя одного из их адресатов: Фридрих Зорге.

Еще в детстве в семье Рихарда вспоминали о деде и двух его братьях по отцовской линии — людях, чьи судьбы были окутаны легендами. Об этих родичах одни говорили с гордостью, а другие — недоброжелательно: их жизненные пути расходились с бюргерско-предпринимательской стезей, которой, как полагал отец Рихарда, следовало идти истинному немцу. Все три брата участвовали в революции 1848 года. Особенно активным был Фридрих Адольф Зорге, двоюродный дед Рихарда. Он сражался волонтером в добровольческом батальоне революционной Пфальцской армии против войск, направленных прусским королем Фридрихом Вильгельмом IV для подавления восставших Бадена и Пфальца. В этот период он и познакомился с Фридрихом Энгельсом. После разгрома революционных отрядов Фридрих Адольф Зорге скрывался в Швейцарии, Бельгии, эмигрировал в Англию, затем в Америку. В Нью-Йорке немецкие эмигранты основали Коммунистический клуб. Фридрих Адольф был избран его председателем. Клуб присоединился к созданному Карлом Марксом Международному товариществу рабочих. Фридрих Зорге получил от Генерального совета мандат, в котором говорилось: "Рекомендуем г-на Зорге всем друзьям Международного товарищества рабочих и вместе с тем уполномочиваем его действовать от имени и в интересах этого Товарищества". Мандат был подписан: "Карл Маркс, секретарь для Германии". Двоюродный дед был организатором американской секции I Интернационала, избирался секретарем его Генерального совета.

В будущем, в 1941-м, мандат деда-коминтерновца станет криминалом в политическом деле против Рихарда Зорге в Токио.

Однако в памяти Рихарда, вплоть до этих месяцев, проведенных на госпитальной койке, дед и его братья оставались легендарными личностями, подобно мифическим Прометею или братьям Диоскурам. И только теперь, углубившись в книги, Рихард понял, что Фридрих Адольф Зорге стоял у истоков революционного учения, которое должно было преобразить этот мир. Рихард мог гордиться своей родословной. И он гордился ею.

…В лазаретную тишину долетали отзвуки войны, продолжавшей сеять по всей Европе смерть. Война только в Германии уже поглотила два миллиона жизней, миллионы людей сделала калеками. Надвигались голод, разруха. Рихард пришел к окончательному убеждению: единственная действенная сила общества это рабочее движение, вооруженное научной революционной теорией. Он решил посвятить себя этому движению. Шел 1917 год…

И вот в это самое время — взрыв: Октябрьская революция в России! По всей Германии — волна демонстраций и митингов солидарности с Республикой Советов.

С волнением читал Рихард воззвание, выпущенное группой "Спартак". Эта подпольная революционная группа была образована еще в 1916 году Карлом Либкнехтом, Розой Люксембург и другими немецкими революционерами.

В январе 1918 года Рихард поступил в Кильский университет. В городе назревали революционные события. Нужна была искра, чтобы воспламенить взрывчатое брожение масс. Поводом послужил приказ адмирала фон Шеера: кораблям германского флота, базировавшимся в Киле и Вильгельмсгафене, выйти в море и атаковать английский флот. Всем стало ясно, что готовилась чудовищная провокация: соотношение сил такое, что немецкие корабли будут неминуемо потоплены. Цель провокации — остановить поднимавшуюся волну революции.

Моряки отказались выйти в море. По приказу командования за решетку были брошены сотни матросов. Пролетариат и военные моряки ответили демонстрацией. Власти попытались разогнать ее. И вот тогда вспыхнуло вооруженное восстание. К революционным матросам примкнул гарнизон Киля и рабочие промышленных предприятий. Двадцать тысяч моряков, солдат и рабочих захватили оружие из кайзеровских арсеналов. На мачтах военных кораблей взвились красные флаги.

Рихард был среди восставших. Он выступал на митингах в Кильском военном порту, в солдатских и матросских казармах.

Восстание в Киле началось 3 ноября 1918 года. Оно прозвучало сигналом к революции во всей Германии. 5 ноября Советы уже были созданы в Гамбурге, 6-го — в Бремене, затем восстание распространилось и по всем крупным городам страны. Всюду создавались Советы. 9 ноября по призыву "спартаковцев" объявили всеобщую забастовку рабочие Берлина. Их поддержали солдаты гарнизона немецкой столицы. Кайзер Вильгельм II бежал за границу. Династия Гогенцоллернов, более двух веков правившая страной, пала. В Германии была провозглашена республика.

Но не бездействовала и реакция. Крупная буржуазия и военщина готовили разгром революционных сил.

15 января 1919 года офицеры-белогвардейцы убили в берлинском парке Грюнвальд Карла Либкнехта, смертельно раненную Розу Люксембург бросили в канал Ландвер.

Сопротивление пролетариата столицы было сломлено. На Берлинском вокзале Рихарда арестовали. Несколько суток он провел в заточении. Ему и его товарищам грозил расстрел. Все же их освободили, но под усиленным конвоем отправили в Киль.

Зорге тайно от полиции выехал в Гамбург. Здесь, в университете, он начал готовиться к защите диссертации на степень доктора государственно-правовых наук и социологии. В Гамбурге он познакомился с портовым рабочим, профессиональным революционером Эрнстом Тельманом. Это знакомство переросло в дружбу.

К лету 1919 года революционные выступления рабочих были подавлены по всей Германии. Компартия ушла в подполье.

15 октября 1919 года Рихард вступил в коммунистическую партию Германии. Ему был вручен билет № 08678.

Гамбург, Аахен, Рейнско-Вестфальская область, Франкфурт-на-Майне… Он работал преподавателем, чернорабочим, шахтером, ассистентом на социологическом факультете университета. В 1921 году стал политическим редактором коммунистической газеты "Бергише арбайтерштимме" в Золингене. С опаской "пробовал" он свое перо — писал самые первые корреспонденции. Да и увлекся. Новая работа захватила. Товарищи по организации, читавшие статьи с подписями "Адомль", "Зонтер", "Хайнце", "Петцольд", и не подозревали, что истинный автор их — он, Рихард Зорге. Статьи хвалили.

Прошло время — и даже среди журналистов-профессионалов Рихард уже не чувствовал себя новичком, а когда весной 1922 года появилась его книга "Роза Люксембург и накопление капитала", Зорге становится широкоизвестным публицистом. И вот руководство партии направило его на работу в Москву…

…У подъезда трехэтажного кирпичного дома — красноармеец в буденновке. Розовые щеки, вздернутый нос. Винтовка с примкнутым штыком. Деловито проверил документы.

Без минуты десять. Рихард вошел в приемную. Молодая густобровая женщина встречает его как знакомого:

— Садитесь. Через минуту Павел Иванович вас примет.

И вот Рихард в кабинете. Высокий, плечистый человек шел ему навстречу. Коротко стриженные седые волосы. Тяжелый подбородок. Крупные губы. Серые, глубокие, запомнившиеся еще при первой встрече глаза. Этот человек, наверное, знает о Рихарде все. Но и Рихард знает главное о нем: Павел Иванович — так зовут его все, Старик — товарищи по работе. А имя его — Ян Карлович, да и оно не от самого рождения. В прошлом он, большевик-подпольщик, не раз сидел в царских тюрьмах.

Берзин спокойно и внимательно посмотрел на Рихарда. Не случайно выбор Старика остановился именно на нем. О Зорге он знал все, что может знать один человек о другом, — знал даже больше, чем сам Рихард о себе, потому что мог беспристрастно оценивать его поступки. Берзин приглядывался к нему много лет, чуть ли не с момента приезда Зорге в Москву. Павел Иванович отметил, что Зорге имеет немалый опыт подпольной работы в Германии. Знает несколько языков (английский, французский, понимает по-испански). Известен как талантливый, умеющий логически мыслить публицист. Из его статей, часто появлявшихся в журналах, Берзин видел, что Зорге превосходно разбирался в сложнейших проблемах международных отношений. Все это говорило о том, что из него мог выйти незаурядный ученый. Но для того чтобы стать незаурядным разведчиком, этих качеств еще недостаточно: нужны специальные знания. Они приобретаются упорной учебой. Нужны особые волевые качества. Солдат становится настоящим бойцом в бою. Готов ли он стать бойцом "невидимого фронта"? Решить должен был сам Зорге…

— Решил? — Павел Иванович внимательно посмотрел на Рихарда.

— Решил, — последовал ответ.

И больше они об этом не говорили. Отныне они товарищи, бойцы на одном участке, чувствующие локоть друг друга и выполняющие одну боевую задачу.

Их разговор — о международных делах. Кто встанет первым на путь агрессии против Страны Советов? Откуда грозит опасность?..

Для Рихарда ответ однозначен: опасность — в фашизме. Пример тому Италия. Само название пришло оттуда: fascismo — связка, объединение. "Фаши ди комбаттименто" — "боевые группы". Так назвали свои отряды итальянские фашисты. Бенито Муссолини организовал в 1922 году "поход на Рим", захватил власть. Из Италии фашизм стал распространяться по Европе. Особенно рьяных приверженцев Муссолини нашел в Германии. Впрочем, кому принадлежит приоритет — Рихард сказать тогда затруднялся: ведь в том же 1919 году была основана и немецкая фашистская партия, но главное — он понимал цели движения фашистов, которых еще не отделяли от нацистов, социал-националистов.

В 1926 году он писал:

"Германия для того, чтобы восстановить свой утраченный удельный вес и чтобы использовать для этой цели противоречия между другими державами, в большей мере, чем какая-либо другая страна, склонна проводить политику разжигания и раздувания новых империалистических конфликтов"… "Если национал-фашизм в течение первого периода своего существования представлял собой террористическую группу, состоящую из деклассированных мелкобуржуазных элементов, студенчества, демобилизованного офицерства и люмпен-пролетариев, то во второй период… базис его составила мелкая буржуазия… Не может существовать никаких сомнений, что звучащие столь радикально демагогические фразы национал-социалистских опричников тяжелой индустрии должны только прикрывать их цель: насильственное и кровавое подавление революционного рабочего движения и установление открытой диктатуры капитала".

…Берзин подошел к карте. Пестрые пятна примыкали к алой громаде Советского Союза. Рихард наблюдал за Павлом Ивановичем. Они еще не говорили о том, куда ему пpeдcтoяло exaть. Но он догадывался: в Германию. А может быть, в Италию?..

— Нам очень нужен человек, который следил бы за развитием событий вот здесь. — Берзин опустил ладонь на желтое пятно.

— Китай? — Рихард от неожиданности не мог сдержать удивления.

— На сегодняшний день наибольшая опасность угрожает Советскому Союзу отсюда. Сигнал тому — провокации на Китайско-Восточной железной дороге, бесконечные провокации на наших дальневосточных границах. Не исключено, что милитаристская Япония попытается захватить Маньчжурию и создать на Дальнем Востоке очаг агрессии и войны — не только против Китая, но и против нашей страны. В Китае завязан ядовито-пестрый клубок заговоров и авантюр. Нам нужно проследить, откуда и куда ведут все нити этого клубка.

— Я предполагал, что целесообразней поехать в Европу… Мне целесообразней. Я не знаю ни этой страны, ни ее проблем. Не знаю языка. Китай — это Восток…

Берзин улыбнулся. Но тут же улыбка исчезла на его губах:

— Ты, Рихард, больше всего нужен именно там, в Китае, на Дальнем Востоке.

* * *

Итак, Китай!.. Потянулись дни подготовки. Рихард изучал расстановку политических сил, историю и экономику Китая, места, где ему предстояло жить, прежде всего Шанхай.

И вот приблизился день отъезда. Последняя встреча с Берзиным.

— Ну что ж, ни пуха ни пера. В Шанхае встретишься с Василием. Он поможет освоиться, наладить работу…

За час до отъезда Рихард приходит к Кате:

— Я некоторое время не смогу у вас бывать… До свидания, моя учительница.

— Вы уезжаете, Рихард? Куда?

— В тридевятое царство, тридесятое государство, — отшучивался он, с грустью глядя на нее.

— Надолго?

— Не знаю. Хочу попросить только об одном: пока буду в отъезде, не берите себе другого способного ученика. Хорошо?

Город о трех лицах

Маршрут Рихарда до Китая был очень сложным. Сначала Зорге поехал через Париж и Марсель. Затем плыл на пароходе через Суэцкий канал, с заходом в порты Коломбо и британскую колонию Гонконг. Параллельно из Берлина в Китай направлялась группа германских военных советников, которым с января 1930 года предстояло работать при нанкинском правительстве.

В группу входили подполковники Гузе и Хаубс, майоры фон Кнобельсдорфф и Круг, капитан барон фон Хунольштайн. К ним у Зорге были надежные подходы, и они окажут разведчику немалую помощь в Китае.

Зорге приехал в Шанхай мглистым январским днем 1930 года. Над городом низко повисли тучи. Казалось, они спрессовали воздух, и он был тяжелым, влажным. Рихард с интересом оглядывался по сторонам. Все, что изучал он там, в управлении у Берзина, было теорией. А теперь страна предстала перед ним во всей своей реальности.

Он остановился в отеле рядом с авеню Жоффр. В этом же отеле его ждал Василий.

— Начнем с рекогносцировки, — сказал он.

Авеню Жоффр — с каштанами по обеим сторонам и бесконечными магазинами и магазинчиками; улица упиралась в набережную реки Хуанпу. Она была заполнена людьми, автомобилями, рикшами. В движущейся толпе звучала английская, французская, немецкая речь. И редко — китайская.

Василий остановил такси — крашеный-перекрашенный рыдван, марку и год рождения которого не взялся бы определить и эксперт. Водитель-китаец вел автомобиль в общем потоке, пронзительно сигналил, тиская левой рукой резиновую грушу клаксона.

— Прежде всего проедем на набережную, потом — в международный сеттльмент, а потом уже в китайский город, — тоном заправского гида сказал по-английски Василий.

Рихард внимательно слушал Василия. С ним он подружился еще во время подготовки к поездке в Китай. Знал, что Василий — давний товарищ Берзина. В гражданскую был комиссаром полка и бригады, в управлении начал работать одновременно со Стариком, много раз выезжал со специальными заданиями за рубеж. Последние годы занимался Дальним Востоком, выучил китайский язык плюс к тем нескольким европейским языкам, которыми овладел раньше. Василий не сдерживался в выражениях, придирался даже к мелочам. Здесь, в Шанхае, Рихард с первых минут почувствовал: Василий знает этот город так, как будто в нем родился, — крупнейший город мира с трехмиллионным населением.

…Выехали на набережную Банд. Вдоль берегов реки тянулись пристани. Теснились пароходы под флагами разных стран мира, перекликались гудками. Океанские суда, как мошкарой, облеплены джонками. По сходням и трапам сновали кули с огромными тюками на костлявых плечах. Порт Шанхая по величине занимал пятое место в мире — после портов Нью-Йорка, Сингапура, Антверпена и Гамбурга. У причалов его могли одновременно стоять более полутора сотен судов. Но, как заметил Рихард, нигде ни одного крана, ни одного транспортера. Только "живые механизмы" — кули.

Особенность Шанхая-порта была в том, что он связывал океан с самыми глубинными районами Китая. Город находился в нескольких десятках километров от берега Восточно-Китайского моря на притоке реки Янцзы — Хуанпу, в самом начале Великого речного пути. Океанские суда могли подниматься по этому пути почти на тысячу километров в "чрево" Китая, а речные — без малого на две тысячи. Порт находился на самой середине пути между Западной Европой и Соединенными Штатами. Уже одно это вызывало повышенный интерес империалистических держав к Шанхаю.

В конце знаменитого Банда, в том месте, где между махинами небоскребов зеленели аккуратно подстриженные газоны у здания британского консульства, Василий попросил шофера остановить машину.

— Выйдем-ка на минуту, — предложил он Рихарду.

Они подошли к воротам спускавшегося к самой воде небольшого сада. По обеим сторонам узких дорожек цвели тысячи роз.

— Какие чудесные цветы! — невольно вырвалось у Рихарда.

Потом они миновали набережную, въехали в международный сеттльмент. То, что Рихард узнал в Москве из книг и бесед, теперь предстало перед ним воочию. Шанхай был чудовищным городом: государством в государстве, а точнее, тремя государствами. Международный сеттльмент, захвативший больше половины Шанхая, был, по существу, полной собственностью британской короны. Власть в нем принадлежала английскому консулу. Своя армия. Соответственно своя полиция, разведка и контрразведка. Англичанам принадлежала и вся земля в сеттльменте. В их руках находилась внешняя торговля Шанхая, судоходство, банки. Но англичан теснили американские, французские, немецкие и японские финансисты.

Рыдван загрохотал по главной улице сеттльмента — Нанкин-роуд… Мимо тянулись тяжелые, массивные фасады Гонконг-Шанхайского банка — финансовой цитадели Британской империи, телефонной компании, банков и компаний поменьше. У подъездов — дорогие автомобили. Зеркальные стекла. Рекламы ресторанов. Белобрысые подростки в шортах с небольшими ранцами за плечами, монашки в серых накидках и ослепительно белых чепцах, какие-то джентльмены с тяжелыми золотыми брелоками — пестрая, шумная толпа европейцев. Рихарду показалось, что он и не совершал длинного путешествия. То, что происходило за окнами машины, скорее напоминало Лондон или Нью-Йорк.

Василий что-то сказал шоферу по-китайски. Машина свернула влево и, миновав несколько узких улиц, выехала на огромную площадь.

— Советую обратить внимание — Шанхайский ипподром. Собачьи бега, скачки и всякая такая всячина. Очень удобное место для встреч. Здесь собирается высшее общество, не говоря уже об авантюристах, которые слетаются сюда, как бабочки на свет.

От авеню Эдуарда VII начиналась французская концессия.

Эта часть города безраздельно принадлежала Франции. Словно другой город: мало строгих деловых зданий, больше вилл с цветниками; увеселительные заведения, клубы.

— Ну а теперь — в Китай, — как факир, взмахнул рукой Василий и что-то снова сказал шоферу.

Они миновали последнюю улицу французской концессии и действительно, как по мановению волшебной палочки, перенеслись в другой мир, даже в другой век. Это была китайская часть города — Наньдао. Узкие улочки, перерытые зловонными сточными канавами. Кособокие фанзы. Рихард обратил внимание: вдоль улиц ни одного столба с проводами — значит, электричества здесь нет. Люди несут на тонких коромыслах бадьи с водой: нет и водопровода. На каналах, словно стаи утят, джонки. Обвешанные тряпьем, со сколоченными из досок навесами — это жилища бездомных. Гигантский город на воде…

…Вечером они вышли побродить по городу. Говорил Василий, а Рихард внимательно слушал. Шанхай не только крупнейший промышленный и торговый центр Китая — он в своем роде и штаб международного империализма. Здесь зреют планы, цели которых выходят далеко за пределы международного сеттльмента или французской концессии и даже далеко за пределы самого Китая. До Первой мировой войны здесь в промышленности и торговле безраздельно хозяйничала Англия. Но затем она была оттеснена Соединенными Штатами. Большие виды на Шанхай имелись у Японии. Но пока ее позиции слабые. Правда, Япония добивалась объявления Шанхая "вольным городом". Англичане противились этому плану, понимали: тогда конец их политическому главенству. Соединенные Штаты были заинтересованы в Шанхае как в одном из главных опорных пунктов на побережье Тихого океана. Германский же империализм стремился завладеть Китаем, используя Чан Кайши. К тому же Шанхай еще и средоточие местной, китайской, контрреволюции, разрабатывающей планы подавления национально-освободительного движения в стране.

Они зашли в ресторанчик. Официант-китаец с заискивающей улыбкой и колючим взглядом поставил перед каждым по графину пива.

— Работа предстоит тяжелая, но интересная, — сказал, потягивая пиво, Василий. — Думаю, справишься. Времени терять не будем: завтра же тебе надо аккредитоваться в клубе прессы. А потом я тебя кое с кем познакомлю.

Уже поздней ночью Рихарда поднял с постели бесцеремонный стук в дверь:

— Откройте! Полиция!

Французские полицейские уважительно перелистали его паспорт, выданный в Берлине, откозыряли и удалились.

— Ну как? — после ухода полицейских заглянул в его номер Василий. Здесь такие визиты в порядке вещей.

…Рихард долго не мог заснуть, перебирал впечатления этого первого дня в Шанхае.

Иностранный корреспондент в Китае

Вскоре Василий уехал. К этому времени Рихард уже немного освоился, обжился в Шанхае. Отлично служила ему карточка иностранного корреспондента.

По пути из Москвы, прежде чем направиться в Китай, Рихард провел некоторое время в Германии: ему нужно было получить рекомендательные письма, которые помогли бы обосноваться в незнакомой стране.

Еще в начале двадцатых годов, будучи ассистентом на отделении социологии Франкфуртского университета, он выступал со статьями в журнале "Социологише магазин", издававшемся в этом учебном заведении. Теперь Зорге наведался во Франкфурт, договорился в журнале о сотрудничестве и получил соответствующее аккредитационное письмо. Кроме того, рекомендательное письмо дал ему редактор сельскохозяйственной газеты "Дойче гетрайде-цайтунг" доктор Юстус Шлос. Еще одно удостоверение — от "Немецко-китайского общества", для которого молодой ученый взялся изучать банковские и валютные вопросы. Но особенно ценным было письмо, полученное от Министерства иностранных дел и адресованное генеральному консулу Германии в Шанхае барону фон Колленбергу. В письме говорилось: "Г-н доктор Рихард Зорге, проживающий в Берлине, Шарлоттенбург, Рейхсканцлерплац, 1, намеревается поехать в Шанхай, чтобы изучить аграрные отношения в Китае. Просим оказывать доктору Зорге содействие в сборе необходимых материалов".

Прежде чем отбыть в Китай, Рихард посетил и Америку. Во время короткой остановки в Нью-Йорке благодаря содействию чиновников германского консульства, на которых произвело впечатление письмо из министерства, Зорге связался с несколькими американскими газетами. В редакциях с радостью приняли предложение о сотрудничестве известного журналиста. Тем более что американцев это ни к чему не обязывало: скромный немец просил лишь дать ему редакционные удостоверения. О'кей! Подписывать свои материалы он будет псевдонимом Алекс Джонсон.

Все эти удостоверения, письма и рекомендации открывали в Шанхае двери нужных домов, помогали обзаводиться нужными знакомствами. Рихард быстро легализовался в городе. Не заставило себя долго ждать и перо журналиста, сразу выдвинувшее его на видное место в корпусе иностранных корреспондентов.

* * *

Как и положено по протоколу, в один из первых дней по приезде в Шанхай Зорге нанес визит германскому генеральному консулу в Китае фон Колленбергу. Старый барон, с моноклем, с жесткой, в проседи шевелюрой, принял соотечественника любезно. Его расположение возросло еще более, когда он прочитал рекомендательные письма, особенно из германского МИД.

— Собираетесь изучать валютные операции и сельское хозяйство? Монокль фон Колленберга повис на шнурке, а глаз его понимающе подмигнул. Ну-ну!..

"Пожалуй, барон предполагает, что у меня есть особое задание из Берлина, — подумал Рихард. — Что ж, тем лучше".

Консул начал рисовать своему собеседнику различные планы, благодаря которым тот мог бы скорее сблизиться с высокопоставленными сановниками из окружения Чан Кайши.

— Нам, немцам, всегда надо полагаться друг на друга, — сказал барон, бесцеремонно разглядывая Рихарда в монокль. — Советую вам использовать наших офицеров из миссии военных советников при правительстве Чан Кайши.

Зорге решил воспользоваться советом консула, не теряя времени. Он отправился из Шанхая в Нанкин. Остановился в отеле, где жили его "земляки", и за стойкой бара завязал первое знакомство:

— Разрешите оставить вам мою визитную карточку.

— "Доктор Зорге, журналист"… О, очень приятно! Полковник Джильберт. А это мой молодой друг, капитан Меллендорф.

— Весьма польщен!..

Еще несколько встреч. И вот уже полковник Джильберт предложил журналисту составить компанию в поездке "в одно интересное место". Герр Зорге не пожалеет. Нет, он не сможет воспользоваться материалом для очередной корреспонденции, но в будущем, возможно в весьма недалеком будущем, впечатления от поездки ему пригодятся… Полковник посматривал на собеседника интригующе загадочно. Ему и невдомек, что на это предложение навел его сам журналист.

Джильберт повез Рихарда в Ханькоу. Всю дорогу полковник говорил только об одном, полагая, что собеседник, безусловно, разделяет все его взгляды. Журналисту, конечно, известно, что Версальский договор, навязанный Германии странами — победительницами в мировой войне, лишил их отечество колоний в Африке, на Дальнем Востоке и в Тихом океане, лишил 3 миллионов квадратных километров территорий, завоеванных наследниками тевтонов огнем и мечом, лишил 12 миллионов туземцев, трудившихся на благо чистокровных арийцев. Журналист, конечно, знает, что по Версальскому договору численность рейхсвера была сведена до 100 тысяч человек, генеральный штаб ликвидирован, воинская повинность отменена, Германии запрещено иметь военную авиацию, а военно-морской флот сведен лишь к 6 броненосцам и 6 крейсерам. Герр Зорге, безусловно, чувствует всю унизительность положения, когда на западной границе все военные укрепления подлежали уничтожению, — правда, их разрешается иметь на восточной границе… Но дух великой Германии живет в каждом немце — и ни один немец не смирится с таким унижением. Мы еще возьмем реванш!

Полковник продолжал: миссия германских советников-офицеров занимается в Китае вопросами реорганизации и вооружения армии Чан Кайши, помогает налаживать военное производство. Но главная цель не в этом. Под прикрытием этой "помощи" советники проводят испытания пушек и самолетов для собственной армии. Для будущей армии великой Германии.

Эти слова Джильберта вызывали у Рихарда настороженность, хотя сведения о деятельности германских советников в Китае не новость для Москвы; не имеют они отношения и к тому заданию, которое поручено выполнить разведчику.

В пустынной местности под Ханькоу Зорге присутствовал на испытаниях военной техники. Новейшие орудия. Дальнобойные. Большой разрушительной силы. Ревут в небе моторы военных самолетов. Бомбы взметают песок, разносят в клочья сооружения-макеты.

— Летчики — китайцы?

— Чистокровные немцы! — горделиво отвечал полковник.

Он откровенен с журналистом. И Рихард внимательно слушал. Оказывается, в самой Германии под названием "Всеобщего военного бюро" действует подпольный генеральный штаб будущей германской армии. А в военных союзах, таких как "Стальной шлем", "Вервольф", "Юнг-до", состоят на учете и проходят переподготовку более 3 миллионов солдат этой будущей армии…

Полковник был весьма осведомлен и в вопросах международных отношений. Разумеется, Германия вынуждена выплачивать странам-победительницам миллиардные репарации золотом, но это не отражается на воссоздании военной промышленности. Наоборот, она расширяется и развивается. США и Англия широко субсидировали крупнейшие германские предприятия. "Понимают, что мы, немцы, можем делать самое первоклассное оружие!"

Рихард провожал глазами уносившиеся к горизонту самолеты.

Через некоторое время ему представилась возможность получать сведения военного характера от китайских политических деятелей. На одном из приемов в клубе иностранных корреспондентов он познакомился с министром иностранных дел Бангом. А на приеме у германского генерального консула — с военным министром Хо Иншинем. Случай позволил Рихарду быть представленным и Чан Кайши — главе нанкинского правительства.

Чан Кайши был азартным автомобилистом. Он создал автомобильный клуб Китая. Рихард, страстный любитель автоспорта, вступил в этот клуб, стал принимать участие в состязаниях. Однажды во время гонок он сумел выжать из своей скромной спортивной машины все, на что она была способна, и, приближаясь к финишу, обогнал роскошный американский автомобиль президента клуба.

Лицо Чан Кайши исказилось от гнева — он всегда выходил победителем. Да и кто бы осмелился обогнать генералиссимуса! Рихард гнал свою машину на полкузова впереди Чан Кайши. Лишь у самого финиша он смирил азарт спортсмена — сбросил газ. Машина Чан Кайши первой пересекла заветную линию. Генералиссимус сиял. Он подошел к Зорге, пожал руку достойному сопернику, поинтересовался, кто он и откуда. Отныне Зорге мог надеяться на благосклонность Чан Кайши. Его непременно приглашали в загородные резиденции. С ним охотно беседовали генералы из окружения правителя страны. "Курочка по зернышку…". - любил повторять поговорку Рихард.

Задачи, поставленные Павлом Ивановичем перед Зорге, сводились к следующему. Он должен систематически информировать Москву о политике Японии, США и Англии в Китае; сообщать о всех шагах, предпринимаемых империалистическими державами для поддержки гоминьдановского режима.

Особое внимание разведчик должен был уделять освещению планов японского империализма. Почему особое? Перед отъездом из Москвы Берзин ознакомил Зорге с текстом секретного меморандума, который был представлен японскому кабинету одним из самых крупных военных стратегов островной империи — генералом Гинти Танака.

"В программу нашего национального развития, — указывал генерал, входит, по-видимому, необходимость снова скрестить мечи с Россией". Меморандум датирован серединой июля 1927 года. В ту пору Танака занимал пост премьер-министра Японии. "Имея в своем распоряжении все ресурсы Китая, — писал он, — мы перейдем к завоеванию Индии, Малой Азии, Центральной Азии и даже Европы. Но захват в свои руки контроля над Маньчжурией и Монголией является первым шагом".

В Москве прекрасно понимали, что Маньчжурия — удобнейший плацдарм для нападения на Советский Союз. Собиралась ли Япония идти по пути, который указывал ей воинственный генерал?

Тем временем продолжались события на КВЖД. Четыре месяца, вплоть до декабря 1929 года, Китайско-Восточная железная дорога, пограничные районы советского Приморья и Приамурья были зоной непрерывных провокаций. Ни на день не смолкали ружейная стрельба и артиллерийская канонада. Рихард помнил дословно (у него была удивительная зрительная и умственная память: раз прочитанный текст он словно бы фотографировал глазами) приказ № 80 командарма Особой Дальневосточной армии Василия Блюхера:

"Все эти враждебные действия противной стороны нельзя рассматривать иначе, как сознательную провокацию. По-видимому, они замышляют нечто большее, чем творимое на КВЖД и налеты на границы. Ставя об этом в известность войска армии, я призываю всех к величайшей бдительности. Еще раз заявляю, что наше правительство и в данном конфликте придерживается неизменной политики мира и принимает все зависящие от него меры к разрешению его мирным путем. На провокации необходимо отвечать нашей выдержкой и спокойствием…".

В конце 1929 года Особая Дальневосточная задала китайским милитаристам и белогвардейцам такую трепку, что Чан Кайши вынужден был пойти на попятную. В январе 1930 года работа на дороге была восстановлена, начали курсировать товарные составы, пустили пассажирский поезд из Харбина на Владивосток. Но агрессорский угар по эту сторону границы еще далеко не развеялся. В Харбине, в местной белогвардейской газете, публиковались воинственные призывы некоего "Союза уничтожения СССР": "Мы должны направить карающую руку на Красную Россию".

Но нанкинские правители обратили свои силы не на север, а против освободительного движения в Южном и Центральном Китае — обширнейшей территории с многомиллионным населением.

"Нет, — думал Рихард, — сейчас вам, господа, не до "ударов по Москве"". Политическое чутье не обмануло его. Острота в пограничных с СССР районах постепенно сглаживалась, положение урегулировалось.

Назревали новые события. Мировой экономический кризис, сотрясавший Европу и Америку, докатился и в Китай. Работы было немало.

К этому времени полковник Джильберт занял кресло барона фон Колленберга — стал германским генеральным консулом в Шанхае. Но, как и прежде, исправно исполнял свои главные обязанности — военного шпиона. И, как прежде, охотно брал соотечественника-журналиста в поездки на военные китайско-немецкие полигоны в Ханькоу и Чанчуне. С его приятелем капитаном Меллендорфом Зорге ездил в Кайфын и Сиань, в чанкайшистские дивизии. В этих дивизиях, принимавших участие в операциях против освобожденных районов, советниками, а по существу — командирами частей и подразделений были офицеры рейхсвера.

— Стоит ли отдавать столько немецкой энергии обучению китайцев? — с удивленным видом интересовался журналист.

— Нам нужны их полигоны. А военные навыки пригодятся нам самим. Скоро пригодятся!

Карточка иностранного корреспондента, а особенно "дружба" с германским консулом и военными советниками открывали Рихарду доступ в такие места, куда любому другому иностранцу, да и знатному китайцу доступ был закрыт. Зорге побывал в Нанкине, Кантоне и Пекине, в северном и северо-восточном районах страны, во Внутренней Монголии. Он руководствовался принципом, который в юности изложил в письме другу военных лет Эриху Корренсу: "Сначала надо видеть необходимость, сущность явлений, видеть людей, а уж только потом выносить свое суждение".

На стене его комнаты висела карта Китая, на которую он наносил маршруты своих поездок. В конце года подсчитал: исколесил без малого десять тысяч километров. Что ж, он уже не новичок в этой стране, кое-что знает о ней…

Подходила пора выносить суждения…

Создание резидентуры

Шли месяцы, и Рихард уже точно знал расстановку сил, взаимодействующих, соперничающих и добивающихся своих целей в Китае. Здесь скрещивались интересы крупнейших империалистических держав: США, Японии, Германии, Англии, Франции.

Одновременно с изучением обстановки Зорге приступил к созданию разведывательной группы. В нее вошли Джон, внешне неприметный польский еврей: худенький, в круглых очках, превосходно говоривший по-немецки; энергичный, всеведущий китаец Чанг; немка Урсула, жена бизнесмена, который и не подозревал, какое ответственное задание возложено на его красавицу супругу обаятельным журналистом.

Важнейшее звено в работе разведывательной группы — надежная связь с Центром. В Москве сотрудники Старика перебрали немало кандидатур на должность радиста для Рихарда, прежде чем выбор пал на человека, знания и опыт которого не вызывали никаких сомнений.

В середине марта 1929 года на перроне Ярославского вокзала в Москве появился молодой розовощекий мужчина в подбитой мехом шубе с большим бобровым воротником. Носильщики с особым почтением внесли его скрипящие кожаные чемоданы в купе транссибирского экспресса. Наметанным глазом определили: не иначе как немец. Солидный, степенный.

Носильщики не ошиблись. Их клиент, щедро расплатившись, действительно представился своим спутникам по купе как коммивояжер из Берлина. В купе было тепло и уютно. Моложавый берлинец сбросил с плеч тяжелую шубу и с явным облегчением откинулся на мягкую спинку своего места. Вскоре поезд тронулся. Его путь лежал на Дальний Восток.

Время от времени кто-нибудь из пассажиров прикладывал к замерзшему стеклу монетку и в оттаявший кружочек разглядывал стремительно несущиеся поля, рощи, дома. Бескрайние просторы, покрытые снежным ковром, седые леса Урала. Но коммивояжера все это мало интересовало. Время от времени он вынимал толстую записную книжку с золотым обрезом и углублялся в какие-то подсчеты.

В Новосибирске в вагон вошли советские пограничники. Проверка документов. С непроницаемым лицом коммивояжер протянул свой паспорт. Он выдан на имя Макса Готфрида Клаузена, родом из Гамбурга. Следует в Шанхай через Маньчжурию, Харбин, Дайрен. Китайская виза поставлена в Берлине. Пограничные власти удалились, экспресс покатился дальше.

Вот и первый китайский город. Пассажиры проходили таможенный контроль. Открывали чемоданы. Китайский таможенник просматривал вещи Клаузена. Дорогие костюмы. Белье. Французский одеколон для бритья… Вежливая улыбка. Дельцы из Германии — частые гости в Китае.

Поезд загромыхал по фермам моста через реку Сунгари. Харбин. На перроне толпилось много европейцев. Звучала русская речь. На привокзальной площади магазины с русскими вывесками. Слово "хлеб" написано через "ять".

И снова стучали колеса. Макс рассеянно смотрел в окно. Пейзаж изменился. Красно-бурые борозды земли перемежаются нежной зеленой порослью. Но мысли Клаузена были далеко отсюда. Ему вспоминалась другая земля, другое море. Германия. Остров Нордштранд в Северном море. Маленький домик на берегу. Отец, которому он помогал чинить велосипеды. Мать он не помнил. Она умерла, когда ему было всего три года. В школу ходил, пока не началась война. Потом дымная деревенская кузница. Запах раскаленного металла. Подзатыльники. Тяжелая была рука у кузнеца. Через три года — повестка в армию. Попал в батальон связи. В начале 1918 года послали на французский фронт. Мерз в окопах. Окоченевшими пальцами связывал медные жилы проводов. Считался хорошим солдатом.

Однажды услышал душераздирающие крики: "Газы!..". Ветер переменился, и ипритное облако повисло над своими же окопами. Харкал кровью, но выжил.

Сейчас уже не вспомнить, когда он впервые задумался: ради чего воюем? Скорее всего, это было уже после войны. Его не демобилизовали, а направили в часть, которая должна была силой подавить восстание рабочих в Берлине. Но почему немцы должны стрелять в немцев?

В марте 1919 года он демобилизовался. Хотел вернуться в кузницу, но здоровье не позволило. Иприт ослабил легкие. С большим трудом получил место воспитателя в исправительной школе. Но долго и там не задержался. Истерзанные войной дети вызывали сострадание, и Макс не мог обращаться с ними сурово и строго, как от него требовали. В это время умер отец. Макс любил старика. Отец был очень набожен, а Макс не верил в Бога. Война сделала его безбожником. И она же заставила его понять, что кузнец своего счастья — сам человек. Эта вера укрепилась в нем после того, как он переехал в Гамбург.

В Гамбурге вступил в члены Союза моряков. Ушел в политику — самую трудную из всех наук. Постигал азы по книгам, а практику проходил в порту, на городских улицах. Летом 1922 года — первый арест. Получил три месяца тюрьмы за участие в потасовке с полицейскими во время забастовки механиков. Прямо из тюрьмы пошел на улицу Ротессодштрассе. Здесь находилась рабочая ячейка моряков.

В 1927 году от причала Гамбургского порта отходил большой танкер "Нептун". Его должны были перегнать в Батуми за нефтью. Клаузена зачислили в команду. Хотелось своими глазами посмотреть на новую Россию.

Потом был еще один рейс к советским берегам. На этот раз в Мурманск. И снова захватывающее ощущение огромной стройки. Он видел, как спорилось дело в руках этих плохо одетых и не всегда сытых людей…

…Мерно стучали колеса экспресса. Позади остались Чанчунь, пыльный Мукден. Поезд мчался меж пологих скалистых сопок. Скоро Дайрен. За окном розовая кипень цветущих садов. Здесь царит весна, а там, в Москве, высокие сугробы на бульварах, во дворе их радиошколы на Воробьевых горах, думал Макс.

Когда гамбургские товарищи сказали: поедешь в Москву, он ушам своим не поверил. Думал, его решили разыграть. Но с ним не шутили. Объяснили: ты хорошо знаешь радиодело, а Москве нужны опытные радисты. Учти, задания могут быть самыми ответственными. Не подведешь? Что он мог им ответить?

В Москве Макса поселили вместе с Вейнгартом, которого он хорошо знал по Гамбургу. Жили в большом доме с большими квадратными окнами. Изучали системы радиопередатчиков. Собирали схемы. Отрабатывали работу на ключе. Год учебы прошел незаметно. И вот задание. Перед отъездом пригласили к Старику.

Берзин долго расспрашивал о Германии. О предстоящей поездке заговорил в самом конце разговора. Спросил:

— Не страшно уезжать?

— Нет, страха не чувствую…

…Поезд загромыхал на пристанционных стрелках, сбавил ход. Проводник объявил: "Дайрен". Макс находился в дороге почти две недели. Теперь на пароход и — в Шанхай. В отеле "Плаза" его будут ждать. И действительно, на следующий день после приезда в номер постучался человек. Войдя, спросил:

— Как поживает Эрна?

— С Эрной все в порядке. От нее сердечные приветы.

Макс узнал вошедшего. Он видел его фотографию в Москве, в управлении. Константин Мишин. Бывший русский офицер. Приехал в Шанхай в начале двадцатых годов вместе с семьей. Бежал от революции. Не понял ее, не сумел найти свое место в жизни. Потом почувствовал, что сделал ошибку. Но исправлять ее было поздно. Жизнь шла к концу. Дни, когда можно начинать все сначала, безвозвратно прошли. И все же Мишин нашел способ оказаться полезным Отечеству.

Из отеля Мишин проводил Клаузена на улицу Думер. Здесь, на третьем этаже дома № 9, Макс снял две комнаты. Рядом с домом была небольшая пристройка. Клаузен решил открыть в ней мастерскую по ремонту велосипедов и мотоциклов.

Через несколько дней на квартиру доставили передатчик. Похожий на несгораемый шкаф, он был тяжел и неуклюж. Вместе с приемником марки "Пилот" он занял в комнате целый угол.

"Если нагрянет полиция, такие игрушки не спрятать", — подумал Макс. Все же он установил на крыше антенну. Провел несколько коротких сеансов с Владивостоком. Связь была неустойчивой, слышимость — слабой.

Макс решил сделать новый передатчик, купил несколько трубок для автомобильных бензопроводов и бутылку шампанского. Дома принялся за дело. На темное стекло бутылки виток за витком легла медная трубка. Несколько последних паек, и вот уже замигала контрольная лампочка. Хитросплетение проводов, конденсаторов и сопротивлений превратилось в чуткий аппарат. Передатчик, собранный Максом на чужой земле, действовал. Владивосток подтвердил: слышимость хорошая, работа устойчивая.

К приезду Рихарда все было готово. Они встретились в маленькой гостинице на окраине Шанхая, в квартале Гонкю.

— Давно вас жду, — сказал Макс. — Рация собрана, связь с "Висбаденом" установлена.

"Висбаден" — условное название станции связи во Владивостоке.

— Хорошо. Передайте в Центр: группа приступает к работе.

Вскоре Рихард направил в Москву подробный доклад о положении в освобожденных районах Китая.

"В настоящее время, — писал он, — советское движение развивается в 300 южных и центральных уездах. Оно располагает организованной армией в составе 36 корпусов, около 200 тысяч бойцов и примерно миллионом, хотя и слабо вооруженных, рабочих и крестьян, объединенных в партизанские отряды, отряды молодой гвардии и другие массовые организации. Последовательная ликвидация гнета империализма и всех пережитков феодализма в советских районах, конфискация и распределение между крестьянами помещичьей земли, уничтожение долговых обязательств — все это превращает советские районы в центры, практически показывающие путь к освобождению всего Китая. Нанкинское правительство не может справиться с советскими районами даже при очень широкой и всесторонней поддержке многих империалистических держав. Возвещенные Чан Кайши с такой помпой походы против советских районов один за другим проваливаются. Однако гоминьдановцы не собираются складывать оружие. В ближайшем будущем следует ожидать новых походов против свободных районов…".

Рихарда и его товарищей тревожили происходившие время от времени провокации на КВЖД. Зорге передавал в Москву сведения о готовящихся к заброске в советское Приморье и Забайкалье белогвардейских бандах и обо всех других событиях, назревавших на обширной территории от Шанхая до советской границы и представлявших угрозу для СССР. В этой мозаике вырисовывались главные тенденции, все явственнее обозначалась для Рихарда главная опасность, которая угрожала как Китаю, так и Советскому Союзу. Предположения Берзина подтверждались: именно со стороны империалистской Японии на Дальнем Востоке надвигалась главная опасность.

В конце первого года своей работы Зорге направил со связником в Москву доклад с обстоятельным анализом событий в Китае и своими выводами. Вскоре Клаузен принял радиосообщение: доклад произвел в Центре хорошее впечатление. Рихарду рекомендовали и впредь особое внимание уделять китайско-японским отношениям.

* * *

Сеансы радиосвязи с "Висбаденом" учащались и удлинялись. Работать на одном месте становилось опасно. Передатчик могли обнаружить. На некоторое время Макс перебрался в "Отель де Франс". Там он узнал, что хозяин отеля венгр с американским именем Джо Бакли — содержал небольшой пансион. В пансионе были свободные комнаты, но на втором этаже. На третьем, последнем, наиболее удобном для работы, этаже имелись две большие комнаты и одна маленькая. Квартира как нельзя лучше устраивала Макса, но все три комнаты были заняты. С двумя жильцами удалось договориться довольно быстро: хозяйка переселила их этажом ниже. В третьей комнате жила одинокая женщина, которая наотрез отказалась куда-либо переезжать. Прошла неделя-другая — никакие уговоры не действовали. Тогда Макс сам решил встретиться с ней. Вечером он надел самый лучший костюм и поднялся наверх. Мог ли он знать, что в следующее мгновение постучится в дверь самой судьбы?

Ему открыла молодая женщина в скромном легком платье. Не то чтобы хорошенькая, но от всей ее фигуры веяло чистотой и опрятностью. Глаза темные, волосы цвета спелой ржи гладко зачесаны и уложены в тяжелый пучок. Тоненькая золотая цепочка на открытой шее. Женщина пригласила войти в комнату:

— Я, кажется, догадываюсь, что вас привело ко мне, герр…

— Клаузен, Макс Клаузен, — подсказал он.

— Вы, герр Клаузен, вероятно, и есть тот самый приезжий, который никак не может привыкнуть к местной духоте?

Она говорила по-немецки, но для Макса было ясно, что это не родной ее язык.

— Хозяйка уже прожужжала мне все уши о том, что хочет сдать вам весь верх. Может быть, она и права. Но почему она думает, что я приспособлена к шанхайскому климату лучше, чем вы?

Макс, не очень искушенный в разговорах с молодыми женщинами, после такого начала почувствовал себя совершенно беспомощным. В самом деле, с какой стати эта одинокая женщина должна жертвовать ради него своими удобствами? Черт с ней, с этой квартирой. Уж лучше найти другую…

— Что же вы молчите? — спросила она, заметив его замешательство.

— Просто мне нечего вам возразить, — ответил Макс. Ему хотелось встать и уйти, но что-то удерживало его. — Давайте забудем об этом. Вы останетесь здесь, а я подыщу себе что-нибудь еще. Шанхай — большой город. У вас, должно быть, и без того не ахти какая сладкая жизнь. К чему лишние волнения.

— Да, вы правы, — ответила она, и голос ее потеплел. — С тех пор, как я очутилась в Шанхае, мне кажется, что я попала на дно какой-то пропасти, из которой никогда не выбраться. Хороших людей так мало. Волей-неволей в каждом начинаешь видеть недруга. — Голос ее звучал доверчиво. — Ах, если бы вы только знали, как тяжело здесь жить! Все достается с боя: и работа, и жилье. Каждый предоставлен сам себе и должен надеяться только на себя.

— Поверьте, у меня и в мыслях не было вас обидеть, — сказал Макс.

Она улыбнулась:

— Может, хотите чаю? Мне нравится китайский чай. Дома, в России, такого не было.

— Так вы из России?

— Да, я родилась там.

— Но как же вы попали сюда?

— Это долгая и довольно печальная история. Давайте лучше выпьем чаю.

— Откровенно говоря, не откажусь, — проговорил Макс. — Только ведь я даже не знаю, как вас зовут.

— Анна. Одну минутку подождите меня.

Анна принесла термос. Разлила по чашкам кипяток. Заварила ароматный зеленый чай. Макс следил за ее движениями, неторопливыми, плавными, полными изящества. Руки у нее были очень белые.

Она сказала, что работает сиделкой в госпитале "Блю" и что ей скоро пора на дежурство. Макс проводил ее до работы. А когда возвращался домой, решил: из этого дома он никуда не уедет.

На следующий день они снова встретились. Макс пригласил Анну в крошечное кафе на авеню Жоффр с романтическим названием "Лебединый шалаш". В кафе стояло всего четыре столика на первом этаже и столько же на втором. Они поднялись наверх. Там никого не было.

В тот вечер Макс узнал о ней многое.

2 апреля 1899 года в семье скорняка Матвея Жданкова родился четвертый ребенок, девочка. Роды были тяжелые, и мать не перенесла их. Мария Жданкова умерла, не успев взглянуть на дочку. Она лишь попросила, чтобы новорожденную назвали Анной.

После смерти жены Матвей Жданков с четырьмя детьми уехал из Новониколаевска в деревню. Когда младшей дочери исполнилось три года, он отдал ее на воспитание купцу второй гильдии Георгию Николаевичу Попову. У Поповых Аня прожила 14 лет. Ее взяли как приемную дочь, но жизнь ее ничем не отличалась от положения служанки. В школу ходила всего три зимы. Вставать приходилось затемно. Уже к 5 часам утра нужно было натаскать дров, растопить пять больших печей. С охапкой березовых поленьев в темноте пробиралась по занесенному снегом двору купеческого дома, утопала в огромных сугробах. Потом бежала за водой. Ставила самовар. Накрывала на стол. В школе, изнуренная непосильным трудом, часто засыпала на уроках.

Шестнадцати лет ее выдали замуж за работника Поповых — Михаила Афанасьева. Через три месяца после свадьбы мужа взяли на фронт. Больше Аня его не видела. Она все еще жила у Поповых, но с каждым днем жизнь становилась невыносимее.

Дела у купца пошли плохо. Он ходил злой и угрюмый. Работать заставлял от зари до зари. Кормил впроголодь. Как раз в это время Аня познакомилась с инженером, который приехал ставить мельницу. Родом он был из Финляндии. Спокойный, обстоятельный, вежливый. Аня его мало знала, но когда он сделал ей предложение, она дала согласие: жить у Поповых она больше не могла.

Финна звали Эдуард Валениус. Он увез Аню к себе на родину, а через два месяца они вернулись в Новониколаевск. Муж приобрел там по случаю маленький кожевенный завод. Но дело не клеилось. Заводик пришлось продать. Уехали в Семипалатинск. Здесь, в 15 километрах от города, Валениус присмотрел старую мельницу и купил ее, оборудовал заново, даже привез из Финляндии небольшую электростанцию. К мельнице потянулись подводы с зерном. Жизнь начинала складываться к лучшему. Но Аня по-прежнему работала не разгибаясь. Хлопотала по хозяйству, принимала от крестьян мешки с пшеницей, отвешивала муку…

Грянула революция. Валениус сказал жене: будем пробираться в Китай. Она не могла ему перечить. Они перешли границу, поселились в маленьком китайском городке, пыльном, закопченном, чужом. Снова обзавелись хозяйством. Аня развела кур, засеяла огород, подружилась с местными крестьянами. Но с мужем между тем творилось что-то неладное. Он стал замкнут, неразговорчив. Его преследовали неудачи. Деньги быстро кончились, а настоящее дело он наладить не успел. Стал пить. Анна терпела. Так прошло три года. Однажды муж сказал ей, чтобы она продала весь скарб. Они переехали в Тяньцзинь. На последние деньги муж снял номер в гостинице, стал приглашать друзей, начал кутить. Делал займы, которые не собирался погашать. Набрав в долг денег, муж сбежал от кредиторов в Шанхай. И тогда Анна решила расстаться с ним. Но Валениус и слышать не хотел о разводе. У супругов имелся общий паспорт, и он связывал их теснее брачных уз. Без всякой надежды на удачу Аня зашла в русское эмиграционное бюро. Сказала, что она одна бежала из России, в дороге потеряла все документы. Ей поверили. Выдали эмигрантский паспорт. Он не давал права на гражданство, но с ним она уже могла устроиться на работу. Так Аня оказалась совершенно одна в огромном городе, без денег, без работы, без друзей. Первой мыслью было бежать без оглядки домой. Но в местных газетах писали такие страшные вещи о большевиках, что Аня не решилась. К тому же на дорогу нужны деньги, много денег, а у нее часто не хватало даже на еду. Попробовала работать портнихой. Но ручной труд в Шанхае почти ничего не стоил: китаянки готовы были трудиться за четверть доллара в день. На эти гроши можно купить лишь немного рису. Как-то она увидела объявление: требовались продавщицы в магазин. Бросилась к хозяину. Рабочий день — десять часов. Двадцать пять долларов в месяц. Аня с радостью согласилась, хотя и понимала, какой это малый заработок. Сняла крошечную комнатку на чердаке. Потом с помощью благотворительной организации ей удалось устроиться на курсы больничных сиделок. Это уже была какая-то специальность. Окончив курсы, Аня поступила в госпиталь "Блю". В тот самый госпиталь, куда накануне провожал ее Макс.

Анна рассказывала о своем прошлом искренне и безыскусно. Макс слушал ее не прерывая, и порой ему начинало казаться, что они уже давно знакомы.

А она, истосковавшаяся по простому человеческому участию, смотрела на него своими темными глазами, и столько в них было благодарности и преданности, что он вдруг почувствовал, что эта женщина очень дорога ему.

Через несколько дней он признался в этом Рихарду.

— Что ж, и в наше время бывает любовь с первого взгляда, — сказал Рихард полушутя-полусерьезно. Потом спросил: — А как ты думаешь, Макс, сможет она стать нашим товарищем?

— Я понимаю, о чем ты говоришь. Мне трудно ответить на этот вопрос.

— Тогда давай искать ответ вместе.

Рихард много размышлял о Максе и Анне, долго обдумывая все, что касалось их общей судьбы. Наконец принял решение.

В воскресенье Макс пригласил Анну пообедать в ресторан на Нанкин-роуд. Здесь их ждал Рихард. Он находился в отличном настроении, сыпал шутками. Анна была от него в восторге. Но Макса сейчас больше интересовало, что думает о ней Рихард.

Рихард сказал:

— Очень симпатичная женщина. Желаю тебе счастья.

Он сел в машину и уехал. Макс и Анна долго еще ходили по шумным улицам, останавливались у витрин, смотрели представление бродячего театра. Незаметно для себя оказались где-то на окраине, у пересечения улиц.

Присели на скамейку. И тут Макс сказал Анне, что любит ее.

Потом, через много лет, она вспомнит об этих днях: "Макс показался мне добрым, чутким, отзывчивым. Он не был похож на людей, которые постоянно окружали меня и которых я ненавидела. Когда Макс предложил стать его женой, я с радостью согласилась и зажила новой для меня жизнью".

* * *

В самом начале 1931 года в Шанхае появился еще один иностранец высокий мужчина, элегантно одетый. Держался он в незнакомом городе уверенно и спокойно. Встречные могли бы обратить внимание на его атлетическое сложение, широкое лицо с падающими на лоб светлыми волосами, упрямый, со складкой, подбородок и очень внимательные, задумчивые серые глаза. Впрочем, еще один иностранец среди десятков тысяч других, надолго или временно обосновавшихся во французской концессии или отелях сеттльмента, не привлек внимания.

Мужчина поселился в большой квартире трехэтажного дома на Вейхавей-роуд, 11. Дом, как и многие другие шанхайские здания, имел внутренний двор с четырьмя выходами в разные стороны. И у его квартиры было два выхода, а окна смотрели и на улицу, и во двор. Однако это обстоятельство не привлекло внимания полиции: у солидных иностранцев такие разнообразные вкусы! Документы вновь прибывшего не вызывали и тени подозрения: паспорт выдан в буржуазной Эстонии на имя Зельмана Клязя. Профессия иностранца — ветеринарный врач.

В Шанхае ветеринарный врач решил заняться коммерцией. Помог случай. Клязь познакомился с неким Джоном, эмигрантом из Польши, и тот, проникнувшись к нему доверием, предложил совместно, на паях, открыть магазин фотоаппаратов. Вскоре витрины нового магазина — "Цейс", "Лейка", проявление и фотопечать" — засверкали на одной из улиц французской концессии. Тут же неподалеку без особых торжеств открылся и новый маленький ресторан с уютным двориком-садом и европейской кухней, принадлежавший уже единолично предприимчивому Клязю.

Однажды в ресторан заглянул живший где-то неподалеку, в конце авеню Жоффр, Рихард Зорге. Он опорожнил графин холодного пива, пошутил с официанткой, пригласил к столику для компании хозяина. Неразговорчивый Клязь без видимого удовольствия подсел к журналисту. Они познакомились. Перекинулись несколькими общими фразами. Протянули друг другу руки.

— Привет от Старика, — спокойно проговорил Клязь.

— Центр предупредил меня о вашем прибытии, — продолжая улыбаться, ответил Зорге и крепко стиснул руку коллеги, ставшего на долгие годы верным другом.

Зельмана Клязя в Шанхае стали называть между собой Паулем. И никто из них, даже Рихард Зорге, не знал настоящего имени этого атлета. Неизвестно им было и его героическое прошлое — разведчики вообще предпочитают о себе не говорить, а тем более о своих подвигах.

Клязь — настоящее его имя Карл Римм — родом из эстонского селения Антсла. Пешком, босой, с котомкой, перекинутой через плечо, ушел он в Тарту, в семинарию. Потом стал учителем в сельской школе. Вскоре после революции в России крестьяне-батраки выбрали Карла в местный Совет депутатов. Здесь же он организовал первый отряд Красной гвардии. Когда Эстонию оккупировали кайзеровские полки, красногвардейцы отступили в Россию.

И вот Римм в Вологде. Он — член Военного совета, ответственный за формирование отрядов Красной армии. Бои под Екатеринбургом против белогвардейцев, под Архангельском — против англичан, под Нарвой — против Юденича… Карл — командир роты пулеметчиков, руководитель курсов красных командиров, начальник штаба стрелковой бригады… И так — всю гражданскую. Потом военная академия. После ее окончания — ромб в петлице, аттестация: "Начальник штаба дивизии". Тут-то его приметил и пригласил к себе Старик. И сразу же послал с ответственным заданием за кордон. Потом новое поручение. Военную форму носить ему так и не пришлось.

Теперь, когда штабу РККА известны планы оккупации японской военщиной Северного Китая и подготовки нападения на Советский Союз, Карл Римм был послан Центром в помощь Рихарду Зорге как его заместитель и помощник по военным вопросам.

Карл быстро включился в работу группы Рихарда, незаметно внес в нее военную четкость, деловитость, лаконизм. Даже Рихарду он несколько раз выговаривал за пространность его радиодонесений: Клаузену трудно передавать за одну связь столько цифровых групп, контрразведки концессии и сеттльмента могут запеленговать. Донесения Рихарда стали лаконичнее.

Они встречались в ресторане, в клубах, а чаще всего Зорге приходил к Клязю домой, на Вейхавей-роуд. Сбрасывал пиджак, закуривал. Карл подсаживался к нему на диван, и они обстоятельно обсуждали новости, изучали донесения, составляли отчеты в Центр.

Потом расставляли на шахматной доске фигуры. Рихард играл хорошо, изобретательно. Но все же чаще добивался победы Карл. Он был настоящим мастером: по-детски гордился, что однажды сыграл вничью с самим Алехиным, приезжавшим в Шанхай.

С приездом Карла Рихарду стало легче оценивать события. Римм в каждой новости быстро ухватывал военное ее значение, что не всегда умел делать Зорге, не в такой степени подготовленный в области военной стратегии и тактики.

* * *

18 сентября 1931 года около 10 часов вечера путевой обходчик-китаец шел по полотну Южно-Маньчжурской железной дороги в нескольких километрах севернее Мукдена. Вдруг он увидел несколько фигур, суетившихся около небольшого моста через пересохший поток. Железнодорожник ускорил шаг. Но подойти к незнакомцам так и не успел: через несколько секунд мост взлетел на воздух. Этот взрыв послужил сигналом к началу японского вторжения в Маньчжурию.

Япония, которой принадлежала железная дорога, выдала спровоцированную ею же диверсию за дело рук китайцев и воспользовалась этим предлогом для агрессии. В течение сорока восьми часов японские войска оккупировали всю Южную Маньчжурию, включая Мукден, Аньдунь, Чанчунь и ряд других крупных городов северо-востока Китая.

Это была прелюдия целой военной эпопеи на Тихом океане, которой суждено было закончиться через полтора десятилетия атомной трагедией Хиросимы и Нагасаки.

Часов около одиннадцати вечера на квартире Зорге раздался телефонный звонок:

— Хэлло, Рихард! Только что получена телеграмма из Токио, — хрипел в трубке голос знакомого корреспондента из агентства Рейтер, — заварушка в Маньчжурии, японцы начали оккупацию северо-востока!

— Благодарю, коллега, — ответил Рихард.

Эта новость не застала его врасплох. Более того, Зорге предвидел такое развитие событий и заблаговременно предупредил Москву.

Существовало два тайных плана, разработанных в кабинетах японского генерального штаба. В Москве знали и о том, и о другом. Первый, под шифром "ХЕЙ" — план военной агрессии против Китая. Второй, под кодированным названием "ОЦУ" — план военных операций против СССР. Итак, первый план вступил в действие. Сколько пройдет времени до начала осуществления второго?.. Этот вопрос стал теперь основным. Ответ на него надо было искать немедленно.

Через несколько минут Зорге уже сидел за рулем своей машины. Несмотря на поздний час, Шанхай не помышлял о покое. Ревущие потоки автомобилей. Крикливые рикши. Слепящие витрины магазинов. Сверкающий после недавнего тропического ливня асфальт. В конце авеню Жоффр Рихард свернул налево и, миновав несколько переулков, выехал на набережную реки Хуанпу.

Окна многих офисов светились. Видимо, в конторах иностранных и международных монополий шли экстренные совещания. Момент для удара выбран точно. Мировой экономический кризис, который достиг апогея, перепутал все карты финансовых стратегов. Они были слишком заняты своими внутренними делами. А может, тут был иной расчет: Япония, распаленная успехом, не удовлетворится захватом китайских территорий и пошлет свои дивизии еще дальше на север — в Сибирь, на Урал… Да, если островной империи удастся овладеть Маньчжурией, войска на обширном участке непосредственно выйдут к границе с Советским Союзом. Это — реальная опасность…

Рихард так углубился в свои мысли, что чуть было не проехал мимо нарядного, с большими витражами желто-розового здания в стиле барокко. Для многих иностранцев был привычен путь к его массивным дубовым дверям, которые, однако распахивались далеко не перед каждым: это был один из самых роскошных и космополитических шанхайских клубов — "Френч клаб".

Рихард поднялся по широкой мраморной лестнице на второй этаж, прошел мимо просторного овального зала, где на качающемся полу танцевали пары, и направился к ресторану. Кроме залитого светом зала здесь были маленькие гостиные для деловых бесед и встреч. Зорге остановился около одной из комнат. Обычно в ней собирались, чтобы обсудить последние новости, иностранные корреспонденты. Рихард уже взялся за ручку двери, как вдруг услышал за своей спиной шаги.

— Я подумал, что найду вас именно здесь, — сказал невысокий молодой японец. Это был Ходзуми Одзаки, японский корреспондент.

Одзаки, как обычно, мягко, застенчиво улыбался. Выглядел он утомленным, и Рихард понял: последняя новость взволновала Ходзуми не меньше, чем его самого.

— Немного виски нам не помешает? — спросил Зорге.

Одзаки кивнул.

Они спустились в декорированный под аквариум бар и уселись за стойкой.

— Я вас слушаю, дорогой друг, — повернулся Рихард к Ходзуми…

* * *

Ходзуми Одзаки родился в Токио 1 мая 1901 года. Детство свое он провел на острове Тайвань, где отец служил редактором местной газеты. Жизнь в семье текла размеренно, спокойно. Среди сверстников Ходзуми выделялся тем, что не по годам был серьезен, вдумчив и наблюдателен. В то время Тайвань был оккупирован Японией. После окончания школы юноше предстояло отправиться в Японию для продолжения учебы в колледже. Перед отъездом отец привел Ходзуми к статуе Будды и заставил его поклясться в верности родине. Клятву Ходзуми принес, но свой долг перед родиной отец и сын понимали по-разному…

Отец хотел видеть Ходзуми правительственным чиновником и потому прежде всего советовал ему поступить на юридический факультет, хотя уже тогда о сыне говорили как о талантливом поэте: стихи его под псевдонимом Сирикава Дзиро охотно печатали многие журналы. Юноша, не решившись ослушаться отца, поступил на юридический факультет, начал изучать право, тома и тома японского свода законов.

Однажды в библиотеке отца ему попала в руки биография Фердинанда Лассаля, основателя германской социал-демократической партии. В книге излагались идеи социалистического переустройства общества. Эти идеи произвели на юношу сильное впечатление.

Ходзуми совсем не привлекала карьера правительственного чиновника. По вечерам он часто приходил на собрания "Токийского клуба социальных проблем" — это был один из политических кружков, стихийно возникавших в то время. В клубе читали марксистские книги.

В 1925 году Ходзуми окончил привилегированное учебное заведение Токийский императорский университет и получил степень доктора права. Каждый выпускник этого университета мог рассчитывать на место в государственном аппарате, на блестящую карьеру в будущем. Ходзуми избрал другой путь беспокойную должность сотрудника токийской газеты "Асахи". Но связи с университетскими друзьями он не терял. Многие из них вскоре заняли высокие государственные посты и были в курсе важнейших политических планов правительства. Так как во время встреч с Одзаки они вели с ним доверительные беседы, он зачастую оказывался более осведомленным, чем его коллеги по редакции. Он выступал со статьями и в других газетах, в органах профсоюзов под псевдонимом Кусано Гэнкити. Этот псевдоним он выбрал не случайно: имя лидера японского аграрного движения Гэнкити Морисаки было известно всем. За свои выступления в защиту крестьян Гэнкити был зверски избит и со своей семьей брошен в тюрьму. Молодой журналист, взявший его имя, пошел по его пути…

Через год Одзаки перевели в газету "Осака Асахи", а спустя несколько месяцев предложили поехать в Китай — в качестве специального корреспондента в Шанхае. Работа на континенте обещала быть интересной. Он согласился.

В Шанхае Одзаки еще более укрепился в своих демократических убеждениях. Ведь здесь на его глазах происходили кровавые расправы с бастовавшими текстильщиками, металлистами, кули. Полицейские в упор расстреливали мирных демонстрантов, били прикладами женщин и детей. На улицах города то и дело вырастали баррикады.

В Шанхае Ходзуми познакомился с членами студенческой группы, объединявшей революционно настроенную молодежь, начал писать статьи в левый литературный журнал. Однако главное внимание он сосредоточил на экономическом, политическом и военном положении страны. Его статьи в "Осака Асахи" отличались охватом большого круга проблем и подлинной эрудицией. Немудрено, что вскоре Одзаки стал одним из лучших японских журналистов в Китае.

Рихард присматривался к японскому корреспонденту с первых дней своего пребывания в Шанхае. К тому времени Ходзуми работал здесь уже более двух лет. Одзаки недолюбливал заносчивых репортеров из западных буржуазных газет; ему импонировали в людях те качества, которые отличали его самого: серьезное изучение жизненных явлений, стремление приобрести глубокие знания. Это он увидел в Зорге и стал охотно помогать ему. Зорге, день ото дня все лучше узнавая Одзаки, проникался к нему уважением и понимал: этот человек становится ему просто необходим. Из разговоров с Ходзуми он уже знал, что тот не разделяет энтузиазма по поводу антисоветских настроений японской военщины. Но каковы его политические симпатии? Новые встречи, беседы. И вот вывод для себя: Одзаки критически относится к капиталистическому строю, считает его главным источником человеческих бед. Его пугает опасность той политики, которую проводят японские милитаристы. Но своего места в рядах активных борцов он еще не нашел.

Зорге познакомил Одзаки с Карлом Риммом. Иногда они бывали и у Макса Клаузена. Или ехали в какое-нибудь маленькое кафе. Встречались обычно поздними вечерами и не слишком часто. О свиданиях договаривались заранее.

Однажды Ходзуми вдруг нарушил установленный порядок и сам нашел Рихарда во "Френч клаб". Зорге понял: в их отношениях наступил решительный момент.

— Думаю, Япония попытается укрепиться на Азиатском континенте, чтобы создать плацдарм для наступления на советское Приморье. Кризис приближает начало осуществления этих планов, а существуют они уже много лет, — говорил Зорге.

— Я рад нашей встрече, Рихард, — сказал Ходзуми. — Могу ли чем-нибудь вам помочь.

С этого часа они стали друзьями. Они стали товарищами-единомышленниками, откровенными до конца. Много позже Зорге так скажет о Ходзуми:

"Одзаки был моим первым и наиболее ценным помощником… Наши отношения, как деловые, так и чисто личные, всегда оставались превосходными. Он добывал самую точную, полную и интересную информацию, которая когда-либо поступала ко мне из японских источников. Сразу же после знакомства я близко подружился с ним".

В свою очередь Одзаки напишет о Зорге: "Я относился с интересом и к положению, которое занимал Зорге, и к нему самому как к человеку. Я не столько обменивался с ним мыслями, сколько прислушивался к его суждениям о той информации, с какой я его знакомил. С не меньшим интересом я выслушивал его мысли. Он никогда не вытягивал из меня информацию по конкретным вопросам и не давал мне заданий".

Когда началась японская агрессия на континенте, в Маньчжурии действовало всего несколько частей, насчитывавших 14 тысяч солдат. В этом районе находилась стотысячная китайская армия. Однако чанкайшисты не оказали сопротивления японским захватчикам — они лишь обратились с жалобой на Японию в Лигу Наций. Но разве могло это испугать Токио?

Судьба Маньчжурии оказалась предрешенной. Ей предстояло стать марионеточным государством Маньчжоу-Го, подвластным Японии.

Накануне нового, 1932 года Одзаки предупредил Зорге: в ближайшее время Япония предпримет попытку укрепить свои позиции в других районах Китая. Вероятнее всего, будет совершено нападение на Шанхай. Уже разработан план операции.

— Цель его, — пояснил Ходзуми, — заставить иностранные державы, а так же и китайское правительство принять японские требования автономии Маньчжурии и Внутренней Монголии, а на самом деле добиться согласия на подчинение их Японии. Кроме того, империя намерена захватить главные торговые артерии Китая. Но главная задача в Шанхайской операции — добить нанкинский режим, чтобы он не представлял Китай как единое целое. Японии нужно такое правительство в Нанкине, которое считалось бы прежде всего с ее интересами.

В один из дней января на Шанхайском рейде появились два крейсера с японской морской пехотой, а на аэродроме за городом приземлились японские истребители. Против безоружного населения был двинут мобильный отряд, поддержанный бронемашинами. На борьбу с японскими агрессорами поднялся весь Шанхай, завязались ожесточенные бои.

В те дни Зорге и Римм находились в районах самых горячих схваток, буквально под пулями, чтобы видеть, какова она в деле, японская армия: ее вооружение, тактика, выучка? Все это интересовало Центр.

Зорге и Римм в разговорах наедине стремились верно оценить политические последствия шанхайской операции.

— С Шанхаем у японцев не получится так просто, как с Маньчжурией, заключил Зорге.

После затяжных боев японцы понесли значительные потери и согласились на перемирие, а затем предпочли вывести из Шанхая свои войска.

* * *

Рихард все чаще видел какие-то непонятные перемены в настроении своего молчаливого друга. То Карл задумывался, склонившись над шахматной доской, а мысли его были сосредоточены явно не на игре, то отвечал невпопад, а то вдруг мелькала в его обычно спокойных глазах тоска.

Однажды, когда работа была закончена и они, устало привалившись к спинкам кресел, дымили сигаретами, Зорге прямо спросил:

— Что с тобой, Пауль?

Римм мог отвечать — или промолчать. Он наклонил лобастую голову:

— Понимаешь ли…

И начал рассказывать. Неладно складывалась у него личная жизнь. Была у него жена, двое детей. Поженились еще в гражданскую. Жили дружно. После академии он уехал в длительную спецкомандировку за рубеж. Вернулся. Жена и дети умерли. Разом, от эпидемии. Даже не знает, где их могилы… Осилил горе. Не так давно снова женился и вот опять уехал на годы. Очень скучает…

— Кто она? — спросил Зорге.

— Тоже эстонка. Любой зовут… Отец у нее был грузчиком. Люба, еще когда училась в гимназии, состояла в подпольной революционной организации. Потом работала гувернанткой в семье у какой-то княжны. После революции окончила курсы медсестер. Сейчас фельдшер в Институте охраны материнства и младенчества в Москве.

— Дети?..

Карл качнул головой:

— Нет. Но хватит об этом… Что у нас на завтра?

На следующий день, когда они снова сидели вечером за рабочим столом, Рихард протянул ему готовую к зашифровке радиограмму:

— Согласен?

В радиограмме, адресованной Старику, Зорге просил командировать в Шанхай жену Пауля…

* * *

Любу Римм пригласили в управление. Принял ее Берзин. Пытливо, с интересом разглядывал он красивую рослую молодую женщину. Попросил рассказать о своей жизни. То, что она работала в аристократической семье, наверное, пригодится.

— Языками владеете?

Перебросился с ней несколькими фразами по-немецки, по-французски. Что-то удовлетворенно пробурчал. Потом сказал:

— Карл очень скучает без вас. Хотите поехать к нему?

— Конечно!

Старик прошелся вдоль кабинета:

— Но просто как жену посылать накладно… У них там очень много работы. Нужен шифровальщик. Справитесь?

— Не знаю…

Люба понимала, что ее муж — на секретной работе, но что это за работа — не представляла.

Берзин вызвал начальника шифровальной службы, познакомил их, сказал:

— На подготовку — месяц. Будете заниматься с девяти утра до девяти вечера с перерывом на обед. Перед отъездом еще раз встретимся.

Люба взяла в институте отпуск. Приходила в управление утром — уходила часто за полночь. Ну да ведь после всего этого она увидит Карла! Будет работать вместе с ним…

Экзамен она выдержала на "отлично".

И вот в черной машине заграничной марки она подъезжала к вокзалу. Шофер распахнул дверцу. Она говорила по-немецки. На несколько дней она "немка, богатая фрау". Носильщик спешил с ее лакированными чемоданами к спальному вагону международного экспресса.

Если бы увидели ее в этот момент девчонки — медсестры из института! Наверное, онемели бы от изумления.

Через несколько дней в институте на Солянке пронесся слух, будто Люба где-то на юге во время отпуска попала в автомобильную катастрофу… Легенда разведуправления.

В вагоне толстый финн в золотом пенсне учтиво помогал фрау снять пальто, поднимал на полку в купе чемоданы.

Поезд дал гудок и медленно отходил от перрона…

Экспресс шел до Риги. В столице буржуазной Латвии Люба пересела в поезд, следовавший в Германию.

В Берлине ее ждали. Короткая остановка в маленькой гостинице около Силезского вокзала. В номер вошла "немка", а вышла эстонка Луиза Клязь. Сменены были даже все вещи. Теперь богатая эстонка, жена ветеринарного врача и коммерсанта, обосновавшегося в далеком Шанхае, снимала номер в фешенебельном отеле "Кайзерхоф".

Вечером в ресторане состоялась встреча с молодым высоким мужчиной. Обмен паролями.

Разведчику нужно не только умение, но и немного везения. Люба быстро поняла эту истину.

Берлин позади. Замелькали, как в феерическом сне, города и страны: Мюнхен, Швейцария, Италия. Последняя остановка по железной дороге — в Венеции. Гондолы на каналах, арки мостов, площадь Святого Марка…

Пароход "Конте Россо" держал путь из Венеции в Шанхай. На палубе монахи и итальянская молодежь. Монахи бормотали под нос "Аве Мария", юноши хором пели гимн гарибальдийцев.

"Конте Россо" плыл до Шанхая почти месяц, огибая Азиатский материк. Из Гонконга Люба дала телеграмму: "Встречай".

Пароход остановился на рейде. В порт Шанхая пассажиров повезли на катере. Люба увидела качающуюся на волнах лодку, а в ней — Карла в белом костюме.

В порту кроме Карла ее встретил улыбающийся толстяк — Макс Клаузен. В таможне, пока проверяли багаж, она волновалась: не обратят ли внимания на книжечку "Статистический немецкий справочник". Слава Богу, не обратили. А это была особая книжечка: только с помощью ее она могла использовать новый шифр.

Приехали в дом на Вейхавей-роуд. Пришел Зорге. На нем был спортивный костюм, брюки-гольф. Держался приветливо и весело — так, будто знал Любу давным-давно. Начал подробно расспрашивать, как она ехала. Потом составил радиограмму, в которой сообщал в Центр о прибытии Луизы и о том, что группа прекращает передачи старым кодом и переходит на новый.

С первого же дня Луиза стала полноправным членом группы Зорге. Она шифровала донесения, составлявшиеся Рихардом и Карлом, и передавала шифровки Максу. Кроме того, она ходила собирать "почту".

Поток важной информации увеличивался. Уже трудно было справляться с ее обработкой. Выручить могло фотокопирование донесений. Рихард и Карл стали обучать шифровальщицу искусству фотографии. Сначала у Любы ничего не получалось. К тому же от жары пленка "плыла". Люба от отчаяния даже всплакнула. Джон посоветовал прибавить в проявитель формалина. Дело пошло.

Бывали разные напряженные моменты. Как-то Люба пошла на встречу со связником-женщиной. Свидание было намечено в скверике во французской концессии. Люба присела на скамейку, достала газету. Подошла женщина. Тоже углубилась в газету, отложила в сторону. Люба знала: под ее газетой должен быть пакет с донесениями. Взяла сверток и пошла. Слышит, за ней идут. Она мгновение задержалась у витрины: да, сзади двое, типичные шпики. Обогнали ее, остановились на углу. Повернуть? Нет. Пошла вперед. Ноги подкашивались. Если задержат и будут обыскивать, она даже не сможет ответить, что в пакете: не знает… Взяла такси. Потом пересела во второе, третье. Запутала шпиков. Когда добралась до дома и открыла пакет — ахнула: донесения даже не были зашифрованы.

Опасности подстерегали порой с самых неожиданных сторон. Летом обокрали магазин фототоваров "компаньонов" Карла и Джона. Пришлось заявить в полицию, иначе это могло бы вызвать подозрение. Началось следствие. Вызывали на допросы. Грабителей, конечно, не нашли. "Коммерсанты" были довольны тем, что полиция наконец отвязалась от них.

Работа в целом ладилась, и ничто не предвещало грозы или изменений. Но в жизни разведчика все может измениться вмиг.

Это было осенью 1932 года. Люба расшифровала принятое Максом распоряжение Центра, адресованное Зорге: "Готовься возвращению. Встречай связника…".

Связник из Центра

Рихард поднялся в свою квартиру. На два оборота запер дверь на ключ. Прихрамывая, прошел в комнату.

В ней было сумрачно и зябко. Как всегда в это время года, да еще в ненастье, ныли нога и плечо: раны давали о себе знать. Рихард включил верхний свет и электрокамин. Квадрат окна потемнел, в комнате стало уютней. Достал из кармана пиджака конверт и стал внимательно разглядывать места склейки.

Склейки повреждены не были. Письмо доставлено из Центра в полной сохранности. Рихард разорвал конверт. Безобидное послание. Обычные слова привета от старого друга, добрые советы и домашние новости… Зорге сверил текст с кодом. Еще и еще раз перечитал письмо. Из него следовало, что радиограмма подтверждается: Рихарда срочно отзывают в Москву. Все "хозяйство" он должен передать Паулю, который остается в Шанхае вместо него.

Почему отзывают? При нынешних условиях здесь, в городе, кишащем гоминьдановскими, японскими, американскими, французскими и английскими контрразведчиками, лучших результатов добиться было бы трудно. Да и месяц назад Старик прислал записку: "Ты молодец". Что же могло произойти за этот месяц?..

Рихард подошел к окну. За стеклами моросил тоскливый дождь. Внизу по тротуару серой улицы чешуйчатым драконом ползла под зонтами толпа. Ревели клаксоны, взвизгивали тормоза автомобилей. Надрывались голоса рикш. Стекающие по стеклу струйки размывали вечерние огни.

Он стал припоминать, как происходила его встреча со связником. На нее он пошел сам, а не послал Луизу или кого-нибудь из коллег: чувствовал, что связник должен доставить очень важное сообщение.

Он сидел в маленьком многолюдном ресторанчике, отгороженном от улицы занавесом из тонких бамбуковых палочек, потягивал пиво и листал "Пекин-Тяньцзинь таймс". Когда в углу зала старинные часы захрипели и с сипом начали отбивать время, бамбуковая завеса заколебалась. Раздвинув жердочки, в зал вошел посетитель — молодой клерк-европеец с зонтиком. В котелке, с широким, по моде галстуком. Он скучным взглядом обвел помещение и словно бы нехотя направился к свободному креслу за столиком Рихарда.

— Не возражаете, сэр?

— Пожалуйста, если вам будет приятна моя компания, — безразлично ответил Рихард и, вчетверо сложив газету, сунул ее в карман сюртука. Клерк достал портсигар, закурил.

— Графин пива и соленых креветок! — крикнул клерк бармену.

Кто мог обратить внимание на эту случайную встречу незнакомых людей за одним из столиков одного из бесчисленных шанхайских ресторанов? Но для Рихарда место, время, одежда пришедшего и каждое сказанное им слово имели смысл. Даже марка сигарет, которые он курил. Точно так же, как для "клерка" было совсем не безразлично, какую газету читал Рихард, как ее сложил и в какой положил карман.

Рихард опорожнил свой графин первым. Вежливо раскланялся, бросил бою несколько монеток и — растворился в толпе. В кармане лежал конверт. Москва вызывает его.

Значит, до свидания, Шанхай. Скорее всего, не до свидания, а прощай!.. Что бы там ни было, но скоро он сможет стряхнуть с себя постоянное напряжение, снять настороженность. Может быть, его оставят в управлении? Или он вернется к научной работе? Нет…

Он представил: вместо этой противной слякоти там скрипит снег, мороз горячит щеки, по улицам грохочут трамваи, проносятся сани, детвора лепит снежных баб и накатывает ледяные горки. Там — Катя!

Он попытался представить ее лицо. У него была превосходная память, обогащенная многолетним опытом конспирации. "Чтобы легче запомнить лица, разделяй их на три основных типа: круглые, квадратные, удлиненные. Затем…". Он научился запоминать нужные ему лица с первого раза — и, наверное, навсегда. Но вот Катино лицо, хотя оно было ему дороже всего, запомнить не мог. Он представлял ее глаза: то веселые, блестящие, то с грустью. По законам конспирации он не имел права хранить ее фотографии и письма — и не хранил их. Да, он помнил эти фотографии и рисунок ее почерка. Но на фотографиях Катя была совсем не такой, как в жизни. Какое же у нее лицо? Милое… Он скоро увидит Катю!

Рихард чиркнул шершавым колесиком зажигалки и поднес к узкому пламени листок.

Быстро, очень быстро пролетели три года жизни в Китае — и вот его, Зорге, резюме:

"В течение трех лет пребывания в Китае я изучал его древнюю и новую историю, его экономику и культуру, провел широкие исследования политики этого государства".

* * *

Соратники устроили Рихарду проводы.

Рихард спросил у Любы и Карла:

— Хотите что-нибудь передать в Москву?

У Любы в Москве был племянник-малыш. Однажды она ходила с ним в гости к знакомым, и там у маленькой девочка он увидел игрушечного пушистого медвежонка. И вот Люба купила такого же медвежонка в Шанхае.

Уже когда прощались, Карл спросил Рихарда:

— Как думаешь: куда теперь?

— Хочу в Германию. Там наглеет фашизм…

15 ноября Карл радировал в Москву: "Рихард выехал 12 ноября из Шанхая в Японию. 21-го должен быть во Владивостоке".

На этой радиограмме Берзин написал: "Нужно предупредить Владивосток. 15.XI.1932 г.".

Глава II

Парадокс Яна Берзина

Если бы мне довелось жить в условиях мирного общества и в мирном политическом окружении, то я бы, по всей вероятности, стал ученым. По крайней мере, я знаю определенно — профессии разведчика я не избрал бы.

Р. Зорге

Р. З. — "Рамзай"

В приемную Наташи вошел начальник шифровальной службы:

— Павел Иванович у себя?

Из кабинета доносилась музыка. Наташа медлила. Не хотелось прерывать отдых Павла Ивановича. Но Старик требовал, чтобы все донесения немедленно показывали ему. И она, вздохнув, тихо сказала:

— У себя.

Начальник шифровальной службы открыл дверь кабинета. Она увидела: Павел Иванович расхаживал по комнате, обхватив ладонью подбородок. Графин на столе был пустой. Значит, опять ему нездоровится. Каждое утро Наташа наливала ему в графин воду. Она знала: в книжном шкафу хранились лекарства. Старик не хотел, чтобы его товарищи думали: их начальник недомогает. А старые раны ныли. Казачья пуля сидела в теменной кости… Сказывались и последствия залеченного туберкулеза. К вечеру начинала болеть голова. Наташа узнавала, как он себя чувствует, по этому графину: сколько из него отпито воды — и по его глазам. Глаза белели, когда ему было совсем плохо.

Старик остановил пластинку проигрывателя:

— Что у тебя?

Взял донесение, вслух прочитал:

— "Выезжаю. Буду второго. Рихард".

Павел Иванович вызвал Наташу:

— Забронируй на второе номер в "Новомосковской". А сейчас позови ко мне Оскара и Василия.

Он перехватил взгляд Наташи, усмехнулся, стал складывать пластинки в нижний ящик стола.

Через несколько минут Оскар и Василий, переговариваясь на ходу, прошли в кабинет Берзина. Из их разговора Наташа — секретарь Яна Карловича уловила имя: Рихард.

"Рихард Зорге"…. Она стала припоминать, какой же он из себя, этот Рихард Зорге. Кажется, она видела его. Даже дважды видела. Да, еще до его спецкомандировки. Она тогда тоже сидела за этим столом, а Зорге в первый раз пришел к Старику, потом пришел и во второй раз. Довольно высокий. Крепкая у него, широкоплечая фигура спортсмена. Прихрамывал на правую, нет, на левую ногу. Волосы темные, слегка вьющиеся, глаза светлые. Когда выходил из кабинета, лицо у него было строгое, а глаза сияли. Впрочем, почти все выходили от Старика с такими глазами.

В кабинете Павел Иванович вышагивал по ковру вдоль шкафов и внимательно слушал. Василий сидел на стуле. Оскар стоял у окна. Это были самые близкие друзья Старика, его ученики и ближайшие помощники. Оба недавно вернулись из-за границы: Оскар — из Германии, Василий — с Дальнего Востока.

Говорил Оскар:

— Это невозможно. Опасность будет подстерегать его на каждом шагу. У него очень много знакомых. Среди коммунистов. Среди социал-демократов. Даже среди нынешних нацистов. Его еще не забыли полицейские Зеверинга, поголовно ставшие теперь штурмовиками. Я уверен, что в полицай-президиуме на него хранится досье. И первая же случайная встреча…

— А я бы на его месте поехал! — вскочил со своего стула горячий Василий. — Без риска нет и разведки, без смелости нет и разведчика! Зато кто лучше его знает и язык, и обычаи, и нравы? Побольше апломба — и успех обеспечен. Тем более что эти вчерашние лавочники не такие уж мудрецы.

"Станут мудрецами", — подумал Старик.

Павел Иванович, когда проверял особенно трудные задания, старался обсудить их именно с Оскаром и Василием. Рассудительный, чрезвычайно осторожный Оскар и горячий, темпераментный, готовый на самые отчаянные дела Василий дополняли друг друга. Они были столь же разными и внешне: черноволосый, черноглазый, смуглый и худощавый, подвижный, как мальчишка, Василий и высокий, спокойный латыш Оскар, с мягкими, уже седыми волосами. У обоих за спиной — работа в военной разведке, а перед этим — годы революционного подполья, годы революции и Гражданской войны. Такие разные, но одинаково надежные. На них Павел Иванович мог положиться как на самого себя.

Сейчас он не был согласен ни с тем, ни с другим.

— Не зарывайся, — остановил он Василия. — Сегодняшние гитлеровцы не все вчерашние лавочники. Среди них и позавчерашние контрразведчики Вильгельма, и вчерашние контрразведчики Штреземана, и сегодняшние гестаповцы Гитлера. Положим, враг даже дурак и тупица, но мы всегда должны строить расчет на том, что он чрезвычайно умен и изощрен и побеждать его можно превосходством своего ума, своим мужеством, дерзостью и находчивостью.

— Вводная лекция, — проворчал Василий, снова усаживаясь.

— Значит, так давно слушал, что успел забыть. — Голос Павла Ивановича посуровел. — В нашей работе смелость, дерзость, риск должны сочетаться с величайшей осторожностью.

Оскар, соглашаясь, закивал. Но Василий уступать не хотел.

— Риск и — осторожность! Диалектика? — спросил он.

— Да, диалектика, — нарочно не заметил иронии в его голосе Старик. Диалектика, которой мы должны овладеть в совершенстве. — Павел Иванович повернулся к Оскару: — И все же путь в Токио лежит для него через Берлин. И поехать он должен туда не под гримом и с фиктивным паспортом, а под своим настоящим именем.

— Под своим настоящим? — Тут уже настал черед удивиться Василию. Невероятно!

Действительно, план, разработанный Павлом Ивановичем, казался невероятным. Но во многом от этой его внешней невероятности и зависел успех. У Старика был "собственный" образ врага, составленный из самых сильных качеств всех тех противников, с которыми за многие годы работы Берзину довелось вступать в единоборство. Старик разрабатывал свои операции как шахматист высокого класса, умеющий играть одновременно с двух сторон доски, полностью сосредоточиваясь то на белых, то на черных фигурах. После долгих поисков приходил к такому решению, которое "его враг" разгадать не мог. В тот день, 30 января, когда чаша весов в Германии склонилась в пользу Гитлера, когда президент Гинденбург назначил новым канцлером Адольфа бывшего австрийца-капрала, он понял, что нужно готовить новую долговременную разведывательную операцию. До прихода к власти немецких фашистов самым агрессивным государством по отношению к Советскому Союзу была Япония. И вот в зловещем облике нацизма реальная опасность возникла на Западе. Уже теперь ясно, что внешнеполитические устремления гитлеровской Германии и милитаристской Японии совпадают. Это делает их потенциальными, наиболее вероятными союзниками. И союзниками прежде всего против СССР. Следовательно, наши Вооруженные силы должны точно знать, какая и откуда грозит опасность Республике Советов. Такова была суть разведывательной операции. Но кто и как ее осуществит?

В Берлине, в самом логове Гитлера, есть хорошо законспирированные наши разведчики. В Японии их нет. Но и в Берлине не проще: Гитлер строит одни планы, его ближайший соратник Гесс — другие, а Рем — третьи. Наши люди присылают подробную информацию из каждой резидентуры. Но это — мозаика. Из нее бывает неясно, каким будет политический курс. Требовались синтезированные сведения. Если Гитлер станет искать союза с Японией, то одним из наиболее информированных о всех планах Берлина будет германское посольство в Токио. Значит, наш разведчик должен оказаться именно там. Там он будет в курсе не только планов японской военщины, но и гитлеровцев.

Кто осуществит эту операцию? Берзин понимал, что это невероятно трудная задача. И человеком, которого он уже определил исполнителем, должен стать Рихард Зорге. Он блестяще справился с шанхайским заданием. Но эти полные напряжения и риска три года — лишь "подготовительный курс" по сравнению с той работой, какая ему предстояла теперь. Да, новая операция даже ближайшим помощникам Берзина казалась невыполнимой. И тем не менее она должна быть осуществлена!

— В Токио — это правильно, — согласился Оскар. — Но с каких это пор путь в Токио лежит через Берлин?

— Павел прав, — поддержал Берзина Василий. — Без рекомендаций из Берлина Рихарду в германское посольство в Токио не пролезть. Немцы в Японии держатся обособленно.

— Наоборот, ему следует быть там тише воды, ниже травы, пусть явится туда как мелкая сошка, — не отступал Оскар.

— У тебя европейский взгляд, — съязвил Василий. — В Японии каждый иностранец как в стеклянной банке. И тут уж лучше держаться с апломбом.

Берзин не вмешивался: Оскар — хороший тактик, а Василий — дока в дальневосточных делах. Павел Иванович только спросил:

— А в каком качестве ему лучше всего появиться в Токио?

— Рихард — отличный журналист, а пресса имеет доступ туда, куда даже дипломату, не то что простому смертному, попасть и не снится, — начал развивать свою мысль Василий. — Но коллеги должны знать имя своего собрата по перу. Рихард же писал из Китая в Берлин корреспонденции под своим собственным именем. Да, загвоздка…

— Напротив. Поэтому-то он и должен поехать в Токио под своим собственным именем. И журналистский корпус сразу примет его как своего. Так ведь? — теперь Берзин обращался к Оскару.

— Резонно. Но без личной явки в газету ни одна уважающая себя редакция не даст ему удостоверение на представительство в Японии. К тому же сейчас любое разрешение должно исходить от нацистского комиссара, прикрепленного к каждой редакции. Значит, Зорге должен ехать в Германию. А в Германию ему нельзя. Вот в этом-то и ненадежность всего столь блестящего плана, завершил логическое построение Оскар.

— Нет, именно в этом его успех! — раскрыл наконец карты Старик. — На этой кажущейся абсурдности и построен весь замысел. Поставьте себя на место самого отъявленного гестаповца, самого хитроумного контрразведчика. Разве сможет он предположить, что сейчас, в дни наивысшего разгула фашистского террора, прямо к нему в лапы заявляется известный коммунист да еще требует аккредитации для работы за границей? Да, конечно, в полицай-президиуме лежит досье на Рихарда. Но сейчас гитлеровцам недосуг копаться в архивах им по горло дел на улицах, в рабочих районах. Именно сейчас, а не через год или даже через полгода. Конечно, риск есть. Но не столь большой.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Василий.

— Только надо, чтобы Рихард получше вызубрил всю эту нацистскую фразеологию, эту мерзкую "Майн кампф" и модную у них сейчас брошюру "Родословная как доказательство арийского происхождения", — хмуро добавил Оскар.

— Все это пусть подготовят твои сотрудники. — Старик прошелся по кабинету, остановился около Оскара: — А тебе придется вернуться в Берлин, подготовить для Рихарда рекомендательные письма в газеты. Организовать ему явки. И уберечь его от опасностей.

— Слушаюсь, товарищ корпусной комиссар!

— Ты же, Василий, возьмешь на себя всю подготовку операции в Токио. Подбери людей. Одного-двух. В помощь Рихарду пошлем Бранко Вукелича и радиста Бернхарда. Надо подумать и о том молодом художнике.

— О Мияги?

— Да. Его подготовкой займешься тоже ты. Теперь осталось последнее. Надо зашифровать операцию.

Павел Иванович задумался. Подошел к столу, остро отточенным карандашом что-то написал на листе и сказал:

— Рихард Зорге. Р. З. Наша операция будет называться "Рамзай".

Возвращение ненадолго

Рихард шел по Москве. Все было так, как он представлял себе там, в Шанхае. Громыхали и лязгали трамваи. И снег скрипел под подошвами, пушистые снежинки сеялись сверху, проникали за воротник. Снег мягкий, мартовский. Рихард поскользнулся на накатанной ребятней ледяной дорожке, отчаянно замахал руками. Парочка, сидевшая на скамейке, засмеялась. Он сам засмеялся. Тут же, как бы со стороны, отметил: дал волю эмоциям. И легко, с радостью подумал: теперь не надо сдерживать и контролировать свои чувства, теперь он может быть самим собой — какое это наслаждение!

Рихард свернул с бульвара на улицу, прошел несколько кварталов. Вот он, Нижне-Кисловский переулок. У старого красно-кирпичного дома перевел дыхание. Посмотрел на табличку: "8/2". Правильно… Спустился по выщербленным ступеням в полуподвал, нащупал в полумраке кнопку звонка.

"Я волнуюсь! — отметил он. — Я еще могу волноваться?"

Услышал, как из глубины квартиры близятся шаги. Тапочки без задников шлепают по полу. Пауза. Одна тапочка, наверное, соскочила с ноги. И снова: шлеп, шлеп… Звякнула цепочка. Щелкнул замок.

"Не боится открывать. Может быть, кто-то еще есть в доме?"

Дверь распахнулась. На пороге стояла Катя. В халатике. В пуховом платке, наброшенном на плечи. Она вглядывалась в гостя.

— Кто?..

Он шагнул в полосу яркого света.

— Рихард!

Она рванулась к нему. Но сразу же отстранилась. Подняла на него заблестевшие глаза:

— Проходи. Извини, так неожиданно… — Взяла его за руку.

Он сидел в ее комнатке и с радостью отмечал, что ничего за эти годы здесь не изменилось. Все та же скромная обстановка, узкая кровать в углу, горки книг на столе, на подоконниках, на шкафу. И сама Катя почти не изменилась. Может быть, немного пополнела — и это шло ей. Пожалуй, уверенней и спокойней стали ее движения… Ничего не изменилось! А кажется, прошла целая вечность…

— Ты… одна? — осторожно спросил он.

— Как видишь.

— Я так рад… что ничего не изменилось в твоем доме.

— Сейчас я поставлю чайник. Раздевайся.

Он повесил привычно на крючок в углу комнаты пальто, сел в привычное кресло:

— Как ты? Ведь целых три года!

— Ничего…

Катя начала собирать на стол все к традиционному московскому чаепитию. Потом зашла за дверцу шкафа — переодеться. И Рихард видел, как взметаются из-за дверцы, будто крылья, ее красивые руки, слышал, как торопливо шелестит ее платье.

— Ничего… Как тогда, в двадцать девятом, пришла на завод "Точизмеритель", так и работаю там. Правда, теперь не аппаратчицей, а бригадиром… Пришлось занудно заниматься — и физикой, и математикой, и на спецкурсах. Это мне-то!..

Да-а, с ее темпераментом!.. Вот она, знакомая фотография на стене: Катя, а рядом с ней Борис Чирков, Иван Радлов, другие однокурсники по институту сценического искусства и надпись преподавателя, знаменитого режиссера: "У тебя есть "свое лицо", интересное, своеобразное, волнующее, только больше веры в себя, в свое будущее и не отступай перед препятствиями, если встретятся они на твоем пути…".

Катя рассказывала, что все так же собираются здесь те самые друзья "говоруны", с которыми так любил спорить Рихард.

— А ты как?

— Я все так же, Катя…

— А где ты был?

— В некотором царстве, в далеком государстве.

— Надолго в Москву?

— Не знаю… Надеюсь, навсегда. Хочу заняться научной работой.

Движения за дверцей замерли. Наступила пауза. Потом Катя сказала:

— Наверное, ожидание — мера всему…

Он не стал спрашивать, чему мера. Они уже давно понимали друг друга с полуслова: мера дружбе, мера ненависти, мера… Но вправе ли он?..

Она вышла из-за шкафа в ярком летнем платье.

— Какая ты красивая! Самая красивая женщина…

Рихард встал, протянул Кате коробку:

— Это тебе подарок.

Катя осторожно развязала ленту и вскрикнула от удивления:

— Ах, прелесть!

В коробке, переложенные рисовой ватой, лежали искусно вылепленные глиняные женские фигурки. Катя начала расставлять их на столе.

— Это целый набор: женщины разных стран. — Рихард радовался, что ей пришелся по душе подарок. — Эта, с медными кольцами в ушах, негритянка. С кувшином на голове и с красным пятном на лбу, конечно же, индуска. Вот эта — кореянка. А эта… Так они представляют себе русскую женщину. — Они весело рассмеялись. Фигурка была с пышной золотой прической, осиной талией и жеманно сложенными ручками.

— Спасибо! Садись к столу, Ика.

— Зови меня так всегда. Как в детстве.

Он сел за стол. Катя разлила чай, пододвинула ему бутерброды.

Они сидели друг против друга, пили чай, и он понимал, что еще никогда в жизни ему не было так хорошо.

Снова оглядел комнату:

— Все, как прежде, а книг-то у тебя прибавилось. Как хочется уйти в книги!

— Что же тебе мешает?

— В Германии пришел к власти Гитлер… Не могу сейчас думать о другом.

— Ты чего так смотришь?.. Налить тебе еще чаю?

Он взглянул на часы: уже за полночь, а Кате завтра чуть свет на завод. Поднялся:

— Пора.

Катя подошла к нему:

— Посиди еще.

— Вот проспишь. И опоздаешь на работу, мой бригадир.

— Посиди… — Она провела пальцем по его лбу, под его глазами. — Какой ты стал…

— Старый? Мне всегда давали лет на пять больше. И притом я старше тебя на десять лет…

— Нет, ты не старый. Ты просто устал. Очень устал.

Она обняла его щеки ладонями и тихо, словно кто-то мог их услышать, прошептала:

— Тебе никуда не надо уходить, Ика…

* * *

— Разрешите, товарищ комиссар?

Старик поднялся навстречу Рихарду:

— Здравствуй. Знакомься: мой сын Андрей.

За столом Павла Ивановича сбоку сидел мальчик лет одиннадцати и листал толстую книгу. Берзин мог и не объяснять: крепкий, крутолобый, с большими серо-голубыми глазами — копия отца. Сейчас он смотрел на вошедшего сердито, исподлобья: понимал, что придется уйти.

— Вот так… — вздохнул Павел Иванович. — Не отец к сыну приходит, а сын — к отцу…

Рихард умел беседовать с самыми различными людьми и на многих языках. Но он не умел разговаривать с детьми. И задал Андрею тривиальный вопрос:

— Кем ты хочешь стать, мальчик?

Берзин-младший, как о давно решенном, спокойно ответил:

— Разведчиком.

— О нет! — остановил его Зорге. — Это совсем не такое веселое занятие, Андрей. Будь лучше летчиком. Или моряком. Им яснее, в какой среде бултыхаться.

— Я стану разведчиком.

— Правильно, — неожиданно для Рихарда одобрил желание сына Старик. Если, конечно, к тому времени, когда Андрейка вырастет, еще будут нужны разведчики. Стране необходимы не только моряки и летчики… А необходимей всего нам мир. И оберегают его не только дипломаты и солдаты… — Он ласково провел ладонью по волосам сына: — Иди, Андрейка. Можешь взять книгу. Нам нужно поработать.

Мальчик послушно встал и направился к двери.

— Скажи маме, чтобы не ждала: ужин разогрею сам.

Мальчик вышел.

— Как бы я хотел, чтобы не было нужды Андрейке становиться разведчиком!.. — проводив сына взглядом, сказал с чувством Павел Иванович.

— А я женился, — не скрыл своей радости Рихард.

Берзин протянул ему руку:

— Поздравляю. Максимова с завода "Точизмеритель"? Екатерина Александровна? Достойная женщина. — И повторил: — Поздравляю… Знаешь, в субботу мы выезжаем семьями на дачу. Пригласи Екатерину Александровну с собой. Ну а с тобой сыграем в городки.

Павел Иванович перевернул листок настольного календаря.

— А теперь о деле. До твоего отъезда в Берлин осталось не так много времени…

Да, жизнь вносила свои поправки в личные планы… Зорге приехал из Шанхая с огромным незримым багажом — знаний о Китае, его истории и культуре, его повседневности. В ту пору Китай даже для любознательных и образованных людей оставался таинственной страной, белым огромным пятном на карте мира. И Рихард задумал написать большую книгу об этой стране. Он договорился с машинисткой Лоттой Бранн и ежедневно приходил к ней из гостиницы "Новомосковской" и часами диктовал главу за главой сосредоточенный, углубленный в воспоминания. Память послушно подсказывала ему буквально все. Только изредка он прерывал себя, чтобы найти в записных книжках нужное имя или цифру. Потом его пригласили в управление. И во время очередной встречи с Лоттой он сказал машинистке: "Боюсь, что мне не придется дописать до конца книгу… Мои планы меняются". Позже он послал ей записку: "Мои предположения подтвердились. Я не могу закончить книгу. Спасибо. До свидания".

Теперь Павел Иванович расспрашивал его, как идет подготовка к отъезду. Рихард должен до мельчайших деталей войти в роль, чтобы ничто не могло застать его врасплох.

— Конечно, невозможно предусмотреть все ситуации, в которых может оказаться разведчик, — говорил Берзин. — Жизнь подчас выкидывает такие фортели, какие и не приснятся нам, и нужно рассчитывать прежде всего на свой ум, на свою находчивость и выдержку. Разведчик, подобно математику, должен блестяще знать теорию, и тогда он решит любые практические задачи.

И сейчас снова, как и три года назад, он придирчиво экзаменовал Рихарда. И, как тогда, остался доволен им. Но одно дело — беседа здесь, и совсем другое — работа там.

Павел Иванович откинулся на спинку кресла:

— А теперь представь: пригласили тебя к крупному нацистскому бонзе. Входишь ты в кабинет… Ну?

Рихард отошел к дверям. Круто, по-военному повернулся и вздернул вверх правую руку, одновременно прищелкнув каблуками:

— Хайль Гитлер!

Потом быстро, прихрамывая, подошел к Берзину, склонился над его ухом.

— Герр генерал! — рявкнул он. — Я вынужден усомниться в вашем арийском происхождении. Ваши уши совсем не такой формы, как у Рамзеса Второго!

— При чем тут Рамзес Второй?

— Как? Герр генерал! Вы не знаете основ учения о расе господ? Мы, арийцы, — прямые наследники древних египтян, это бесспорно доказано изучением формы ушей мумии великого фараона!

Старик расхохотался:

— Нечего сказать — вошел в роль!

Он, продолжая смеяться, пощипал свои уши. Потом посерьезнел:

— Все это хорошо. Но только в театре. Несколько наших ребят провалились потому, что решили, что они актеры. А жизнь не подмостки. И разведчик не актер. Твоя новая роль должна стать твоим вторым существом. И только тут, — он постучал себя по груди и по лбу, — скрытый ото всех, ты останешься самим собой. Был случай — это еще во время войны — очень опытный и башковитый разведчик провалился только потому, что у него радость мелькнула в глазах, когда ему внезапно сообщили о крупной победе войск его страны. Впрочем, ты, кажется, в этих советах не нуждаешься.

Старик встал из-за стола, подошел к карте, висевшей на стене. Отдернул шторку.

— Как ты полагаешь, Рихард, фашизм в Германии — это серьезно и надолго? Многие считают: "Мальбрук в поход собрался…". Вот, очень уважаемый товарищ пишет: "Растущие контратаки революционного пролетариата заставляют потерявших голову национал-социалистов доходить до последней крайности. Но даже буржуазная печать сомневается в том, как долго сможет продлиться эта вакханалия". Что ты скажешь?..

Рихард задумался: как долго?..

Находясь и за тысячи километров от Берлина и Мюнхена, он не переставал наблюдать за развертывавшимися там драматическими событиями. Да и как могло быть иначе! Там были его товарищи по подполью, там вели они бой не на жизнь, а на смерть. И даже в Китае газеты все чаще писали о фашистах, об их предводителе. Гитлер вначале был главарем фашистской банды, насчитывавшей всего лишь семь человек. А ныне этот сорокатрехлетний неврастеник рейхсканцлер империи. Чересчур могучие и влиятельные силы должны стоять за спиной истеричного фанатика — силы, породившие сам фашизм… Эти силы империалистические монополии, умело использовавшие в своих целях рупоры мелкобуржуазной идеологии.

— Демоническая фигура Гитлера олицетворяет фашизм, — сказал Рихард, отвечая на вопрос Берзина. — Я думаю, что фашизм в Германии — это серьезно и надолго. Фашизм возник не случайно и не сам по себе. И он реальная сила.

Павел Иванович оценивающе посмотрел на Зорге:

— Безусловно. Однако в Германии есть мощные антифашистские силы. Не забывай, что на выборах в рейхстаг в ноябре прошлого года компартия получила без малого шесть миллионов голосов.

— Но нацистская партия весной того же тридцать третьего года — около семнадцати миллионов, — возразил Рихард. — И дело совсем не в голосах.

— Ну-ну, продолжай! — одобрительно кивнул Павел Иванович.

И Рихард понял: Старик не спорит с ним, а снова — в который уже раз экзаменует его. Он хочет знать, насколько глубоко понимает всю остроту проблемы фашизма его подчиненный.

— Я, кажется, все сказал.

— Нет, ты только подошел к главному.

Берзин достал из сейфа объемистую папку, вынул из нее несколько листов, лежавших сверху.

— Нам стало известно, что на вилле кёльнского банкира Шредера состоялись в канун прихода фашистов к власти тайные переговоры верхушки гитлеровской партии с Круппом, Тиссеном, главой концерна "И. Г. Фарбениндустри" Бошем и другими крупнейшими фабрикантами. Гитлер заверил промышленников, что, если он одержит победу на выборах пятого марта, "это будут последние выборы в Германии на десять, а может быть, и на сто лет". В ответ господа империалисты заверили Гитлера, что они полностью доверяют ему и что представляемые ими промышленность, торговля, судоходство, банки и транспорт безоговорочно изъявляют готовность "к радостному сотрудничеству с национал-социалистами". Вот какая сила в Германии на стороне Гитлера, Рихард.

Берзин подошел к карте:

— И эта сила порождена не только крупным капиталом Германии. Колыбель фашизма подготовили, его вынянчили и другие…

Старик поднял руку и потянул по карте невидимые линии от Соединенных Штатов, от Англии к Германии:

— Германская экономика вскормлена на американском и английском капитале. Казалось бы, парадокс: правящие круги Соединенных Штатов и Великобритании содействуют восстановлению тяжелой, и прежде всего военной, промышленности своего недавнего противника. Но парадокса никакого нет. На эти миллиардные капиталы они рассчитывают возродить германскую мощь, превратить Германию в такую силу, которая способна будет разгромить Советский Союз и восстановить господство капитала на всем земном шаре. Например, "И. Г. Фарбениндустри". Только в Германии этой крупнейшей химической монополии подчинено более тысячи предприятий. А что она производит? Бензин, взрывчатые вещества. Не так давно образован "Стальной трест". Он объединяет уже четыре сотни предприятий и дает половину выплавки стали и чугуна в стране. Теперь Германия по основным экономическим показателям опередила и Англию, и Францию. Она становится на путь милитаризма и реванша. И в этом ей оказывают поддержку из-за океана. Нам известно, что Генри Форд Первый очень дружественно относится к Гитлеру. В узком кругу он заявил, что ему нравится нацистская партия. Гитлера поддерживает мировой капитализм — и это самое главное.

Павел Иванович вернулся к столу:

— Поэтому нужно приготовиться к длительной и упорной борьбе. Что касается нас, то мы должны вести разведку непрерывно и активно. Мы должны по всем решающим вопросам своевременно иметь достоверные сведения.

Он посмотрел на Зорге, подумал, что, может быть, и не стоит говорить ему то, что Рихард знает сам, но все же сказал:

— Не гонись за быстрыми результатами. И сообщай лишь такие сведения, в которых убежден сам. Наша задача — стараться предотвратить войну. И это будет непросто.

Старик снова подошел к карте:

— Конкретно же тебе предстоит в Токио разобраться в следующем. Первое: политика Японии в отношении СССР. Кое-что тебе известно из наблюдений, которые ты получил во время работы в Китае. Но на месте, как говорится, видней. Японская военщина вынашивает планы нападения на нашу страну. Это идеи фанатиков или реальная программа действий? Второе: сближение Японии с Германией неизбежно. Здесь, в Европе, фашизм, там — фашиствующий милитаризм. Цели у них одинаковые. Только вот смогут ли они сговориться друг с другом? Но в любом случае сближение этих двух стран может угрожать безопасности СССР. Третье: японская политика в отношении Китая. Ну на этом ты, как говорится, собаку съел. Четвертое: Япония может напасть на нашу страну и при поддержке Соединенных Штатов или Англии. Тебе предстоит выяснить, как будут развиваться ее отношения и с этими странами. Вот перечень главных проблем. Теперь ты понимаешь, как важна, ответственна твоя миссия.

Павел Иванович рассказал о задуманной операции "Рамзай" и спросил:

— Как ты смотришь на то, чтобы поехать туда под своим настоящим именем?

Рихард задумался. Потом сказал:

— Да, так, пожалуй, будет лучше и безопаснее.

Они обсудили все подробности операции.

Но вот разговор окончен. Рихард поднялся. Встал и Берзин, протянул ему руку:

— Будь в Германии особенно осторожен — эту поездку нельзя сравнить ни с чем, что ты делал до этого, — сказал Павел Иванович. — Наши ребята сообщают, что в Берлине крайне сложная обстановка. И все же Берлин лишь цветочки по сравнению с теми ягодками, которые ожидают тебя в Токио…

Тогда Рихард еще не понимал, чем вызвано и что означает это суровое напутствие Старика.

* * *

Экспресс пришел ранним утром на Шлезишер банхофф — Силезский вокзал. Рихард перекинул макинтош через плечо, взял чемодан, саквояж и спустился на перрон. Знакомый вокзал, как и прежде, был безукоризненно вычищен — до блеска. Паровоз, еще тяжело отдувавшийся после дальней дороги, повесил под стеклянными сводами белые облачка. На перроне царило обычное оживление: сновали носильщики в форменных фуражках с бляхами, встречающие целовали приехавших и совали им в руки огромные нелепые букеты. Непривычными были только полотнища, висевшие — сверху вниз — по фасаду вокзала: красные, с черной свастикой в белом круге. И еще обилие в толпе коричневых и черных мундиров. Бросились в глаза значки: у женщин они кокетливо красовались на шляпках и воротничках, у мужчин ввинчены в петлицы или приколоты к кепкам. Разные, большие и маленькие, но непременно с "пауком" фашистского знака. Затем многие, приветствуя друг друга, картинно вздергивали вверх ладони.

"Маскарад, — подумал Рихард. — Когда маскарад — это не так уж и страшно. А может быть, мы все преувеличиваем, сгущаем?.. Опасно, когда боишься всего. Впрочем, опасно и тогда, когда ничего не боишься…".

По привычке он направился было к платформе "штадтбана" — городской наземной железной дороги, но остановил себя: "Ты теперь не скромный бедный журналист, а преуспевающий буржуазный журналист. И ездить тебе надлежит только в автомобиле". Усмехнувшись, он пошел к стоянке такси.

Шофер старого, видавшего виды "даймлера" распахнул дверцу:

— Куда? — Лицо шофера было располосовано шрамом, и смотрел он на пассажира в дорогом костюме и с кожаными чемоданами недобрыми глазами: Куда?

— Унтер-ден-Линден, отель "Адлон", — бросил Зорге.

Шофер подозрительно гмыкнул и включил счетчик. "Адлон" считался одним из самых шикарных отелей на самой фешенебельной улице Берлина.

Машина еще не тронулась с места, а перед капотом выросла фигура человека в коричневой рубахе, в коричневой фуражке, затянутого в портупеи. На пряжке ремня красовалась все та же свастика.

— Стой! — крикнул он и, подбежав к дверце, рванул ее на себя.

"Что такое? Выследили?" — только и успел подумать Рихард.

— Вытряхивайся! — человек в коричневой рубахе потянул его за плечо. Ну!

— В чем дело? — пытаясь оттянуть время, спросил Рихард.

— Живо! Машина нужна мне!

— Вытряхивайтесь, — спокойно посоветовал таксист. — Со штурмовиками лучше не связываться. И не платят они ни пфеннига.

"Только-то и всего! — рассмеялся про себя Рихард. — А я уж подумал… Нервы".

В "Адлоне" Рихард назвал портье свою фамилию.

— Доктор Зорге? Номер вам заказан, — любезно ответил тот и с извиняющейся улыбкой протянул бланк: — Заполните, пожалуйста. Новые порядки…

"Фамилия… Имя… Откуда… Куда… Зачем…". Рихард заполнял листок-формуляр, а портье — грузный и лысый говорливый старик — жаловался:

— Не та клиентура пошла, ох-хо-хо, не та! Не вас, конечно, имею в виду, доктор Зорге. Вы человек солидный, у меня глаз наметанный… А чаще шушера, мелкота. Вчера зеленщиками да мясниками были, а теперь нацепили на себя черепа и кости… А совсем недавно у нас только коронованные да титулованные особы останавливались… Ох-хо-хо…

Рихард взял со стойки газеты — нацистский "Ангрифф", "Берлинер тагеблатт", "Дойче цайтунг" и холодно заметил:

— Советую не обсуждать лиц, призванных нацией. Завтракаю я всегда в номере, в девять ноль-ноль. Газеты так же подавать в номер.

Он взял у остолбеневшего портье ключ и вслед за носильщиком в ливрее, несшим его вещи, направился к лифту.

В номере он распаковал чемодан. Настежь распахнул окно. Солнечный, прохладный, душистый воздух потек в комнату. Сладковато пахло молодой листвой лип и каштанов.

Зазвонил телефон. Он снял трубку. Кокетливый женский голос спросил:

— Клаус? Это я, Инге.

— Вы, детка, ошиблись.

— Не может быть! — Голос стал капризным. — Клаус так клялся! Еще вчера в полночь!.. — Женщина всхлипнула.

— Может быть, я смогу его заменить? — игриво, в тон, сказал Рихард.

— Это надо обсудить. Я еще позвоню вам.

Рихард прислушался к частым гудкам. Медленно повесил трубку.

"Значит, встреча состоится завтра, в двенадцать дня, в баре "Пивная пена" на Гедеманштрассе…".

Адрес, пароль и отзыв были оговорены еще в Москве. Завтра в полдень… Как же ему убить целых полтора дня?

Он снова проверил все вещи — не дай Бог, Катя сунула какой-нибудь амулет! — тщательно оделся и вышел на улицу.

Унтер-ден-Линден — "Улица под липами" — простиралась в обе стороны от отеля. Она действительно в четыре ряда была обсажена пышными липами и каштанами, широкая, прямая как стрела. Вдоль ее проезжей части, по которой в этот ранний час проносились иногда сверкающие автомобили, была проложена дорожка для верховой езды. На тротуары бросали отсвет зеркальные стекла дворцов, дорогих магазинов и кафе, строгих министерских и посольских зданий. На перекрестках чинно стояли полицейские. У пешеходных дорожек с высоких чугунных штанг на четыре стороны показывали время циферблаты часов.

Унтер-ден-Линден начиналась у Бранденбургских ворот, на которых восседала на своей триумфальной колеснице богиня победы Виктория, и обрывалась у Дворцовой площади. Это был правительственный, аристократический и деловой центр Берлина. Отсюда улицы радиально расходились во все стороны.

Красивая и чопорная, Унтер-ден-Линден вызывала у Рихарда враждебное чувство. Его тянуло с этой улицы на северо-запад, в район Веддинг, где так часто доводилось бывать ему прежде и где у него столько друзей. Именно поэтому он не должен туда идти…

Неторопливо, словно совершая утренний моцион, шел он по улице, глядя как будто только перед собой, но цепко подмечая все новое кругом. Вот промчались автомобили со свастиками прямо на капотах. Маскарад! В кузовах грузовиков лежали почему-то сваленные как попало книги. Освобождают помещение библиотеки под казарму?.. Потом, громыхая сапогами, прошел отряд юнцов в коричневых рубахах. Они были без оружия, только с резиновыми дубинками у пояса. И лишь у их предводителя, отсчитывавшего "Айн, цвай, драй!..", болтался на поясе пистолет.

"Не так уж и страшны", — снова подумал Рихард.

На стенах густо налеплены объявления и приказы — все под эмблемой орла и свастики.

Да, как Гитлер и рассчитывал, на мартовских выборах 1933 года он одержал полную победу — подлогами и террором набрал 17 миллионов голосов. Правда, и компартия собрала почти 5 миллионов. Но потом гитлеровцы арестовали депутатов-коммунистов, а их мандаты аннулировали, и 23 марта рейхстаг принял закон о наделении Адольфа Гитлера чрезвычайными полномочиями…

Рихард остановился у кинотеатра "Уфа-Палас". Над входом развевались фашистские флаги, но реклама обещала легкий, адюльтерный фильм "Маленькая обманщица". Утренние сеансы уже начались. У кассы толпились мелкие служащие, почтальоны, завершившие свой утренний обход, вполне солидные господа и дамы. В холле почему-то оказалось много все тех же коричневорубашечников — штурмовики.

Публика заполнила огромный зал "Паласа" почти до отказа. Свет погас. На экране замелькали кадры "Фильм-Вохе" — кинохроники национал-социалистов: открытие рейхстага, "День национального труда", марширующие колонны гитлеровцев. Выступает Гинденбург. Выступает Геббельс. Выступает Гитлер. Крики: "Хайль!.. Хайль!.."

Рихард оглянулся по сторонам: оказывается, кричали не только с экрана.

"Что это? Что с тобой, Германия?!" — Рихард чувствовал уже какое-то особое напряжение…

* * *

К вечеру он пришел на площадь Оперы. Со всех окрестных улиц сюда стекались люди: разодетые дамы и господа, клерки, служанки, дворники, торговцы. Не видно было только рабочих.

В центре площади, у памятника Вильгельму I, восседающему на коне, громоздилась гора книг. Широким кругом площадь оцепили люди в коричневых рубашках.

"Похоже на страшный суд инквизиции! И это — в двадцатом-то веке!" Рихард стал оглядываться, ища хотя бы на одном лице омерзение или гнев. Нет, все эти физиономии, мужские и женские, уродливые и миловидные, отражали только одно чувство — откровенный, прямо животный интерес к тому, что должно было произойти.

И началось. Оркестр грянул "Германия превыше всего!". Облитая бензином, полыхнула гора книг. Синие языки пламени взвились в небо.

Пламя билось, внутри его трещало, выстреливало. К ногам Рихарда упала тлеющая книга. Он поднял ее, наугад раскрыл и прочитал:

Весны синеют очи

И прячутся в траву,

То нежные фиалки,

Что я для милой рву.

Я их срывал в раздумье,

И все, что думал я…

Он почувствовал на себе пристальный взгляд. На него в упор, зло-настороженно смотрел штурмовик из оцепления.

Рихард нарочито презрительно усмехнулся и под взглядом штурмовика, размахнувшись, бросил томик Гейне в костер. "И все, что думал я…". Ушло, сгорело в огне…

* * *

Бар "Пивная пена" на Гедеманштрассе. Дверь в дверь с полицейским "локалем". Из участка доносились хриплые голоса спорящих, у входа толпились полицейские и коричневорубашечники. И в самом баре за столиками, и у стойки были только полицейские.

"Их излюбленное место, — определил Рихард. — Неплохо для конспирации!"

Он сел, как и было условлено, за столиком у дальней стены, положил рядом книжку в зеленой обложке — условный знак, заказал порцию сосисок с капустой и пива. Огляделся. Полицейские в большинстве пожилые. Многие, наверное, начинали службу еще при Вильгельме. Сколько в послужном списке у каждого из них кулачных расправ, переломанных ребер!..

Ровно в двенадцать в "Пивную пену" вошел высокий седоволосый мужчина и направился прямо к столику Рихарда. В руке мужчины была желтая папка.

"Он…". — Рихард узнал в приближавшемся человеке Оскара.

— Ты уже здесь? — издали приветствовал его Оскар. — Рад тебя видеть! Как доехал?

Полицейские за столиками проследили за Оскаром глазами и занялись своими кружками и сосисками. Ясно: Оскар дал понять, что надо держаться как можно более непринужденно — встретились два старых друга.

Он достал из папки письмо:

— Мы раздобыли тебе отличную рекомендацию во "Франкфуртер цайтунг". Пожалуй, эта газета подходит тебе больше всего. Во-первых, одна из крупнейших и влиятельнейших германских газет и имеет обширный крут читателей за границей. Во-вторых, хотя она и подверглась всеобщей нацистской унификации, тесно связана с концерном "И. Г. Фарбениндустри" и резко враждебна коммунизму, но все-таки слывет оплотом либерализма, не так криклива, как другие здешние издания. Это избавит тебя от необходимости славословить режим. Есть мнение, что Геббельс сохранит ее как парадную газету для влияния на интеллигенцию. В-третьих, она никогда не имела своих постоянных корреспондентов в Москве, а значит, меньше шансов, что кто-то из ее журналистов видел тебя в Советском Союзе. И в-четвертых, во "Франкфуртер цайтунг" тебя уже знают по шанхайским статьям. Поэтому основную ставку будем делать на нее, но не забудем и о других газетенках, чтобы ты имел широкое представительство.

Потом они обсудили, стоит ли Рихарду рискнуть и попробовать вступить в национал-социалистскую партию.

— Старик рекомендовал, — сказал Рихард.

— Но даже сейчас нацисты принимают в партию осторожно и разборчиво, возразил Оскар. — К тому же нам стало известно, что нацисты прибрали к рукам досье всех активистов компартии, заведенные полицией Зеверинга. Там, конечно, есть и твое "дело". Они могут копнуть… Я думаю, целесообразнее для тебя получить здесь только аккредитацию газет, а в нацистскую партию вступить уже в Токио. Там это менее опасно.

Уже прощаясь, Оскар сказал:

— Больше мы с тобой видеться не сможем. Связь с Центром будешь держать через Инге. Она тебе сегодня снова позвонит. Итак, неделю в Берлине на акклиматизацию, а потом — во Франкфурт.

Перед отъездом из Берлина, 9 июня, Рихард передал в Центр: "Положение для меня здесь не очень привлекательно, и я буду рад, когда смогу отсюда исчезнуть. Р а м з а й".

В редакции "Франкфуртер цайтунг" все было добротное и солидное: и само многоэтажное здание, и кабинеты редакторов, и мебель. В обшитых темным дубом помещениях как бы витал дух основателя газеты — банкира Леопольда Зоннемана. Но сотрудники ее, хоть и отутюженные, в белоснежных манишках и золотых пенсне, напоминали перепуганных мышей в клетках. Рихард, прежде чем идти к редактору, побродил по комнатам репортеров и кулуарам, потолкался в кафе, расположенном тут же, на первом этаже. И везде видел шушукающихся, испуганно озирающихся людей.

Но вот Рихард прошел в кабинет главного редактора. Шеф, коренастый и толстый, казался маленьким рядом с громадным столом и массивными шкафами.

Он прочел рекомендацию сановника из Берлина и расплылся в улыбке:

— Весьма и весьма польщен, доктор Зорге!

Шаром выкатился из-за стола, пожал Рихарду руку своей пухлой, потной ручкой, пригласил сесть в кресло и сам утонул в кресле напротив.

— Мы всегда охотно печатали ваши корреспонденции, которые вы столь любезно присылали нам из Китая, — заворковал он. — И мы сочтем за честь считать вас постоянным нашим сотрудником. Мой высокий друг пишет, что вы хотели бы представлять нашу газету в Токио. Зачем искать счастья так далеко? Я мог бы предложить вам место здесь, во Франкфурте.

— Да нет, знаете ли, меня увлек Дальний Восток.

Редактор хитро посмотрел на него и подмигнул:

— Да, да, подальше от греха… Что касается меня, я всецело одобряю вашу кандидатуру. Однако — он развел пухлыми ручками, — все вопросы, в том числе и кадровые, я могу решить только с согласия партийного комиссара при нашей газете. Разрешите проводить вас к нему?

Кабинет комиссара был таким же громадным и помещался рядом с кабинетом главного редактора. Комиссар казался почти юношей: худой и моложавый. Позади его стола висел огромный портрет фюрера, со стены ниспадал флаг со свастикой. Между тем комиссар был не в черном и не в коричневом мундире, а в штатском костюме.

— Можете идти, — выпроводил он редактора. — Я сам разберусь. С глазу на глаз.

И, когда редактор осторожно прикрыл за собой дверь, приказал Рихарду:

— Садитесь. Рассказывайте. От ноля.

— Что?..

— Как — что? Биографию. Юде в роду были?

Комиссар, мутноглазый и тщедушный, напомнил Рихарду одного из тех инквизиторов-студентов, которые на площади Оперы сжигали книги.

"С такими надо держаться круто", — решил он и, нагнувшись к комиссару, тихо сказал:

— Милейший, когда ваша мамочка еще вытирала вам нос, я уже был соратником моего Адольфа. Хайль Гитлер!

Комиссар вскочил:

— Хайль! — Недоверчиво посмотрел на Рихарда. — Вот как? Это другой разговор, герр…

— Доктор Зорге, — небрежно подсказал Рихард.

— Но все же моя обязанность — выяснять взгляды сотрудников этой паршивой газетенки, — продолжал комиссар. — Итак, что вы думаете о программе национал-социализма?

— Что "социализм" в этой программе — лишь клетка для того, чтобы поймать птичку.

— Да как вы смеете!

— Я удивлен, — ледяным тоном оборвал его Рихард. — Неужели вы не знаете этого всемирно знаменитого афоризма Йозефа Геббельса?

— Ах да! — рассмеялся комиссар. — Из замечательных афоризмов господина имперского министра мне особенно запомнились два. Первый: "Во всем можно нас обвинять, но только не в том, что мы скучны". Ха-ха!.. И второй: "Меня тошнит от любого печатного слова". Ха-ха-ха!..

— Вы, я вижу, любознательный человек, — покровительственно сказал Рихард. — Не продолжить ли нам беседу на берегу Майна, за бутылкой доброго рейнвейна? Приглашаю вас пообедать.

По тому, как дрогнул кадык на шее комиссара, Рихард понял: апломба у него много, а кошелек, видимо, пуст. Это имело немаловажное значение.

Они сидели на террасе дорогого ресторана на самой набережной реки. Широкий и неторопливый Майн, закованный в каменные берега, нес на себе бесчисленные пароходы и баржи. За рекой, на левом берегу, раскинулись дымные заводские районы.

"Франкфурт, великий вольный город, и ты склонил свою гордую голову перед нацизмом…".

Рихард подливал золотистое светлое вино в бокал комиссара и терпеливо слушал его разглагольствования. Комиссар все больше пьянел, благодарно моргал мутными глазами и бормотал, то ли коверкая Альфреда Розенберга и Йозефа Геббельса, то ли высказывая свои личные мысли…

* * *

С Франкфуртом у Рихарда Зорге были связаны многие воспоминания. Собственно, сама дорога, по которой он, Рихард, сейчас шел, началась именно здесь. Приехал сюда по заданию ЦК КПГ, поступил ассистентом на социологический факультет университета. Молодой научный сотрудник, блестящий лектор, собирал полные аудитории. Лишь два-три человека знали, что он — член горкома компартии, ответственный за пропагандистскую и воспитательную работу, а так же за подпольную связь между Центральным комитетом в Берлине и франкфуртской организацией, за хранение документов и денежных средств городского комитета. И уж совсем никто, кроме него самого, не ведал, что эти деньги и документы припрятаны тут же, в университете, — в библиотеке его кабинета. Здесь же в 1923 году он впервые встретился с советскими коммунистами — делегацией Института Маркса-Энгельса, приехавшей в Германию для сбора документов о деятельности вождей пролетариата. Делегаты обратились к Рихарду — внучатому племяннику Фридриха Адольфа Зорге, ветерана международного рабочего движения, секретаря I Интернационала, работавшего вместе с Карлом Марксом. Поэтому все сведения о Фридрихе Адольфе Зорге, все сохранившиеся документы представляли для института большую ценность. Беседы с молодым научным работником-социологом произвели на делегатов хорошее впечатление, и они предложили Рихарду работу в Москве, в их институте. Он вынужден был в то время отказаться: немецкая компартия вела борьбу в подполье, она готовилась к своему съезду и к выборам в рейхстаг. Надо было развертывать агитацию и пропаганду в городах.

В первых числах апреля 1924 года во Франкфурте-на-Майне состоялся IX съезд компартии Германии, в котором Рихард принимал участие. Здесь, на съезде, он познакомился с посланцами Страны Советов — с нелегально прибывшими во Франкфурт Иосифом (Осипом) Пятницким, Отто Куусиненом, Дмитрием Мануильским, Соломоном Лозовским. Партийный комитет прикрепил Рихарда к советским делегатам для оказания им всяческой помощи. Двое из гостей — Пятницкий и Мануильский — остановились у него.

В мае, в канун выборов, КПГ вышла из подполья. Для защиты рабочих демонстраций, партийных и профсоюзных собраний от нападения фашистских банд был образован Союз красных фронтовиков — организация рабочей самообороны. Ее эмблемой стал грозно сжатый кулак: "Рот фронт!"

Через несколько месяцев после выборов, получив разрешение ЦК КПГ, Зорге выехал в Москву. Это произошло в конце 1924 года. Он стал советским гражданином. А в марте 1925 года Хамовнический райком столицы принял его в партию большевиков…

Сейчас он невольным движением, словно там лежал партбилет, пощупал внутренний карман. "Номер 0049927…".

* * *

…- Ч-что? Сердце?

Голос нацистского комиссара вернул Зорге к действительности.

— Сердце для нас — излишняя роскошь! — отчеканил Рихард.

— З-замечательный афоризм! — Комиссар непослушным языком облизнул губы. — Надо з-запомнить. Да, так на ч-чем я остановился?

— Ну-с, так как с моим назначением? — небрежно бросил Зорге, дождавшись паузы.

— О ч-чем речь, Рихард? Я с-собственноручно напишу в Берлин.

— Почему в Берлин?

— Чудак, разве ты не знаешь последнего приказа? Все корреспонденты, выезжающие на работу за границы рейха, должны п-персонально и лично утверждаться у рейхсминистра — доктора Йозефа Геббельса. Хайль!

* * *

Поезд мчался на север. По обеим сторонам железнодорожного полотна лежала зеленая долина. Но за Гросс-Аухаймом начались сланцевые горы. И уже от Эйзенаха потянулись знаменитые тюрингские леса.

Итак, последнее препятствие… Рихард ехал в Берлин. В кармане у него лежали все бумаги, необходимые для представления Геббельсу, и среди них великолепная, продиктованная им самим рекомендация комиссара "Франкфуртер цайтунг". Но как бы в Министерстве пропаганды не стали копаться в биографии будущего токийского корреспондента…

"Все зависит прежде всего от меня самого", — решил Рихард и углубился в газеты.

Газеты сообщали разное.

Профессор Альберт Эйнштейн направил германскому посланнику в Брюсселе письмо, в котором объявлял о своем желании отказаться от германского гражданства. "Ангрифф" комментировала: "Не Эйнштейн отказался от Германии, а Германия отказалась от Эйнштейна!"

На воду спущен второй германский броненосец — "Адмирал Шеер". "Фоссише цайтунг" ликовала: "Это только начало. По плану военного министерства в 1934–1936 годах…".

В Анненберге (Саксония) отряды национал-социалистских штурмовиков задерживали людей, выходивших из магазинов, владельцами которых были евреи, и ставили на их лицах несмывающейся краской печать с надписью: "Я предатель". "Фёлькишер беобахтер" одобряла: "Эта инициатива заслуживает распространения".

Два сообщения особенно привлекли внимание Рихарда. Оба — из Лондона.

Один корреспондент сообщал: "Во время своего пребывания в Лондоне руководитель внешней политики Германии Альфред Розенберг, который был принят видными английскими финансистами и промышленниками, был так же приглашен на интимный обед, устроенный молодыми консерваторами под председательством Рандольфа Черчилля, сына известного британского министра. За обедом Розенберг рассказал о "большом плане" Гитлера, Геринга, Папена о плане нападения на СССР. Излагая план, согласно которому намерен действовать Гитлер, Розенберг заявил: "Германия вновь вооружится, и это совершится при полном одобрении французского и английского правительств"".

Второе лондонское сообщение касалось меморандума, представленного Всемировой экономической конференции от германской делегации министром народного хозяйства Гугенбергом. Гитлеровский министр выдвинул требования: "1. Германии должны быть возвращены ее колонии в Африке. 2. Территория СССР и Восточной Европы должна быть сделана доступной для колонизации, с тем чтобы на этой территории энергичная германская раса могла осуществлять великие мирные предприятия и применять великие достижения мира".

Снова Берлин. Снова Унтер-ден-Линден. Только на этот раз отель "Кайзерхоф".

Через Инге Рихард сообщил Оскару о некоторых осложнениях. Получил ответ: к самому министру идти не следует. Нужно выждать момент, когда Геббельс уедет из Берлина, и заявиться к более "мелкой сошке". Это не так опасно. А пока вот еще рекомендательное письмо — в "Берлинер берзенцайтунг", солидную биржевую газету. Хорошо бы наладить контакт с профессором Хаузсхофером, издателем журнала "Цайтшрифт фюр геополитик". Можно и с газетой "Теглихе рундшау". Договариваться о внештатном сотрудничестве.

Зорге решил ждать. С помощью юной связной отправил письмо Старику. Подробный отчет и — несколько слов приписки: "При большом оживлении, которое существует в здешних краях, интерес к моей личности может стать чересчур интенсивным. Р а м з а й. 3 июля 1933 г.".

И вот он сидит в кабинете крупного чиновника аппарата Геббельса. Этот чиновник совсем не похож на франкфуртского комиссара: немолодой, с умными, холодными глазами. Ничего не спрашивает. Только слушает и — смотрит, смотрит. Рихард спокойно выдерживает взгляд. Да, этот, видно, кадровый нацист. Он в эсэсовском мундире. Судя по знакам различия — штурмбаннфюрер. Неторопливо перечитывает бумаги. Нажал кнопку звонка под доской стола.

В дверях вырос дюжий штурмовик.

— Прошу вас, доктор Зорге, подождать в соседней комнате, — холодно говорит штурмбаннфюрер.

"Что это значит?.."

Комната пустая. Только потертый диван и стол. На столе — чернильница. Рихард подходит к двери. Прислушивается. За дверью — мерные шаги. Так ходят часовые на посту.

"Неужели ловушка? Может быть. Главное, держать себя в руках".

Время тянется медленно. Пять минут. Десять. Двадцать…

Дверь распахивается.

— Доктор Рихард Зорге? Штурмбаннфюрер просит вас.

Чиновник встает из-за стола, протягивает Рихарду бланк:

— Пожалуйста, господин корреспондент! Вот ваше удостоверение.

Но и это оказалось еще не все. Федерация журналистов рейха" официальная и полностью контролируемая нацистами, созданная вместо всех разогнанных журналистских организаций Германии, — должна была дать в честь нового заграничного корреспондента прощальный ужин. Эту установленную Геббельсом традицию нарушать не следовало.

Рихард шел на этот ужин с чувством тревоги. Какие там встречи ожидают его?

В актовом зале Палаты печати собрались представители крупнейших газет. Тут были и рьяные нацистские пропагандисты из главного гитлеровского органа "Фёлькишер беобахтер", и специалисты по разжиганию страстей из фашистского "Ангриффа", и экономисты из "Берлинер берзенцайтунг", в которой теперь предстояло сотрудничать Рихарду.

Шеф федерации познакомил его с японскими журналистами:

— Отныне доктор Зорге — ваш коллега…

Японцы ответили своими улыбками.

Зал был заполнен, столы накрыты, бутылки откупорены. Но все кого-то ждали. Наконец по лестнице прогромыхала шаги. По обеим сторонам двери встали эсэсовцы в черных мундирах. И тотчас в зал вошли долговязый Эрнст Боле, начальник иностранного отдела нацистской партии, начальник прессы имперского правительства Функ и сам министр пропаганды Йозеф Геббельс, скособоченный, колченогий карлик. Эти фигуры, одна подле другой, выглядели комично. Но Рихарду было не до смеха. Что означал этот неожиданно столь высокий уровень?

Геббельсу пододвинули специальный стул с высоким сиденьем, как детям в парикмахерской. Он вскарабкался на него — и "дружеский вечер" начался.

Министр поднял бокал:

— За ваше здоровье и ваши успехи, доктор э… — Ему подсказали. Доктор Зорге! Мы даем вам нашу визу, так как уверены, что вы будете достойным пропагандистом идей фюрера и германской нации в столице дружественной Японии!

Что ж, эта сверхвиза была совсем не лишней в начале пути Рихарда.

…И последний визит — к генералу Карлу Хаусхоферу, не только ярому нацисту, но и неукротимому проповеднику геополитических идей в своем журнале "Цайтшрифт фюр геополитик". Рихарду Зорге стало известно, что генерал-редактор ищет корреспондентов, которые освещали бы рост нацизма и национализма в Азии, на Дальнем Востоке, особенно в Японии. Почему бы не предложить свои услуги Хаусхоферу — в обмен, конечно, на рекомендательное письмо. Такой листок с подписью нацистского генерала будет весьма важным документом там, в токийской колонии немцев и в высших японских сферах.

Неведомо Рихарду, что незадолго до его визита в редакцию "Цайтшрифт фюр геополитик" у генерала Хаусхофера побывал некий подполковник Ойген Отт. Этому офицеру, затем полковнику, генерал-майору и послу в Токио, предназначено было сыграть особую роль в последующих событиях — в выполнении ответственнейшего задания, которое было поручено Центром Рихарду Зорге.

30 июля Зорге передал в Москву:

"Я не могу утверждать, что поставленная мною цель достигнута на все сто процентов, но большего просто невозможно было сделать, а оставаться здесь дольше для того, чтобы добиться еще других газетных представительств, было бы бессмысленно. Так или иначе — надо попробовать, надо взяться за дело. Мне опротивело пребывать в роли праздношатающегося. Пока что могу лишь сказать, что предпосылки для будущей работы более или менее созданы. Р а м з а й. 30 июля 1933 г.".

В бой пойдут одни знатоки

И снова Москва… В управлении Рихарду сообщили, что он поедет в Японию через Канаду и Соединенные Штаты Америки. Так будет лучше для конспирации.

Несколько суток перед отъездом ушли на подготовку. Скрупулезно проштудировал досье на немецких дипломатов в Токио.

Пришли два сотрудника — большие знатоки Японии. Прочитали целую лекцию "о нравах и обычаях", обсудили все до мелочей: когда поселитесь на квартире — сделайте соседям маленькие подарки. Так принято. За шесть недель до наступления Нового года в Японии устраивают облавы на бродяг и бандитов. Поздно вечером на улице лучше не появляться: полицейские могут остановить любого прохожего, любую машину. Перед каждым праздником посылайте своим новым знакомым особую открытку — их продают в магазинах на все случаи жизни. Это — тоже традиция. Большинство улиц в Токио не имеют названий. Договариваясь о встрече, токийцы часто рисуют план района, где собираются встретиться. Иначе запутаешься. В Японии культ детей и хризантем…

Последний вечер в Москве. Старик предложил:

— Поужинаем вместе. Пригласи Катю. Будет Василий.

Собрались в маленьком кабинете на втором этаже "Метрополя". Выпили за удачу.

Пили мало. Шутили, смеялись. Василий затянул "Бродягу". Все негромко подхватили. Прощаясь, Старик отозвал Рихарда в сторону. Вынул из кармана конверт:

— Это для тебя. Оскар прислал из Берлина.

В конверте лежало рекомендательное письмо к японскому послу в Вашингтоне господину Ояме. Письмо было подписано крупным чиновником германского МИД, хорошо знавшим Ояму.

"Весьма рекомендую вниманию Вашего превосходительства, — говорилось в письме, — подателя сего, доктора Рихарда Зорге. Доктор Зорге пользуется известностью блестящего журналиста, большого знатока азиатских проблем. Он направляется с ответственной миссией в Токио, и я убежден, что Вы, Ваше превосходительство, найдете его общество столь же приятным, каким всегда находил его и Ваш покорный слуга".

Несколько часов с Катей, а утром курьерский поезд уже мчал Рихарда на юг.

Одесса. Зеленые околыши пограничников. Бумаги Рихарда в полном порядке. Пограничники вежливы, но сугубо официальны. Для них Рихард гражданин Германии, фашистской Германии…

Залитая солнцем гавань Марселя. Толчея мачт у причалов. Надрывные гудки буксиров.

В Марселе Рихард не задержался. Даже не успел толком посмотреть город. Бюро путешествий "Томас Кук энд Санз" действовало четко и безупречно. Доктор Зорге получил объемистый пакет, в котором кроме билета лежал целый ворох всяких проспектов, подробное описание устройства корабля, на котором ему предстояло пересечь океан. К услугам пассажиров бассейны с пресной и морской водой, французская кухня с великолепной коллекцией вин, танцевальный зал, негритянский джаз "Блэк стар".

Рихард знал, что старший стюард судна заранее устроит так, чтобы за столиком в ресторане его соседями оказались немцы. Но выяснялось, что на пароходе кроме Рихарда был всего один немец — профессор истории Лейденского университета. Высокий, прямой старик с лицом миссионера. Двумя другими соседями по столу оказались американцы, какие-то дельцы средней руки, шумные, навязчивые. В первый же вечер они крепко подвыпили и пригласили Рихарда сыграть после ужина в покер.

Старик же был угрюм и нелюдим. После завтрака он обычно устраивался под тентом на верхней палубе и часами, не отрываясь, смотрел на океан. Вечерами уединялся в своей каюте. От судовой прислуги Рихард узнал, что профессор не захотел служить Гитлеру, оставил кафедру и теперь отправился в Америку доживать свой век.

Как-то раз за завтраком старик неожиданно обратился к Рихарду с вопросом:

— Ваша фамилия мне кажется знакомой. Вы случайно не родственник Фридриху Адольфу Зорге?

— Фридрих Адольф Зорге? — переспросил Рихард, понимая, что профессор говорит о его двоюродном деде. — Нет, в первый раз слышу. А кто он?

— Об этом человеке можно много сказать. Провинциальный учитель музыки. Один из вожаков Баденского восстания. После революции сорок восьмого года приговорен к смерти. Бежал из-под стражи в Швейцарию. Убежденный марксист. Видный деятель Первого интернационала. Его знал Маркс.

— Нет, нет, — решительно возразил Рихард, — коммунистов в нашем роду не было. — А у самого мелькнула мысль: "Всего один немец на весь пароход, и тот знает мою родословную".

— Конечно, я ошибся, — глухо, словно самому себе, оказал старик. — Вы, скорее всего, нацист или симпатизируете наци. У Фридриха Адольфа Зорге не могло быть таких родственников.

Больше они не разговаривали.

* * *

Нью-Йорк встретил Рихарда невыносимой духотой, бесконечными таможенными формальностями. Хмурые безработные докеры бесцельно слонялись по причалам. Знаменитые небоскребы казались тлеющими черными головешками, подпирающими ночное небо.

Рихард остановился в отеле на Пятой авеню. Вызвал прислугу, попросил привести в порядок свой гардероб. Утром спустился в холл, сел в кресло перед низким столиком с газетами. Через несколько минут в соседнее кресло опустился человек в темно-синем костюме и с таким же галстуком в белый горошек. Незнакомец поправил галстук. Взглянул на Рихарда. Рихард достал трубку, набил ее табаком.

Условленный знак подан, и незнакомец спросил:

— Добрались благополучно?

— Благодарю, путешествие было приятным, — ответил Рихард.

— Вам просили передать, что Центр рекомендует связаться с германским консульством в Нью-Йорке, чтобы получить там новый паспорт.

Рихард кивнул.

— Просили так же узнать, — продолжал незнакомец, — не нуждаетесь ли вы в деньгах.

— Пока есть.

— На всякий случай вам будет переведена сумма в "Чейз Манхэттен бэнк". Желаю удачи.

Незнакомец остался сидеть за столом. Рихард поднялся и пошел к выходу. На улице он остановил такси. По пути в германское консульство обдумал план действий. Лучше всего сказать, что паспорт утерян. Случайная оплошность. Утомился в дороге, потерял над собой контроль. У него есть корреспондентский билет, который может удостоверить его личность.

Консул встретил Рихарда подозрительно. Со скучающим видом выслушал просьбу, развел руками:

— Извините, но в настоящее время я ничем не смогу вам помочь. Придется снестись с Берлином.

Рихард стал настаивать: его ждут в Токио, он не может торчать до бесконечности в Нью-Йорке. У него срочные дела. Конечно, он виноват, к документам следует относиться с большей осторожностью. Но его удостоверение заграничного корреспондента подписано самим Геббельсом. Неужели личная подпись министра пропаганды Германии ничего не значит для уважаемого консула? Кроме того, он привез письмо к японскому послу от человека, который занимает в Министерстве иностранных дел далеко не последний пост.

Имена высоких нацистских сановников произвели на консула впечатление. Теперь в его голосе зазвучали нотки извинения: он всего лишь чиновник, должен выполнять предписания сверху, действовать согласно инструкциям. Но теперь готов сделать исключение…

Рихарда провели к нотариусу.

— Поклянитесь, что будете говорить только правду, одну правду и ничего, кроме правды.

Рихард поднял руку:

— Обещаю говорить правду, одну правду и ничего, кроме правды.

Необходимые формальности были быстро закончены. В тот же день Рихард выехал в Вашингтон.

Рекомендация из Берлина сделала свое дело. Японский посол, маленький, лощеный, с безукоризненным пробором в седеющих волосах, принял Рихарда любезно. Он сказал, что всегда интересовался журналистикой, сам мечтал в молодости о карьере газетчика. К сожалению, у него слишком много дел, а то бы он с удовольствием уделил доктору Зорге больше времени и внимания.

— Но я все же не хочу отпускать вас с пустыми руками. — С этими словами Ояма открыл ящик стола и протянул Рихарду два конверта. — В этих письмах я рекомендую вас, доктор Зорге, своим друзьям. Весьма уважаемым людям. Надеюсь, господин Ширатори Тосио, как и господин Дебуци Кацудзи, смогут оказаться для вас полезными.

Рихард не верил своим ушам: Ширатори Тосио и Дебуци Кацудзи — крупные японские дипломаты, пользующиеся большим влиянием в правительстве. Их поддержка для него будет чрезвычайно важна.

Он искренне поблагодарил посла и откланялся.

Оставалось выполнить еще одну формальность. Для того чтобы получить разрешение на выезд из США, нужно было явиться в Эмиграционное управление.

Чиновник управления долго рассматривал паспорт, заглядывал в картотеку, потом спросил:

— Если не ошибаюсь, вы прибыли в Соединенные Штаты неделю назад. Работали ли вы в Соединенных Штатах и платили ли налоги?

— Не работал и поэтому налогов не платил, — ответил Рихард.

— Вы уверены в этом?

— Так же, как уверен, что говорю сейчас именно с вами, а не с кем-нибудь другим, — последовал ответ.

— М-да, — вяло проговорил чиновник. — Вопрос с вами не совсем ясен, господин Зорге. Вам придется уплатить триста долларов.

— Триста долларов? — изумленно переспросил Рихард. — Но за что?

— Об этом вы можете узнать из нашего законодательства, — ответил чиновник, протягивая Рихарду пухлый том эмиграционных законов. — Вот, пожалуйста, на странице девятьсот один, параграф сто тридцать восемь. Читайте.

Рихард не стал читать. Спорить с чиновником бесполезно. Расплатившись за американское "гостеприимство", он получил свой документ.

Впереди — Япония.

Глава III

Хризантемы и дзайбацу

Искру туши до пожара, беду отводи до удара.

Русская народная пословица

…Мы своей деятельностью стремились отвести возможность войны между Японией и СССР.

Р. Зорге

В "восточной столице"

6 сентября 1933 года Рихард Зорге сошел на японскую землю с океанского лайнера "Куин Элизабет".

Чиновник морской полиции в Йокогаме долго и придирчиво разглядывал паспорт немецкого корреспондента, потом попросил заполнить длинную анкету для иностранцев.

В Токио Рихард поселился в одном из самых дорогих отелей — "Тэйкоку". Здесь обычно останавливались богатые европейцы и американцы.

Через несколько дней Зорге попросили явиться в полицейское управление. Снова ему пришлось заполнять подробные анкеты, а в заключение чиновник, принося тысячи извинений и кланяясь, положил перед Рихардом специальную карточку из плотной белой бумаги и с заискивающей улыбкой попросил гостя оставить на ней отпечатки пальцев. Протестовать было бесполезно: полицейские брали отпечатки пальцев у всех иностранцев. И к каждому из них приставляли своих шпиков…

Началась его жизнь в Токио: знакомство с коллегами из корреспондентского корпуса, посещения пресс-конференций, дипломатических приемов. А главное — знакомство со страной.

"Не торопись, не жалей времени, чтобы хорошенько освоиться, узнать и почувствовать страну, в которой предстоит тебе жить и работать", наставлял Рихарда в Москве Старик. Да и сам Зорге по всему своему опыту понимал: без этих знаний невозможно будет выполнить возложенное на него задание в Токио.

Но не так-то просто было освоиться в этой стране — гораздо труднее, чем в Китае. Поначалу он даже растерялся. Токио — "восточная столица", шумная, хлопотливая, поражал воображение своей необъятностью и несхожестью с другими городами, которые он видел. Непривычное левостороннее движение такое ощущение, что автомобили несутся на тебя или ты на своей машине вот-вот врежешься в столб или стену. Узкие, извилистые улицы без тротуаров, двухэтажные дома за высокими глухими заборами. Ну прямо безбрежный океан деревянных домиков под черепичными крышами. Невозможно уловить какую-либо систему в расположении улиц. Только в центре поднимаются более или менее фундаментальные здания современной архитектуры, но и те не выше метров тридцати: из-за угрозы землетрясений. Впрочем, к землетрясениям здесь привыкли, если к этому вообще можно привыкнуть: каждый год в Японии их случается до полутора тысяч, по четыре на день, и жители почти не обращают внимания, когда вдруг начинает вздрагивать под ногами пол и звенеть посуда. Но Токио долго будет хранить следы ужасной трагедии, обрушившейся на столицу десять лет назад, в сентябре 1923 года. Сильнейший подземный удар пришелся на центр города. От подземных толчков и вспыхнувших пожаров рухнула половина всех домов, погибли более 150 тысяч жителей и полтора миллиона пострадали. К 1933 году восстановление столицы завершалось, только кое-где виднелись строительные леса.

Понемногу Рихард начинал разбираться в городском хаосе. Проще было ориентироваться, так сказать, от печки — от замка Эдо, императорского дворца. Он был расположен на живописном, утопающем в зелени холме, с трех сторон охваченном рвом, наполненным водой, на ее зеркальной глади застыли или медленно плавали лебеди. Через канал был переброшен мост, который вел к воротам, врезанным в башню с двухъярусной крышей с загнутыми вверх углами. На этом мосту стояла бронзовая колонна с трезубцем и тремя фонарями. Колонну поставил знаменитый военачальник — сёгун Токугава, сделавший город столицей. И с тех пор от этой колонны японцы с восточной настойчивостью начали измерять все расстояния и в стране, и в мире.

В Токио был свой Уолл-стрит или Сити — район Маруноуци деловой центр, расположенный к востоку от императорского дворца. Вся земля — больше 250 квадратных километров — принадлежала здесь дзайбацу "Мицубиси", а прилегающие районы — дзайбацу "Мицуи", "Симотомо" и "Ясуда". "Дзайбацу" слово, состоящее из двух иероглифов: "дзай" — деньги, "бацу" — клика, клан, а вместе — клан богатых, а точнее, огромное промышленное и финансовое объединение, фамильный концерн. Еще до приезда в Японию Рихард знал, что вся экономика страны находится под контролем этих четырех крупнейших дзайбацу и десятка промышленно-финансовых магнатов поменьше.

В Маруноуци улицы прямые и широкие, дома — из бетона и стекла, у подъездов — вереницы машин.

Был в Токио и "маленький Лондон" — квартал домов из красного кирпича, построенных в конце XIX века по образцу британской столицы. Был и особенный вокзал — копия амстердамского. И свой Латинский квартал — район Канда, где теснились сотни книжных магазинов и лавок. И конечно же, был свой Монмартр — Асакуса, район увеселительных заведений, с бесчисленными барами, ночными клубами и игорными залами. И прорезал город свой Бродвей — не уступающая нью-йоркскому сполохами огней Гиндза — Серебряная улица, сердце торгового Токио. Здесь же, в районе Гиндзы, располагались редакции газет и корреспондентские пункты многих местных и зарубежных агентств.

Почти каждое утро Зорге отправлялся в новое семиэтажное здание агентства Домей Цусин в квартале Ниси-Гиндза. Тут можно было встретить весь журналистский цвет и узнать последние новости.

Именно здесь, в этом шумном пресс-штабе, к Рихарду подошел невысокий, начинающий лысеть человек в больших круглых очках.

— Вы, кажется, недавно прибыли из Берлина? — обратился он к Зорге и, понизив голос, добавил: — Как там чувствует себя Эльза?

— Эльза Крамер просила передать вам, что ее здоровье пошло на поправку, — ответил Рихард и протянул незнакомцу руку.

Так встретились будущие соратники — Рихард Зорге и Бранко Вукелич. Пароль для встречи был определен еще в Москве: отвечая на вопрос Бранко, Рихард должен был обязательно назвать фамилию Эльзы.

Бранко по заданию Старика приехал в Токио на семь месяцев раньше Зорге, чтобы заранее подготовить для него места конспиративных встреч, завязать нужные знакомства среди иностранных дипломатов и журналистов.

Бранко Вукелич… Это был надежный, испытанный боец. Сын аристократки и кадрового офицера Королевской армии Югославии, он выбрал путь революционной борьбы. Конец Первой мировой войны застал Бранко в Загребе, где он, в то время ученик средней школы, состоял членом так называемой Группы прогрессивных дарвинистов. После окончания средней школы Бранко поступил в Академию художеств. В годы студенчества он стал втайне от родителей членом секции Марксистского клуба Загребского университета. Затем начал учиться в Высшей технической школе. Хотя Бранко был сыном полковника, в полицейском комиссариате Загреба на него завели специальную карточку. Он участвовал в студенческих демонстрациях, и однажды на несколько дней его отправили в тюрьму. Агенты полиции не раз врывались в дом Вукеличей, устраивали обыски, искали скрывавшихся подпольщиков-коммунистов. В 1925 году Бранко уехал на учебу в Чехословакию, в Брно. А спустя год он переехал во Францию и поступил в Сорбонну. В карточке, заведенной на Бранко теперь уже в Парижском комиссариате полиции, отмечалось: "Подрывной элемент, проникший в среду учащихся Сорбонны". И в Париже довелось ему посидеть в тюрьме.

От югославских товарищей, приезжавших во Францию, Вукелич узнавал о событиях на родине. В Югославии был в разгаре террор. Все политические партии были распущены, беспощадно преследовались коммунисты. Бранко все более укреплялся в решении: он не останется в стороне от борьбы, пусть она и потребует от него всех сил, а может быть, и жизни…

В последние два года пребывания в Париже Бранко перестал открыто участвовать в работе марксистских групп. Его друзья недоумевали: неужели отступил? Думали: женился, получил хорошее место в электрической компании у графа де ля Рока и отказался от жизни, полной опасностей. Маска отступника нужна была Бранко для того, чтобы отвлечь от себя внимание властей: ведь он принял решение работать на СССР.

Он вдруг стал заядлым фотолюбителем, приобрел несколько фотокамер, оборудовал в своей парижской квартире лабораторию. Днем носился с фотоаппаратом по городу, а ночами просиживал над ванночками с проявителем и фиксажем. Вскоре в парижском иллюстрированном журнале "Вю" появился первый фоторепортаж Вукелича. Потом ему поручили подготовить для специального номера, посвященного Дальнему Востоку, серию фотографий и статей из Японии. Он стал печататься и в других журналах. Через своих друзей в Загребе и Белграде предложил югославской газете "Политика" свои услуги в качестве корреспондента в Токио. Итак, все было подготовлено безукоризненно.

Под Новый, 1933 год Бранко покинул Францию и в феврале уже прибыл в Токио. В "восточной столице" его ждал пока только один член группы — радист Бернхард. Бранко знал: руководитель появится позднее.

К приезду Зорге Вукелич в качестве корреспондента журнала "Вю", "Политики" и сотрудника французского агентства Гавас приобрел широкий круг знакомств. Он познакомился с английским военным атташе генерал-майором Фрэнсисом Пиготтом, был на короткой ноге с влиятельным корреспондентом агентства Рейтер Майклом Коксом, корреспондентом "Нью-Йорк геральд трибюн" Джозефом Ньюменом, не говоря уже о сотрудниках французского посольства. Все эти и многие другие связи Вукелича — а он знал кроме французского английский, немецкий, испанский, итальянский, японский и венгерский языки должны были оказаться полезными для Зорге.

Бранко понравился Рихарду с первого взгляда. Он понял, что предстоит работать с общительным, умным и наблюдательным человеком. А это немаловажно.

* * *

Они сидели на нагретом солнцем песке. В нескольких шагах море, прибой. Легкие волны с тихим шуршанием пересыпали мелкую прибрежную гальку. Было воскресенье.

Оба, казалось, все еще не верили в реальность происходящего. Ведь с тех пор, как они виделись в последний раз, минуло почти три года. Тогда, расставаясь с Одзаки, Рихард считал, что их пути вряд ли пересекутся вновь. Так думал и Ходзуми.

И вот они снова вместе.

Уже по пути в Японию Зорге предвкушал радость встречи. Но Одзаки в Токио не оказалось: он работал в Осаке. От Вукелича Рихард узнал, что японский журналист пользуется известностью, его широко печатают газеты. Его книга о Китае привлекла внимание специалистов. Вскоре Зорге и сам стал видеть его подпись под статьями в газетах, в журнале "Современная Япония", издававшемся на английском языке.

И вот Ходзуми — в Токио. Он один из организаторов Общества по исследованию восточноазиатских проблем, которое организовала газета "Асахи симбун".

Восстанавливать ли связь с Ходзуми? Три года — срок немалый. За это время взгляды шанхайского друга могли измениться. С другой стороны, Рихард должен теперь предстать перед ним в обличии нацистского журналиста. Догадается ли Одзаки, что это только маскировка? Сможет ли скрыть свое удивление от посторонних? Возобновит ли отношения или сделает вид, что предал забвению их прежние встречи и беседы в Шанхае? Нельзя же заставить человека встать в ряды антифашистов, если он сам того не хочет.

И вот Зорге и Одзаки встретились. И проговорили, как прежде, много часов напролет, вспоминая прошлое.

Рихард анализировал свои наблюдения: да, левые политические настроения Ходзуми не изменились. Он остался другом Советского Союза и по-прежнему готов помогать Зорге.

— Наша задача прежняя, — сказал Рихард. — Мы должны распознавать возможное развитие событий, что не позволит агрессору коварно ввергнуть мир в войну, застав Советский Союз врасплох, не дав ему времени для наращивания оборонной мощи.

— Понимаю, — кивнул Одзаки. — Но после нашей последней встречи многое изменилось. Теперь Советскому Союзу приходится следить не только за событиями на Востоке: в Германии появился Гитлер…

— Да… — задумчиво проговорил Рихард. — Не так давно я видел его собственными глазами. Такие, как он, не останавливаются ни перед чем. Зорге зачерпнул пригоршню песка, просеял его между пальцами. — Вы правы, Ходзуми, за три последних года многое переменилось, и в худшую сторону. Теперь вы понимаете, почему я здесь, в Токио, как корреспондент немецкой газеты. А вы, — Зорге посмотрел на товарища, — должны помочь мне разобраться в здешней обстановке, в зигзагах японской политики.

— Мне жаль, но мои известия будут прискорбными, — отозвался Одзаки. Все эти годы Маньчжурию превращают в плацдарм для войны против СССР. Вы помните, что еще после захвата Маньчжурии, при обсуждении вопроса в Лиге Наций, наш министр иностранных дел Уцида заявил: "Японская миссия на Земле — руководить миром", а в марте нынешнего года, как вам известно, Япония вышла из Лиги Наций, чтобы развязать себе руки для осуществления своих захватнических планов. В Маньчжоу-Го уже создана обширная сеть стратегических дорог, шоссейных и железных, в направлении советской границы; сооружаются аэродромы, строятся казармы, вдоль всей границы не прекращаются рекогносцировочные и топографические работы. Все это злые вести. В ближайшее время будут реорганизованы все органы управления и подчинены командующему Квантунской армией. В общем, подготовка к войне идет полным ходом.

— А что вы думаете о принце Коноэ? — спросил Рихард.

— О, это — восходящая звезда, — проговорил Ходзуми и швырнул в море плоский белый голыш.

— Так же скользит по волнам? — Рихард проводил глазами летящий камень.

— Он слишком хитер и дальновиден, чтобы не удержаться на поверхности. Я думаю, что очень скоро принц станет премьер-министром. Коноэ — глава старейшего аристократического рода, он близок к императору. У него обширные связи и не так уж много врагов. Такие люди для нынешней Японии — большая редкость.

— Его взгляды?

— Правые, но не самые крайние. Милитарист. Вполне в духе времени.

— Наши оценки совпадают. Я тоже предвижу, что Коноэ получит пост премьера. Было бы очень хорошо, если бы мы с вами оказались в курсе тех дел, которыми озабочен принц. Правда, я не представляю, как это можно сделать.

— В окружение принца не так-то легко проникнуть, — задумчиво произнес Одзаки. — Но первый секретарь Коноэ — мой старый университетский товарищ Фумико Кадзами…

В очередной сеанс Зорге передал через Бернхарда радиограмму в Центр:

"Связался с Одзаки и после основательной проверки опять решил привлечь его к работе. Это очень верный, умный человек. Занимает видное положение в крупной газете, имеет широкий круг знакомств".

* * *

Посыльный — мальчишка в голубой ливрее и белых перчатках — разыскал Зорге в вестибюле отеля.

— Господин! — Грум склонился в почтительном поклоне. — Вас просят к телефону!

Кланяясь, он пятился назад, показывая путь к аппарату.

— Говорит секретарь посла, — отозвалось в трубке. — Его превосходительство хочет побеседовать с вами сегодня вечером. Если вам удобно, в девятнадцать часов.

— Благодарю вас, непременно буду, — ответил Рихард.

Что мог означать этот неожиданный вызов? Германский посол Герберт Дирксен получил назначение в Токио лишь недавно. До этого он был послом в Москве. В Токио они виделись только однажды: когда новый посол принимал корреспондентов, представляющих в Японии немецкую прессу. Вместе с Зорге нанесли тогда протокольный визит корреспондент центрального органа нацистской партии "Фёлькишер беобахтер" принц фон Урах, хваставшийся тем, что доводится кузеном бельгийскому королю; корреспондент "Кёльнишер цайтунг" старик Фриц Гердер, бывший офицер вильгельмовской армии, проведший несколько лет в русском плену (Гердер не скрывал своих антипатий к нацистам, а заодно и к Зорге), а так же руководитель токийского отделения официального германского телеграфного агентства Дойче Нахрихтен Бюро (ДНБ), глава нацистской организации немецкой колонии в Токио Виссе. Рихарду было известно, что этот маленький "фюрер" был разведчиком.

Беседа с послом протекала тогда сухо, официально и совсем недолго: каждому Дирксен уделил не более минуты.

Конечно, Зорге располагал сведениями о новом после. Герберт Дирксен был из той породы старых немецких дипломатов, услугами которых охотно пользовались нацисты. Он имел связи в берлинской верхушке, владел огромным поместьем. Что ж, это было в порядке вещей. К примеру, его коллега германский посол в Лондоне, претендент на пост министра иностранных дел рейха Иоахим фон Риббентроп тоже завоевал покровительство Гитлера не только покорной службой, но и кошельком. В молодости Риббентроп коммивояжером разъезжал по Европе с чемоданом, набитым рекламными коньячно-водочными изделиями немецких и французских фирм, сколотил энную сумму и сделал верную ставку — стал субсидировать фашиствующего фельдфебеля.

Рихард знал, что Гитлер проводил чистку старого аппарата Министерства иностранных дел, выдвигал на дипломатическую службу только верных подручных из СС и СА. Если он сохранил Дирксена — это неспроста: у германского посла какие-то заслуги перед фашизмом…

Но что все-таки произошло: почему Дирксен вдруг пожелал встретиться именно с корреспондентом "Франкфуртер цайтунг"? Может быть, посол хочет сделать важное заявление для печати? Но Рихард еще новичок в Японии, и вряд ли Дирксен остановил бы в этом деле свой выбор на нем. Тогда что же? В Берлине докопались до его прошлого? В чем-то заподозрили, и посол потребует немедленно покинуть страну? Неужели так тщательно разработанная операция провалилась, даже не начавшись?

Сдерживая волнение, Рихард переступил порог кабинета.

Широкие окна были задернуты шторами. Комната тонула в полумраке. На письменном столе горела небольшая лампа. Посол сидел в глубоком кожаном кресле и просматривал газеты. Увидев Рихарда, он поднялся и вытянул холеную белую руку в нацистском приветствии.

Перед Зорге стоял худощавый человек с длинным лицом и тонкими губами.

— Прошу вас, — показал Дирксен на кресло у стола. — Как вы себя чувствуете в Токио, доктор Зорге?

— Благодарю вас, господин посол. Конечно, Токио не Берлин, но все же надеюсь привыкнуть.

— Я прочитал ваши корреспонденции, — сразу же приступил к делу посол, — и они мне понравились. Хотя вы здесь и недавно, но успели разглядеть в этой стране многое такое, чего я не нахожу в материалах тех корреспондентов, которые провели здесь целые годы. Я увидел в ваших корреспонденциях, опубликованных во "Франкфуртер цайтунг", глубокий анализ политических явлений. Скажу откровенно, для меня это было открытие столь же неожиданное, сколь и приятное. Я сам новичок в этой стране, и ваша работа помогает мне составить истинное представление о проблемах Японии. До этого я провел несколько лет в Советской России. Вам, конечно, не понять, как там все сложно…

Рихард и глазом не моргнул.

— Нам важно, чтобы в Германии знали: японцы строят не только бумажные домики, но и современные заводы, что здесь есть не только гейши, но и мощная армия, вооруженная по последнему слову военной техники. Япония превратилась в самую динамичную силу в Азии. Она утверждает себя на материке и уже подошла к границам России. — Посол сделал паузу и закончил: — Нам бы очень хотелось, чтобы Япония не остановилась на этом и продолжала двигаться дальше. Такова главная цель, стоящая передо мной — и перед вами, перед всеми истинными арийцами.

— Нельзя слишком ускорять события, — осторожно возразил Зорге.

— Но нельзя и медлить. Япония и Германия расположены далеко друг от друга, однако у наших стран много общих интересов, а главное, у нас общий враг — большевизм. Я реально представляю: Советская Россия — слишком большой пирог, чтобы Германия могла проглотить его в одиночку. Поэтому мы проявляем особую заинтересованность в союзе с Японией и хотим, чтобы в будущем наши планы в отношении России сошлись. Фюрер учит, что основная задача внешней политики — это подыскать товарищей по оружию. Немецкая нация должна знать, кого она выбирает себе в союзники. Мне хотелось бы, доктор Зорге, рассчитывать на вашу помощь в выяснении этого вопроса.

— Постараюсь выполнить задачу в меру моих сил.

— Рад, что нашел в вашем лице такого человека, на которого могу положиться. Желаю удачи.

С этими словами Дирксен снова придвинул к себе стопку газет. Аудиенция окончилась.

Зорге покинул кабинет посла со смешанным чувством радости и тревоги. Итак, ясно, что сам он вне подозрений. Более того, новый посол хочет прибегнуть к его помощи. Следовательно, и он сам будет получать нужную информацию в стенах посольства. Это важно. Но есть и минус: Дирксен подтвердил самые худшие опасения Москвы. Гитлер стремится к союзу с Японией против СССР. И он, Рихард, обязан сделать все возможное, чтобы держать Центр в курсе развития событий: сообщать о происках "товарищей по оружию".

* * *

Зорге спустился с крыльца и медленно зашагал по ярко освещенной дорожке. С залива тянуло прохладой. Решил пройтись до отеля пешком, но не успел сделать и нескольких шагов, как услышал женский голос:

— Рихард Зорге? Я не ошиблась?

Он остановился, оглянулся. Перед ним стояла женщина лет тридцати, в белом платье и большой белой шляпе.

— Не узнаете, дорогой Рихард?

Он вспомнил: Франкфурт! Перед ним была жена молодого архитектора, с которой он познакомился лет десять назад.

— Очаровательная Тереза… — Зорге наклонился к ее руке. — На свете вряд ли найдется хотя бы один мужчина, который забудет эти глаза. Какими судьбами?

— Я приехала сюда с мужем.

— Что ж, такая поездка не пройдет для него бесследно. Я преклоняюсь перед гением японских зодчих.

— Вы правы, мой дорогой! — рассмеялась женщина. — Но архитектором был мой первый муж. Вечный мальчик. Я быстро устала от его причуд.

— Вы решительная женщина, — сказал Рихард, обдумывая, как вести себя дальше.

Тогда, во Франкфурте, его пригласили на чей-то семейный праздник, и среди друзей дома оказался муж Терезы. Молодой архитектор работал на пивоваренном заводе.

— Кто же тот счастливец, которому вы отдали свое сердце теперь? Тоже человек искусства? Или коммерсант?

— Мой муж — военный. Сюда его пригласили советником.

— Надеюсь, он не увлекается красными идеями? — как можно непринужденнее спросил Рихард.

— О, что вы! В германской армии служат настоящие солдаты. — Она остановилась. — Правда, сейчас он не в Токио: японцы пригласили его на какие-то маневры. Но он скоро вернется, и я обязательно вас познакомлю. Надеюсь, вы понравитесь друг другу. — И добавила: — Я с ним счастлива.

— Буду рад познакомиться. Только боюсь: военные не очень-то любят журналистов.

"Не слишком ли много сюрпризов за один вечер?" — думал Рихард, возвращаясь в отель. Конечно, познакомиться с немецким офицером, которого японцы приглашают на свои маневры, просто замечательно. А что касается Терезы — очевидно, она не имеет ни малейшего представления о его работе во Франкфурте. Да и всегда у нее были свои заботы…

Прошло несколько дней.

— Милый, познакомься: это тот самый франкфуртский Рихард, о котором я тебе говорила!

— Весьма рад. Подполковник Ойген Отт.

— Рихард Зорге. Как вам, наверное, уже сообщила ваша очаровательная супруга, я журналист, так что держите со мной ухо востро!..

…Прошло еще несколько дней — и Зорге, наведя справки по соответствующим каналам, узнал, что Отт, этот неприметно державшийся офицер, на самом деле — крупный германский разведчик, бывший сотрудник шефа немецкой разведки в период Первой мировой войны Николаи, теперь, после захвата власти нацистами, возглавившего один из центров шпионажа — Институт истории новой Германии. Одно обстоятельство, касавшееся Ойгена Отта, было особенно многозначительным: в декабре минувшего, 1932 года, когда генерал-лейтенант Шлейхер ненадолго стал канцлером Германии, он направил в Веймар, где в то время находился Гитлер, посланца с предложением фюреру войти в состав кабинета в качестве вице-канцлера. Посланцем, выполнившим поручение Шлейхера, был подполковник Отт. Такое доверительное поручение не дадут первому попавшемуся человеку. Да и нынешний рейхсканцлер должен запомнить визитера… Неспроста, наверное, оказался вдруг Отт в Японии. И хотя подполковник приехал на острова как советник, интересующийся лишь испытаниями гаубиц, истинная цель, поставленная перед ним, — наладить сотрудничество между гитлеровской и японской разведками. Кроме того, он должен был изучить военно-политическое положение в Японии и представить в Берлин обстоятельный доклад.

Рихард Зорге решил сделать ставку на этого "серого подполковника". Нет, он не навязывался ему в друзья. Поначалу они встречались то в посольстве, то в немецком клубе, то "У Рейнгольда" — в баре немца, славившегося своими сосисками по-баварски, мюнхенским пивом и прогитлеровскими взглядами. Конечно же, Зорге ничего не спрашивал. Рихард говорил сам, во всем блеске демонстрируя перед хватким разведчиком знание и обстановки в Японии, и нацистской фразеологии. Рассказал о своем визите к генералу Хаусхоферу, редактору журнала "Цайтшрифт фюр геополитик", даже показал его рекомендательное письмо.

— Вы знакомы с самим Хаусхофером?! — воскликнул Отт. — Я преклоняюсь перед его талантами и являюсь ревностным приверженцем его теории о геополитике. Рад, что наши взгляды совпадают, господин Зорге. Всегда готов оказать вам содействие в выполнении поручений господина генерала Хаусхофера.

— И я, в свою очередь, так же буду весьма рад помочь вам. Конечно, в силу своих скромных возможностей, господин подполковник.

Вскоре Рихард убедился в том, что Отт клюнул, как рыба на наживку. Он решил, что общительный и осведомленный журналист, располагающий такими рекомендациями и такими связями, может быть ему полезен.

Сначала подполковник выуживал отдельные сведения. А однажды прямо попросил:

— Помогите, Рихард, составить одну бумагу в Берлин.

— Охотно. Однако…

— Ясно, особо секретные бумаги я вам, конечно, не покажу, но общие разделы… Будь они прокляты!..

Зорге сочувственно кивнул:

— Понимаю: офицеру противно заниматься нашим ремеслом бумагомарания. Давайте-ка ваши тезисы.

И он сочными мазками нарисовал картину положения в Японии, дав событиям такую интерпретацию, которая должна была особенно понравиться в Берлине, а заодно показывала широкую эрудицию докладчика. Отт пришел в восторг. В следующий раз без стеснения он выложил перед Зорге все бумаги из своего портфеля. Кое-что могло представить интерес и для Центра.

"Кажется, мой расчет точен", — удовлетворенно подумал Рихард.

Но в один из весенних дней подполковник ранним утро заявился к нему в отель:

— К сожалению, меня отзывают в Берлин. Примите мою глубокую благодарность. Всегда ваш! — Он прищелкнул каблуками.

"Да, ставка не оправдалась…". - подумал Рихард, любезно пожимая руку офицеру.

Но он ошибался: Отт отправлялся в Берлин за новым повышением по службе.

* * *

Группа "Рамзай" развертывала работу. Каждый имел строго определенную сферу деятельности. Зорге взял на себя немецкое посольство, обрабатывал и готовил информацию для Центра. Вукелич стал "своим человеком" в посольствах, общался со многими политическими деятелями. Во время одной из первых встреч с Бранко Рихард сказал ему:

— Твоя долговременная программа: выяснять, как будут складываться отношения Японии с Англией и Соединенными Штатами. Империя может попытаться напасть на Советский Союз. Какою будет позиция этих стран?

Бранко узнавал и сообщал мнения американского, французского и британского послов по широкому кругу вопросов международной политики. Существовали и другие источники сведений.

"Важнейшим источником информации было для него агентство Домей Цусин, — писал Зорге. — По делам службы Вукелич, естественно, посещал агентство и мог там получать самую различную информацию. К ней относились как уже опубликованные, так и не опубликованные сообщения. Эта информация носила чисто политический характер. Некоторые из его сообщений характеризовали политическую обстановку в целом. Она имела важное значение и интерес как дополнение к той обширной информации, которую мы получали по другим каналам… Вукелич мог доставать в агентстве новости, которые обычным порядком из-за цензуры не публиковались. Так мы получали возможность разбираться в развитии политической обстановки в Японии, знать позицию правительства. Вукелич постоянно беседовал на различные темы с французами, работавшими в отделении агентства Гавас, и от них получал кое-какие сведения… Отделение агентства Гавас было связано с французским посольством, и сам Вукелич поддерживал с ним контакты. Мы очень были заинтересованы как в общей, так и в фундаментальной информации, которую Вукелич стал получать в этом посольстве".

* * *

С Одзаки Рихард старался встречаться как можно реже, чтобы не навести на него контрразведчиков. На пресс-конференции. В ложе театра. На дипломатическом приеме. Короткая беседа — и снова пауза в несколько недель. От встречи к встрече Рихард проникался все большим уважением к своему добровольному помощнику и верному другу.

Исследовательская группа при газете "Асахи", которой руководил Ходзуми, занималась изучением дальневосточных проблем, имела доступ ко многим официальным источникам. Одзаки считался одним из ведущих экспертов по Китаю. И он лучше, чем кто-либо другой, понимал: японская политика по отношению к Китаю имеет чрезвычайно важное значение для обстановки на всем Дальнем Востоке, для безопасности Советского Союза. Он знакомил Рихарда со всеми тонкостями японо-китайских отношений, дополнял и уточнял те сведения, которые Зорге получал в германском посольстве.

В середине декабря 1934 года в токийской газете "Джапаниз адвертайзер" появилось объявление о том, что некий любитель-коллекционер желает купить гравюры "укиаэ". Вскоре в редакцию пришел молодой художник:

— Такие гравюры могу предложить я.

А еще через день художник и коллекционер встретились в кабинете заведующего рекламным отделом газеты. Коллекционер весь погрузился в созерцание гравюр и свитков, искусно выполненных в традиционном японском стиле. Потом, оторвавшись от листов, пристально посмотрел на художника:

— Вы не будете возражать, если я заплачу вам не иенами, а долларами?

— Как будет угодно господину.

Коллекционер достал деньги.

— У меня есть сдача, — сказал художник и тоже вынул из кармана долларовую банкноту. Бросил взгляд на номер банкноты. Он ровно на единицу больше, чем на банкноте коллекционера. Из кабинета коллекционер — это был Бранко Вукелич — и молодой художник вышли вместе. "Знатокам живописи" было о чем поговорить…

Так появился в группе "Рамзай" четвертый разведчик — энергичный человек, талантливый художник Иотоку (Ётоку) Мияги.

"Родители хотели, — рассказывал о себе Мияги, — чтобы я вырос наивным стопроцентным патриотом-националистом. Но с ранних лет я возненавидел тиранию японской бюрократии. Доктора, юристы, дельцы и отставные военные, приезжавшие на Окинаву из Токио, быстро превращались в алчных ростовщиков, наживавшихся на нищете местных крестьян.

Первые зерна ненависти заронил в мою душу дед. Он был стар, но до конца дней сохранил светлую голову. Он рассказывал мне о том, как было на Окинаве в его время. Щедрая земля сторицей платила за труд. Ее даров хватало всем. Люди жили в достатке.

Старик, конечно, немало идеализировал. Но по сравнению с тем полуколониальным существованием, которое влачили теперь большинство жителей Окинавы, былые времена представлялись райскими.

Дед учил меня никогда не обижать слабых, знать и понимать нужды бедных. Вместе с ним я глубоко переживал окружавшую нас несправедливость, плакал от бессилия перед тиранией власть имущих. Он не успокаивал меня. Он хотел, чтобы я принимал страдания народа как свои собственные. Дед стал моим первым поводырем в политике".

Окинава — многострадальный остров — родина Мияги. Здесь 10 февраля 1903 года он родился, здесь прошли его школьные годы. Его отец был земледельцем. Вскоре он эмигрировал в Америку, оставив сына на попечение своим старикам. В то время многие жители Окинавы искали счастья за океаном. Долгое время от отца не было вестей. Наконец пришло долгожданное письмо. Отец сообщал, что устроился сначала в Давао, но вскоре перебрался в Калифорнию. Работал у зажиточного фермера где-то возле Лос-Анджелеса.

Ётоку окончил школу и уехал из родительского дома. У мальчика рано открылся дар живописца. Но на Окинаве не было художественного училища, и он поступил в педагогический институт. Проучился всего два года. Однажды на лекции Ётоку почувствовал себя плохо: закружилась голова, поплыли перед глазами круги. Он попал в больницу. Врачи поставили диагноз: туберкулез. С институтом пришлось распрощаться. Немного подлечившись, Ётоку решил податься к отцу, в такую чужую, далекую страну.

В Соединенных Штатах жизнь у отца не сложилась: работал от зари до зари, но так и не преуспел. Жил в пристройке к большому белому дому фермера, в которую с трудом удалось втиснуть еще одну, его кровать.

Два года Ётоку учил английский язык в местной школе. Много рисовал. Сначала он пробовал воспроизводить на бумаге то, что теперь казалось ему дороже всего на свете: прозрачный контур Фудзиямы, ветку цветущей сакуры, древние пагоды — светлые и печальные для души образы родной земли. Потом он нарисовал портрет деда. Отец увидел и похвалил: совсем как живой. Ётоку нарисовал портреты отца, матери, родственников. У него оказалась прекрасная память на лица.

Как-то его рисунки попались на глаза фермеру.

— Да ты, парень, не без Божьего дара, — сказал американец.

Через несколько дней он позвал Ётоку в большой белый дом, попросил нарисовать портрет жены. Ётоку сделал набросок.

— А маслом можешь? — спросил хозяин дома.

Ётоку написал портрет маслом. Американец был поражен:

— Без дела сидеть не будешь.

Он сдержал свое слово, и вскоре начинающего художника стали приглашать к себе обитатели окрестных ферм. Ётоку с увлечением писал их опаленные солнцем лица и большие семейные портреты. У него появились деньги, а следовательно, и возможность продолжить образование. Ётоку перебрался в Сан-Франциско, поступил в художественное училище. В 1925 году он окончил его, но найти применение своему таланту сразу не смог. Пришлось снова вернуться на ферму и год работать батраком.

Для того чтобы получить признание, Мияги должен был выставить свои полотна. Но где и как это сделать? Наконец возможность представилась. Хозяин небольшого ресторана в японском квартале Лос-Анджелеса разрешил молодому художнику устроить у себя выставку. Несколько картин тут же купили. Ётоку воспрянул духом. Переселился в Лос-Анджелес. В маленьком лос-анджелесском "Токио" нашел друзей. Вечерами собирались в ресторане "Сова", рассуждали о жизни, вспоминали Японию. Однажды кто-то принес марксистскую книжку. Ее прочитали вслух. Появились новые книги. Споры, дискуссии продолжались теперь далеко за полночь. Возник кружок по изучению социальных проблем. Занятия в кружке вел профессор местного университета Сиромо Такахаши. Он был коммунистом.

Между тем в Америке назревал кризис. И первыми жертвами его стали "цветные" рабочие: негры, японцы, китайцы. Предприниматели выгоняли их на улицу, оставляя без средств к существованию. Начались волнения. Полиция искала зачинщиков. Прошла волна арестов. Арестованных избивали дубинками прямо на улицах, потом бросали в машины, увозили в тюрьмы.

Вместе с товарищами Мияги основал Добровольное пролетарское общество искусств. Цену американской свободы Мияги хорошо прочувствовал, когда его арестовали и несколько месяцев продержали за решеткой без следствия и суда. Из тюрьмы Ётоку вышел еще более убежденным борцом.

Какие сведения мог давать Рихарду молодой живописец?

Зорге подобрал ему роль:

— Постарайся сблизиться с военными. Генералы любят помпезность. Набей руку на орденах, эполетах, аксельбантах. А главное — устанавливай связи в Военном министерстве.

И Мияги завоевал звание мастера по части орденов и аксельбантов. Он стал вхож в генеральские кабинеты, завел обширный круг знакомств. Его "близким другом" оказался личный секретарь генерала Удаки, занявшего позднее пост министра иностранных дел. Секретарь считал себя знатоком живописи и охотно вступал с Мияги в длительные беседы по истории искусств.

Другим очень полезным источником информации для художника оказался капитан Иоседа, служивший одно время на Хоккайдо и Сахалине. От него Мияги узнавал о сроках мобилизации, составе гарнизонов, переброске войск.

Офицеры Генштаба или служащие Жандармского управления частенько выбалтывали важные военные секреты, позируя художнику в его мастерской. С каждым днем Мияги все лучше разбирался в делах японской армии, все больше узнавал о ее планах.

Ручейки информации с разных сторон стекались к Зорге. Факты, факты и факты… Их нужно было собрать, систематизировать, оценить и составить по ним лаконичные, емкие донесения в Центр. Передавать их входило в обязанность пятого члена группы "Рамзай" — радиста Бернхарда.

В Разведупре Генштаба Красной армии располагали важными уставными документами японской армии, и Зорге их хорошо знал. В 1933 году в Государственном военном издательстве (Москва) впервые появилась книга о вооруженных силах Японии. В ней был сделан вывод, что Япония из всех империалистических стран первой прибегла к войне с целью выйти из кризиса, и с этим Рихард Зорге был полностью согласен.

По данным Генерального штаба, Япония в 1933 году располагала мобильными вооруженными силами, считала наступление, как гласил Полевой устав, единственным способом победы над врагом. Вот рассекреченные данные о японских вооруженных силах 1932–1935 годов. Этой информацией пользовался Рихард Зорге, сверяя и уточняя численность и задачи частей японской армии.

На всех нижеприводимых документах стоял гриф "Совершенно секретно".

Структура сухопутных вооруженных сил Японии

Япония обладала большой сухопутной армией, общая численность которой превышала 322 000 человек (увеличение на 15 000-20 000 по сравнению с 1932 г.).

ПЕХОТА

Пехота состоит из 4 гвардейских, 64 армейских и 2 формозских полков (3-батальонного состава) и 24 батальонов охраны ЮМЖД (каждый 4-ротного состава). Таким образом, пехота насчитывала 234 батальона.

Войска эти сведены в 1 гвардейскую и 16 армейских дивизий, состоящих каждая из 2 бригад. Два полка на о. Формоза сведены в отдельную бригаду, 24 батальона охраны ЮМЖД составляют 4 отдельные бригады ЮМЖД.

КАВАЛЕРИЯ

Японская армия имела 4 отдельные бригады стратегической конницы и 17 полков дивизионной конницы (по одному полку на каждую пехотную дивизию). Кроме того, имелся 1 учебный дивизион при кавалерийской школе в Нарасино в составе 2 сабельных и 1 пулеметного эскадронов.

АРТИЛЛЕРИЯ

Легкая полевая артиллерия. Легкая полевая артиллерия состояла из 16 полков. Кроме того, в ее состав входили 4 полка горной артиллерии и 1 учебно-показательный дивизион; полки 3- и 2-дивизионного состава.

Тяжелая полевая артиллерия состояла из 4 бригад 2-го полкового состава. 1-я бригада — 2-й и 3-й полки 15-см полевых тяжелых гаубиц; 2-я бригада — 5-й и 6-й полки 15-см гаубиц; 3-я бригада — 1-й полк 15-см гаубиц и 7-й полк 10-см пушек и 4-я бригада — 4-й полк 15-см гаубиц и 8-й полк 10-см пушек; кроме того, имелись: 1 отдельный тяжелый артполк в Маньчжурии, 1 отдельный дивизион тяжелой полевой артиллерии, состоявший из 2 батарей 15-см гаубиц, и 1 учебная батарея 10-см пушек при артиллерийской школе.

Тяжелая артиллерия. Под этим названием японцы объединяли крепостную и осадную артиллерию. Часть этой артиллерии выделялась в военное время для взаимодействия с тяжелой полевой артиллерией при осаде крепостей н укрепленных пунктов. Всего насчитывались 3 полка (Йокосука, Мияма и Симоносеки) и 8-10 отдельных дивизионов тяжелой артиллерии.

Зенитная артиллерия состояла из 4 полков (48-opyдийнoгo состава) и 2 отдельных зенитных дивизионов.

ИНЖЕНЕРНЫЕ ВОЙСКА

Инженерные части в мирное время состояли из 17 батальонов, входивших в состав пехотных дивизий. Личный состав инженерных батальонов включал саперов, понтонеров, минеров и др. В основном, инженерные батальоны являлись все же саперными батальонами.

ВОЙСКА СВЯЗИ

Войска связи в мирное время состояли из 3 отдельных полков связи и 17 отрядов (рот) связи при пехотных дивизиях; 1-й полк связи был расположен в районе г. Токио, 2-й полк связи — в Хиросиме и 3-й полк связи — в Маньчжурии.

ТАНКОВЫЕ ВОЙСКА

Танковые войска состояли из 3 танковых полков (один из них — в Маньчжурии). Всего в армии насчитывалось ок. 660–700 танков современного типа, не считая устарелых и опытных машин. В ближайшее время (1935) надо ожидать формирования новых бронетанковых отрядов при пехотных дивизиях.

АВТОБРОНЕЧАСТИ

Автобронечасти состояли из 5–6 автобронеотрядов, в которых вместе с запасом числились ок. 300 бронеавтомобилей и 250–300 мотоциклов, вооруженных станковыми пулеметами.

АВИАЦИЯ

Авиация состояла из 12 авиаполков (из них ок. 4 полков сосредоточено в Маньчжурии).

ВОЗДУХОПЛАВАТЕЛЬНЫЕ ЧАСТИ

Имелся 1 воздухоплавательный отряд (2–3 дирижабля и до 20 привязных аэростатов).

ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЕ ВОЙСКА

Железнодорожные войска состояли из 3 железнодорожных полков, расположенных в Циба, Нарасино и Маньчжурии.

ОБОЗНЫЕ ВОЙСКА

Обозные войска в мирное время состояли из 15 обозных батальонов (дивизии, расположенные в Корее, не имеют обозных батальонов), входивших в состав пехотных дивизий. Обозный батальон состоял из 2 обозных рот и 1 автоотряда.

ХИМИЧЕСКИЕ ЧАСТИ

В мирное время имелась химическая школа в Нарасино и несколько химических отрядов, количество и штатный состав которых неизвестны.

ЯПОНСКАЯ АРМИЯ

В МАНЬЧЖУРИИ И КИТАЕ

В настоящее время в Маньчжурии из кадровых частей японской армии находятся: 3 пехдивизии, 1 смешанная бригада, 4 отдельные охранные бригады, 2 кавбригады, 1 полк связи, 1 ж.-д. полк, 1 танковый полк, 3 авиаполка, несколько зенитных дивизионов, 1 полк тяжелой артиллерии, техчасти, жандармерия и др. Общая численность японской армии в Маньчжурии, примерно: 140 000–150 000 чел., 250–300 самолетов, 150–180 танков, ок. 100 бронеавтомобилей и бронедрезин, до 20 бронепоездов, ок. 20–30 тяжелых полевых орудий и др.

Дислокация японских войск в Маньчжурии, по суммированным данным прессы, представлялась в следующем виде: в районе Таонань, Цицикар, Хайлар и далее на север и на запад — одна дивизия и две кавбригады; Харбин, бассейн р. Сунгари, Пограничная, Санчагоу — одна дивизия; в Жэхэ — 1 смешанная бригада и одна дивизия в южной части Маньчжурии; вдоль ЮМЖД, КВЖД и на строившихся новых железных дорогах — 4 охранных бригады. Танковые части, полк тяжелой полевой артиллерии, желдорчасти и авиация расположены в важнейших стратегических пунктах Маньчжурии. Кроме того, имелись японские гарнизоны (отряды до батальона) в Тяньцзине и Пекине со штабом в Тяньцзине.

ВЫСШЕЕ ВОЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕ

Верховным вождем сухопутных и морских сил является, согласно японской конституции, император, который в мирное время руководит ими через начальников генеральных штабов армии и флота, военного и морского министров, начальника управления по подготовке и обучению войск, командиров дивизий и командующих войсками.

В военное время руководство боевыми действиями войск осуществляется императором через императорскую главную квартиру, состоящую из штаба и двух отделов — сухопутного и морского; во главе последних стоят начальники штабов армии и флота. Главная квартира создается и во время ежегодных больших маневров.

Организация высшего военного управления представляется схемой 1.

Между отдельными органами высшего военного управления функции распределены следующим образом.

а) Совет маршалов и адмиралов (утвержден в 1898 г.) в настоящее время играет не столько руководящую, сколько почетную роль высшего совещательного органа при императоре; он состоит из заслуженных генералов армии и адмиралов флота; до и во время русско-японской войны оказывал огромное влияние на государственные и военные дела.

б) Высший военный совет (учрежден в 1887 г.) служит совещательным органом при императоре. Он увязывает вопросы сухопутной и морской обороны, рассматривает и решает все важнейшие военные вопросы перед докладом, их императору. В состав Высшего военного совета входят все члены Совета маршалов и адмиралов, военный и морской министры, начальники генеральных штабов армии и флота, а так же генералы и адмиралы по назначению императора.

С х е м а 1.

Высшее военное управление Японии

Флигель-адъютантская часть — ИМПЕРАТОР

Императорская главная квартира

Совет маршалов и адмиралов — Морской штаб

Высш. военный совет — Морской министр

Совет национальных ресурсов

Бюро национ. ресурсов — Генеральный штаб

Военный министр — Управление по подготовке войск

Командиры дивизий — Командующ. войсками

в) Генеральный штаб ведает вопросами подготовки к войне страны и армии, разработкой плана мобилизации, военным транспортом и его устройством; определяет организацию армии в мирное и военное время, ее вооружение и степень насыщения средствами военной техники; руководит разведкой в иностранных армиях, большими ежегодными маневрами и военно-историческими исследованиями. Генеральный штаб возглавляется начальником Генерального штаба, назначаемым императором, и состоит из следующих департаментов (отделов): общий, I (оперативный), II (разведывательный), III (военных сообщений) и IV (военно-исторический); Генеральному штабу подчинена Академия Генерального штаба и Военно-топографическое управление (отделы: общий, геодезический, топографический, картографический). Генеральный штаб осуществляет оперативное руководство сухопутными вооруженными силами через войсковые штабы и управления. В своей деятельности Генеральный штаб основное внимание уделяет разработке вопросов войны на Азиатском материке.

г) Военное министерство возглавляется военным министром, назначаемым императором; оно ведает личным и конским составом армии, комплектованием, прохождением службы, вооружением, заготовками и снабжением армии (всеми видами довольствия), казарменным строительством, а так же следит за политико-моральным состоянием армии. Через Военное министерство проходят представления к наградам.

Военный министр, подчиняясь непосредственно императору, обладает значительной независимостью (за исключением финансовых вопросов) и имеет возможность оказывать влияние на работу других министров в направлении, выгодном Военному министерству.

Военное министерство состоит из следующих департаментов (отделов):

1. С е к р е т а р и а т — ведение общих дел министерства.

2. Л и ч н о г о с о с т а в а — назначения, перемещения и увольнения, ведение послужных списков, производство в чинах, пенсии и награждения, браки и др.

3. В о е н н ы х д е л — часть организационная: военное законодательство, дислокация частей, вопросы военной формы, воинские празднества и церемонии и др.; часть внутренней службы: гарнизонная и лагерная служба, караульная служба, воинская дисциплина и распорядок, учебные плацы и стрельбища, караульная служба и др.; часть призыва в армию: призыв и увольнение рядового и унтер-офицерского состава, допризывная подготовка, руководство работой Общества запасных и полковых участков и др.; часть оборонительной подготовки: крепости и укрепленные районы, их сооружение и руководство, противовоздушная оборона, связь и пути сообщений и др.; часть ремонта конского состава: подготовка ветсостава, выращивание конского состава, ремонтирование, учет конского состава в стране, ковочное дело и др.

4. М о б и л и з а ц и о н н ы й — военных приготовлений (вопросы мобилизации, реквизиции, руководство промышленностью военного значения), накопление запасов и вопросы снабжения и обеспечения армии в военное время и др.

5. В о о р у ж е н и й — артиллерийская часть: руководство производством всех средств военной техники и оружия; часть военного имущества: шанцевый, саперный, технический и другой инструмент, средства и имущества связи, железнодорожные, авиационные и т. д.

6. И н т е н д а н т с к и й — части: учетная, контроля, снабжения и строительства; ведает вопросами смет, военного бюджета, расхода и контроля всех видов довольствия и снабжения, военным строительством, казармами, складами, мобработой, подготовкой интендантского состава и т. д.

7. В о е н н о-с а н и т а р н ы й — комплектование и обучение военно-санитарного состава, санитарное обслуживание, санитарная статистика, госпитали и амбулатории, мобработа и др.

8. Ю р и д и ч е с к и й — с высшим военным судом.

Военному министерству непосредственно подчиняются следующие учреждения:

1. управление военно-воздушных сил — отделы: общий, технический, снабжения и инспекции.

2. Военно-техническое управление (4 отдела).

3. Военно-фортификационное управление (центральный орган в Токио и 7 отделений на периферии).

4. Военно-транспортное управление (имеет 6 отделений на периферии).

б. Научно-исследовательский институт (с 2 отделами).

6. Военные арсеналы.

7. Жандармское управление.

8. управление по ремонту конского состава (имеет 7 отделений на периферии).

9. Военно-оружейные склады.

10. Вещевые склады.

11. Военно-санитарные склады.

д) Морское министерство возглавляется морским министром, назначаемым императором, и ведает личным составом, вооружением и всеми видами снабжения и строительства морского флота. Морской министр пользуется особым положением, аналогичным положению военного министра.

Морское министерство состоит из следующие департаментов:

1) службы (строевой); 2) личного состава; 3) учебного; 4) интендантского; 5) военно-санитарного; 6) финансового; 7) строительного и 8) юридическо-правового.

е) управление по подготовке и обучению войск ведает вопросами боевой подготовки войск и военными учебными заведениями, изданием военных учебников, уставов, наставлений и учебных пособий и производит инспектирование; войсковые части сухопутной армии подчинены этому управлению в отношении подготовки и обучения.

ж) Совет национальных ресурсов является высшим мобилизационным органом страны. Организован он в 1926 г. и возглавляется премьер-министром. В его состав входят: военный министр, министр торговли и промышленности, секретарь кабинета министров, начальник Бюро по учету национальных ресурсов, вице-министры финансов: военный, морской, земледелия и лесов, торговли и промышленности, почт и телеграфов, железных дорог; начальники социального и юридического департаментов, директора крупных железных дорог, заводов, 1 генерал-лейтенант, 1 вице-адмирал, 8 членов Верхней палаты, 5 членов Нижней палаты и др.

з) Бюро по учету национальных ресурсов — постоянный исполнительный орган Совета национальных ресурсов, комплектуемый специалистами по мобилизационной работе. Бюро ведает вопросами, связанными с подготовкой страны к войне. Оно осуществляет учет всех людских и материальных ресурсов; определяет их назначение в военное время; обеспечивает армию, флот, транспорт и промышленность всем необходимым во время войны; разрабатывает планы мобилизации промышленности, транспорта, средств связи и определяет их работу в военное время; разрабатывает план накопления для войны финансовых средств, технического оборудования, топлива, металла, химических веществ, продовольствия и пр. Оно же организует в военное время пропаганду, а так же военное, политическое и экономическое осведомление.

и) Морской генеральный штаб возглавляется начальником штаба, назначаемым императором, и ведает оперативной и учебной деятельностью морских сил, иx организацией, мобилизацией и боевой подготовкой. Морской штаб состоит из 3 основных управлений: I (оперативный), II (разведывательный) и III (организационно-мобилизационный) и 2 отделов: офицеров Моргенштаба и морских атташе.

к) Флигель-адъютантская часть является личной военной канцелярией императора, возглавляемой личным адъютантом — флигель-адъютантом.

л) Императорская главная квартира учреждается в военное время и на время ежегодных больших маневров. Через главную квартиру император осуществляет руководство боевыми действиями войск; она состоит из штаба и двух отделов — сухопутного и морского; отделы возглавляются начальниками Генерального и Морского штабов.

МЕСТНОЕ ВОЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕ

В военно-административном отношении Япония делится на: а) 14 дивизионных территориальных округов; б) Корейское, Квантунское и Формозское генерал-губернаторства; в) территории о. Цусимы, Южного Сахалина и г) территорию подмандатных островов (последняя находится в ведении Морского министерства).

Дивизии получают контингенты в пределах тех округов, на территории которых они находятся. Дивизии гвардейская, 19-я и 20-я своих округов не имеют и укомплектовываются за счет территориальных округов других дивизий по особой разверстке Военного министерства. Обычно дивизионный территориальный округ включает 2–3 и более префектуры. Дивизионные территориальные округа носят нумерацию расположенных в них дивизий и возглавляются командирами дивизий, которым подчинены вce войска и военные учреждения (исключая центральные), расположенные на территории округа.

Каждый дивизионный территориальный округ делится на 4 полковых участка. Во главе последних стоят штаб-офицеры, назначаемые командиром дивизии. управление полкового участка состоит из адъютанта, фельдшера и двух писарей (во время призывов и при мобилизации добавляются еще 1 офицер и 4 писаря) и ведает учетом и призывом на сборы и мобилизацией новобранцев, запасных и лошадей, а так же имуществом, поставляемым населением при мобилизации и во время больших маневров. Работой полковых участков руководит Отдел дивизионного территориального округа, находящийся при штабе дивизии. Наблюдение и контроль за работой полковых участков возложены так же и на командиров бригад.

Вся военная и гражданская власть в Корейском, Квантунском и Формозском генерал-губернаторствах принадлежит командующим войсками. Командующие войсками осуществляют руководство через свои управления.

Управления командующих корейскими, формозскими и квантунскими войсками состоят из: 1) штаба (адъютантская часть и часть Генерального штаба оперативная работа и разведка); 2) отдела вооружений; 3) интендантского отдела; 4) военно-санитарного отдела; 5) военно-ветеринарного отдела; 6) военно-юридического отдела и 7) жандармского отдела.

Управления корейских и квантунских войск по своей структуре являются армейскими аппаратами управления и предназначены для того, чтобы возглавлять армии, которые сформируются в начальный период мобилизации из передовых дивизий, прикрывающих развертывание вcex сухопутных вооруженных сил на Маньчжурском театре.

Командующий гарнизоном о. Формоза имеет в своем подчинении отдельную пехотную бригаду и крепости Килун и Хокото.

Острова Цусима и Южный Сахалин управляются в военном отношении особо назначаемыми комендантами.

Наиболее важные в военном отношении районы Японии, в которых расположены крепости, морские базы, береговые управления и пр., называются укрепленными районами и находятся на особом положении. Во главе укрепленных районов стоят коменданты. При коменданте имеется штаб в составе нескольких офицеров Генерального штаба и офицеров разных родов войск, интенданта, врача и писарей.

Военно-морские силы Японии

Военно-морская политика Япония 1933–1934 гг. в основном, направлена на подготовку своих морских сил для борьбы за Азиатский материк и за западную часть бассейна Тихого океана.

КОРАБЛЕСТРОИТЕЛЬНЫЕ ПРОГРАММЫ

Первая мировая война крайне обострила противоречия между Японией и США и вызвала резкое усиление строительства военно-морских сил обеих сторон.

Сразу же после войны 1914–1918 гг. военное кораблестроение Японии дало резкий скачок вверх. Была принята кораблестроительная программа "8–8", предусматривающая постройку: 8 линкоров, 8 линейных крейсеров, 34 легких крейсеров, 77 эсминцев и 30 подводных лодок. Но Японии не удалось осуществить эту программу в связи с финансовыми затруднениями и в связи с ограничением тоннажа линкоров Вашингтонским договором 1922 г. В результате строительство линкоров сократилось, но возросло строительство крейсеров, эсминцев и подводных лодок.

Состоявшаяся в 1930 г. Лондонская морская конференция, пересмотрев вопрос об ограничении морских вооружений, определила следующие нормы для Японии: линкоры — 266 070 т, авианосцы — 81 000 т, крейсера с артиллерией выше 15,5 см — 108 400 т, крейсера с артиллерией не выше 15,5 см — 100 460 т, эскадренные миноносцы — 105 500 т и подводные лодки — 52 700 т.

Весь линейный флот Японии подвергся модернизации, которая, в основном, заключалась в замене главной и вспомогательной артиллерии орудиями новейших образцов, в введении более усовершенствованных приборов управления артогнем, усилении средств ПВО и противоминной защиты, усилении мощности механизмов корабельной авиации и т. п.

Новое кораблестроение в настоящее время ведется по осуществлению кораблестроительной программы 1932–1936 гг., которая предусматривала постройку 1 авианосца, 6 крейсеров, 19 эсминцев, 4 миноносцев, 15 подлодок, 4 минных заградителей и 6 тральщиков.

В 1931/32 г. по этой программе было заложено: 4 крейсера, 12 эсминцев, 4 миноносца, 9 подлодок, 4 заградителя и 6 тральщиков. На выполнение 2-й части программы было ассигновано 460 млн иен.

Этот ход выполнения указанной программы изменился в связи с объявлением США 3-годичного плана кораблестроения, согласно которому в период 1934–1936 гг. США должны построить 32 новых корабля общим водоизмещением 111 000 т.

В ответ на это Япония разработала новый, так называемый "второй дополнительный план кораблестроения", по которому предусматривается, за тот же период времени, постройка 33 кораблей общим водоизмещением в 74 000 т; к постройке намечено 4 крейсера по 8500 т, 2 авианосца по 10 000 т, 14 эсминцев по 1400 т, 6 подводных лодок (больших и малых) общим водоизмещением в 7500 т, 1 минный заградитель в 5000 т и 8 миноносок и истребителей подводных лодок.

Ссылаясь на "чрезвычайное время", наступление кризисных лет, характеризующихся выходом Японии из Лиги Наций, окончанием сроков морских договоров по ограничению вооружений и рядом других обстоятельств, Япония настойчиво форсирует выполнение кораблестроительных программ; в связи с этим и бюджет Морского министерства с каждым годом увеличивается.

Из 42 находившихся в постройке кораблей в 1934 г. спущено на воду и частично вступило в строй 24 корабля общим водоизмещением в 59 684 т.

Нормы Лондонского морского соглашения Япония уже заполнила по кораблям водоизмещением в 10 000 т и заканчивает постройку крейсеров в 8600 т.

Япония впервые развернула строительство истребителей подводных лодок. Кроме того, функции истребителей подводных лодок они придают так же и вновь построенным миноноскам.

В настоящее время Япония заявила официально об отказе от Лондонского соглашения и выдвигает требование полного паритета с Англией и США в отношении морских сил.

Морской бюджет на 1935–1936 гг. проектируется увеличить до 700 млн иен; в нем значительно увеличивается статья так называемых "новых требований", испрашиваемых на постройку 2 крейсеров, 3 авиатендеров и миноносцев по "второму дополнительному плану", а так же и на модернизацию кораблей. Общая сумма новых требований составляет 450 млн иен.

ОРГАНИЗАЦИЯ УПРАВЛЕНИЯ

И КОМАНДОВАНИЯ МОРСКИХ СИЛ

Согласно конституции главнокомандующим всеми вооруженными силами является император, которому подчинены морской министр, начальник Морского генерального штаба, командующий соединенной эскадрой, командующий учебной эскадрой и командующие морскими районами. Но такая схема существует номинально, фактически же руководство строительством и подготовкой морских сил осуществляется Морским генеральным штабом и Морским министерством. От них получают все директивные указания и распоряжения командующие соединениями кораблей и морскими районами.

Морской министр имеет в своем подчинении следующие учреждения:

1. Техническое управление, в обязанность которого входят проектировка новых кораблей, наблюдение за их постройкой и производство исследовательских работ в области военно-морской техники.

2. Гидрографическое управление, ведающее вопросами оборудования морского театра, безопасности кораблевождения и производства гидрографических работ.

3. управление морской авиации, ведающее вопросами строительства морской авиации и подготовкой личного состава.

4. Морские учебные заведения: Военно-морская академия, военно-морское училище, военно-морское инженерное училище, морское медицинское училище и морское интендантское училище.

МОРСКИЕ РАЙОНЫ

В целях гибкости оперативного руководства все побережье Японии и прилегающие к нему воды разделены на стратегические морские районы главные и вспомогательные. Центром каждого района является соответствующая морская база.

Вспомогательные районы входят составной частью в главные районы; так, в главный Йокосукский район входит вспомогательный район Оминато; в главный Сасебский район — вспомогательные районы Цинкай, Мако, Килун и Порт-Артур; в главный район Куре — вспомогательный район Майдзуру.

Основными задачами военно-морских районов являются; а) оборона побережья своего района и содействие флоту в данном районе; б) обеспечение морских коммуникаций собственного побережья; в) обеспечение материальным снабжением, ремонтом и личным составом кораблей флота.

Командующие главными районами подчинены непосредственно императору, фактически же руководятся Морским генеральным штабом и Морским министерством.

Командующие главными морскими районами имеют в своем распоряжении корабли, организованные в так называемые охранные бригады и отряды обороны, береговую оборону, экипажи и морские школы.

Командующие вспомогательными районами подчинены командующим соответствующими главными базами, имеют в своем распоряжении отряды обороны, береговую оборону и морские части, расположенные в данном районе.

В организации командования военно-морских сил Японии отмечается резкое разграничение функций органов командования (Морской генеральный штаб) и органов управления (Морское министерство).

КОРАБЕЛЬНЫЙ СОСТАВ

Япония за сравнительно короткий промежуток времени построила мощный военно-морской флот, который по количеству кораблей и тоннажу занимает третье место в мире.

Япония значительно уступает США и Англии в отношении линкоров, эсминцев и авианосцев, но в отношении крейсеров превосходит США, уступая Англии; количество и тоннаж подводных лодок (72) Японии значительно выше, чем в Англии (52 подлодки).

Корабельный состав японского флота на 1 ноября 1934 г.

Классы кораблей /Количество /Тоннаж

Линейные корабли 6 / 194 / 540

Линейные крейсера 3 / 92 / 970

Авианосцы 4 / 68 / 870

Крейсера с артиллерией калибром свыше 15,5 см 19 / 168 / 897

Крейсера с артиллерией калибром ниже 15,5 см 20 / 93 / 650

Эскадренные миноносцы 107 / 121 / 120

Подводные лодки 72 / 78 / 994

Минные заградители 18 / 38 / 616

Тральщики 12 / 94 /36

Канонерские лодки 14 / 64 /36

Истребители подлодок 3 750

Сетевые заградители 3 2545

Кроме того, имеется ряд вспомогательных судов специального назначения.

Большая часть кораблей и весь подводный флот построены за последние 10–12 лет.

При рассмотрении корабельного состава японского флота необходимо обратить внимание на современность кораблей и их однотипность по отдельным классам (корабли строятся сериями по 10–12 единиц одного типа), что обеспечивает однородность тактических соединений и облегчает управление ими.

При постройке кораблей Япония полностью учла опыт мировой войны и особенно опыт Англии (крейсера и эсминцы) и Германии (подлодки).

Для более полного представления о корабельном составе японского флота ниже приводится характеристика его по отдельным классам кораблей. Например:

Линкоры. Линкоры "Муцу" и "Нагато" (постройки 1919–1920 гг.) являются первыми кораблями с артиллерией калибром 40,6 см, расположенной в 2-4-орудийных башнях. Эти линкоры имеют водоизмещение — 84 000 т, скорость хода — 23,4 узла и дальность плавания — 9000 миль.

Линкоры "Исе", "Фусо", "Хюга", "Ямасиро" (постройки 1914–1917 гг.) являются почти однотипными кораблями, имеют на вооружении главной артиллерии по 12, 35,6-см орудия; водоизмещение их — по 31 000 т, скорость хода -23 узла, дальность плавания — около 9000 миль.

Начиная с 1926 г. все линкоры последовательно прошли модернизацию, в результате которой значительно повысились их боевые качества.

По данным прессы, японское командование решило вновь модернизировать в 1935 г. линкоры "Муцу" и "Нагато" с целью придать кораблям небывалые, особые боевые качества.

А вот как комментировал Рихард Зорге положение в японской армии, публикуя статьи в открытой печати. Этот анализ ложился на стол военных политиков — главных читателей (печатаем с некоторыми сокращениями).

Япония находится сейчас в одной из самых тяжелых стадий своей современной истории. Бедственное положение сельского хозяйства начинает становиться серьезной опасностью для силы и сплоченности японского народа. Оживленная промышленная и экспортная конъюнктура демонстрируют опасные противоречия. Государственные финансы, захваченные водоворотом постоянно увеличивающихся военных расходов, стоят на пороге кризиса. К этому добавляются внешнеполитические трудности в отношениях с значительными мировыми державами, таящие в себе существенные опасности.

В этом столь тяжелом положении Япония практически не имеет политического руководства. Ее правительства уже в течение нескольких лет представляют собой смесь военных, бюрократических, крупнохозяйственных и партийных влияний, они лишены внутренней силы и решимости. Коррупция и внутренняя борьба группировок привели некогда сильные партии к полной политической деградации, большая часть населения их презирает. Государственная бюрократия, с каждым днем играющая все большую роль в руководстве страны, колеблется между политическими партиями и военной прослойкой и не располагает многообещающей сменой. Молодые организации с фашистской или национал-социалистской окраской еще безнадежно разобщены по крайней мере, на сегодняшний день. А их религиозное всепочитание императора как вознесенного над всем и вся вождя нации усложняет выдвижение крупных вождей из народа, которые могли бы основательно и надолго решить практические проблемы сегодняшней Японии. Кроме того, эти организации растрачивают свою энергию на романтическое средневековое заговорщичество. Столь своеобразная, ранее всемогущая корпорация "государственных старейшин", то есть ближайших советников императорского дома, находится в стадии вымирания. Князю Сайондзи, последнему ныне здравствующему представителю этих крупных советников, служивших еще императору Мэйдзи, почти 90 лет.

Каждый, кто внимательно следит за развитием Японии, знает, что это состояние противоречий и внутренней нерешительности не может продолжаться долго. Во внутренней политике что-то неизбежно должно произойти. И японская армия, являющаяся — по крайней мере, сегодня — единственной значительной силой, которая ищет новые пути, будет играть в этих возможных грядущих внутриполитических изменениях решающую роль. Пора дать этой силе оценку.

1. РОЛЬ ЯПОНСКИХ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ

ВО ВНУТРЕННЕЙ ПОЛИТИКЕ

Японские вооруженные силы включают в себя сухопутные войска и флот действительной службы; косвенно сюда же следует отнести миллионы резервистов, которые подлежат организационному контролю и политическому руководству со стороны вооруженных сил. В массе своей они рекрутируются из крестьян, почти на 99 процентов это выходцы из бедных семей. Незначительный процент составляют представители средних слоев населения и служащие. Да и сам офицерский корпус принадлежит, в основном, к социальной среде, материальное положение которой не блестящее. Потомки старых самураев редко бывают богаты. В заботах о своих более или менее нуждающихся семьях многие офицеры так же не отличаются от солдат, ведут спартанский образ жизни. Денежное довольствие солдат мизерно, но и офицерские оклады тоже. Возникающая на этой основе значительная общность низших и высших чинов подкрепляется традицией, которая осуждает подчеркивание социальных различий и обосновывает необходимость беспрекословного повиновения патриархально. Неприхотливость в жизни, непоколебимая верность, безграничная готовность к самопожертвованию в борьбе — все эти элементы феодального прошлого воспринимаются в Японии серьезней, буквальней, чем в большинстве стран сегодняшнего мира. Лишь в наше время, в соответствии с поздним пробуждением страны, к этому добавилась пламенная любовь к отечеству. Однако угроза со стороны других стран всем успехам, достигнутым Японией за ее короткую современную историю, внутрихозяйственные трудности п соответствующая этому тяга к экспансии способствовали громадному росту и внутреннему усилению этого молодого национализма.

Ко всем достижениям новой Японии всегда была причастна в качестве ведущей силы армия. Не только благодаря тому, что она добилась побед над Китаем и Россией, принесших Японии военные контрибуции для дальнейшего развития и территориальные приобретения, и не только благодаря ее ведущей роли в овладении современной техникой, которая находит применение в японском хозяйственном аппарате. Она оказывает так же воспитательное влияние и сопротивление тенденциям, которые могли бы привести к классовой борьбе.

Несмотря на это, в политическом отношении в мирные времена вооруженные силы Японии всегда стояли в резерве — правда, в полной боевой готовности. Это состояние вызвано сложным двойственным положением японских вооруженных сил в политической жизни. С одной стороны, император Мэйдзи, ставший сегодня высочайшим авторитетом, строжайше запретил солдатам и матросам любую политическую деятельность. В указе этого императора, имеющем и сейчас еще в Японии такое же значение, какое имел для немецких солдат военный устав, которым мы руководствовались в 1914 году, отправляясь на поля сражений, говорится следующее:

"А посему солдат и матрос никогда не должен ни совращаться властвующими в данный момент мнениями, ни вмешиваться в политику…"*.

С другой стороны, руководство вооруженных сил пользуется именно в парламенте и правительстве таким привилегированным положением, что это не может не влечь за собой неизбежно политических последствий. Например, министр сухопутных и военно-морских сил пользуется широкой независимостью от правительства и совершенно независим от парламентских партий. Это особое положение позволяло вооруженным силам в критические моменты покидать резервные позиции и либо вынуждать принять одно решение, либо препятствовать другому, либо свергать то или иное правительство. Последнее мероприятие вооруженные силы проводили часто. Однако несмотря на то что премьер-министрами бывали многие адмиралы и генералы резерва или отставники, вооруженным силам почти всегда удавалось свалить ответственность за правительственные дела, а вместе с ней и возникавшее соответственно в народе недовольство на партии или на бюрократию. Лишь однажды вооруженным силам пришлось на себе испытать такое недовольство, многие годы сопровождавшееся утратой политического влияния, — после неудачной попытки оккупировать Владивосток и другие области Сибири во время Гражданской войны 1919–1921 годов в России.

Но после ряда покушений в Токио в мае 1932 года, вступления японских войск в Маньчжурию и создания Маньчжоу-Го политическое влияние сухопутных сил возросло необыкновенно. В Маньчжоу-Го армия помимо военных функций взяла на себя так же и руководство хозяйственным и политическим развитием нового государства. У вооруженных сил есть большой шанс добиться этого и в самой Японии. Ухватятся ли они за него и с какой целью?*

*Этот указ, изданный императором Мэйдзи в 1882 году, содержит, кроме того, очень характерные для японских вооруженных сил следующие директивы: "Высшая командная власть над Нашими вооруженными силами находится в Наших руках… Мы никогда не передадим эту высочайшую власть кому-либо из подданных… Наши отношения с вами будут очень тесными, если Мы захотим полагаться на вас как на свое тело, а вы будете взирать на Нас как на свою голову… Тот солдат и матрос, который неуважительно относится к своим начальникам или жестоко обращается со своими подчиненными, является позорным пятном вооруженных сил и государственным преступником… Никогда не презирайте побеждаемого врага и не бойтесь побеждающего, выполняйте только свой долг. Это и есть истинное мужество… Если вы будете действовать только насилием, мир скоро презреет вас и станет смотреть на вас как на диких зверей… Быть верным — значит сдержать слово, которое дал, а быть порядочным — значит выполнять свой долг… Солдат и матрос должен сделать своей целью простоту…".

2. ЯПОНСКИЕ ВООРУЖЕННЫЕ СИЛЫ

В КАЧЕСТВЕ РЕФОРМАТОРА

Уже давно молодые и средние по возрасту офицеры действительной службы охвачены вдохновенным патриотизмом, который в целом принял социально-радикальную окраску. Зиждущийся на основе крестьянской общности и на почитании императора, этот радикализм содержит в себе значительные антикапиталистические элементы. Естественно, что эти офицеры всегда были решительными противниками всех парламентских демократических институтов, а так же давно презираемых народом партий и классовых организаций. И именно эти офицеры являлись, по крайней мере до сих пор, вдохновителями и даже руководителями многочисленных националистических и фашистских объединений гражданского населения. Эта основная позиция активной части японского офицерского корпуса в последние годы претерпела серьезные изменения. Начав с расплывчатых фашистских идей, пережив период ярко выраженного национал-социалистского образа мыслей, эта часть офицеров теперь, кажется, оформилась в движение за национальные и социальные реформы, которое именует себя н и п п о н и з м о м и пытается отмежеваться от германского национал-социализма и итальянского фашизма.

К подобному ходу событий приводит та цель, которую единодушно преследуют все без исключения круги японских вооруженных сил. Цель эта безоговорочная мобилизация всех сил народа и государства ради неизбежного, как здесь считают, момента, когда придется в бою решать вопрос, быть или не быть современной Японии. "Тотальная мобилизация" любой ценой уже в мирное время — вот руководящий принцип японских вооруженных сил, которому должно быть подчинено все остальное, под который должны быть подогнаны все политические и социальные явления и процессы. При этом вооруженные силы в случае необходимости должны будут заняться так же хозяйственными и социальными проблемами сегодняшней Японии. Ибо "тотальная мобилизация" уже в мирное время в качестве первой предпосылки требует выделения максимальных средств для обновления и укрепления обороны страны.

За несколько лет официально санкционируемые притязания вооруженных сил на государственный бюджет возросли д о 4 7 п р о ц е н т о в  э т о г о  б ю д ж е т а, а это почти неслыханное соотношение между военными расходами и общей суммой расходов в мирное время. Из-за этих требований за последние четыре года государственные долги Японии подскочили почти до 10 миллиардов йен, а это сумма, которую многие знатоки рассматривают уже как непосредственно высший допустимый предел. И кажется не вызывающим сомнений то, что дальнейшие требования, а они безусловно последуют, ввергнут страну в экономический или финансовый кризис. Эту непомерную нагрузку вооруженные силы взвалили на экономику страны в то время, когда как раз японское сельское хозяйство, а вместе с ним и крестьянство, являющееся и по сей день самым многочисленным слоем японского народа, попало почти в небывалое бедственное положение. Противоречие между еще почти полностью "феодальным" сельским хозяйством и бурно развивающимися современными промышленностью и финансами, обостряемое стихийными бедствиями, особенно ужасающе проявляется именно в эти годы. На спинах крестьян осуществлялась удивительная индустриализация; крестьяне становились жертвой обогащающихся и набирающих мощь финансовых институтов и торговцев, они несли основную тяжесть налогов, несоразмерно сильнее затрагивающих сельское хозяйство. С другой стороны, часть промышленников и банкиров прикарманивала крупные суммы тех денег, которые ежегодно выделялись на вооружение. Возникла опасность, что какие-нибудь ловкие агитаторы начнут представлять армию виновницей бедствий крестьянства — той части населения, которая поставляет основную массу рекрутов.

Несколько лет назад существовал лишь маленький кружок офицеров вокруг Араки, Койзо и некоторых других генералов, осознававших связь требования "тотальной мобилизации" со всеми хозяйственными и социальными вопросами и даже с вопросами японской морали, воспитания и проникновения в страну чужого образа мыслей. Идея необходимости социального анализа и широкой программы реформ, основой которой должно стать почти религиозно очищенное представление о японском императорском доме, особенно распространилась в вооруженных силах. Сегодня подобную точку зрения, хотя и с некоторыми оттенками, становящимися очевиднее, разделяет Военное министерство во главе с министром Хаяси.

Хотя социальный анализ и разработка программы и реформ сегодня еще не завершены, уже по некоторым опубликованным Военным министерством в ноябре 1934 и в марте 1935 года материалам и прочим недавним публичным заявлениям можно составить ясное представление об основных положениях "ниппонизма". В брошюре Военного министерства, опубликованной в ноябре 1934 года, мы находим среди прочих следующие фразы:

"Чрезвычайно важный вопрос для армии — обеспечение материального положения народа. Чтобы солдат был храбрым на войне, он должен знать, что его семья не нуждается и что родина защищает его интересы… Современный хозяйственный организм построен на основе индивидуализма… Вследствие этого он не всегда отвечает общим интересам государства. Богатство, достающееся на долю меньшинства, порождает нищету масс и голод… вносит беспокойство в жизнь нации… Необходимо, чтобы народ отказался от концепции хозяйственного индивидуализма и эгоизма и усвоил концепцию коллективного хозяйствования… Новый хозяйственный организм должен основываться на идеях, положенных в основу нашей империи, и повысить благосостояние всей нации…".

Эти и подобные мысли повторяются в следующей брошюре, датированной мартом 1935 года, которая в развитии идей "ниппонизма" идет дальше упомянутого документа. Там формулировки звучат отчасти даже еще резче:

"Итак, нашей экономикой распоряжается финансовый капитал. На долю народа, находящегося под тяжким гнетом капиталистических порядков, остаются лишь безработица и голод…".

Итак, здесь имеет место очень далеко идущая критика экономических и социальных условий в Японии.

Однако японские сухопутные силы не ограничиваются критикой экономики. Они идут дальше и предусматривают в качестве необходимой предпосылки "тотальной мобилизации" так же и духовное, воспитательное обновление японского народа, мечущегося между восточной и западной культурами. В последней из упомянутых брошюр находим следующую формулировку, касающуюся этого вопроса:

"Наши внутренние помехи происходят оттого, что японский народ с жадностью хватается за европейскую культуру, что его убеждения клонятся к упадку и народ беднеет до крайности… Пришло время способствовать расцвету подлинно японской культуры, исключив дурные части чужого влияния. Только таким образом Япония с ее 3000-летней историей может породить подобающую ей великую культуру…".

Фантастически высокую оценку собственной японской культуры, основанную на мифических преданиях докитайского культурного периода, японские военные доводят до еще более значительных выводов. Провозглашается всемирная миссия Японии:

"…Она (Япония) готова распространить дух японской морали по всему миру… Мы должны стать достойными задачи р у к о в о д и т ь миром при создании вечного счастья человечества".

Однако все приведенные положения "ниппонизма" следует рассматривать всего лишь как оправу к его основному содержанию — содержанию, которое заключается в японской идее императора. Именно в эти дни ведется особенно яростная борьба за чистоту японской идеи императорского статуса, причем эта борьба направляется сегодня еще в основном против государственно-правовых и философских влияний Запада. Так, в Японии теперь подвергнута осуждению пользовавшаяся на протяжении десятилетий всеобщим признанием теория Минобэ, которому за его заслуги воздавал почести сам император и который комментировал с помощью западных понятий конституцию императора Мэйдзи, отмеченную сильным влиянием Запада; печатные труды Минобэ запрещены.

Однако позитивная формулировка "чистой" японской идеи императора, пожалуй, еще заставит себя некоторое время ждать, коль скоро речь идет об установлении понятий, а не о заявлениях, продиктованных чувством. На фоне этой борьбы все остальные хозяйственно-практические и социальные требования вооруженных сил явно отступили с недавних пор на задний план.

Хотя все упомянутые здесь воззрения отстаиваются сегодня Военным министерством в качестве официального воззрения японских вооруженных сил, это еще не значит, что они разделяются всеми кругами вооруженных сил. Возьмем, например, группу самых старших по возрасту и по званию офицеров. Среди них еще очень сильно господствует строгое представление о чисто профессиональном офицере, которого ничто, кроме служебных вопросов, заботить не должно. У многих из них то и дело дает о себе знать более высокое социальное положение, у них в ходу контакты с влиятельными хозяйственными кругами; личное и политическое честолюбие делает их чуждыми радикальному идеализму молодых офицеров.

Бросается в глаза то, что лишь немногие представители военно-морского флота разделяют вышеописанные идеи. Видимо, причины, которые в большинстве стран превращают флот в несколько особую часть вооруженных сил, проложили себе дорогу и в Японии. Разумеется, этим не исключается, что и на флоте можно найти некоторых сторонников идей, преобладающих главным образом в сухопутных силах, больше того — что среди молодых флотских офицеров следует даже искать часть еще более радикально настроенных элементов. В качестве примера можно назвать опубликованную в январе 1935 года в журнале "Гакван" одну такую очень радикальную статью капитан-лейтенанта Н. Сайто, в которой заметны чрезвычайно левые тенденции. Наряду с этими воззрениями, которые уже представляют даже критику "ниппонизма", другие офицеры проповедуют террористические, путчистские воззрения. Здесь царит дикая сумятица религиозных и примитивных аграрно-коммунистических представлений, смешанных с гражданским авантюризмом.

До сегодняшнего дня вооруженные силы ограничивались чистым анализом и вербовкой сторонников своих мыслей о реформах. Но эта пропаганда, как и анализ, осталась весьма теоретической, имея даже склонность стать теоретической навсегда, вместо того чтобы перейти к решению практических актуальных вопросов. Возможно, что японец в отличие от немца вообще не нуждается в ясно разработанной, строго развитой программе с различными аспектами, что он больше, чем люди на Западе, ориентируется лишь на руководящую личность и общеупотребительное направление мыслей. Станут ли вооруженные силы впредь довольствоваться лишь пропагандой теоретических выкладок? Или они концентрируют усилия, чтобы одним махом провести эти внутренние реформы? Это сейчас важнейшие вопросы внутриполитической жизни Японии.

3. РОЛЬ ЯПОНСКИХ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ

ВО ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКЕ

Японские вооруженные силы всегда вели активную внешнюю политику. Они никогда не были лишь оружием стоящей над ними политической воли. С самого начала современной истории Японии они воплощали единство оружия и воли. В основе активной внешней политики вооруженных сил в период с начала обновления вплоть до мировой войны лежал один и тот же большой генеральный план: б е з о п а с н о с т ь  я п о н с к о й  о с т р о в н о й  и м п е р и и  о б е с п е ч и в а е т с я  п р и с о е д и н е н и е м н о в ы х т е р р и т о р и й.

Правда, и остальные влиятельные во внутриполитической жизни Японии группы всегда руководствовались подобным же генеральным планом. Но поскольку интересы насущной сиюминутной политики всегда играли для них более значительную роль, нежели долгосрочные перспективные планы, эти круги при проведении очередных мероприятий зачастую оказывались противниками вооруженных сил. Тем самым очень часто создавалось положение, когда вооруженные силы, видя нерешительность политиков, боязливо взвешивающих все "за" и "против", пользовались своим внутриполитическим весом, чтобы осуществить на них нажим либо даже поставить их перед лицом свершившихся фактов. Новейшая японская история изобилует подобными моментами. Крупнейшим последним примером такого непосредственного решительного вмешательства армии может служить нападение военных на Мукден 18 сентября 1931 года, приведшее к созданию Маньчжоу-Го и имевшее значительные внешнеполитические последствия. Другие политические силы Японии, как почти всегда, стали задним числом на почву свершившихся фактов, потеряв при этом, конечно, значительную долю уважения со стороны народа.

В ходе выполнения этого генерального плана японские вооруженные силы захватили Формозу, Корею и Южный Сахалин, вытеснили русских с Квантунского полуострова и фактически присоединили к Японской империи мандатные острова в Южном море. Все эти экспансионистские акции до сих пор могли рассматриваться как меры по обеспечению безопасности перед лицом энергично расширяющих свои границы иностранных держав, вооруженные силы могли требовать и характеризовать их как необходимые предпосылки обороны страны. Однако уже вместе с предъявлением 21 условия Китаю во время мировой войны, с неудачной попыткой интервенции в Сибири и особенно вместе с созданием Маньчжоу-Го именно вооруженные силы перешагнули эти рамки "безопасности", сделав окончательный шаг к политическому завоеванию жизненного пространства на Азиатском материке.

И даже официальная внешняя политика министра иностранных дел Хироты вполне позволяет заключить, что эта новая политика экспансии, начало которой положила армия, завершает, по крайней мере, расширение экономического и политического влияния Японии на континент. Ведь это он заявил, что Япония "стала единственной опорой мира в Восточной Азии", что она "одна несет весь груз ответственности за мир в Восточной Азии". При Хироте внимание других держав было обращено — причем в малозавуалированной форме — на то, что им лучше не цепляться за Дальний Восток и что отныне к старой формуле "Америка — американцам" добавляется новая — "Азия азиатам". Было бы ошибкой полагать, что вооруженные силы, которые оказали сильное влияние на этот процесс, стали теперь во внешнеполитических требованиях сдержаннее, чем официальная внешняя политика. Скорее, можно предположить обратное. Ибо "ниппонизм", который особенно в японских вооруженных силах нашел своих глашатаев, в своем представлении о миссии Японии не ограничивается лишь формулой "Азия — азиатам", а идет дальше и требует "освобождения цветных рас от аморальной эксплуатации со стороны белых народов" (из ноябрьской брошюры Военного министерства). И м е н н о   э т а   и д е я "н и п п о н и з м а" н а ч и н а е т с к а з ы в а т ь с я н а в н е ш н е й п о л и т и к е Я п о н и и.

В последние годы, однако появился еще один фактор, который сильно влияет на планы японских вооруженных сил. Развитие Советского государства расценивается японскими сухопутными силами как очень серьезная опасность. В мировой революции усматривают рост хозяйственного и военного оружия, становящегося все более мощным. Таким образом, старый географический враг Россия превратился еще и в вызывающего глубокие чувства врага японской системы. Полное значение этой двойной вражды может понять лишь тот, кто вспомнит, с какой сосредоточенностью японская армия ведет сейчас в Японии борьбу за чистоту и углубление идеи императорской власти. Если большевизм так или иначе является самым худшим врагом монархии, то как раз японская императорская идея должна делать из него в глазах японской армии заклятого врага системы…

Сюда добавляется то, что после создания Маньчжоу-Го каждый образованный в военном отношении японец видит во Владивостоке постоянную угрозу, "обнаженный кинжал, направленный на Японию". Обращать взгляд еще дальше на Север, на Сахалин побуждает и растущая потребность японских вооруженных сил в нефти. Поэтому понятно, почему японская армия каждый раз, когда закончившиеся переговоры порождают более дружественные мысли между Японией и Советской Россией, охлаждает оптимизм ушатом холодной воды. Все это еще далеко не означает войны, хотя столь многие высказывания радикальных офицеров создают впечатление, будто часть сухопутных сил хотела бы лучше поспешить, чем опоздать с ее началом. Но это означает нажим на японскую внешнюю политику, которая как раз сейчас по разным причинам стремится смягчить противоречия, — нажим, который все-таки несколько увеличивает возможность военного столкновения.

Но наиболее явственным становится различие между официальной внешней политикой и планами сухопутных сил в китайском вопросе. В то время как дипломаты из общей потребности успокоения, а так же учитывая уже крайне напряженное состояние японских финансов стремятся шаг за шагом продвигаться вперед с помощью дипломатических средств, военные, не считаясь с мероприятиями собственных дипломатов, ведут себя по отношению к Северному Китаю довольно резко. Известно, что как раз материковая Квантунская армия выступает за "сильную" политику по отношению к Китаю. Ее план заключается в том, чтобы и де-факто отделить Северный Китай от остальной китайской территории, сделать Южный Китай по возможности самостоятельным и превратить единое правительство в Нанкине в ряд более мелких.

Последняя акция в Северном Китае направлена к этой цели; не случаен тот факт, что Квантунская армия, в рядах которой находится большая часть представителей радикального крыла из числа сторонников Араки, начала осуществление планов вопреки воле министра иностранных дел Хироты. С помощью такой политики сухопутным силам было бы легче удовлетворить желание добиться большего политического влияния на решение всей монгольской проблемы и потребность в строительстве дорог в этих областях. Что касается военной оккупации значительных районов Китая, то, пожалуй, к этому не стремятся и вооруженные силы. Они хотят лишь, как и официальная внешняя политика, располагать г л а в е н с т в у ю щ и м хозяйственным и политическим влиянием в Китае.

П о   с р а в н е н и ю  с  э т и м и   к о н т и н е н т а л ь н ы м и  п л а н а м и   я п о н с к и х в о о р у ж е н н ы х   с и л   п р о б л е м ы   ю г о-в о с т о ч н о й и ю ж н о й ч а с т и Т и х о г о о к е- а н а и г р а ю т о т н о с и т е л ь н о м е н е е з н а ч и т е л ь н у ю р о л ь. Правда, оккупация мандатных островов, прорыв японских товаров на индийские и голландско-индийские рынки, вероятное изменение политической обстановки на Филиппинах заставили Японию резко усилить внимание к этим обширным территориям. Однако эта заинтересованность сегодня еще не связывается с территориальной экспансией в этом направлении. Это, скорее, заинтересованность в увеличении экспорта, в создании в этих районах экономических и политических опорных пунктов, которые, может быть, очень понадобятся Японии намного позднее. Это, скорее, создание и расширение районов безопасности против теоретического англо-американского вмешательства в континентальную политику Японии. И не столько вопрос о Гавайских островах, Гуаме и Филиппинах, сколько концентрация на Азиатском континенте делает понятным отношение японских вооруженных сил, и в особенности японского флота, к Америке. Сколько бы внимания японская внешняя политика ни уделяла японо-американским проблемам в целом, Америка является проблемой для японских вооруженных сил почти исключительно лишь настолько, насколько она может помешать осуществлению планов японских вооруженных сил на Азиатском континенте. Отсюда и непреклонность японских военно-морских сил в вопросе о вооружении флотов, который свел на нет все прежние попытки прийти к общему политическому урегулированию с Америкой. Этот аспект резко подчеркивает в уже упомянутой нами брошюре даже само Военное министерство:

"…Америка требует… равноправия в Китае и открытых дверей в Восточную Азию. Поэтому мы должны располагать сильным военно-морским флотом, чтобы обеспечить мир в Восточной Азии. Ибо Америка с помощью своего большого флота хочет помешать нам достигнуть своих внешнеполитических целей".

Это сказано хотя и не очень ясно, но все же достаточно понятно.

Отношение японских вооруженных сил к Англии весьма щекотливо. Им ясно, что при напряженности в отношениях Японии с Америкой и с Советской Россией вопрос о союзнической или благожелательно нейтральной позиции Англии может быть вопросом жизни или смерти. С другой стороны, конкуренция обеих стран на мировом рынке, выдающееся влияние Англии на Азиатском материке, включая Китай, вносит некоторую резкость в отношение японских вооруженных сил к Англии. Тем не менее вооруженные силы полностью поддерживали официальную внешнюю политику страны в ее усилиях установить с Англией более тесные отношения.

Среди всех стран Германия — единственная, по отношению к которой японские вооруженные силы демонстрируют положительное отношение, заслуживающее название сердечного. Здесь они идут намного дальше, чем официальные политические круги. Как раз японские сухопутные силы обязаны Германии в военном отношении слишком многим, чтобы не считать должным выразить это. И военные круги, работающие над социальными и национальными реформами Японии, частично уже переняли, а частично еще продолжают изучать важные принципы национального обновления сегодняшней Германии.

4. ВОЕННО-ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ЯПОНИИ

Внутриполитическая программа, требование "тотальной мобилизации" и внешнеполитические требования выдвигаются японскими вооруженными силами под тем углом зрения, что существованию Японии серьезнейшим образом угрожает заграница. Со времени маньчжурских событий 1931 года эта мысль снова и снова успешно вдалбливается японскому населению. Напрашивается вопрос: действительно ли военно-географическое положение Японии с точки зрения нуждающихся в обороне государственных границ и защиты жизненно важных источников сырья сегодня ухудшилось по сравнению с 1931 годом? Не было ли создание Маньчжоу-Го продиктовано исключительно соображениями повышения обороноспособности границ и расширения сырьевой базы Японии?

До создания Маньчжоу-Го и до вовлечения Восточной Азии в группу областей, в которых Япония рассматривает себя отныне как "единственную опору мира", задачи обороны страны были сравнительно несложны. Япония была и продолжает оставаться страной, которая полностью гарантирована от возможной высадки вражеских войск на ее главные острова. На Тихоокеанском побережье раскинулась густая сеть прибрежных оборонных сооружений и морских баз, которые начинаются на севере около Курил и тянутся на юг вплоть до Формозы. Так же, если не лучше, защищены все подступы со стороны Китайского моря, и особенно имеющий столь важное значение путь, соединяющий Корею с Симоносеки. К тому же соотношение силы флотов Японии, Америки и Англии, выражающееся соответственно в пропорции 5:5:3, делает положение Японии неуязвимым, если учесть те расстояния, которые отделяют Японию от ее вероятных противников в лице Америки и Англии. Задача сухопутных сил заключалась до 1931 года в защите корейских границ, включая равнину до района Квантуна или до Мукдена. Но корейская граница уже географически является законченным естественным укреплением. Вероятным противником армии в то время были китайские войска; смотря по обстоятельствам, им могла быть и дислоцирующаяся в Сибири Красная армия, которая до маньчжурских событий не была серьезным противником для японских сухопутных сил. Не вызывает сомнения, что, если бы не маньчжурские события, эта армия еще долгое время не стала бы достойным противником, каким она сейчас, конечно, является. А уровень развития авиации был тогда еще недостаточен, чтобы служить единственным обоснованием отодвигания границ.

Эта простая задача обороны имела, однако два слабых места. Во-первых, вероятный противник мог бы укрепиться на всей территории Китая. Русская армия, по крайней мере теоретически, могла бы, пройдя через Маньчжурию, соединиться с этим вероятным противником. Тем самым значительно возросла бы возможность воздушных налетов на саму Японию. Во-вторых, оказался бы парализованным подвоз сырья из Китая и Маньчжурии, и Япония лишилась бы возможности использовать свои важные промышленные предприятия, расположенные в этих областях.

Создание Маньчжоу-Го и равноправие с Америкой и Англией на морях, которого упорно добивается Япония, являются мерами, которые могут устранить названные слабости. Взяв на себя задачу обороны Маньчжоу-Го, японские вооруженные силы значительно отодвинули театр возможных военных действий от корейской границы (исключая лишь один небольшой участок) и от Японских островов. И с точки зрения опасности воздушных налетов отныне ни Харбин, ни любое другое место в Маньчжурии не может стать авиабазой противника. Тот, кому знакома Маньчжурия, и особенно ее территория вдоль границы с Советской Россией, знает, что маньчжурская местность настолько пересечена, а дефиле в ней настолько ограничены, что на успешное нападение русских едва ли можно рассчитывать. Даже проход вдоль реки Сунгари может быть легко перекрыт. Следует еще напомнить только о неблагоприятных транспортных возможностях Сибири и тем самым о трудностях в снабжении русских войск. Таким образом, сырьевые базы и важные промышленные предприятия Маньчжурии можно было бы тоже считать в безопасности, исключая, конечно, возможность воздушного нападения. О наступлении Красной армии с фланга через Монголию тоже, так или иначе, едва ли может идти речь из-за трудных условий тамошней местности. Зато угроза для Владивостока в связи с возникновением Маньчжоу-Го по сравнению с прошлым возросла. А Северный Китай все больше превращается в буферную зону между Китаем и Манчжоу-Го, так что китайские войска едва ли могли бы напасть на японские войска в Маньчжурии с тыла.

Однако с этими преимуществами соседствует ряд неудобств, которые нельзя недооценивать. Во-первых, не следует переоценивать доступные уже сегодня сырьевые источники и предприятия Маньчжоу-Го. Однако что еще важнее, в е р о я т н ы е   м е с т а в о е н н ы х   д е й с т в и й   н а х о д я т с я   б о л ь ш е й   ч а с т ь ю   т а к ж е   д а л е к о   о т   я п о н с к о г о   ц е н т р а, к а к  М о с к в а   о т   Б е р л и н а. А пересеченность местности куда более велика, чем в привлеченном для сравнения случае. И даже при самой хорошей организации подвоза трудности в снабжении окажутся очень велики. Ибо сеть путей сообщения и на японской стороне нельзя измерять европейскими масштабами. Не следует забывать, что на всю Маньчжурию вместе с Кореей приходится одна-единственная двухколейная железная дорога Дайрен-Синцин. Все остальные железнодорожные пути, даже стратегически важная дорога, ведущая от Пусана на южной оконечности Кореи до Аньдуна и Мукдена, а так же новые дороги на севере от Сейсина и Расина на северной границе Кореи до Гирина и Харбина — причем все они лишь одноколейные — проложены по чрезвычайно тяжелой местности и оборудованы многочисленными, построенными зачастую на скорую руку сооружениями, которые, естественно, повышают уязвимость железных дорог. Прибавьте сюда недоброжелательно, а то и просто враждебно настроенное население, отчасти вооруженное и строго организованное, которое всеми средствами стало бы мешать продвижению войск. Продвижению, на которое, кстати, понадобились бы недели. Уже от этого идут соображения о содержании в Маньчжоу-Го самостоятельной армии, как это уже сделали Советы в Сибири. Однако если уже сейчас вооруженные силы ежегодно тратят в Маньчжоу-Го около 150 миллионов иен, то при осуществлении вышеупомянутого плана эта сумма легко удвоится.

Картина омрачается сегодня еще, пожалуй, не вызывающим сомнения превосходством русских в воздухе. Кроме того, отодвигание границ нисколько не коснулось роли Владивостока как решительно важной военно-воздушной базы. Уже упомянутая фланговая позиция японцев на восточной границе Маньчжоу-Го, без сомнения, заставит русских соответственно укрепить крепость Владивосток и его аэродром. При быстром развитии авиации Владивосток становится наиболее опасной точкой для Японских островов.

С тех пор, как господство на всех китайских морях и побережье, вплоть до его южных границ, стало стратегической целью, возросли и усложнились так же и задачи флота. Существенно расширившееся и здесь оперативное пространство таит в себе большую опасность того, что такое расширение операций значительно и притом неблагоприятно повлияет на позицию Англии. Но Формоза должна бы из японского форпоста превратиться в важнейший плацдарм японского флота.

Но в одном пункте вооруженные силы посредством начинающейся "тотальной мобилизации" уже добились полного успеха. Готовность вооруженных сил как таковая, а так же готовность широких слоев народа последовать за вооруженными силами сегодня чрезвычайно высоки. Вопрос лишь в том, как удастся поддерживать это высокое моральное напряжение. Это с е р ь е з н ы й вопрос.

Можно с уверенностью предположить, что как Советская Россия, так и Америка совершенно сознают невозможность активных действий против Японии в ближайшее время. Однако те же самые трудности мешают и Японии начать активные действия против вышеназванных вероятных противников. Продвижение в Сибирь через Китай или даже через Монголию было бы всего лишь повторением похода Наполеона на Москву. За Монголию придется пока бороться политическими средствами. Нападение на американское побережье было бы самоубийством; даже Гавайские острова на сегодня являются слишком отдаленной целью. Наступая на юг, Япония оказалась бы в опасном соседстве с Гонконгом и Сингапуром. Таким образом, если в Японии будут преобладать хладнокровные расчетливые соображения, то японская сторона тоже не станет в ближайшее время искать каких-либо военных решений.

Военно-географическое положение Японии, по меньшей мере для армии, улучшилось, хотя объем задач теперь намного возрос. Для флота нынешнее военно-географическое положение страны, в связи с появлением новых задач, стало менее благоприятным, чем раньше. Что же касается военно-воздушных сил, то превосходство вероятного противника в воздухе снова сведено на нет выгодами, достигнутыми созданием Маньчжурии. Такова, на наш взгляд, мозаичная картина нового военно-географического положения Японии.

5. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЙ ОБЗОР

Японские вооруженные силы смело и энергично вмешались в царившие уже многие годы застой и косность политической жизни в стране. Другие силы из гражданского населения, к сожалению, еще и сегодня недостаточно развиты, чтобы взять на себя эту задачу.

Несомненно, что идеи японских вооруженных сил могут вызвать критику. Даже с точки зрения японца можно обнаружить противоречие между упомянутым указом императора Мэйдзи и большим политическим значением программы вооруженных сил в действительности. Можно поставить под сомнение и оригинальность одновременного признания и отрицания современных западных общественных институтов, которые Япония так жадно перенимала. Спорна и научность исторических представлений о прошлом японского народа, а так же возможность разрешения противоречия между ролью императорского дома и необходимостью практической диктатуры. Следует громко усомниться и в том, соответствует ли фактам рисуемая вооруженными силами картина опаснейшей угрозы, нависшей над Японией из-за границы. Можно было бы даже указать на серьезнейшее противоречие, а именно на то, что система предлагаемых японскими вооруженными силами реформ, начинающаяся "тотальная мобилизация" по сей день спокойно уживаются со все более ухудшающимся материальным положением широких кругов населения Японии. Однако эти и многие другие критические соображения не входят в круг наших задач, поскольку мы можем быть лишь дружественными наблюдателями дальнейшего развития Японии. Мы только позволим себе выразить надежду, что Япония, переживающая серьезный внутренний и внешнеполитический кризис, не переоценит своих возможностей в оценке того, что может вынести ее терпящее бедствия население в объеме внешнеполитических целей и в размере задач, подлежащих военному решению.

"Цайтшрифт фюр геополитик".

1935. № 8.

Последние строки — свидетельство политической и журналистской осторожности Рихарда Зорге.

Кемпэйтай и токко

С первого же дня пребывания в Японии Зорге почувствовал, что за ним установлена слежка.

Впрочем, он готовился к этому. В Стране восходящего солнца издавна подозрительно относились к каждому чужеземцу. И для этого, если обратиться к истории, у японцев имелись основания. Первого европейца, который проник на острова в конце XVI века, испанского миссионера Пьетро Баптисту, пытавшегося склонить "туземцев" к христианству, они попросту распяли. Для иностранцев Япония была "открыта" лишь в 1853 году, и открыта силой оружия. До этого на протяжении столетий императоры и сёгуны — военачальники осуществляли политику строжайшей изоляции страны от внешнего мира: ни один чужеземец не мог проникнуть на острова, и ни один местный житель — покинуть их. Но вот к острову Рюкю подошла эскадра "черных кораблей": их привел американец, коммодор Перри. Следом за Рюкю американцы с оружием вступили на Окинаву, а спустя год "черные корабли" встали на рейде в заливе Эдо, у японской столицы. Под наведенными на город орудиями американцы навязали империи неравноправный договор, принудивший японцев открыть свои порты для торговли с Соединенными Штатами. Вслед за США к этим берегам устремились корабли других государств. Япония вынуждена была уступить силе. Но не простила насилия и в каждом иностранце заведомо видела недруга. Власти воспитывали народ в недоверии и подозрении к чужеземцам.

Слежка за иностранцами велась всесторонняя и изощренная. Как было известно Рихарду, ею занималось несколько организаций: специальный отдел токко — секретная служба высшей полиции при Министерстве внутренних дел, и кемпэйтай — военная жандармерия, подчинявшаяся Военному министерству.

Правда, насколько Зорге мог судить, особого внимания именно к его персоне токко и кемпэйтай не проявляли — шпики попросту всюду неотступно следовали за ним. Это было Рихарду даже на руку: в случае чего, если заблудится в улочках, можно обратиться к ним за помощью. Вскоре он знал каждого из них в лицо. Особенно усердных он подзывал к себе и дружелюбно говорил:

— Парень, мы уже хорошо знаем друг друга. Ну какой смысл тебе мокнуть под дождем? Отпускаю тебя на ночь…

Следили за ним и агенты-женщины. Для маскировки эти сыщицы в кимоно таскали за собой детишек. Но у Рихарда был зоркий глаз профессионала.

Он полагал, зная методы японской полиции, что за ним будут не только следить, но и попытаются проникнуть в его мысли. И он не ошибся.

Машина уже ждала его у подъезда отеля. Аритоми Мацукава взялся за ручку дверцы:

— Прошу вас, коллега!

"Любопытно, чем все это кончится?" — подумал Рихард, опускаясь на потрескавшееся кожаное сиденье.

Мацукава назвал шоферу адрес. Потом, повернувшись к Зорге, пояснил:

— Ехать всего минут пятнадцать. Но за это время вы успеете перенестись в совершенно новый мир.

— Уж не хотите ли вы сказать, что через четверть часа мы окажемся в Советской России? — пошутил Рихард.

— О нет, смею вас заверить, дорогой коллега, что мой дом меньше всего напоминает Кремль, — стараясь попасть в тон, ответил Мацукава.

Этот моложавый, энергичный японец со скуластым лицом был одним из местных журналистов, с которым Зорге уже успел познакомиться. Аритоми сотрудничал в "Дзи-дзи" — довольно влиятельной консервативной газете, связанной с правящими политическими кругами Японии. У журналиста был веселый нрав, живой ум, он был общителен и не раз сам предлагал себя в гиды в вечерних прогулках Рихарда по городу. Но тот из вежливости отказывался. Коренной токиец, Аритоми знал город как свои пять пальцев. Он не был силен в архитектуре, но мог безошибочно сказать, в каком районе располагалось то или иное учреждение или увеселительное заведение. На первых порах Рихард нуждался в таком человеке. Сам он не осилил бы этот огромный город.

Несколько дней назад Аритоми предложил Рихарду провести воскресенье в его доме. Это было заманчиво. Обычно японцы редко приглашают друг друга в гости, а уж для чужеземца оказаться в жилище токийца — случай исключительный. Чтобы не выдать своей радости, Рихард вежливо отказался. Но Мацукава настаивал: ему, журналисту, дескать, будет полезно увидеть, как живут настоящие японцы. Зорге с этим согласился. Ему к тому же хотелось проверить свое наблюдение. К чему это явное желание Мацукавы завоевать его расположение? Временами Аритоми был просто навязчив. А однажды, придя в отель, Зорге увидел его у стойки портье — разговор был явно конфиденциальным. Конечно, все это еще ничего не значило. Вполне возможно, что Аритоми хотел повысить услужливое внимание в отеле к своему другу или оказался там по иной личной причине.

Во всяком случае, Рихарду пора было поближе узнать этого человека. Газета "Дзи-дзи" тесно связана с крупнейшими японскими монополиями, и Мацукава мог бы со временем стать одним из источников информации.

Машина остановилась возле невысокого каменного забора.

— Похоже, я даже отсюда чувствую аромат черепашьего супа, — подмигнул Аритоми Рихарду, помогая ему выбраться из такси. — Ставлю десять против одного, что вы не ели ничего подобного. Суп из молодой черепахи — коронное блюдо моей жены.

Рихард шагнул за калитку и осмотрелся. После шума и духоты в центре Токио этот крошечный садик перед опрятным легким домом показался ему райским уголком. Два дерева отбрасывали прохладную тень. Кустики карликовой японской сосны распростерли свои пушистые лапы над самой землей, усыпанной мраморной крошкой. Живописное нагромождение пористых серых валунов известняка образовывало миниатюрный грот. Из сумрака пещерки бежал тонкий поток воды. Ручеек впадал в прозрачное озерцо величиною с медный таз.

Аритоми запер калитку и медленно повел Рихарда по тропинке, выложенной плоскими замшелыми зеленоватыми камнями.

— Говорят, дом англичанина — его крепость, — развлекал и просвещал он гостя. — Жилище японцев совсем не воинственно. Оно стоит открытым на все четыре стороны, и солнце проникает во все его уголки. Мы считаем, что наш дом ведет начало от древней туземной хижины. Скорее всего, оно так и есть. Мы живем по законам теплых стран. Дом японца — тихая пристань, в которой обретают покой. Сейчас, коллега, вы сами убедитесь в этом.

Мацукава толкнул дверь, и они вошли в просторную светлую прихожую. Она была совершенно пуста. Лишь у самого порога стояли две пары мягких бархатных туфель. Входить в дом в уличной обуви в Японии не полагалось.

За прихожей — большая комната. Собственно, она и составляла весь дом. Вместо окон — деревянные решетки из легких планок, оклеенные полупрозрачной бумагой.

— Не удивляйтесь, — улыбнулся хозяин. — Это только на день одна комната, а ночью выдвигаются вот эти перегородки — фусама, и по желанию можно превращать комнату в несколько спален.

Рихард обратил внимание на то, что в этой комнате нет не только безделушек, обычных для дома европейца, но даже и мебели. Только в центре ее, в нише торцовой стены, висел какой-то свиток и рядом стояла ваза с цветами. Пол устилали соломенные маты.

— В таком вот доме почти не уединишься, — говорил Аритоми. — Но в дружной семье это ни к чему. Не так ли? У вас, господин Зорге, наверно, тоже есть семья?

Рихард помедлил с ответом. Вспомнил лицо Кати: "Как она там?.."

— К сожалению, нет, — ответил он. — Боюсь, что не создан для семейной жизни. Друзья считают, что по натуре я закоренелый холостяк.

— Понимаю. Стоит ли с головой бросаться в реку, когда хочешь только напиться? — пошутил Мацукава.

Зорге поморщился:

— Я не сторонник такой философии. Просто жены таких бродяг, как я, бывают не очень-то счастливы.

В его голосе прозвучало столько искреннего сожаления, что собеседник поспешил извиниться за свою бестактность.

Обед был восхитительным. Гость не уставал расхваливать кулинарное искусство изящной госпожи Мацукава. Хозяйка сияла от гордости и радости. Одно блюдо сменяло другое. Вкус их оказался очень своеобразным, и Рихард живо интересовался, из чего приготовлено каждое. Оказывается, тут были и рыба, и корень садового чертополоха, и листья хризантемы, и водоросли, и побеги молодого бамбука, осьминоги, кальмары, каракатицы — все в микроскопических долях, и вся эта живность в сыром и лишь немножко подквашенном виде. При этом каждое блюдо в маленькой пиале выглядело чрезвычайно аппетитным и было действительно превосходным на вкус. Хозяин дома то и дело подливал в фарфоровую чашечку гостя подогретую рисовую брагу — саке. В конце десерта госпожа Мацукава принесла мокрые, крепко отжатые салфетки, которыми полагалось обтереть лицо и руки.

— Не угодно ли перед чаем отдохнуть на краешке нашей природы? предложил Аритоми.

Рихард кивнул, предвкушая еще один национальный обряд, о котором он много слышал: чайную церемонию.

Они вышли на широкую веранду и опустились в шезлонги. Воздух, пропитанный ароматом цветов, едва колебался. Мацукава откупорил бутылку, плеснул в стаканы желтоватую влагу. Звякнули о стекло кусочки льда.

— Чайная церемония сохранена с глубокой древности, — пояснил Аритоми. — Это не просто времяпрепровождение за столом. Чаепитие должно вызвать состояние, которое поможет сосредоточиться на созерцании и размышлении о жизни.

Хозяйка дома с глубоким поклоном пригласила гостя следовать за нею. Теперь они направились не в дом, а к строению, которое виднелось поодаль в саду. К нему вела узкая дорожка из камня. Перед входом стоял каменный сосуд с водой. Подражая хозяевам, Рихард ополоснул руки и рот. Вход был очень узким, и Зорге подумал, что не сможет войти.

— Смелее! — подбодрил его Аритоми и сам едва ли не стал на четвереньки. — Дверь так узка не случайно: она должна напоминать нам о скромности и смирении.

Но само помещение оказалось просторным и выглядело таким же строгим, как в доме: его украшали картина и ваза с цветами.

Они сели за низенький стол. Хозяйка, заварив зеленый чай, начала взбивать его бамбуковой кисточкой, пока не поднялась пена. Движения японки были неторопливы, расчетливы и ритмичны. И все выглядело как старательно поставленный спектакль.

— Не чувствуете ли вы успокоение и примиренность? — тихо говорил Аритоми. — Не напоминают ли вам эти лопающиеся пузырьки что-то не сбывшееся в жизни? Не думаете ли вы о бренности нашего существования?

Действительно, за все эти месяцы в чужой стране Зорге впервые почувствовал себя отдохнувшим. Однако мысль, тревожившая Рихарда до прихода в этот дом, не оставляла его.

Гость и хозяева снова вернулись в сад. Наступала ночь. Сияла луна.

— Сознайтесь, дорогой коллега, — нарушил молчание Аритоми, — не очень-то хочется возвращаться к повседневном заботам после вот такого свидания с ее величеством природой.

— Пожалуй, — отозвался Рихард. — Откровенно говоря, мне уже порядком надоело таскаться по космополитическим приютам вроде отеля "Тэйкоку". При всем своем великолепии они не более чем бетонные клетки.

— Да, да, вы совершенно правы. Я бы не перенес и недели такой жизни.

— Вам это и не грозит, — сказал Рихард. — А если и доведется когда-нибудь стать постояльцем отеля, то вряд ли вы испытаете те неудобства, с которыми я сталкиваюсь чуть ли не каждый день.

— Разве вас плохо обслуживают?

— Нет, прислуга безупречна, но что бы вы сказали, если во время вашего отсутствия кто-то постоянно копался в ваших личных вещах и даже не пытался скрыть этого?

— Это возмутительно! — воскликнул Мацукава. — Наша полиция полагает, что все чужеземцы — шпионы. Конечно, у нас немало врагов, но нельзя же видеть их в каждом иностранце. Обещаю вам помочь. Завтра же позвоню в отель и потребую, чтобы эти безобразия прекратились. Подозревать нашего уважаемого коллегу. Какая глупость!

— Вы очень обяжете меня, — проговорил Рихард. — Надеюсь, это вас не затруднит: ведь вы знакомы с нашим портье?..

— Почему вы думаете, что знаком? — искренне удивился Аритоми.

— Я видел однажды, как вы оживленно беседовали с ним, и подумал, что вы приятели.

— Вы ошиблись, дорогой Рихард, — сказал Мацукава, с трудом скрывая замешательство. И тут же добавил: — Я действительно заходил к вам в отель купить поздравительных карточек.

"Экспромт удался", — подумал Рихард. Теперь он и не сомневался, что встреча Мацукавы с портье была не случайна…

* * *

Он отстукивал у себя на машинке корреспонденцию для "Франкфуртер цайтунг", когда в дверях раздался звонок.

"Кто бы это мог быть?.."

На пороге стоял Мацукава.

— Вы? — изобразил удивление Рихард.

— И не один, — расплылся в улыбке японец. — Разрешите представить вам моего нового знакомого, Рихард-сан. — Он пропустил вперед стоявшего за ним европейца. — Это господин Лаптев. Игорь Владимирович Лаптев из России…

Зорге наклонил голову:

— Прошу, господа!

— Мы бродили неподалеку и решили зайти. Надеюсь, не очень помешаем вам? — оправдывался Аритоми.

Рихард достал рюмки:

— Что будем пить?

— Не знаю, как господин Лаптев, а я предпочитаю что-нибудь покрепче, сказал Мацукава.

Рихард откупорил бутылку джина. Внимательно оглядел спутника японца. Все молча выпили. Лаптев, казалось, был чем-то подавлен и до сих пор не проронил ни слова. Зато Мацукава болтал без умолку, рассказывая о том, что Лаптев недавно приехал из Маньчжурии, прежде работал в Харбине, бывал в Шанхае, а сейчас хотел бы устроиться в Токио.

"Не встречался ли я с ним в Китае? — насторожился Рихард. — Что означает этот нежданный визит?"

Мацукава с интересом оглядел номер, подошел к громоздившейся на столе стопке книг, которые Рихард накупил в токийском "Латинском квартале". Начал листать манускрипт по истории Японии.

Зорге и Лаптев остались за чайным столиком. Русский сам налил себе рюмку, залпом осушил ее и, бросив быстрый взгляд в сторону Мацукавы, неожиданно заговорил по-русски:

— Ах, господин Зорге, если бы вы только знали, как тяжело одинокому, бездомному человеку в этой проклятой стране! Пятнадцать лет назад я бросил свой дом в Омске и бежал в Маньчжурию подальше от всяких перемен, от революции. В Харбине женился, работал на железной дороге, все шло хорошо, пока не пришли японцы… Конечно, можно было бы вступить в какой-нибудь белогвардейский легион. Но я не хочу делать ничего плохого для своей родины, я не предатель, я хочу вернуться в Россию честным человеком. Помогите мне! — На глазах Лаптева навернулись слезы.

Рихард недоуменно-вопросительно посмотрел на Аритоми:

— Переведите-ка мне, что говорит этот господин.

Мацукава не откликнулся и продолжал сосредоточенно листать книгу.

Зорге подошел к нему. Повторил вопрос.

— Не надо, — остановил его Лаптев, говоря уже по-английски. — Мацукава вам не поможет.

— Что вы просили перевести? — повернулся к ним Аритоми.

— Ничего, кажется, мы засиделись и мешаем господину Зорге работать.

Они выпили еще по рюмке и распрощались. Запирая дверь, Рихард подумал: в чем, однако цель этого визита? Еще одна проверка?

Но он прекрасно понимал, что и эти наивные шпики на улицах, и грубоватая "работа" Мацукавы — лишь часть общей слежки, которая организована за каждым иностранцем. Достаточно неосторожного слова, шага, одной расшифрованной радиограммы или перехваченной со связником "оказии" и все рухнет в один миг: кемпэйтай и токко изощренны и хитры. Поэтому под видом непринужденности и беспечности — осторожность, осторожность и еще раз осторожность! Рассчитывать свои действия на десять ходов вперед, предугадывая каждый очередной ход японской контрразведки.

Настороженность не оставляла его теперь ни на минуту.

"Соловьиный пол"

Когда Рихард в очередной раз наведался в посольство, там в холле его ожидал сюрприз.

— Дорогой друг, рад, что мы опять встретились! — Навстречу ему шел Ойген Отт. На плечах его мундира красовались новенькие погоны полковника.

— О, с повышением! — приветствовал его Зорге.

— С двойным: я вернулся сюда в ранге военного атташе посольства, — не скрыл удовольствия Отт и многозначительно добавил: — Наша работа произвела наверху впечатление.

— Буду рад помогать вам и впредь, — сказал Зорге.

Для себя же он с удовлетворением отметил: расчет на "серую лошадку" оказался правильным. Впрочем, он предвидел такой ход событий: при Гитлере кадровые военные будут приобретать в дипломатическом аппарате все больший вес. Правда, Берлин мог направить Отта в другую страну. Что ж, надо и в дальнейшем помогать ему в его продвижении по служебной лестнице.

Расположение и доверие полковника к корреспонденту "Франкфуртер цайтунг" неуклонно росли. Через некоторое время Зорге уже передавал в Центр:

"Когда Отт получает интересный материал или сам собирается что-нибудь написать, он приглашает меня, знакомит с материалами. Менее важные материалы он передает мне на дом для ознакомления. Более важные секретные материалы я читаю у него в кабинете".

Став военным атташе и, по-видимому, заручившись чьей-то надежной поддержкой в Берлине, полковник держался уже не так тихо и скромно, как раньше. Наоборот, он ступал по коридорам посольства громко, словно на плацу, фигура и выражение его лица приобрели резкость, губы то и дело кривила высокомерная усмешка.

Раньше он всячески избегал высказывать свои взгляды. Теперь, оставаясь наедине с Зорге, безапелляционно разглагольствовал:

— Мы, немцы, самая воинственная на земле нация, и самые славные страницы нашей истории — это страницы войны. А в Германии мы, военные, самые достойные люди. Бог вложил в наши руки меч для спасения цивилизации, и мы должны исправить историческую несправедливость — добыть для Германии жизненное пространство. "Огнем и мечом" — я признаю и принимаю этот девиз средневековых рыцарей.

Зорге понимал, что все эти афоризмы из речей Гитлера и Геббельса выражали, однако и его нравственную суть.

Полковник с удовольствием, растроганно говорил о том, что в Германии создаются отряды "гитлерюгенда":

— Да, воспитание в рыцарском духе должно начинаться для каждого немца с колыбели. Всем членам "гитлерюгенда" вручают кинжалы, на которых выгравировано: "Кровь и честь".

"Мрачные вести, — думал, слушая его, Рихард. — Гитлер хочет заставить всю нацию смотреть на мир через прицел пушек".

Как-то Отт позвал Рихарда в свой кабинет, запер дверь на ключ и кивнул на стол, заваленный бумагами:

— Не успеваю — столько работы. Помоги мне.

Зорге глазам своим не поверил: на столе лежали таблицы сверхсекретного германского кода.

— Что это за чертовщина? — Он небрежно показал на бумаги.

— Сейчас я тебе объясню. Будешь помогать мне составлять и шифровать радиограммы.

…С очередным связным копии германского кода были отправлены в Центр.

С Оттом Рихард был на дружеской ноге, но не строил иллюзий. Он прекрасно понимал, на чем основано расположение к нему военного атташе, да и других сотрудников посольства, представителей германских промышленных кругов в Токио, коллег журналистов. Об этом прямо сказал посол Дирксен: на глубоком знании дальневосточных проблем, на блеске уже знаменитого журналистского имени. Но для того чтобы сохранить этот блеск, надо неутомимо углублять свои знания, очень много работать.

Об этом несколько лет спустя Рихард Зорге писал:

"Я был твердо уверен, что, если мы хотим добиться успешного выполнения наших разведывательных целей в Японии, необходимо хорошо разбираться во всех вопросах, которые имеют хотя бы самое небольшое отношение к нашей миссии. Другими словами, я считал, что нельзя с головой уходить только в техническую и организационную работу, а именно: получив приказ, сообщить его товарищам и послать донесение в Москву. Как руководитель разведывательной группы, действующей за границей, я не мог допустить такого упрощенного понимания своих обязанностей. Безусловно, сбор информации сам по себе является важным делом. Но я считал, что еще более важно развивать способности впитывать в себя эту информацию, разбираться в общей политической обстановке и оценивать ее. Поэтому, естественно, нужно было постоянно глубоко анализировать и изучать проблемы Японии… Вот почему я, как только сошел на берег Японии, сразу посвятил себя всестороннему изучению японских проблем… Для работы в Японии общая подготовка, которую дала мне жизнь, имела ничуть не меньшее значение, чем знания, которые я получил во время учебы в университете. Я разбирался в экономике, истории, политике европейских стран… Уже во время пребывания в Китае я считал, что имею общее представление о Японии, и написал несколько работ об этой стране. В связи с этим я хочу добавить, что, занимаясь вот таким предварительным изучением и накапливанием знаний, я старался подходить ко всем вопросам с точки зрения марксизма… При изучении предмета с марксистской точки зрения необходимо обязательно анализировать основные вопросы во всех областях жизни — в экономике, истории, социологии, политике, идеологии, а так же в культуре. Поэтому я считаю, что, если мы хотим разобраться в основных проблемах какого-либо государства, такой метод исследования, естественно, сильно облегчит нам работу. С осени 1933 года, используя такой метод, я и приступил к детальному изучению проблем Японии. У меня дома было от 800 до 1000 книг… В основном это были книги о Японии. В свою библиотеку я собрал все, что попалось мне в руки из японских книг, изданных в переводе на иностранные языки, наиболее ценные работы иностранцев, посвященные Японии, лучшие переводы основных произведений японской художественной литературы… Я много занимался изучением древней истории Японии… политической истории древнего периода, а так же социальной и экономической истории… Все это я использовал в качестве материала для изучения истории японской экспансии начиная с древнего времени… Одновременно я сделал много переводов, касающихся экономики и политики древней Японии, которые очень пригодились мне в моей исследовательской работе. Изучение вопросов экономики и политики современной Японии без такой подготовки было бессмысленным делом. Я очень подробно изучал аграрную проблему, потом переходил к мелкой промышленности, средней и наконец тяжелой индустрии. Я, конечно, изучал так же общественно-социальное положение японского крестьянина, рабочего и мелкого буржуа… Я использовал по возможности непосредственно японские материалы, в моем распоряжении были экономические журналы и публикации правительственных органов. Я интересовался так же развитием японской культуры и искусства с древних времен… Вдобавок к своей библиотеке я пользовался библиотекой посольства, личной библиотекой посла, библиотекой Восточноазиатского германского общества в Токио, особенно богатой научной литературой. В этом обществе часто устраивались научные конференции и лекции, на которых, как правило, обсуждались вопросы истории Японии. Я сблизился в какой-то степени со своими немецкими знакомыми, проявлявшими интерес к этим проблемам, и обменивался с ними мнениями.

Вскоре после прибытия в Японию я поручил перевести несколько книг по истории этого государства… Кроме того, я поручал делать переводы статей из различных журналов… Но мое изучение Японии базировалось не только на материалах, появлявшихся в книгах и журналах. Прежде всего, я должен упомянуть встречи с Одзаки и Мияги…".

Эти встречи были нужны Рихарду. Они помогали ему узнать душу народа то, что обычно остается для иностранца за семью печатями, особенно в такой сугубо своеобразной стране, к которой неприложимы мерки европейской жизни.

Ходзуми Одзаки не раз говорил Рихарду о том, какую роль в осуществлении государственной политики играет официальная религия синтоизм.

— Синто — "путь богов" — пришло к нам от верований первобытных народов, обожествлявших все сущее на земле, — рассказывал он, когда они прогуливались по аллеям парка Мэйдзи, где стоит один из крупнейших синтоистских храмов, а их в Японии более ста пятидесяти тысяч. — Главное наше божество — Аматэрасу "великое сияющее божество неба". Синтоизм требует почитания явлений природы, лесов и гор, рек и животных. Он требует сыновней почтительности к природе. Казалось бы, куда уж лучше! Но его постулаты: подчинение слабого сильному, нижестоящего — вышестоящему. А в основе религии — миф о божественном происхождении императора, который якобы прямой потомок богини солнца Аматэрасу. И отсюда совсем несообразный вывод: Япония — божественная страна, призванная управлять всем миром. А венчает этот миф кодекс "самурайской чести" — "бусидо", кодекс тех, кто с оружием в руках верно служит императору. Тут вам и проповедь насилия, жестокости и войны. На этакой почве идеолог японского фашизма генерал Араки сеял свои мысли: "Японский народ выше других народов на земле. Мы заявляем всему миру, что мы — нация милитаристов!"

Такие воинственные зaявлeния Рихард уже слышал и в Берлине, и во Франкфурте, и от пьяного комиссара, приставленного к газете, и совсем недавно — от военного атташе Отта. Только речь в них шла о великой миссии немцев. Здесь то же говорят о себе японцы, и дух один.

— Культ императора в Японии принял самые фантастические формы, продолжал Одзаки. — Его фанатики с искренней убежденностью утверждают: если не было бы императора, то не было бы и японской нации, а наше отечество перестало бы существовать.

Все ослеплены этим культом. Доходит до комичного. На приеме у императора дипломат одной из стран чихнул. Это расценили так: "начхать нам на императора и Японию". С трудом удалось избежать разрыва дипломатических отношений с этой страной.

В другой раз Одзаки дал Рихарду прочесть в школьном учебнике такую притчу: юноша купался в реке и начал тонуть; испуганно он звал на помощь. Мимо проходил японец. Он услышал отчаянные крики, бросился в воду. Юноша поблагодарил своего спасителя, а когда тот отошел — догнал его и убил.

— Как ты думаешь: зачем помещено это в школьном учебнике?

— Как зачем? — удивился Рихард. — Чтобы показать дикую подлость такого поступка.

— Ты ошибаешься. Убийца превозносится как праведник. Он убил своего спасителя для того, чтобы не осталось свидетеля его трусости и малодушия, и тем сохранил свою честь…

Как-то в середине лета Рихард стал свидетелем непонятных событий в День поминовения усопших ("О-бон"). С утра люди стали заполнять улицы, процессия двинулась к берегу залива. Собравшиеся били в барабаны, в кастрюли и сковороды, в картонные коробки — во все, что попадалось под руку. Молодые люди несли в руках сделанные из дерева и бумаги кораблики, украшенные фонариками, в которых горели свечи. Парусами этим корабликам служили листы бумаги с иероглифами. "Кораблики" разные: и совсем маленькие, и такие огромные, что их с трудом тащили несколько человек. Шли целыми семьями, матери несли малышей. Но что удивительно: все были принаряжены, как на праздник, со всех сторон неслись музыка и смех. Процессия приблизилась к заливу. Там кораблики спустили на воду, а потом подожгли. Огонь заполыхал на воде. Пламя бесчинствовало и в небе: ночной мрак разгонял фейерверк.

Как же так? Ведь для каждого смерть близкого человека — тяжкое горе, огромная утрата.

— Ты ошибаешься, — объяснил при встрече Ходзуми. — Для японцев День поминовения усопших — праздник. Японцы верят, что душа умершего отправляется в плавание, а потом возвращается, но только в другом обличии. Так что горевать не о чем. И этот синтоистский обряд на руку милитаристам: идти на войну и погибать вовсе не страшно. Отсюда бесстрашие и самоистребление самураев.

Неудивительно, что даже рождение национального танца приписывалось религией божеству. По легенде, Аматэрасу однажды рассердилась на какого-то из богов и спряталась в небесной пещере. Скрылось солнце — и наступила ночь. Совет восьми миллионов богов решал, что же делать. И решил: одному из богов повелели исполнить перед входом в пещеру танец. Аматэрасу услышала, что перед пещерой веселятся, не смогла преодолеть своего любопытства и выглянула. Тут-то боги и уговорили ее оставить убежище и поселиться в небесном дворце. Снова засияло солнце, а с тех пор этот танец — от Бога дарован народу…

Художник Мияги знакомил Рихарда с искусством своей страны, с удивительной и ни с чем не сравнимой традиционной икэбаной — искусством составления композиций из веточек и цветов. Ну где еще в мире существуют целые школы, в которых годами осваивают мастерство сочетания цветов в букеты для низких и широких ваз? Это тоже приоткрывало удивительное своеобразие мироощущения японца.

Рихард много ездил по стране. В древней столице Японии Киото он посетил сёгунский дворец Нидзё — великолепное строение целиком из резного дерева. Он шел по коридору, и половицы под его ногами издавали соловьиные трели. Древние мастера так сочетали половицы из разных сортов дерева, чтобы они создавали такое замечательное звучание. Впрочем, эти трели не только услаждали слух правителя, но и предупреждали его: "Остерегайся, кто-то идет!.." И таким поэтическим и изощренным было многое в стране…

"Я стремился узнать людей, развить в себе интуицию, без которой невозможно познать страну", — писал Зорге.

И еще:

"Без должного авторитета и достаточной эрудиции я не смог бы занимать столь прочное положение в германском посольстве. Именно по этим причинам, приехав в Японию, я занялся доскональным изучением японских проблем".

Ум, знания, интуиция, богатейший опыт, дар слова позволили Зорге стать лучшим корреспондентом в Японии. "Франкфуртер цайтунг" и другие немецкие издания отводили для его корреспонденций самое видное место. Газеты наперебой заказывали ему статьи. И Рихард понимал, как важно для него это профессиональное признание.

Но успеху Зорге как журналиста для достижения его цели должно было сопутствовать и безоговорочное признание его как нациста — иначе никак нельзя было рассчитывать на доверительное отношение к нему нацистских деятелей германской колонии в Токио. Здесь, вдали от Германии, Зорге не составило труда вступить в национал-социалистскую партию: он привез рекомендательные письма от высокопоставленных лиц из Берлина и вел себя как приверженец фюрера. "Единством идейных взглядов" объяснялась его тесная дружба с руководителем отделения германского телеграфного агентства ДНБ Виссе — маленьким "фюрером" нацистской организации в колонии. Как нельзя лучше складывались у Рихарда отношения с фон Урахом, корреспондентом "Фёлькишер беобахтер". Зорге выказывал свое недоброжелательство по отношению к Гердеру, сотруднику "Кёльнишер цайтунг", скептически относившемуся к гитлеровцам. Высокомерно держал себя он с коллегами по перу — англичанами и французами и совершенно игнорировал советских журналистов, а агентство ТАСС находилось в том же здании на Гиндзе, где была контора Бранко Вукелича… Здесь Зорге часто видел советского журналиста Владимира Леонтьевича Кудрявцева, в прошлом бойца Конармии, а в будущем ведущего политобозревателя "Известий".

Дом на улице Нагадзака-мати

Рихард решил покинуть фешенебельный отель "Тэйкоку" с его дорогими номерами. Он снял в буржуазном районе Токио Адзабуку небольшой двухэтажный дом на улице Нагадзака-мати, 30, и перевез туда свои вещи.

Дом был деревянный, японский: с раздвижными стенами, внизу — две комнаты. Одна из них — 12-метровая гостиная. Наверху тоже две — спальня и кабинет.

Стены комнат Рихарда теперь сплошь в географических картах, на полках — одни книги, кабинет от стены до стены перегорожен письменным столом, на нем — пишущая машинка. Среди вороха бумаг, наваленных на столе, — патефон. В кабинете на полу — ковер, у стола — вращающийся стул.

Зато спальня вполне выдержана в стиле японского жилища: на полу циновки — татами, жесткие подушки. Тут нельзя ступать в уличной обуви. Рядом со шлепанцами — японский халат с широкими рукавами.

Хозяйничал здесь он один. Для посетителей — гостиная внизу и маленький дворик около дома. Даже горничная, пожилая японка, поднималась на второй этаж только по утрам, чтобы разбудить его.

Город просыпался очень рано. В 6 часов уже начинали работать предприятия и магазины, уличные торговцы везли свои тележки, нагруженные снедью, — и Рихард распорядился, чтобы его будили ровно в пять.

— Данна-сан, уже пять часов, — говорила служанка. — Ванна готова.

Рихард просыпался, закуривал трубку и шел вниз. Ванна была тоже японская — деревянная круглая бочка, глубокая, чуть ли не по горло. Внутри — скамеечка.

Потом он делал зарядку с эспандерами и гантелями: следил за тем, чтобы тело оставалось таким же мускулистым, тренированным, как в юности, когда он занимался многими видами спорта.

За завтраком Рихард просматривал газеты. Потом поднимался на второй этаж, в кабинет, и садился за машинку. Отрывался лишь для того, чтобы набить погасшую трубку табаком или закурить сигарету. В комнате плавал сизый дым, который едва рассеивался потоком воздуха, шедшим в распахнутые окна. Когда очень уставал — заводил патефон, слушал Моцарта, Баха.

За столом он работал до обеда, если не вызывали в посольство или не было других срочных дел. Встречи в пресс-центре, все деловые свидания назначал на вторую половину дня. Возвращался поздно. К домику машина подъехать не могла — оставлял ее за углом. Из окна кабинета или спальни он всегда видел, кто идет к нему в гости.

Полиция наблюдения за Зорге не снимала, слежка продолжалась. Он замечал это по бумагам на столе. Исчезали копирки и даже черновики. И он делал вид, что не замечает всего этого.

Как-то наведался к нему все тот же Мацукава. Болтал без умолку, расхваливал его новое жилище, выспрашивал, сколько он платит за дом, познакомился ли с соседями. Просмотрел книги на полках:

— Когда это вы успели обзавестись такой изысканной библиотекой?..

А глаза так и бегали по сторонам.

* * *

Припав к наушникам, Рихард слушал далекий, слабый, прерывающийся сигнал. Он казался чудесной музыкой: это был голос Москвы. Подтверждение получения радиограмм и "оказий" со связниками… Ответы… Новые задания… И короткие, в два слова, но такие славные ободрения Старика: "Молодцы, ребята"; "Вами довольны"; "Работа отличная".

Но сам Рихард был не всем доволен. Сделано очень мало. И важные сведения часто устаревали, потому что не удавалось их своевременно передать. Собранная столь дорогой ценой информация превращалась в ноль, если нет и нет связи. Тут вина была на Бернхарде. Преданный, смелый парень, он оказался плохим радистом: собранный им передатчик оказался очень громоздким, слишком маломощным и часто выходил из строя.

Но они работали. Все ближе проникали к самым истокам важной информации.

И так — два года. И наконец вызов в Москву.

Катя

Снова Никитский бульвар, тихий переулок у Арбата. Ступени, ведущие вниз. Снова, как когда-то, невероятно давно, приближаются из глубины коридора ее шаги, шлепают по полу тапочки без задников. И снова радостью и болью перехватывает дыхание от ее голоса:

— Рихард!

Он подхватывает ее на руки.

— Задушишь!

Катя высвобождается из его рук, чуть отступает:

— Вернулся!

Он на руках несет ее в комнату, а она, смеясь и плача, говорит:

— Осторожней, не наскочи на ведро!

В комнате все так же. Только на стене — его фотография, а на книжной полке — подаренные им китайские фигурки.

— Как хорошо! — Он сел на диван. — Как ты?

— А ты? Где ты был на этот раз?

— Далеко… В некотором царстве, в тридевятом государстве.

— Я страшно боялась!

— И напрасно. Теперь я дома. Как ты жила эти годы?

— Как все. Правда, теперь я уже…

— Директор? — улыбается он.

— Нет, мастер цеха.

С улицы доносился шум.

— Слышишь? Это троллейбус! Вместо трамвая — от Арбата по улице Коминтерна! Мягкие сиденья. Недавно пустили. Я каталась.

— Ты — прелесть!

— А набережные видел? Гранит! А Триумфальную переименовали в площадь Маяковского. А самое-самое главное, чего ты еще не видел, — метрополитен!

— Это хорошо. А как ты жила?

— Все так же, Ика… Ждала. И дождалась.

— Все, Катя. Все позади — и все впереди. Завтра же ты берешь отпуск, и мы махнем на юг, к морю.

— А потом?

Он подошел к ней, провел пальцами по ее лицу.

— Морщины? — спросила она. — Их не было два года назад… Или пока всего на два года больше…

— Ну что ты?.. — Рихард обнял ее. — Это тени тревог. Море и солнце смахнут их. Теперь все будет совсем по-другому. Помнишь, ты сказала: ожидание — мера всему. Я снова засяду за книгу. Это будет большое исследование по истории. На тему, о которой еще никто не писал.

Он поцеловал ее:

— Я люблю тебя, Катя.

Катя показывала ему Москву — с волнением, как художник свои так трудно давшиеся полотна: словно это она одевала булыжные мостовые в асфальт, заменяла на проспектах и бульварах газовые и керосиновые фонари на электрические, строила во всю длину лавочного Охотного ряда громады гостиницы "Москва" и Дома Совнаркома… И Рихард, хотя и трудно было удивить его чем-либо, радовался вместе с ней этим переменам.

Но иногда глаза Кати становились грустными и вопрошающими. И он, внимательно глядя на ее помолодевшее от встречи лицо, улавливал эту озабоченность.

Однажды Катя не выдержала и спросила:

— А как дальше?

— Отчитался… Работу признали успешной… — Он помолчал и, обняв ее за плечи, проговорил не так решительно: — Как бы там ни было дальше, завтра мы умчим с тобой на юг!

А наутро Рихарда снова вызвали в управление.

Урицкий

— Семен Петрович уже спрашивал вас, — сказала Наташа и кивнула на плотно прикрытую дверь кабинета.

Рихард еще в первый день, как приехал, узнал, что у него теперь новый начальник — комкор Семен Петрович Урицкий. А Павел Иванович, суровый и дорогой Старик, с весны был уже совсем недалеко от Рихарда: он назначен заместителем Блюхера, командующего Особой краснознаменной Дальневосточной армией.

В приказе наркома обороны от 15 апреля 1935 года говорилось:

"Начальник Разведывательного управления РККА тов. Берзин Я.К. согласно его просьбе освобождается от занимаемой должности и зачисляется в мое распоряжение. Тов. Берзин проработал в Разведывательном управлении без перерыва более 14 лет, из них последние десять лет возглавлял разведывательную работу РККА. Преданный большевик-ленинец, на редкость скромный, глубоко уважаемый и любимый и своими подчиненными, и всеми, кто с ним соприкасался по работе, тов. Берзин все свое время, все свои силы и весь свой богатый революционный опыт отдавал труднейшему и ответственнейшему делу, ему порученному. За долголетнюю упорную работу, давшую очень много ценного делу укрепления Рабоче-Крестьянской Красной армии и обороны Советского Союза, объявляю тов. Берзину Яну Карловичу благодарность. Уверен, что и в будущей своей работе тов. Берзин вполне оправдает заслуженный авторитет одного из лучших людей РККА".

* * *

О новом руководителе Рихард много слышал.

Семнадцатилетним пареньком, в 1912 году, Урицкий вступил в большевистскую партию, вел пропагандистскую работу на заводах и фабриках, распространял "Правду". В том же двенадцатом году в Одессе он познакомился с Вацлавом Воровским. Спустя три года Урицкий был призван в царскую армию, начал службу в драгунском полку. Он собрал вокруг себя революционно настроенных солдат. В первые же дни Февральской революции его группа стала большевистской.

После победы Октября Семен Петрович был назначен руководителем отрядов Красной гвардии Одессы, участвовал в боях за утверждение советской власти на Черноморье. Потом он был начальником и комиссаром кавалерии 3-й армии, начштадивом на деникинском фронте, командиром кавбригады во Второй Конной армии. В 1920 году он ненадолго пришел в Разведывательное управление штаба РККА, начальником оперативного отдела. В марте 1921-го Урицкий участвовал в подавлении кронштадтского мятежа. На память о том остались именные часы с выгравированной надписью: "Честному воину Красной армии от Петроградского Совета".

Потом была учеба в Военной академии, партийная работа — членом бюро того самого Хамовнического райкома, который принимал в партию Рихарда Зорге. Каждый год в жизни Урицкого — задания партии и командования: нелегальная работа за рубежом, руководство Московской интернациональной пехотной школой, командование дивизиями и корпусами. Последнее назначение заместитель начальника Автобронетанкового управления РККА. Танки так пришлись по душе бывшему кавалеристу, что даже в Разведуправлении он не расстался с черными петлицами и черным бархатным околышем на фуражке.

Имя Урицкого было известно не только в кругу военных — лингвисты знали его как переводчика, превосходно владевшего французским, немецким и польским языками; математики — как специалиста в области астрономии. Он выступал и как журналист — еще с той поры, когда стал одним из первых корреспондентов дореволюционной "Правды". Семен Петрович пробовал свои силы и в литературе. Его рассказы публиковались в журнале "30 дней" и других столичных периодических изданиях.

Рихард приглядывался к новому начальнику с особым интересом, сравнивая его со Стариком. Семен Петрович внешне отличался от Берзина. Ниже ростом, но так же крепок. Не сед, а темноволос и смугл. Щеточка коротко стриженных усов, лицо суровое, голос громкий. Как и у Старика — два ордена Красного Знамени. Тяжеловатый взгляд. Смелые мысли. Чувствуется: хорошо разбирается во всех тонкостях разведывательного дела — этой особенно тонкой сферы политики и военного искусства.

Сейчас в кабинете начальника управления находились еще два человека, которых Рихард знал давно: Василий и Оскар.

Урицкий бросил взгляд на часы. Молча показал на свободный стул.

Говорил Оскар:

— Как нам стало известно, Гаус посетил Осиму и — неофициально конечно — поставил перед ним вопрос о заключении военного союза между Германией и Японией. Этот шаг мы предвидели. Но странно, что такое предложение было сделано не послу, а военному атташе.

— Действительно странно, — согласился Урицкий. — Гаус — ближайший помощник министра иностранных дел рейха… — И тут же сам себе возразил: Нет, совсем не странно. Военный атташе Японии Осима — ярый сторонник фашизма и очень влиятельное лицо среди токийского "молодого офицерства". Видимо, гитлеровцы хотят через него обратиться непосредственно к военным.

— Вполне вероятно, — кивнул Оскар. — Германия торопится. Она ищет сближения с Японией, потому что островная империя более важный союзник для Гитлера, чем даже Италия: она может связать противников рейха военными действиями на Востоке.

— А что думают по этому поводу в стране цветущих хризантем? обратился Урицкий к Зорге.

— Я бы сказал, в стране хризантем и дзайбацу. Хризантемы от огня войны вянут, а дзайбацу — расцветают, — пошутил Рихард, но тут же посерьезнел. Для военно-промышленных кругов Японии блок с фашистской Германией тоже чрезвычайно важен. Дзайбацу без сильного союзника на Западе нечего думать об осуществлении своих захватнических планов. Особенно стремятся к союзу с Гитлером "молодые офицеры". Но все же, насколько я информирован, инициатива исходит от фюрера.

— Да, это так, — подтвердил Оскар. — Враг номер один — фашистская Германия. Хотя многие и до сих пор не представляют, какой это страшный враг. Гитлер вооружается. Он развертывает силы военной авиации. Начал строить военный флот.

— А какая главная опасность грозит нам с Востока? — Урицкий снова обратился к Зорге.

— Как я уже сообщал, Япония отказалась от соглашений об ограничении морских вооружений и развернула широкое строительство флота, чтобы уравнять и даже превзойти военные флоты Англии и Соединенных Штатов. Будущий год ожидается в генеральских кругах Токио как "год особого символа". Будет завершен план реорганизации и перевооружения японской сухопутной армии — и она должна, по мнению "молодых офицеров", начать большую войну.

Урицкий потер веки, поднял на Рихарда глаза:

— Серьезные опасения. Очень серьезные. Но это — мнение "молодых офицеров" или ваше?

— Я тоже думаю: Япония может начать большую войну, хотя сейчас подготовлена к ней еще недостаточно.

— Что ж, мы должны сделать из этой ситуации соответствующие выводы. Но смысл всей вашей работы в Токио остается прежним — отвести возможность вооруженного конфликта между Японией и СССР, мешать укреплению альянса японской и германской военщины. Прежним для нас остается и главный объект: это — германское посольство…

В комнате повисла тишина. Теперь на Рихарда внимательно смотрели все трое. Урицкий снова провел пальцами по векам:

— Я понимаю. Ваша спецкомандировка затянулась… Хорошо. Чем вы намерены заниматься в Москве?

— Я накопил богатейший материал по истории Азии, особенно интересный по Китаю и Японии. Наметил закончить исследование, связанное с послевоенным развитием капитализма в Германии. — Рихард оглядел присутствующих: — Мое призвание — история.

— А я в юности мечтал о профессии учителя, — сказал Урицкий. — Никаких тебе спецзаданий и спецкомандировок. Детвора, уроки…

Зорге ответил:

— Если будет необходимо…

Снова наступила пауза. Урицкий нарушил молчание:

— Хорошо. Кто может заменить вас в Токио и возглавить операцию "Рамзай"?

Рихард задумался. Потом твердо сказал:

— Никто. Потому что всего важнее — мои связи в германском посольстве, особенно с военным атташе Ойгеном Оттом, которому я помогал делать карьеру. — И, снова подумав, повторил: — Никто. — Невесело усмехнулся и процитировал: — "Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!.." Когда, товарищ комкор?..

— Мы не имеем права терять ни дня, Рихард. Вы сами это знаете лучше всех.

Да, Зорге знал это и в глубине души предчувствовал, чем кончится разговор, когда еще только шел в управление.

До того молчавший Василий встал и пошел к двери:

— Сейчас я представлю тебе нового радиста — золотые руки. Впрочем, ты отлично знаешь его по Шанхаю.

Он открыл дверь и кого-то позвал. В комнату вошел Клаузен.

— Макс! Как я рад тебя видеть!

Рихард окинул взглядом своего друга. Макс загорел, возмужал, еще шире раздался в плечах.

— Вот это сюрприз! — пожимая ему руку, сказал Зорге. — С таким радистом я готов ехать хоть на край света.

— Ну вот и отлично, — улыбнулся Урицкий, — старый друг лучше новых двух. А Клаузенов всегда двое. Он и Анна.

Из управления Рихард и Макс вышли вместе. Макс рассказывал:

— Если бы не телеграмма Ворошилова — не приехал бы: не хотели отпускать.

— Откуда и почему?

Макс рассказал: после возвращения из Китая они поселились в Красном Куте, городке под Саратовом, обзавелись хозяйством. Макса пригласили работать в МТС, Анна пошла на ферму. Он ремонтировал тракторы, а в свободное время мастерил приемники, радиофицировал все дома колхозников, наладил радиосвязь конторы МТС со всеми бригадами. Его даже вызвали в Саратов, предложили подготовить проект радиофикации всей области. Не успел: пришла телеграмма от наркома обороны: "Срочно выезжайте в Москву".

За окном, выходившим в переулок, уже начиналось утро. Шаги первых прохожих — и изломанные тени, проползающие по стене. Мерное шарканье метлы дворника. За домами проклаксонил первый троллейбус.

— Ты не спишь?

— Не сплю…

На столе и на стульях стояли раскрытые чемоданы.

— Пойми, я не мог иначе…

— Не надо…

— У меня там такая работа… Никто иной…

— Догадываюсь.

— И нельзя терять время.

— Не надо объяснять.

Потом, молчаливо укладывая маленький чемодан, сдерживая слезы, Катя сказала:

— Но почему — только ты?

— Не я один, — тихо ответил Рихард.

— А там, на твоей работе, есть женщины? — спросила она.

Он удивился:

— Есть.

— Ты не понял. Я тоже хочу с тобой.

— Это невозможно.

— Почему?

— По очень, очень многим причинам… И еще потому, что там мне нужна железная выдержка. Я должен подчинять все одной цели: выполнению дела.

Катя поняла: какие бы ни были те "многие причины", но одна из самых главных — беспокойство за нее и забота о ней могли бы ослабить его выдержку. Их любовь в тех неизвестных для нее, но — она догадывалась очень тяжелых и опасных условиях помешает Рихарду выполнить какое-то дело. Дело, которое даже важнее, чем их любовь…

— Хорошо, Ика… Ты прав. — Она помолчала. — Ты прав, потому что тебе пришлось бы заботиться не только обо мне. О двоих…

Он сначала не понял, потом схватил ее за плечи, притянул к себе:

— Повтори!..

Она улыбнулась:

— Кажется, так.

— Ты не можешь себе представить!

Она почувствовала торжествующую радость в его голосе. Она никогда не видела его таким счастливым. Рихард подхватил ее на руки, начал кружить по комнате.

— Мне, наверное, нельзя.

Он опустил ее на диван:

— Извини! Это от счастья!

— Я хочу, чтобы у нас была девочка. Мы назовем ее как тебя.

— А если сын — Рихардом.

— Я хочу дочку.

Вдруг у дома засигналила "эмка". Его призывало дело.

— Пора…

— Я буду тебя ждать, Ика. Будь спокоен!..

Рихард прибыл в Берлин. По проездным документам он-де транзитом следовал из Японии через Россию в Германию.

Ему стало известно, что в ближайшие дни состоится пробный перелет "юнкерса" новой модели по маршруту Берлин-Токио. Открыть трассу приглашаются только самые знаменитые журналисты. Если он не возражает, его тоже могут включить в список участников перелета. Рихард не возражал. И не только потому, что торопился скорей приступить к выполнению задания: уже одно то, что он оказался в числе избранных в столь разрекламированном перелете, должно было произвести большое впечатление в немецкой колонии в Токио, а следовательно, распахнуть перед ним те двери, которые еще были закрыты…

Ко всему, не мешало и ознакомиться с конструкцией нового самолета германского люфтваффе.

На этот раз путь в Токио занял у него чуть более суток.

Неизвестный Рихард Зорге

…Сделаем небольшое отступление: снимем завесу с личной жизни Зорге, о которой публично не говорили и не писали никогда прежде.

Эротика в разведке — далеко не последнее дело. Интимные связи всегда дают суперважную информацию, и игнорировать их боец невидимого фронта, рыцарь плаща и кинжала никак не может.

О "моральном облике" разведчика-нелегала дискуссий не ведется. Пока разведчик при деле — о нем ничего не известно. По крайней мере вне очень узкого круга посвященных. Так и должно быть. Секреты службы.

Должен ли разведчик быть однолюбом? Все зависит от обстоятельств. Если это не ведет к провалу или измене, интимные связи разведчика — в порядке вещей. Более того, нередко они способствуют основной работе, создают дополнительные источники информации, порой не менее ценной, чем та, что разведчик получает от своей официальной агентуры.

Мы многое знаем о гении советской военной разведки Рихарде Зорге. Перед нами образ несгибаемого революционера, коммуниста, аналитика, ученого, журналиста, а главное — величайшего разведчика. Но есть и другой, неизвестный Зорге.

Забегая вперед, скажем: Зорге предали. Сам он не предал никого. Столь же безукоризненно повели себя многие соратники и друзья, все выжившие члены разведывательной группы "Рамзай" и три его жены: две, с которыми он был зарегистрирован официально: немка Кристина, русская Екатерина Александровна Максимова, и его гражданская жена японка Исии Ханако, пронесшая память о нем до 2000 года и увековечившая ее.

Говорят, женское сердце — вещун. Но примечательно, что ни одна из трех жен Рихарда никогда не находила повода упрекнуть его в супружеской неверности. Этого не случалось, возможно, потому, что, как считал сам Зорге, он в отношениях с прекрасным полом всегда оставался джентльменом. Но работа разведчика не раз ставила его перед необходимостью сойтись с "носительницей" информации. Если того требовало дело, Зорге охотно пускал в ход свое обаяние и привлекательность красивого мужчины.

У друзей Рихарда были разные мнения о нем, но большинство сходилось на том, что с юных лет он был "сердцеедом", легко менявшим "маску безразличия на горящий взгляд влюбленного", чем покорял дамские сердца. Смешение двух кровей: материнской — русской и отцовской — немецкой дало отменный результат: выразительное лицо, красивая фигура, врожденное благородство. Он знал, что может нравиться женщинам, и старался использовать это с максимальной пользой в целях разведки.

Вы уже знаете, что в кёнигсбергском госпитале, где Зорге находился на излечении в 1916 году после третьего ранения на Восточном фронте в Галиции, унтер-офицер Рихард, награжденный за проявленную храбрость и воинскую доблесть Железным крестом 2-й степени, увлекается медсестрой Хельмой. Впрочем, увлечение, скорее, было взаимным. Как вспоминал потом Рихард, во многих житейских вопросах Хельма была куда более опытной, чем он, безусый вояка из студенческого батальона в полку полевой артиллерии. Она не только старалась поднять моральный дух покалеченного солдата, помогала ему в любое время суток "ходить на костылях", но и по его просьбе снабжала социал-демократической литературой. Так, сочетая приятное с полезным, Зорге прямо в госпитале набирался политических знаний, которые ему так пригодятся в будущем. Он умел сочетать главное и второстепенное. Хотя повторяем: любовь для Зорге никогда не была "на дальнем плане".

Кристина Герлах из Золингена

"К нему тянулись и женщины, и мужчины. У него был глубокий, пронизывающий взгляд, привлекающий к себе и от которого нигде, казалось, нельзя скрыться. Если женщина попадала в обозримое им поле, она была уже в его плену. В плену легком, туманном, обаятельном…".

Так вспоминала о Зорге Кристина (Кристиана) Герлах — его первая жена, бывшая до 1921 года супругой немецкого философа — профессора Курта Герлаха, одного из первых наставников молодого ученого — Рихарда Зорге. Они поженились в 1921 году в Золингене. Позже (в 1924 году) Зорге увез жену в Москву, устроил работать в библиотеку Института марксизма-ленинизма, перезнакомил полногрудую Кристину со своими друзьями по Коминтерну, а сам получил добрые контакты с "батальоном прекрасных библиотекарей и дам", хорошо знакомых с теориями великого Маркса. Как острил Зорге, в Коминтерне шла "любовь по-марксистски".

Кристине в Москве быстро надоело, она вернулась в Германию, в 1932 году в Берлине получила официальный развод и позже уехала в США, где жила в новой семье в штате Массачусетс.

Их последняя встреча в Москве была на вокзале, куда Рихард приехал проводить ее. Оба делали вид, что расстаются ненадолго.

"Когда поезд подошел к перрону, слезы хлынули у меня из глаз, вспоминала Кристина. — Я знала, что это был конец совместной жизни, знал это и он".

О своей настоящей работе он ни разу даже не намекнул Кристине. Промолчал он и при последней короткой встрече в Берлине в 1932 году, когда они официально оформили расторжение брака, пообещав друг другу навсегда сохранить дружеские взаимоотношения. Так и было… Позже, 4 июля 1965 года, Кристина Зорге в опровержение статьи за ее подписью "Мой муж — шпион доктор Зорге" в западногерманском журнале "Квик" писала:

"Я преклоняюсь перед мужеством, отвагой и порядочностью Ики; он никогда ничего не делал ради денег… Следовало бы получше разобраться в его нелегкой судьбе, оценить его личность не только с точки зрения политики. Я же никогда не была женой шпиона. Я была женой Ики…".

И это было прорывом в стене отчуждения, создавшегося биографией "великого разведчика". Ведь Рихард Зорге был во всем Человеком, а для кое-кого — просто Ика…

Катя Максимова

Развод еще не был официально оформлен, а Рихард, сблизившись с Катей Максимовой, учился тонкостям великого и могучего русского языка. Екатерина Александровна Максимова жила в Москве с конца 20-х годов по адресу: Нижне-Кисловский переулок, дом 8/2, квартира 12. По "оседлой жизни" с нею Зорге стал тосковать лишь в 1932–1933 годах. Тогда с руководителями Разведупра он заговорил о "семейном уюте", о детях и об официальной свадьбе. Все, знавшие Рихарда, заметили, с какой неохотой он стал ежедневно диктовать машинистке-немке Лотте Бранн свои заметки о Китае. Он диктовал трактат в номере гостиницы "Новомосковская", позже известной как "Бухарест". Лотта понимала, что Катя привлекательнее, сильнее ее, и легко, не по-немецки, отступила. Рихард делал вид, что все идет естественным ходом, и в конце 1932 года закончил диктовать рукопись. Лотта ушла тихо, без ропота…

А Рихард объяснил ей просто: "У меня другая очень срочная работа…".

Брак Зорге и Кати Максимовой был оформлен 8 августа 1933 года, когда Рихард был уже в Японии, возглавляя разведгруппу "Рамзай"…

Анита Мор и Джульетта Пигготт

Какие женские "тропинки" пересекали жизненный путь Рихарда? Анита Мор… Супруга Билли Мора, она стала по слабости душевных женских струн невольным информатором доктора Зорге. С ней познакомил Зорге Бранко Вукелич.

Не только покоритель женских сердец разведчик № 2 в группе "Рамзай" югослав Бранко Вукелич, но и сам Рихард "погулял" по дипкорпусу Шанхая и Токио. На теннисном корте Зорге видели с дочерью генерал-майора британской армии Фрэнсиса Стюарта Пигготта, военного атташе (1936–1939) в Токио. Мисс Джульетта Пигготт была влюблена сначала в Бранко, а затем в Рихарда и не особенно это скрывала, а генерал знал о дочерней страсти. Позже, лет двадцать пять спустя, в ноябре 1964 года, Джульетта оставила запись, "полную женской осторожности":

"Зорге? С трудом припоминаю. Я, кажется, играла с ним. Только в теннис. По вечерам? Ах да, кажется, встречалась и по вечерам. Но так, из девичьего любопытства. Это был яркий мужчина, красавчик. Было интересно взглянуть и понять, в чем же его знаменитые в Токио чары. Встречался ли с Зорге отец? Не знаю, хотя почему бы и нет? Хотя между немцем и англичанином разговор мог быть и не самым лучшим и легким. Но все-таки могу сказать главное, что запомнилось: он в теннис играл лучше других, по крайней мере лучше меня… Я от него многому научилась…".

Вообще, сам Зорге считал, что дружить следует больше с интеллектуалками, "сестрами" по профессии, по писательскому и журналистскому цеху.

Особая роль Агнес Смедли

На начальном этапе работы Зорге в Китае большую помощь Рихарду оказала американка Агнес Смедли. Она родилась в штате Миссури, в крестьянской семье в конце 90-х годов XIX века. В молодые годы стала журналисткой. В 1928 году Агнес отправилась в Китай через СССР, приняла участие в работе VI конгресса Коминтерна.

В мае 1929 года Агнес Смедли поселилась в Шанхае, сначала на территории французской концессии, а с сентября — в европейской части международного сеттльмента. Она сразу же стала объектом пристального внимания всех контрразведок. Особенно активны были агенты британских спецслужб.

"Можете быть уверены, — говорил Агнес один коллега-журналист, европеец, — английской разведке точно известно, когда вы приехали в Китай, и все остальное о вас. Вплоть до того, как часто и какое вы меняете нижнее белье". "Любознательность" — в духе англичан…

У Агнес тогда было два паспорта: американский и германский. Впрочем, был и третий: тоже американский на имя Петронкас. Слежка за Агнес велась круглосуточно. Рихард это быстро установил, от встреч не отказался, но предпочел, чтобы полиция принимала его не просто за лихого ухажера, искателя любовных авантюр с известной журналисткой, а за почитателя ее таланта, ее высокого образования, ее знаний Востока и его обычаев. Смедли вводила Рихарда в круг "нужных ему людей", передавала ему полученную напрямую информацию от министра финансов Китая о состоянии экономики и бюджета. Она знала и рассказывала Рихарду все и вся из того, что было необходимо ему и не совсем: например, то, что у гоминьдановского генерала Чжан Чжунчжана, заключившего в 1929 году пакт с японцами, было 38 жен и любовниц. В ее картотеке хранились сведения о 218 генералах, как официально произведенных, так и самозваных, описывались их человеческие и мужские достоинства, точно указывались их физические данные (рост, вес и т. д.). Вместе с вдовой Сунь Ятсена она состояла в китайской Лиге защиты прав человека. Она же и познакомила Зорге с его будущим помощником и другом, журналистом Одзаки Ходзуми и с немкой Рут Вернер, жившей тогда в Шанхае под другим именем.

К Рут Агнес немного ревновала друга Рихарда, но ревность отступала на второй план перед энтузиазмом ее революционных устремлений, с ее любимым лозунгом: "Пролетарии всех стран, угнетенные народы всего мира, соединяйтесь!" Иногда она острила: "Любовники всех стран! Соединяйтесь!" Говорят, что она одно время разделяла взгляды "великого кормчего" — Мао Цзэдуна.

Так или иначе, Агнес Смедли оставила заметный след в биографии советского резидента-разведчика Рихарда Зорге.

Рут Вернер, она же Соня и Урсула Кучинска

Как выглядели подруги Зорге — американская писательница Агнес Смедли и будущая советская кадровая разведчица, кавалер двух орденов Красного Знамени, немецкая писательница Рут Вернер — в том далеком октябре 1930 года? Не станем домысливать, рисуя их портреты, — обратимся к телефонному разговору этих женщин 30 октября 1930 года, когда они, чтобы встретиться, сами описывали себя.

Первой, назначая место встречи, говорила Рут: "Мне двадцать три года, рост метр семьдесят, волосы очень темные и большой нос".

Агнес расхохоталась в трубку и ответила в столь же веселом тоне: "Мне тридцать четыре года, среднего роста, особых примет не имею!"

Встретились они 7 ноября. Агнес выглядела как интеллигентная работница. Просто одета, редкие каштановые волосы, очень живые, большие темно-зеленые глаза. Черты лица правильные, приятные. Когда она отбрасывала волосы назад, открывался большой выпуклый лоб.

Агнес жила в двухкомнатной квартире в большом доме, в двух минутах ходьбы от Рут. Через Агнес Рут Вернер познакомилась с Рихардом Зорге, который впоследствии провел на ее квартире (она же Соня и Урсула Кучинска) более 80 конспиративных встреч с европейцами и китайцами. (Эту цифру приводил генерал-лейтенант А.М. Шевченко. Мы ее оставляем, но не без некоторого сомнения. Зорге все-таки был более осторожным и опытным разведчиком, чтобы под носом вражеских контрразведок в квартире "красной Рут", будущей советской разведчицы, для которой он был расконспирирован, проводить одна за другой оперативные встречи.)

Тем не менее Рут Вернер вспоминала следующее:

"Впервые Зорге посетил меня в ноябре 1930 года. Рихарду было тридцать пять лет. Я нашла его обаятельным и красивым. Продолговатое лицо, густые вьющиеся волосы, глубокие уже тогда морщины на лбу и щеках, ясно-голубые глаза, темные ресницы, нежный, хорошо очерченный рот… О нем нельзя думать, если его нет, или не желать видеть его перед собой, когда он рядом…

…Я не могу вспомнить все встречи, но переношусь мысленно в февраль 1931 года, когда Рихард пришел поздравить меня с рождением сына Михаила (11.2.1931). Я подвела его к детской кроватке. Он склонился над малышом, откинул пуховое одеяло и долго молчал, разглядывая ребенка… Затем мы с мужем — архитектором Рольфом — переехали в другую часть города, находившуюся под французским управлением — на авеню Жоффр. Рихард и его соратники встречались здесь раз в неделю, всегда рано утром. Я при беседах не присутствовала, но обеспечивала "сторожевое охранение". Я понимала и принимала принципы и законы конспирации".

…Однажды Рихард попытался задержаться, когда все ушли. Обычно они говорили на "ты", но в тот день Рут сказала Рихарду: "Вам надо уходить". Он встал, взял шляпу, сухо ответил: "Итак, меня выпроваживают? Началось…".

На следующий день Рихард не подал и виду, что произошла размолвка. Отношения между Рут и Зорге оставались прекрасными, но исключительно деловыми и дружескими.

Через Рут Рихард общался с профессором Янгом — преподавателем Шанхайского университета и с его супругой-библиотекарем (Рут дала ей кличку Сибила, чтобы не раскрывать настоящего имени).

Сибила, видимо, нравилась Рихарду. У нее было красивое, умное лицо, смуглая кожа, ямочки на щеках и белоснежные зубы. Она обладала хорошими организаторскими способностями, умела все объяснить, должным образом "легендировать" встречи и контакты, что особенно нравилось Рихарду. Ему не приходилось дополнительно напрягаться и подыскивать самому разные поводы и оправдания встречам и выбору их мест, продолжительности контактов.

Китаянка Цинь

В тот же период к кругу друзей Рихарда примкнула миловидная китаянка с короткой прической, бледным лицом и чуть выпирающими зубами. Она происходила из известной и влиятельной семьи. Ее отец был гоминьдановским генералом высокого ранга. Он выгнал ее из дома за то, что она вышла замуж без его согласия, да еще за коммуниста. Он оставил ее без средств к существованию, а муж был болен туберкулезом. Рут по просьбе Рихарда сняла для ее несчастного мужа бунгало в горах Чаньшана. Сам Зорге встречался с Цинь в квартире Вернеров. Китаянка, признательная Рихарду за его сердечное участие, приносила ему ценную информацию.

Клаузены

В разведке важно добыть информацию, но она может лечь мертвым грузом, если ее не передать вовремя в Центр. Без хорошо налаженной связи миссия Зорге в Шанхае, как и любая другая миссия, была бы обречена на неуспех. Система связи Зорге действовала следующим образом: крупные донесения в Центр доставляли курьеры. Особо важные и срочные сообщения передавались по радио, с помощью коротковолнового передатчика. Информация поступала во Владивосток, в "точки" на Амуре и оттуда уже шла в Москву, в Центр.

С февраля 1931 года функции радиста группы стал выполнять тридцатидвухлетний Макс Кристиансен Клаузен. Напомним: он прибыл в Шанхай еще в 1929 году и вскоре встретил свою будущую жену Анну Жданкову, русскую, родом из Новосибирска, но имевшую по первому мужу гражданство Финляндии. С благословения Зорге Макс и Анна поженились и работали вместе долгие годы. Рихард ценил их дружбу, их любовь.

Макс и Анна, а так же член группы двадцатидвухлетняя немка Рут Вернер видели Зорге в компании с одной китаянкой, имя которой так и не выяснено до наших дней. Это была молодая, миловидная женщина с бледным лицом. Ее отец был высокопоставленным чиновником.

Китаянка, как и Агнес Смедли, дружила с Одзаки Ходзуми. Он работал тогда корреспондентом газеты "Осака Асахи Симбун", с 1928 года жил в Шанхае, перевел книгу А. Смедли "Дочь Земли", на титульном листе которой в качестве переводчика поставил свой литературный псевдоним — Сирикава Дзиро.

С 1930 по 1932 год, в шанхайский период, разведгруппа Зорге насчитывала четырнадцать соратников, не считая Агнес Смедли, которую все-таки следует считать "лицом доверенным", но не до такой степени, чтобы Зорге мог перед ней открыться и считать ее своим боевым товарищем. Но, повторяем, польза от контактов с Агнес Смедли была бесценной. А еще была, наверное, и любовь…

Глава IV

Под опасным прикрытием

Путч "молодых офицеров"

…Машина неслась по узким улицам. Встречные автомобили прижимались к обочинам, рикши шарахались на тротуары, сыпались проклятья на голову отчаянного водителя.

За рулем был Рихард. Он торопился: полковник Отт просил как можно скорее приехать в посольство — ему нужно обсудить с Зорге серьезное дело. Рихард догадывался — какое.

Еще весной 1935 года была раскрыта группа, готовившая покушение на членов правительства и крупнейших сановников: князя Сайондзи, графа Макино и барона Вакацуки. Об этом Рихард докладывал в Центр. А во время пребывания Зорге в Москве Японию буквально потрясло новое покушение, на этот раз удавшееся, — был убит начальник военного департамента генерала Тецедзана Нагата. Покушение было совершено прямо в здании Военного министерства. И наконец, в январе нового, 1936 года был раскрыт заговор против главного инспектора обучения императорской армии, одного из прославленных японских генералов Дзётаро Ватанабэ. Что это? Обычные дворцовые интриги? Личная месть? Нет, во всех трех случаях жертвами стали лидеры умеренных кругов во дворце и в правительстве, а за террористическими актами стояла одна и та же группировка — фашистская организация "Молодое офицерство".

Рихарду был ясен скрытый механизм, приводивший в движение разновеликие шестерни японской государственной машины.

Одна группировка, связанная со старейшими банкирскими домами, — так называемая "Корпорация государственных старейшин", ближайших советников императорского дома, возглавляемая девяностолетним князем Сайондзи, выступала против плана немедленного нападения на Советский Союз и развязывания "большой войны". Считая эти планы опасными для Японии, "Корпорация" не торопилась с установлением в стране военно-фашистской диктатуры. Конечно же, не потому, что боролась за мир; просто умудренные опытом "старейшины" понимали, что империя еще недостаточно подготовлена к такой войне и нужно ждать, когда начнется нападение на СССР с Запада. Кроме того, позиция этих сановников определялась и борьбой старых монополий с новыми военными концернами, претендовавшими на особую долю добычи.

Во главе другой группировки стоял воинственный генерал Садао Араки, бывший военный министр, лидер военно-фашистского движения в Японии, идеолог "Молодого офицерства". Он ненавидел Россию. У Араки имелись на то и личные причины: еще в 1916 году он был арестован в Иркутске как японский шпион. В 20-е годы Араки открыто поддерживал белогвардейцев, антисоветские организации, а главное, постоянно требовал начать "континентальную войну", бросить японскую армию на Монгольскую Народную Республику и Советское Приморье. С этой навязчивой идеей он носился на протяжении всех последних лет. Еще в 1933 году, занимая пост военного министра, он выступил на совещании губернаторов с заявлением: "В проведении своей государственной политики Япония неизбежно должна столкнуться с Советским Союзом, поэтому Японии необходимо военным путем овладеть территориями Приморья, Забайкалья и Сибири". После того как Араки за авантюризм был снят, не без участия князя Сайондзи, с поста военного министра, он возглавил движение "Молодое офицерство", которое поставило своей задачей создание Великой Японской империи в Азии, а в самой стране — ликвидацию политических партий и парламента, установление военной диктатуры. Араки, в противовес "Корпорации государственных старейшин", старался доказать, что каждый "упущенный" теперь день уменьшает шансы Японии на победу. Генерал был сторонником сближения с гитлеровской Германией.

Итак, какая группировка возьмет верх?

Еще в минувшем году, вскоре после возвращения из Москвы, Рихард написал для журнала "Цайтшрифт фюр геополитик" статью, которая называлась "Японские вооруженные силы". (Мы приводили выше ее текст с незначительными сокращениями.) Он писал в ней: "Каждый, кто внимательно следит за развитием Японии, знает, что это состояние противоречий и внутренней нерешительности не может продолжаться долго. Во внутренней политике что-то неизбежно должно произойти. И японская армия, являющаяся — по крайней мере, сегодня единственной значительной силой, которая ищет новые пути, будет играть в этих возможных грядущих внутриполитических изменениях решающую роль".

Зорге недвусмысленно, решительно характеризовал эти "новые пути". Он писал, что японская военщина после захвата Маньчжурии взяла на себя помимо военных функций так же руководство хозяйственным и политическим развитием в стране. Она поставила целью проведение "тотальной мобилизации" любой ценой уже в мирное время. Она провозгласила "всемирную миссию Японии", которая готова "распространить дух японской морали по всему миру".

…В первые дни февраля страна отпраздновала начало весны. Отцы семейств перед храмами и своими домами пригоршнями разбрасывали бобы, приговаривая при этом:

— Счастье — в дом! Черти — вон!

По давнему поверию, это заклинание должно было на целый год предохранить людей от козней злых духов. В этот же день праздника весны людям "несчастливого" возраста предстояло съесть столько бобов, сколько им лет. Это тоже отводило несчастье. Несчастливыми считали мужчин в возрасте от двадцати пяти до сорока двух лет, а женщин — от девятнадцати до тридцати трех. Рихард, улыбаясь, съел бобы и за себя, и за Катю. Только вот перед своим домом он их не разбрасывал пригоршнями…

Теперь, с опозданием на полмесяца, сведения о намеченном в Японии перевороте поступили, наверное, и в германское посольство. Разумеется, военный атташе в этом случае спешил обсудить их со своим негласным советником. Рихард не возражал.

Зорге жал на педаль акселератора. Машина мчалась на предельной скорости…

* * *

Рихард не ошибся. Полковник Отт, с удовольствием потирая руки, стал выкладывать свои наблюдения, на основании которых он ожидал в ближайшем будущем "разительные перемены".

— Как ты думаешь, когда конкретно это может произойти? — спросил он у Зорге.

Уклоняться от ответа не имело смысла. Наоборот, следовало лишний раз показать свою проницательность. Тем более что Центр уже давно знал о предстоящем перевороте и был готов к его последствиям.

— Я думаю, — ответил Рихард, — это может произойти уже в конце месяца, числа двадцать пятого — двадцать седьмого.

— Превосходно! — потирал руки атташе. — Ты понимаешь, дорогой, что я делаю ставку на Араки. Его призыв "убивайте безжалостно" мне весьма импонирует, хотя, конечно, сам понимаешь, мы не можем согласиться с его утверждением, что японцы выше других народов на Земле. Мы-то знаем, кто выше! — Отт понизил голос и доверительно сказал: — Однако чем скорее произойдет японский "поджог рейхстага", тем лучше!

— Вы, Ойген, большой шутник, — улыбнулся Рихард. А сам подумал: "Приход к власти "фюрера" Араки — это начало войны…".

* * *

26 февраля на рассвете Рихарда поднял с постели телефонный звонок.

— Поздравляю! Свершилось! — Зорге узнал голос Отта.

Да, оправдались худшие опасения: "Молодые офицеры" совершили в Токио военно-фашистский путч. Новости поступали одна за другой, одна тревожнее другой: отряды заговорщиков захватили резиденцию премьер-министра, здание полицейского управления, телеграфно-телефонный узел… Убиты многие деятели из "Корпорации государственных старейшин" — генерал Ватанабэ, лорд-хранитель печати адмирал Сайто, министр финансов Такахаси… Премьер-министр адмирал Окада спасся от заговорщиков, спрятавшись в гробу с телом своего убитого шурина…

Германское посольство гудело. Никто из немецких дипломатов не сдерживал торжествующих улыбок. Связь с Берлином — круглосуточная. Гитлер горячо одобрял переворот.

"Свершилось непоправимое? — Рихард понимал, какое значение имели эти события. — Неужели все повторится и в этой стране: разгул банд со свастикой на ременных бляхах, уничтожение памятников тысячелетней культуры, ужасы концлагерей?.."

Как ни тяжело ему было здесь работать, но он полюбил эту страну, ее приветливый, трудолюбивый и философски видящий природу народ. Полюбил крестьян и рыбаков, ремесленников и художников, людей, которые боролись с землетрясениями и тайфунами, наводнениями и засухой, что так часто обрушивались на острова; людей, умевших радоваться даже малым радостям и так поэтично праздновавших и рождение детей, и время цветения вишни, и день влюбленных, когда звезды Ткачихи и Пастуха, разделенные Серебряной Рекой Млечным Путем, сближаются на полночном небосводе. Хоть и приходится ему жить в этой стране под маской, но Рихард — друг японского народа. И с болью понимает: война столь же опасна для Японии, как и для его родины.

Мятеж, казалось, разрастался. Но время шло, и радость на лицах немецких дипломатов начала сменяться выражением тревоги.

— Да, заговорщиков больше полутора тысяч, они захватили все центральные районы Токио, но почему же их не поддержали гвардейская императорская дивизия, морская пехота, жандармские части? — делился своей тревогой с Рихардом военный атташе. — Почему Араки открыто не возглавил движение "Молодые офицеры"? Араки — хитрая лиса. Тут что-то не так!..

Мимолетная встреча с Ходзуми в парке Хибия. Японский журналист, как всегда, спокоен. Провожая взглядом скользящих по воде лебедей, высказывал свое мнение:

— Заговор должен провалиться. Крупнейшие дзайбацу — на стороне сановников. Кроме того, уже ясно, что заговорщиков не поддерживают офицеры военно-морского флота: морское командование против "континентального плана" Араки. Оно за "оборону на севере и продвижение вперед на юге", то есть за войну на Тихом океане. "Молодых офицеров" не поддержали и гарнизоны в других городах.

Рихард и Ходзуми прогуливались по аллее, останавливались у цветущих деревьев розовой мимозы.

— Но даже если заговор и провалится, все равно усилится влияние фашиствующей военщины на внешнюю политику страны, — говорил Ходзуми. Какой бы ожесточенной ни была драка между группировками, они расходятся лишь в методах подготовки к войне и в сроках ее развязывания.

* * *

Одзаки оказался прав. Через четыре дня мятеж организации "Молодые офицеры" был "умиротворен". Дольше всех сторонники диктатуры держали оборону в здании недостроенного парламента. В обращении к заговорщикам правительство просило "неразумных детей" с миром вернуться в казармы, говоря, что оно даже оправдывало мотивы, побудившие их восстать. "Отдайтесь на милость императора — и вам ничего не будет, — взывало официальное обращение. — Мы поражены вашим мужеством и лояльностью. Вы можете подчиниться, не опасаясь, что вас будут презирать…".

Мятежники отступили. Генерал Араки, тайный вдохновитель заговора, подал в отставку. За ним последовало более пятисот высших офицеров — почти все генералы армии, члены Высшего военного совета, начальники управлений Военного министерства и Генерального штаба, командующие дивизиями, бригадами, полками и даже батальонами. Впрочем, в случае войны их обещали вновь призвать под знамена императора.

Одзаки оказался прав и в другом своем предположении. Заговорщики хотя и потерпели поражение, но оказали влияние на изменение политики империи: вновь сформированное правительство во главе с бывшим послом в Советском Союзе, а затем министром иностранных дел Коки Хиротой стало опираться на поддержку фашистского офицерства.

В "Берлинер берзенцайтунг" в дни после неудавшейся попытки переворота публиковались статьи токийского корреспондента газеты доктора Зорге. Журналист писал:

"Разочарованы новым кабинетом все левые круги. Они полагали, что после неудачи государственного переворота, подготовленного праворадикальными кругами, наступит эра либерально-парламентская. Вместо этого генералитет под диктовку военных образовал кабинет, соответствующий пожеланиям правых…

В течение четырнадцати дней — с 26 февраля по 10 марта — Япония завершила свой путь от парламентаризма к авторитарно-военному государству… В эти четырнадцать дней было свергнуто не только правительство, но и вся система. Япония захлопнула за собой двери парламентского строя…".

Зорге писал о том, что хотя новый кабинет и называется кабинетом Хироты, но в действительности управление государством сосредоточено в руках военного министра генерала Терауци, который добивался выполнения своих требований.

В следующей статье Зорге, опубликованной на страницах той же берлинской газеты, говорилось, что и список министров нового кабинета, и сама правительственная программа составлены в соответствии с требованиями генералитета. Все кандидатуры на министерские посты были просеяны в Генеральном штабе, фамилии перечеркнуты с пометками: "либерал", или "партийный человек", или "ненадежный". Из четырнадцати портфелей в Совете министров десять были распределены согласно пожеланиям армии.

Зорге указывал, что одним из пунктов правительственной программы было принято "улучшение внешней политики", что должно означать более твердую позицию по отношению к Китаю и СССР и усиление вооружений, на что предусмотрено ассигновать новые сотни миллионов иен. Отныне руководство Министерства просвещения объединено с Министерством внутренних дел и полиции. "Страна больше, чем когда-либо, управляется генералитетом. Из военного заговора вышли победителями не левые, а правые", — заканчивал Зорге.

Стоит ли говорить, насколько обстоятельно и оперативно готовились доклады Рамзая в Центр, в Москву? Отчет о военном путче Рихард направил в Москву 6 марта, когда с токийских улиц еще доносились выстрелы. Одновременно он радировал о переброске трех эшелонов войск из Японии на континент.

Вслед за этим Зорге передал со связником развернутый доклад о политической обстановке в империи. В этом докладе он делал такие выводы:

"Японская военная готовность в результате событий 26 февраля 1936 года отодвинута на многие месяцы, даже, возможно, и годы. Если война не будет вызвана как крайний выход из неожиданных сильных внутренних противоречий и будет подготавливаться планомерно, то в этом году войны не будет. Даже при указанных выше условиях ее вероятность без одновременного выступления Германии становится все меньше. Япония одна все более и более не в состоянии вести войну. Но тот факт, что Германия в 1937 году закончит важнейшую часть своего вооружения, означает необычайное обострение опасности к началу или середине 1937 года. С чисто военной точки зрения подготовка к войне, несмотря на смуту, вызванную событиями 26 февраля, развивается усиленными темпами. Особенно надо подчеркнуть большие усилия в деле развития авиации и танкового вооружения, а так же обучения на "точках"…".

За кулисами схватки

К 1935 году первая задача, поставленная заговорщиками, оказалась решенной: маленькая островная Япония создала на Азиатском континенте гигантский плацдарм, охватывавший Маньчжурию, Внутреннюю Монголию и Северный Китай. Эти огромные территории с их человеческими и природными ресурсами, попав в руки Японии, могли использоваться и были использованы для подготовки будущей агрессии.

Многие высокие государственные и военные деятели приложили руку к этому делу. Одни из них активно участвовали во всем происшедшем (генералы Хондзё, Минами, Умэдзу, Тодзио, полковники Хасимото и Доихара), другие (в первую очередь члены Тайного совета — министры и премьеры Окада, Сайто, Гото, Коноэ, а так же министр — хранитель печати маркиз Кидо) благословляли военных и сочувствовали их действиям. Некоторые из перечисленных лиц попали затем на скамью подсудимых Токийского процесса 1946–1949 годов, другие судорожно ухватились за возможность свидетельствовать и удержались, а кое-кто просто вовремя умер…

На первом этапе заговора его подлинной закулисной рабочей пружиной стал человек, который всегда в решительный момент оказывался в самой гуще событий, — Кэндзи Доихара. Человек этот вплоть до конца Второй мировой войны был весьма удачлив. В 1928 году, в день гибели Чжан Цзолиня, он — еще обыкновенный полковник в скромной роли адъютанта генерала Нанао. Прошло всего тринадцать лет, и на груди Доихары засверкали многочисленные ордена, в их числе наиболее почитаемые в Японской империи орден "Священное сокровище" всех пяти степеней, ордена Тигра, Золотого коршуна, Двойных лучей восходящего солнца. Плечи же этого баловня фортуны украсили эполеты полного генерала. Для японской армии такой темп продвижения по службе был исключительной редкостью. Но тут были особые причины.

Успехи, от которых ликовал Доихара, оказались совсем некстати, когда он оказался в столь знакомом ему пышном зале японского Военного министерства перед лицом одиннадцати судей, важно восседавших на фоне национальных флагов своих стран. Со старым, добрым довоенным миром, где Кэндзи Доихара чувствовал себя как рыба в воде, произошло что-то страшное и непоправимое. Столпы Страны восходящего солнца — на скамье подсудимых, а в судейских креслах в числе других — подумать только! — китаец, индиец, новозеландец и даже филиппинец. "Пигмеи решают судьбу гигантов, — подумал Доихара и постарался придать своему и без того бесстрастному лицу непроницаемость каменного изваяния. — Пусть видят, каков настоящий самурай в дни неудач и испытаний!"

А в далеком 1913 году молодой кадровый офицер, разведчик Кэндзи Доихара прибыл в Китай и провел там к началу маньчжурских событий 18 лет. Упорный, трудолюбивый и весьма способный службист, Доихара обладал еще одним отнюдь не бесспорным достоинством — полным отсутствием моральных устоев, что, однако высоко ценится в разведках некоторых стран. Одаренный лингвист, Доихара свободно владел тринадцатью языками, в том числе почти всеми европейскими, в совершенстве знал китайский и монгольский. Ко всему он досконально изучил Китай и его политических деятелей.

Невысокий, полный, с большой головой, посаженной на широкие плечи, он всегда стригся коротко, под машинку. Это выразительно подчеркивало ширину его лба и крупные, слегка оттопыренные уши. Мясистый нос, узкий у переносицы, книзу резко расширялся. Круто вырезанные ноздри придавали лицу хищное выражение. Из-под небольших приподнятых бровей смотрели умные, глубоко посаженные, внимательные глаза, в которых время от времени загорались хитрые огоньки. Улыбался он одними губами, обнажая неровные зубы.

Природа наделила Доихару отличной головой и на редкость жестоким, холодным сердцем, в котором не оказалось и крохотного местечка для человечности. Жизнь других людей для Кэндзи Доихара была не более чем разменной монетой в крупной игре, которую он упорно вел десятилетиями. Мог ли он, находясь у истоков власти и могущества, хоть на миг предположить, что последней ставкой в этой игре окажется его собственная голова? Такое предположение было просто нелепым для жизнелюбивого Доихара, умевшего и крепко поработать, и изрядно выпить, и вовсю пожуировать.

Долгие годы Доихары был талантливым представителем Японии в "борьбе умов", как иногда называют соревнование разведок различных стран. Успех, казалось, являлся его постоянным спутником, а у победителей, как известно, много друзей. И не случайно, что Доихара был весьма популярен и авторитетен в кругах японской правящей элиты.

В первые месяцы Токийского процесса видный ученый-юрист советский обвинитель С.А. Голунский дал в одном из своих публичных выступлений такую характеристику этому подсудимому:

"Генерал Доихара, прозванный японским Лоуренсом*, специализировался по шпионской и подрывной деятельности против СССР и Китая. Он был организатором взрыва поезда Чжан Цзолиня, он организовал вывоз из Китая последнего представителя императорской династии Генри Пу И, чтобы сделать из него марионеточного императора захваченной японцами Маньчжурии. Доихара в течение многих лет занимался вербовкой предателей в Северном Китае, инсценируя там автономистские движения и организуя всякого рода марионеточные режимы".

* Л о у р е н с — один из крупнейших английских шпионов, организатор угодных Лондону заговоров и переворотов. — Прим. авт.

Итак, на извилистых тропах разведки успех, как тогда казалось, был постоянным спутником "японского Лоуренса". Однако теперь, когда изучена во всех подробностях жизнь выдающегося советского разведчика Рихарда Зорге, некоторые биографы утверждают, что пути Зорге и Доихары пересекались дважды и оба раза эти встречи заканчивались не в пользу японского генерала.

…Стояло невыносимо жаркое токийское лето 1934 года. Рихард Зорге идеально вошел в свою роль в Японии. И вот однажды Ойген Отт решил сделать своему другу Рихарду сюрприз: преподнес ему пригласительный билет на прием в Академии японского Генерального штаба по случаю выпуска нового отряда штабных офицеров. По традиции на таких приемах присутствовала вся военная элита: ведь когда-то каждый из ее представителей тоже выходил на широкую дорогу из стен этой академии. Отт не без основания считал, что участие в подобном торжестве, возможность личного знакомства с видными японскими генералами будут очень полезны его другу Рихарду, который аккредитован в японской столице в качестве корреспондента германских газет.

Вот там-то и состоялись встреча и знакомство Зорге с Доихарой, их короткий светский разговор. Но у Рихарда Зорге было явное преимущество: он хорошо знал, кто такой Доихара. Что касается японского генерала, то последний был убежден, что ведет беседу с немецким корреспондентом, представляющим солидные органы нацистской печати. Только много лет спустя, когда Рихард Зорге был арестован, Доихара, вероятно, вспомнил, что в стенах Академии Генерального штаба еще в 1934 году вел непринужденный разговор с шефом советской разведки в Японской империи. Такие просчеты во всех странах засчитываются контрразведчикам как фиаско.

О втором эпизоде, связанном с именем Рихарда Зорге, Доихара, надо думать, так никогда и не узнал. В 1937 году генерал летел из Токио в Китай. Его случайной спутницей оказалась очень привлекательная, со вкусом одетая молодая дама. Доихара, неравнодушный к женским прелестям, стал напропалую ухаживать за ней и очень жалел, что его спутница летит в Шанхай, а ему по делам службы необходимо в другой город. Прощаясь, Доихара назвал свое имя. Случайной спутницей его была Анна Клаузен, жена Макса Клаузена, соратника и радиста Рихарда Зорге. Она везла в Шанхай для передачи советскому разведывательному Центру фотокопии секретных японских документов, добытых группой Зорге.

Но если бы даже, находясь на скамье подсудимых, Доихара узнал об этом малоприятном для него эпизоде, он бы нисколько не огорчился; в годы Токийского процесса его тяготило только одно: прошлые успехи. Здесь, в здании, где когда-то японские генералы решали судьбы мира, трибунал решал теперь их собственную судьбу, и прошлые большие успехи подсудимых на поприще войны квалифицировались как тягчайшее военное преступление, как путь к эшафоту. Если бы умный и дальновидный Доихара мог предвидеть такое, скажем, лет на пятнадцать раньше! Но тогда он не был бы Кэндзи Доихарой, избранным сыном и адептом Японской империи двадцатых-тридцатых годов ХХ века.

…Это произошло давно, утверждает народное предание, — тогда, когда в Париже, на Гревской площади, преступникам еще рубили публично головы. Однажды приготовлялась очередная казнь. На эшафоте стоял преступник, уличенный в тягчайших преступлениях, но и не помышлявший о раскаянии, хотя его полностью изобличили во всех совершенных злодеяниях. По старому доброму обычаю, палач, прежде чем приступить к делу, разрешил этому человеку обратиться с последним словом к народу, заполнившему площадь. Смертник был немногословен: "Главное, друзья мои, никогда и ни в чем не признавайтесь!"

Эти слова не только юмор висельника. В них была и своя безнравственная логика: какой смысл в признании, когда человек совершил множество тягчайших преступлений, каждое из которых карается только смертью? Смягчить наказание оно уже не может. Облегчить собственную совесть? Но ведь она давно потеряна. Полное же отрицание всего, каким бы смешным и нелепым оно ни выглядело на суде, оставляет хоть тень надежды. Ведь, как известно, утопающий хватается за соломинку, а надежда умирает последней…

Схватился за соломинку и Доихара, зажатый в клещи неопровержимых улик. На вопрос председателя трибунала, признает ли он себя виновным, Доихара нагло категорически ответил: "Heт". Впрочем, тут Доихара не был оригинален: все подсудимые избрали тогда позицию полного отрицания своей вины, но каждый при этом действовал по-своему.

Слышали ли когда-нибудь "японский Лоуренс" и его сообщники предание о преступнике, или, попав на скамью подсудимых, инстинктивно выбрали именно такую линию поведения — не имеет ровно никакого значения ни для истории, ни для нас с вами, читатель. Интересно другое. Токийский процесс длился два с половиной года. И только один раз за все это время в зале суда раздался голос Кэндзи Доихары, когда он произнес несколько слов, отрицая свою вину. Разумеется, в ходе судебных заседаний он вполголоса переговаривался иногда с соседями по скамье подсудимых, иногда со своими адвокатами. Но официально ни он к суду, ни суд к нему больше не обращались. Говорили, действовали только его адвокаты. И здесь Доихара тоже был не одинок. Еще 8 обвиняемых из 25 молчали и отрицали свою вину. Это — бывшие премьер-министры Хиранума и Хирота, бывший вице-премьер-министр и министр финансов Хосино, бывший министр иностранных дел и посол в разных странах Сигэмицу, а так же генералы — бывший военный министр Хата, бывший начальник одного из бюро Военного министерства Сато, бывший член Высшего военного совета и заместитель военного министра Кимура и наконец тоже бывший заместитель военного министра, ранее командующий Квантунской армией Улэдзу.

Как могло происходить такое — будет рассказано чуть позже.

Итак, мы уже знаем, что на первом этапе заговора, в 1928–1935 годах, Кэндзи Доихара действовал весьма энергично. Но его почему-то мало беспокоил именно этот первый этап. Ну участвовал в убийстве старого хунхуза Чжан Цзолиня, ну устроил небольшой взрыв на Южно-Маньчжурской железной дороге и тем дал повод к оккупации Маньчжурии, ну содействовал восшествию на престол ублюдка Пу И и наконец немало сделал, организуя марионеточные режимы в Северном Китае. Все это верно и, главное, доказано. Однако все это относится к его деятельности в разведывательной службе, а в масштабах государства он тогда не был фигурой первого плана. Но даже не это являлось решающим. Кэндзи Доихара был глубоко убежден: за то, что он делал до 1936 года, большинство судей не отправят его на эшафот. Ведь с тем, что он совершал, безропотно мирились все эти годы те самые государства, чьи судьи здесь теперь заседают.

И разве не лучшее доказательство правильности таких рассуждений судьба семидесятидевятилетнего маразматика Кэйсукэ Окады? Ведь именно в 1928–1935 годах, когда Доихара и другие энергично создавали в Маньчжурии, во Внутренней Монголии и в Северном Китае японские плацдармы на Азиатском континенте, Окада занимал пост намного выше разведчика полковника Доихары. Он был тогда военно-морским министром и даже премьером. Как доказала на процессе защита, Окада обо всем этом знал, благословлял и, более того, санкционировал все действия преступников. И что же? Дальше свидетельского пульта его не отправили! Да, защита здорово отделала этого старого кретина, попутно еще раз доказав, что глупость вовсе не помеха на пути к посту премьера! Жаль только, что одновременно стали заметны "ослиные уши" заговора против мира, как бойкие трибунальские юристы окрестили войну. Но в данном случае кадровый военный Доихара хорошо понимал адвокатов: в пылу сражения артиллерия нет-нет да и ударит по своим…

Бывшему премьеру Окаде, конечно, крупно повезло на процессе. Не в пример Доихаре, он не только удержался в рядах свидетелей, но еще и фигурировал как жертва японских экстремистов, чудом оставшись в живых. И нечто похожее в самом деле имело место. В тревожные февральские дни 1936 года мятежники ворвались в резиденцию премьера, но Окада успел скрыться. Тогда, то ли по ошибке, то ли сознательно, инсургенты убили не Окаду и до неузнаваемости обезобразили труп. Затем по захваченной радиостанции сообщили всему миру, что премьер Кэйсукэ Окада уничтожен…

Мятеж был подавлен, его организаторы арестованы, а перепуганный Окада все не решался покинуть свое убежище. Дело дошло до того, что император особым письмом выразил соболезнование семье "погибшего" премьера. С обезображенным трупом на траурной церемонии попрощалась вся токийская знать. "Покойному" премьеру воздали последние почести, готовились возложить венки. И вдруг свершилось невероятное… появился сам Окада, наконец понявший, что беда миновала. И тут в похоронную музыку явственно и нелепо вплелся веселый водевильный мотив…

Так было. А в большой политике подобное не прощается. Ведь сам император с его соболезнованием оказался в смешном положении. Окаде оставалось одно: уйти в отставку и навсегда покинуть политическое поприще. Что он и сделал. И, как доказало время, в этом ему тоже повезло: те, кто тогда презрительно подшучивал над ним, 10 лет спустя попали на скамью подсудимых, а Окада выступает в роли правдивого свидетеля…

Но вернемся к Доихаре. Нам уже известно, что во время процесса его тревожила не столько прошлая служба в разведке, сколько деятельность в качестве боевого генерала, начавшаяся в 1937 году. И для тревоги имелись серьезные основания… Пока же он угрюмо наблюдал, как одно за другим ложатся на судейский стол доказательства того, что Япония была активным организатором марионеточных правительств на оккупированных территориях.

Именно он, Доихара, отлично знавший китайский политический мир и обладавший особым чутьем на предателей-коллаборационистов, приложил руку к организации всех марионеточных правительств — начиная от Маньчжурии и Внутренней Монголии и кончая автономистскими режимами в Северном Китае. Это подтвердили на Токийском процессе и свидетели, и документы.

В конце двадцатых — начале тридцатых годов японская пропаганда неоднократно утверждала, что отделение Маньчжурии от Китая было следствием стихийного движения самого маньчжурского народа, стремившегося к созданию своего государства. Однако на Токийском процессе из показаний Пу И была неопровержимо установлена лживость этого утверждения.

Но все это обнаружилось лишь во время суда. А раньше японцы пытались убедить мировую общественность в обратном. Для этого им надо было создать в Маньчжурии хотя бы видимость автономного правительства и ликвидировать феодальные распри среди разношерстных маньчжурских лидеров. В сложившихся условиях объединить маньчжуров мог только один человек — бывший император Китая и последний из императоров маньчжурской династии Генри Пу И. Убедить же бывшего императора всего Китая принять малопочетную роль правителя одной из провинций его бывшей обширной империи было поручено Доихаре.

Когда следователи союзных держав допрашивали Доихару, ему пришлось признать, что, будучи мэром Мукдена, он получил такое поручение от командующего Квантунской армией Хондзё и что последний при этом приказал передать Генри Пу И, что "Квантунская армия будет приветствовать его".

По словам Доихары, экс-император прекрасно понял, что в действительности означает такое предложение. Доихара так же заявил следователю, что Итагаки просил его не прибегать к силе, чтобы добиться переезда Пу И из Тяньцзиня в Мукден.

Но Пу И колебался, и тогда… Впрочем, лучше предоставим слово ему самому.

Допрошенный токийским трибуналом, экc-импepaтop показал, что еще до его восхождения на престол в оккупированном японцами Мукдене существовала автономистская китайская организация под названием "Местный комитет по сохранению мира". Она была создана японцами, и одним из активных ее членов был Доихара, в то время мэр Мукдена. Пу И показал, что Доихара оказывал большое давление на китайских чиновников, которые остались в Мукдене, "с целью организации там марионеточного режима". По этому поводу Доихара был с визитом и у него, но Пу И предложение отклонил. Естественно, что экс-императора тут же спросили, почему во время "маньчжурского инцидента" в 1931 году он перебрался из Тяньцзиня, где жил с 1924 года, в Маньчжурию, в Порт-Артур, поближе к Мукдену. Пу И разъяснил, что решился на переезд потому, что вокруг него стало происходить "очень много подозрительных событий… шла целая серия угроз и террористических актов" и он стал опасаться за свою жизнь.

И тут экс-император тоже был близок к истине. Токийский процесс убедительно показал, что в Тяньцзине действовала рука того же вездесущего Доихары. Хозяева приказали ему не пускать в ход силу, но ведь никто не запрещал шантажировать страхом. А в делах такого рода он слыл мастером своего дела, и не случайно американский журналист Марк Гейн, наблюдавший за Доихарой в зале заседаний Международного военного трибунала, охарактеризовал его как "одного из величайших политиканов и тайных агентов нашего века, шпионы которого кишели по всей Азии".

И подсудимые, и защита стремились затянуть процесс, затруднить установление истины. Они, так же как в Нюрнберге, рассчитывали на спасительную роль времени, на "холодную войну", которая, по их расчетам, каждый час могла перерасти в войну настоящую.

Что касается Доихары, то он, как опытнейший разведчик, яснее всех других понимал, что эшафот неизбежен, к нему равно ведут оба пути признание и отрицание. Так для чего же Доихара ухватился за соломинку отрицание? Действуя так, он полагал, что работает на историю. Придет время, и Кэндзи Доихара станет национальным героем и мучеником. Так какой же смысл в признании? Та же смерть, но не величественная, а жалкая. В этом был весь Доихара. Опаснейший и нераскаявшийся преступник из породы тех, кого жизнь ничему не учит. И надо сказать, что тайная мечта Доихары не была столь уж иллюзорной. Разве не подтверждение тому памятник на горе у города Нагоя, где в числе имен семи самураев-мучеников высечено и имя Кэндзи Доихары…

Прав был главный обвинитель Кинан, подчеркнувший в своей речи, что вернуть свободу этим людям — значит разрешить им начать все сначала: ведь, отрицая свою вину, они тем самым признают все содеянное ими естественным и законным.

Однако не все подсудимые, дружно ухватившиеся вместе с Доихарой за соломинку — отрицание, руководствовались теми же мотивами, что и он. Многих на этот путь толкнула отчаянная надежда уцелеть. Степень участия подсудимых в преступном заговоре была различной. То, что делал Доихара, не делали Того и Сигэмицу, не делали другие. Ведь даже в Нюрнберге, рассуждали обвиняемые, не всех казнили, некоторых лишили свободы, троих же вообще оправдали. И каждый из подсудимых по-своему надеялся, по-своему лгал, по-своему защищался. Большинство рассчитывало хотя бы частично утопить правду в болоте многословия, елико возможно затянуть процесс. Почти год — с 24 февраля 1947 года по 12 января 1948 года — защита представляла свои доказательства. Эти усилия адвокатов получили отражение в стенограмме, включавшей 20 171 страницу. Суду было представлено 1527 документов и 524 свидетеля. 31 день длилась заключительная речь защиты, объем стенограммы составил 6033 машинописные страницы. Для сравнения укажем, что обвинение произносило заключительную речь 14 дней, а объем стенограммы составил 3126 страниц. И столь широкие, необоснованно широкие возможности были предоставлены для защиты тем, кто, находясь у власти, казнил, пытал, заключал без суда и следствия в концентрационные лагеря многие сотни тысяч ни в чем не повинных людей.

Однако Кэндзи Доихара не пытался использовать эти возможности. Как проницательный разведчик, он был способен вернее других оценить силу улик, собранных обвинением. Однако заставить совсем молчать своих адвокатов, как молчал он сам, Доихара, конечно, не мог. Да и не хотел этого: ведь полный отказ от фазы защиты мог быть истолкован как его молчаливое согласие с тем, что утверждало обвинение. Когда же адвокаты вступили в дело, то, кроме неприятностей и конфуза, это ничего не дало матерому разведчику, хотя его время защиты и было самым коротким на процессе.

Защита, например, пыталась доказать, будто Кэндзи Доихара был другом китайского народа и ни в каких интригах, связанных с организацией автономных правительств по всему Китаю, он, разумеется, участия не принимал. Подтвердить это был призван свидетель Макото Аидзава, служивший под командованием Кэндзи Доихары — главы военной миссии в Мукдене с апреля 1933 по март 1936 года. Пока зачитывались показания Аидзавы (он ведал отделом прессы при военной миссии в Мукдене), все шло гладко. Но вот выступил обвинитель китайский судья Ни.

Вопрос. Когда вы работали под командованием Доихары, знали ли вы, что в 1935 году он предпринял политическое наступление для создания независимого государства в Северном Китае под угрозой послать пять дивизий за Великую Китайскую стену и посадить императора Маньчжоу-Го в Пекине?

Ответ. Я ничего не знаю об этом.

Вопрос. Знаете ли вы, что он был в районе Пекина и Тяньцзиня в ноябре 1935 года в связи с вышеназванным движением?

Ответ. Да.

Вопрос. Знаете ли вы, что газеты всего мира сообщали о деятельности Доихары в районе Тяньцзиня и Пекина в связи с организацией движения за автономию пяти провинций?

Ответ. Печать, может быть, в то время и помещала подобные сообщения, но я не помню их сейчас. Я не думаю, что генерал Доихара имел какое-нибудь отношение к сепаратистскому движению пяти провинций Северного Китая.

Вопрос. Поскольку вы занимались сбором сведений как лицо, ведавшее отделом прессы, вы читали эти газетные сообщения?

Ответ. По-моему, я читал их.

Вопрос. Кому миссия передавала различные собранные сведения?

Ответ. Командующему. (Имеется в виду командующий Квантунской армией. Авт.)

А вот вопросы к свидетелю — генерал-лейтенанту Канази Ядзаки:

Обвинитель. Но генералу Доихаре были известны боевые задачи, стоящие перед его армией в случае войны с Советским Союзом, не так ли?

Свидетель. Генерал Доихара знал об оперативном плане на случай возникновения войны, но только постольку, поскольку это касалось Пятой армии.

Вопрос. Были ли известны вам, офицеру штаба Квантунской армии, содержание оперативного плана войны против СССР в 1939 году и задачи Пятой армии по этому плану?

Ответ. Да, мне это было известно.

Вопрос. Не предусматривались ли оперативным планом войны против СССР в 1939 году операции по захвату советской Приморской области? И не должна ли была Пятая армия участвовать в этих операциях?

Ответ. Командующий не знает о своих военных обязанностях до тех пор, пока не начнется война…

…За участие в подготовке, развязывании и ведении агрессивных войн, за нарушение законов и обычаев ведения войны Кэндзи Доихара был приговорен Международным военным трибуналом к смертной казни через повешение.

22 ноября 1948 года генерал Макартур, который в качестве главнокомандующего союзными войсками на основании устава трибунала имел "право в любое время смягчить наказание или каким-либо образом изменить приговор, но не повысить наказание", утвердил решение, вынесенное Международным военным трибуналом. При этом он указал, что "не может найти никакого упущения или упущений в ходе судебного разбирательства, чтобы оправдать вмешательство в приговор".

Как только это стало известно осужденным, Доихара, разумеется не без помощи американской защиты, стал искать выход. И, как ни странно, нашел его: ловкий разведчик подал апелляцию… в Верховный суд США.

Столь же неожиданный ход сделал и генерал Макартур. Вместо того чтобы выполнить требование устава и отдать приказ о приведении приговора в исполнение, он направил жалобу Доихары в Верховный суд США. А примеру Доихары тут же последовали подсудимые Хирота, Кидо, Ока, Сато, Симада, Того…

6 декабря 1948 года Верховный суд США стал решать вопрос, принять ли эти жалобы для рассмотрения по существу. Жалобы составлены были с нарушением азов юриспруденции. В них содержалась просьба о пересмотре приговора, вынесенного международным судом, а адресовалась она суду национальному. Пятью голосами против четырех члены Верховного суда США решили принять жалобы к рассмотрению и назначили разбор дела на 16 декабря 1948 года.

16 декабря 1948 года Верховный суд США отложил рассмотрение апелляций, а через несколько дней вообще отказался рассматривать подобные жалобы.

Так улетучилась надежда Кэндзи Доихары. 22 декабря 1948 года ровно в 24 часа во дворе тюрьмы Сугамо в Токио началась казнь. Через тридцать минут все было кончено. Главные японские военные преступники Тодзио, Хирота, Доихара, Кимура, Мацуи, Муто, Итагаки были повешены в присутствии членов союзного совета для Японии. Приговор привел в исполнение американский сержант Джон Вуд, тот самый, который выполнял аналогичную миссию в отношении главных немецких военных преступников, осужденных в Нюрнберге…

* * *

В 60-70-х годах автор газеты "Известия", Председатель Верховного Суда СССР Л.Н. Смирнов, участник работы Токийского трибунала во всех подробностях рассказывал нам о поведении бывших японских милитаристов, тех, кто казнил Рихарда Зорге. В 1933–1938 годах Зорге по официальным и разведывательным каналам вскрывал деятельность Токио, стремившегося, с одной стороны, утвердить свой диктат на Дальнем Востоке, оказать давление на США и Англию, а с другой — крепить отношения с Германией, шантажировать, держать в напряжении и прямо угрожать пограничным районам Советского Союза. Вот, что писал Рихард Зорге в статье ""Военное хозяйство" вместо "открытых дверей"", опубликованной во "Франкфуртер цайтунг" 17 декабря 1938 года.

ЯПОНИЯ ПРЕТЕНДУЕТ

НА ГЕГЕМОНИЮ В КИТАЕ

Воля Японии добиться гегемонии в Китае и Восточной Азии пробудилась, естественно, отнюдь не в один день. Не говоря уже о попытках, которые предпринимал в средние века Хидэёси, эта воля совершенно отчетливо проявилась в японской политике по отношению к Китаю еще во время Первой мировой войны. Ее отчетливым выражением является так называемое "21 условие", направленное Китаю в 1915 году. А оккупацию Манчжурии, основание Маньчжоу-Го следует рассматривать как первые шаги к достижению гегемонии Японии в одной части бывшей Китайской империи; эти события послужили исходным пунктом решительного спора о господстве в Восточной Азии. Соответственно этому уже в 1934 году тогдашний министр иностранных дел Хирота в выступлении перед японским парламентом указал на начало "новой эпохи в истории Восточной Азии". Еще яснее высказался потом — это было весной 1934 года — представитель Министерства иностранных дел, выступивший с требованием к иностранным державам, которое стало известно как "заявление Амау", воздерживаться от какого-либо вмешательства в японо-китайский спор.

Однако на всех дипломатических переговорах — в особенности на переговорах с Англией и Соединенными Штатами — о новой японской политике в Маньчжоу-Го, а позднее в Северном Китае Япония упрямо держалась за утверждение, что она не отменяла, не нарушала в этих областях принципы "договора девяти держав". По мере прогрессирующего расширения территорий, на которых внедрялась японская экономика, после включения Внутренней Монголии и всех оккупированных японскими войсками территорий Китая в японо-маньчжурский "блок иены" это утверждение стало вконец несостоятельным. Факт непреложного господства Японии в этих областях вынудил приспособить политические формулы к мерам, которые Япония сочла необходимым принять в этих областях. Законную силу принципов, которые лежали в основе "договора девяти держав", пришлось если не тотчас отменить, то все же существенно ограничить; это и было сделано посредством японского правительственного заявления от 3 ноября 1934 года.

Противоречие между теорией "открытых дверей" и фактическим соотношением сил в Китае показало себя поначалу в хозяйственной области. Ибо так же, как полностью развитое японское военное хозяйство устраняет последние остатки свободного хозяйства в самой Японии, свободная хозяйственная деятельность иностранных хозяйственных групп должна быть исключена и в областях, перешедших в сферу японского военного хозяйства. Включение оккупированных Японией частей Китая в "блок иены" означает распространение на эти области сферы применения строгого японского военно-хозяйственного законодательства. Это значит, что и в этих местностях действует японский запрет на вывоз валюты; тем самым и ввозу на эти рынки, коль скоро он связан с расходованием валюты, установлены весьма узкие границы. Привилегия важных в военно-хозяйственном отношении предприятий на обеспечение сырьем, которая введена и здесь, должна так же повлиять на сокращение экспорта из оккупированного Китая в неяпонские страны. Уже одного только факта, что важнейшие пути сообщения и торговые центры попали в руки японских вооруженных сил, достаточно, чтобы отдать японским хозяйственным потребностям решительное предпочтение перед всеми остальными. Может быть, ссылки почти на двести инцидентов, которые перечислены в списке, представленном английским послом в Токио, и содержавшиеся в американской ноте протеста жалобы на то, что японские меры якобы препятствуют торговле, вполне оправданны формально с точки зрения принципов политики "открытых дверей". Но они неоправданны с точки зрения принципов войны, которую ведут японцы, и выдвинутого Японией требования признать сложившееся в данный момент соотношение сил в Китае. И то, и другое — и состояние войны, и новое соотношение сил — автоматически и более или менее полностью закрывает "открытые двери" и ставит на место "максимальных привилегий" всех держав монополию хозяйственных потребностей Японии.

В этой новой области, входящей в "блок иены", есть только одна брешь иностранные к о н ц е с с и и в Тяньцзине, Шанхае и Кантоне, международно-правовая основа которых допускает игнорирование японских законов о военном хозяйстве; поэтому они становятся важными опорными пунктами иностранных и китайских мероприятий, направленных на подрыв хозяйственной и политической гегемонии японцев. И поэтому за намерением Японии отменить или существенно ограничить действие принципов "договора девяти держав" кроется вопрос об отмене или ограничении самостоятельности иностранных концессий и даже об экстерриториальности иностранцев (которая уже отменена в Маньчжоу-Го). Тем самым, конечно, затрагиваются вопросы, которые могут оказаться "начиненными взрывчаткой". Решимость японского руководства сделать со временем все выводы из факта, что важнейшие районы Китая уже оккупированы, была выражена в правительственном заявлении от 3 ноября как-то смутно. Напротив, представитель Министерства иностранных дел и вся японская пресса, которым в данном случае не оставалось ничего иного, как воспроизвести официальную версию, интерпретировали смысл правительственного заявления со всей резкостью. Представители министерства и комментарии прессы подчеркивали в особенности, что д о г о в о р   д е в я т и д е р ж а в практически уже л и ш и л с я   с и л ы, что следует-де лишь официально заявить о его недействительности. И был выдвинут принцип, что впредь всякое использование западными державами гарантированных в прошлом хозяйственных прав в Китае будет ставиться в зависимость от признания ими военной и политической гегемонии Японии в Китае.

Особенно резко это было дано понять А н г л и и и Ф р а н ц и и, политическая неприязнь к которым выражается намного сильнее, чем к Советскому Союзу, едва упоминаемому. Бросается в глаза, что Америка по-прежнему настаивает на действенности "договора девяти держав", бросается потому, что как раз Соединенные Штаты в довольно резкой ноте 6 ноября потребовали от Японии разъяснений, а кроме того, они слывут "отцом договора девяти держав". Если в Токио и не верят в совместный дипломатический демарш трех главных держав (Соединенных Штатов, Англии и Франции), а в совместные хозяйственные репрессии этих держав не верят и подавно, то уже одна мысль о теоретической возможности "хозяйственных санкций" достаточно неприятна. В Токио очень хорошо знают, что даже сильно ограниченные военные потребности более чем наполовину удовлетворяются ввозом из англо-американских хозяйственных областей. А поэтому, кажется, существует намерение применять новую японскую политику в Китае по отношению к Соединенным Штатам эластичнее, чем по отношению к Англии и Франции. Одновременно видны усилия обосновать новую восточноазиатскую политику не только изменением в соотношении сил, но и идеологически. При этом особую роль играет попытка поставить гегемонию в Восточной Азии на одну доску с борьбой против коммунизма, которую ведет Япония. Но наряду с этим японские притязания на гегемонию сравниваются с американской "доктриной Монро". Кроме того, "договор девяти держав" объявляется "несовместимым" и "с независимостью нового Китая". Этот договор стал-де колониальным эксплуататорским договором, и Япония должна требовать его отмены.

В ближайшее время должен начаться дипломатический спор с главными участниками "договора девяти держав". Между тем ответ на американскую ноту протеста уже дан, однако государственный департамент в Вашингтоне объявил его "неудовлетворительным". Англия тоже дожидается продолжения переговоров о так называемых нарушениях ее прав в Китае. А адресованные Франции японские протесты по поводу снабжения Китая оружием через Индокитай заставляли ожидать резких формулировок. Однако еще важнее, чем достижение признания западными державами новой роли Японии в Восточной Азии, была задача дополнить уже обеспеченное военное господство такими хозяйственными и политическими достижениями, которые включили бы Китай в сферу японского господства не только теоретически, но и практически. За границей, особенно в Англии, сомневаются в способностях и хозяйственных силах Японии, необходимых, чтобы справиться с этой чрезвычайной задачей после того, как только ее военная сторона вызвала в Японии значительные хозяйственные и финансовые трудности. Однако Япония, то есть ее руководство и особенно ее вооруженные силы, ни на минуту не сомневается в успехе новой восточноазиатской политики.

Все политические точки расставлены по своим местам.

Дом на Софийской

Наташа Звонарева доложила:

— Товарищ комкор, Иван Иванович в приемной.

Урицкий, не отрываясь от бумаг, кивнул.

Иван Иванович, по должности — помощник начальника управления, а по существу — завхоз, застыл в дверях.

Семен Петрович поднял голову.

— Дом военведа на Софийской набережной знаешь?

— Как не знать! Номер тридцать четыре.

— Забронированные для нас комнаты свободны?

— Только-только освободились… — уклончиво начал Иван Иванович.

— Выбери большую, самую светлую. Чтобы и для малыша подходила. Подбери мебель. Словом, надо устроить одному человеку праздник.

Завхоз кивнул:

— Понятно… А на кого прикажете оформлять?

Урицкий помедлил. Потом сказал:

— На имя Максимовой Екатерины Александровны. Ее адрес: Нижне-Кисловский переулок, дом восемь дробь два, квартира двенадцать.

В доме на Софийской, большом, толстостенном, с овальными венецианскими окнами и широчайшими коридорами, Иван Иванович согласно приказу отобрал на четвертом этаже самую хорошую, на свой взгляд, комнату: два окна смотрели на Москву-реку, на Кремль, где видна Спасская башня. Завез новую, еще пахнущую клеем мебель. И с ордером торжественно отправился в Нижне-Кисловский. В своей хлопотной работе он особенно любил эти торжественные и такие редкие моменты вручения ордеров.

Но его ждало разочарование: дверь комнаты Максимовой оказалась на запоре. Каково же было удивление Ивана Ивановича, когда дверь не открылась перед ним ни назавтра, ни послезавтра, ни через неделю… Приказ есть приказ — и завхоз по дороге на работу и возвращаясь домой, днем, вечером и даже на рассвете наведывался в Нижне-Кисловский. Однако владелица ордера не спешила объявиться. Ничего не могли сказать и соседи.

— Представляешь? — поделился Иван Иванович с Наташей. — Кто она такая? Вроде и не наша?

— Наша, — ответила Наташа и сама, разволновавшись, препроводила его в кабинет комкора.

— На работе не поинтересовался? — прервал Урицкий сетования Ивана Ивановича.

На заводе секрет таинственного исчезновения Екатерины Александровны тотчас открылся: на "Точизмерителе" выполняется ответственный заказ, весь коллектив встал на вахту. А тут, как на грех, заболели оба бригадира сменщики Максимовой. Чтобы не сорвать задание, Катя работала все это время за них, руководила по очереди тремя бригадами. Спала тут же в конторке, на железной солдатской койке.

Прямо в цехе Иван Иванович и передал Кате ордер и ключ от ее новой квартиры.

…Вахта закончилась 13 марта. Катя переехала на Софийскую набережную. Взяла с собой из Нижне-Кисловского только самое необходимое: пусть в новом доме начнется новая их жизнь. Книги перевезла все до одной — его книги и свои. Книги на русском и немецком. На полке выстроились в ряд глиняные фигурки женщин разных стран. Те, что ей он подарил.

У большого окна, там, куда падали в полдень и не угасали до вечера солнечные лучи, оставила свободное место…

С очередной оказией Катя послала Рихарду письмо. Рассказала об их новом жилище. В каждой строке радость и надежда: "Жду. Целую. Твоя Катя".

Через месяц пришел ответ, датированный 9 апреля 1936 года.

"Милая моя Катюша!

Наконец я получил о тебе радостную весть, мне передали твои письма. Мне так же сказали, что ты живешь хорошо и что получила лучшую квартиру. Я очень счастлив всем этим и невероятно радуюсь вестям о тебе.

Единственное, почему я грустен, это то, что ты одна все должна делать, а я при этом не могу тебе чем-либо помочь, не могу доказать свои чувства любви к тебе. Это грустно и, может быть, жестоко, как вообще наша разлука… Но я знаю, что существуешь ты, что есть человек, которого я очень люблю и о ком я здесь, вдали, могу думать, когда мои дела идут хорошо или плохо. И скоро будет кто-то еще, который будет принадлежать нам обоим.

Помнишь ли ты еще наш уговор насчет имени?

С моей стороны, я хотел бы изменить этот уговор таким образом: если это будет девочка, она должна носить твое имя. Во всяком случае, имя с буквы "К". Я не хочу другого имени, если даже это будет имя моей сестры, которая всегда ко мне хорошо относилась. Или же дай этому новому человеку два имени, одно из них обязательно должно быть твоим. Пожалуйста, выполни мое желание, если речь будет идти о девочке. Если же это будет мальчик, то ты можешь решить вопрос о его имени.

Я, естественно, очень озабочен тем, как все это ты выдержишь и будет ли все хорошо. Позаботься, пожалуйста, о том, чтобы я сразу, без задержки, получил известие.

Сегодня я займусь вещами и посылочкой для ребенка, правда, когда это до тебя дойдет — совершенно неопределенно. Будешь ли ты дома у своих родителей? Пожалуйста, передай им привет от меня. Пусть они не сердятся за то, что я тебя оставил одну. Потом я постараюсь все это исправить моей большой любовью и нежностью к тебе.

У меня дела идут хорошо, и я надеюсь, что тебе сказали, что мною довольны.

Будь здорова, крепко жму твою руку и сердечно целую.

Твой  И к а".

И вдруг с Катей случилось несчастье: она заболела. Врачи сделали все, чтобы она скорее выздоровела. Но матерью стать Катя не смогла…

"Моя дорогая Катюша!

Получил из дома короткое сообщение и теперь знаю, что все произошло совсем по-другому, чем я предполагал.

Пожалуйста, извини меня, но на основании двух предыдущих известий от тебя мне казалось, что все благополучно. И надо добавить, что я этого очень хотел.

Скоро я должен получить от тебя письмо, рассчитываю — через 3–4 недели. Тогда я буду в курсе дела и буду вообще знать, как у тебя дела и чем ты занимаешься. Твои письма меня всегда радуют, ведь так тяжело жить здесь без тебя, да еще почти в течение года не иметь от тебя весточки, это тем более тяжело. Те немногие дни сделали наши отношения более определенными и более крепкими. Я очень хочу, чтобы это состояние постоянной разлуки теперь длилось не так долго и чтобы мы выдержали это.

Я мучаюсь от мысли, что старею. Меня охватывает такое настроение, когда хочется скорее домой, домой в твою новую квартиру. Однако все это пока только мечты, и мне остается положиться на обещанное, а это значит еще выдержать порядочно времени.

Рассуждая строго объективно, здесь тяжело, очень тяжело, но все же лучше, чем можно было ожидать.

Напиши мне, пожалуйста, о твоей комнате, в каком районе она расположена и как ты в ней устроилась?

Вообще прошу, позаботься о том, чтобы при каждой представляющейся возможности я имел бы от тебя весточку, ведь я здесь ужасно одинок. Как ни привыкаешь к этому состоянию, но было бы хорошо, если бы это можно было изменить.

Будь здорова, дорогая.

Я тебя очень люблю и думаю о тебе не только когда мне особенно тяжело. Ты всегда около меня.

Сердечно жму руку, целую тебя.

Большой привет друзьям — твой И к а".

* * *

"Милая Катюша!

Наконец-то я получил от тебя два письма. Одно очень печальное, видимо, зимнее, другое более радостное — весеннее.

Благодарю тебя, любимая, за оба, за каждое слово в них. Пойми, это был первый признак жизни от тебя — после долгих дней, а я так жаждал этого.

Сегодня я получил известие, что ты поехала в отпуск. Это должно быть прекрасно — поехать с тобой в отпуск! Сможем ли мы это когда-нибудь осуществить? Я так хотел бы этого! Может быть, ты и не представляешь, как сильно? Нет, ты, конечно, это понимаешь, и я не нуждаюсь в словах.

Рад, что ты имеешь новую квартиру, хотел бы в ней пожить вместе с тобой… Когда-нибудь это время и наступит.

Здесь сейчас ужасно жарко, почти невыносимо. По временам я иду к морю и плаваю, но особенного отдыха здесь нет. Во всяком случае, работы полно, и если ты спросишь о нас, тебе ответят, что нами довольны и я не на последнем счету. Иначе это не имело бы смысла для тебя и для всех нас дома.

Были здесь напряженные времена, и я уверен, что ты читала об этом в газетах, но мы миновали это хорошо, хотя мое оперение и пострадало несколько. Но что можно ждать от "старого ворона", постепенно он теряет свой вид.

У меня к тебе большая просьба. Катюша, пиши мне больше о себе, всякие мелочи, все, что ты хочешь, только больше. Напиши так же, получила ли ты все мои письма от прошлого года?

Ну, пока всего хорошего! Скоро ты получишь еще письмо и даже отчет обо мне. Будь здорова и не забывай меня. Привет друзьям. Шлю сердечный привет, жму руку и целую. И к а".

"Август 1936 г.

Милая К.!

На днях получил твое письмо от 6.36. Благодарю за строчки, принесшие мне столько радости. Надеюсь, что ты хорошо провела отпуск. Как хотел бы я знать, куда ты поехала, как провела время, как отдохнула? Была ли ты в санатории по путевке твоего завода или моего учреждения, а может быть, просто съездила домой? На многие из этих вопросов ты не сможешь дать ответ, да и получу я его тогда, когда будет уже холодно и ты почти забудешь об отпуске. Между тем я пользуюсь возможностью переслать тебе письмо и небольшой подарок. Надеюсь, что часы и маленькие книги, которые я послал, доставят тебе удовольствие.

Что делаю я? Описать трудно. Надо много работать, и я очень утомляюсь. Особенно при теперешней жаркой погоде и после всех событий, имевших здесь место. Ты понимаешь, что все это не так просто. Однако дела мои понемногу двигаются.

Жара здесь невыносимая, собственно, не так жарко, как душно из-за влажного воздуха. Как будто ты сидишь в теплице и обливаешься потом с утра до ночи.

Я живу в небольшом домике, построенном по здешнему типу — совсем легком, состоящем главным образом из раздвигаемых стен. На полу плетеные коврики. Дом совсем новый и даже "современнее", чем старые дома, и довольно уютен. Одна пожилая женщина готовит мне по утрам все, что нужно, варит обед, если я обедаю дома.

У меня, конечно, снова накопилась куча книг, и ты с удовольствием, вероятно, порылась бы в них. Надеюсь, что наступит время, когда это будет возможно.

Иногда я очень беспокоюсь о тебе. Не потому, что с тобой может что-либо случиться, а потому, что ты одна и так далеко. Я постоянно спрашиваю себя — должна ли ты это делать. Не была ли бы ты счастливее без меня? Не забывай, что я не стал бы тебя упрекать. Вот уже год, как мы не виделись, в последний раз я уезжал от тебя ранним утром. И если все будет хорошо, то остался еще год. Все это наводит на размышления, и поэтому пишу тебе об этом, хотя лично я все больше и больше привязываюсь к тебе и, более чем когда-либо, хочу вернуться домой, к тебе.

Но не это руководит нашей жизнью, и личные желания отходят на задний план. Я сейчас на месте и знаю, что так должно продолжаться еще некоторое время. Я не представляю, кто бы мог у меня принять дела здесь по продолжению важной работы.

Ну, милая, будь здорова!

Скоро ты снова получишь от меня письмо, думаю, недель через шесть. Пиши и ты мне чаще и подробней.

Твой И к а".

"Октябрь, 1936.

Моя милая К.!

Пользуюсь возможностью черкнуть тебе несколько строк. Я живу хорошо, и дела мои, дорогая, в порядке.

Если бы не одиночество, то все было бы совсем хорошо. Но все это когда-нибудь изменится, так как мой шеф заверил меня, что он выполнит свое обещание.

Теперь там у вас начинается зима, а я знаю, что ты зиму так не любишь, и у тебя, верно, плохое настроение. Но у вас зима, по крайней мере, внешне красива, а здесь она выражается в дожде и влажном холоде, против чего плохо защищают и квартиры, ведь здесь живут почти под открытым небом.

Если я печатаю на своей машинке, то это слышат почти все соседи. Если это происходит ночью, то собаки начинают лаять, а детишки — плакать. Поэтому я достал себе бесшумную машинку, чтобы не тревожить все увеличивающееся с каждым месяцем детское население по соседству.

Как видишь, обстановка довольно своеобразная. И вообще тут много своеобразия, я с удовольствием рассказал бы тебе. Над некоторыми вещами мы бы вместе посмеялись, ведь когда это переживаешь вдвоем, все выглядит совершенно иначе, а особенно при воспоминаниях.

Надеюсь, что у тебя будет скоро возможность порадоваться за меня и даже погордиться и убедиться, что "твой" является вполне полезным парнем. А если ты будешь больше и чаще писать, я смогу представить, что я к тому же еще и "милый" парень.

Итак, дорогая, пиши, твои письма меня радуют. Всего хорошего.

Люблю и шлю сердечный привет — твой И к а".

Будни разведчиков

По Гиндзе шествовала необычная процессия. Парадный полицейский эскорт расчищал ей путь, оттеснял к обочинам автомобили и рикш. С тротуаров на процессию глазела толпа.

Триста человек, стараясь держать равнение, шагали по центральной улице японской столицы, улыбались и приветственно махали руками. Над их головами плыли транспаранты с фашистской свастикой, портреты Гитлера, флаги рейха. В первой шеренге вышагивал длинноногий человек — сам посол Германии Герберт Дирксен. Рядом с ним семенил министр иностранных дел Японии Хитиро Арита. За ними маршировали все немцы токийской колонии. Этим торжественным шествием 26 ноября 1936 года был ознаменован заключенный накануне в Берлине "антикоминтерновский пакт".

Рихард шагал почти в самой голове колонны, рядом с Оттом. Где-то в хвосте колонны, среди промышленников и инженеров, шел и Клаузен, глава недавно открытой фирмы "Макс Клаузен и К°" по выпуску фотопечатных изделий — начинающий преуспевать коммерсант.

Шествие завершилось у фешенебельного ресторана "Токио кайкан" традиционного места правительственных приемов. Здесь торжества были продолжены: начался обмен речами. Выступил Дирксен. Он говорил, что германо-японский союз — это "сердечное сближение арийцев с самураями". Министр Арита разглагольствовал о "красной опасности", давая понять, что их соглашение направлено против Советского Союза.

Разумеется, ни тот, ни другой и словом не обмолвились о секретных статьях подписанного в Берлине пакта. Но для кого секретных?..

Выдались напряженные месяцы. Уже на первом заседании нового кабинета премьер Хирота, как стало известно Рихарду, заявил, что Япония намерена приступить к переговорам с гитлеровской Германией. Зорге насторожился: цель этих переговоров? Но в посольстве он ни у кого не мог выведать, начались переговоры или нет. Естественно, первым приоткрыл завесу все тот же Отт:

— Мне поручено узнать, как далеко намерен Хирота идти в укреплении связей с рейхом. Для этого надо использовать мои и ваши связи.

— Не лучше ли действовать по дипломатическим каналам? — спросил Рихард.

— Ни в коем случае! Это задание строго конфиденциально, о нем не знает даже посол. Я получил его не из МИДа, а от Генерального штаба.

Зорге насторожился: дело нешуточное, если Берлин действует даже в обход Дирксена.

Вскоре от военного атташе он получил подтверждение: в Берлине еще с осени ведутся в обстановке строжайшей секретности переговоры между Риббентропом и японским послом Осимой.

— Дирксен узнал о переговорах и официально предупредил меня, что в это дело я могу посвятить только тебя, — передал Рихарду атташе.

А при следующей их встрече сказал:

— Я только что вернулся из японского Генштаба, нужно было кое-что проверить и уточнить. Могу с полной уверенностью сказать: фюрер ведет переговоры в Берлине о заключении двустороннего военного и политического соглашения с нами. А из Берлина мне сообщили, что скоро к нам пожалует высокий гость.

— Заваривается каша? — небрежно проговорил Зорге.

…Действительно, через несколько дней в Токио пожаловал уполномоченный фон Риббентропа советник Хаак. Впрочем, Отт по-приятельски уведомил Рихарда, что этот советник на самом деле секретный сотрудник из ведомства адмирала Канариса.

При встрече Хаак обменивался пустыми любезностями, не выспрашивал, но сам ни о чем серьезном не говорил. Зорге посоветовал атташе тоже не обогащать приезжего сведениями. Пусть сначала сам сообщит, зачем пожаловал.

Хаак наконец это понял и сказал, что цель его приезда — установить, "до какого предела" готово идти правительство Хироты в будущем военно-политическом союзе с Германией.

Зорге без промедления радировал в Центр:

"Немецко-японские переговоры о заключении пакта ведутся в Берлине. Вскоре ожидается информация о переговорах. Р а м з а й".

Рихарду уже стало известно: агрессивный блок, который сколачивался под видом германо-японского союза, будет замаскирован под "антикоминтерновский пакт".

И Ходзуми Одзаки, и Бранко Вукелич — каждый по своей линии — добывали все новую информацию. Вукелич сообщал, что в посольствах западных стран тоже получены сведения о секретных переговорах, которые вызывают у англичан, французов и американцев явную тревогу. Американский посол Грю даже обратился к Хироте за разъяснениями. Японский премьер заверил посла, что эти переговоры имеют значение только в отношении к Советской России.

Через некоторое время информация о переговорах пошла по официальной дипломатической почте. Теперь Зорге был уже в курсе всех перипетий. Через Ойгена Отта проходили документы, присылавшиеся из Берлина, и материалы, которые поступали из Генштаба японской армии. Каждый новый документ атташе старался обсудить со своим негласным советником. Через секретаря принца Коноэ в курсе событий был и Одзаки. Важные сведения добывал Ётоку Мияги, писавший в то время портреты многих генералов Генштаба.

В результате советский разведчик смог узнать не только основное содержание военного соглашения, приложенного к договору о пакте, но и все его важные подробности. Зорге удалось передать в Центр тексты документов, раскрывающие позиции Германии и Японии. И едва представители Гитлера покинули Токио, как полный текст всего этого сверхсекретного соглашения уже лег на стол в кабинете в тихом московском переулке.

Особенно трудно в те дни было Максу Клаузену. Он выходил в эфир ночами и на рассвете, в разгар дня или по вечерам, каждый раз меняя места передачи, чтобы пеленгаторы полковника Номуры не засекли рацию. Он передавал донесения из разных квартир: из своей, от Бранко, от Мияги. Он обеспечивал стабильную радиосвязь с Центром в любую погоду, в любое время суток. Сконструированный им передатчик легко умещался в небольшом чемодане, который в руках "делового человека", каким слыл глава фирмы "Клаузен и К°", не вызывал ровно никаких подозрений. И все же Макс счел это недостаточным. Он проявил максимум изобретательности для того, чтобы и Анна имела возможность при необходимости переносить передатчик с квартиры на квартиру. Уложив части аппарата в корзинку, она преспокойно шла по городу. Ни одному полицейскому не могло прийти в голову, что под пучками зелени или пакетиками с рисом лежала в разобранном виде радиостанция…

Первое время Макс прятал аппаратуру у себя в спальне. В стене было отверстие: тут проходила печная труба. Клаузен привязывал отдельные блоки передатчика к веревке и спускал все вниз. Тайник вполне надежный. Единственное неудобство состояло в том, что уходило какое-то время, чтобы поднять аппаратуру наружу.

Как-то раз, убирая квартиру, Анна заметила, что одна из стен под окном на втором этаже — полая. Острым ножом Макс вырезал две планки и ахнул: перед ним открылась вместительная ниша, сделанная будто для них. Лучшего места для хранения аппаратуры и не придумать. В нишу можно было легко поместить не один, а целых два передатчика. Конечно, не таких, который оставил ему в наследство Бернхард.

Тот "гроб" занимал столько места, что Макса прямо-таки в дрожь бросало при одном воспоминании о нем. Мало того, что он был громоздок, он отличался ненадежностью. Максу пришлось потратить много усилий, чтобы избавиться от бесполезной груды металла. Ведь его нельзя было взять и просто так выкинуть на ближайшую свалку. Каждая деталь, попади она на глаза полицейскому, а то и специалисту, могла стать уликой.

Посоветовавшись с Рихардом, Макс решил утопить аппарат где-нибудь за городом. Он разобрал передатчик. Части сложил в два увесистых чемодана. В первое же воскресенье они вместе с Бранко сели в машину и отправились в пригород Токио. Все шло хорошо. По дороге их никто не остановил. Они благополучно добрались до небольшого отеля с рестораном, стоявшего на берегу залива. При отеле имелась лодочная станция. Друзья решили взять лодку, погрузить в нее чемоданы и в открытом море выбросить опасный груз.

Бранко подогнал машину к входу в отель. Макс быстро договорился с хозяином насчет лодки. Оставалось погрузить в нее чемоданы. Бранко открыл багажник, и в тот же миг около него оказался бой отеля, поднял чемоданы и крякнул:

— Что это у вас такое тяжелое?

Макс тут же нашелся:

— Мы захватили с собой пива. У вас в ресторане его, кажется, не держат.

— Вы ошибаетесь, господа, у нас всегда отличное пиво.

— Теперь будем знать, — сказал Макс и щедро расплатился с носильщиком.

Они отплыли подальше от берега и с облегчением вытряхнули в воду содержимое чемоданов.

Хотя Макс и обладал теперь компактным и совершенным передатчиком, который можно создать только кустарным способом, работа на нем была сопряжена со многими опасностями. Начать хотя бы с того, что, как только Макс нажимал на ключ, в доме падало напряжение, снижался накал в лампах, и они мигали. Приходилось закрывать окна шторами. И это при нестерпимой духоте, когда во всех соседних домах окна распахнуты настежь и люди рады малейшему дуновению ветерка.

У себя дома Клаузен работал на втором этаже, в маленькой, выходящей окнами в сад комнате, куда никто, кроме него, обычно не входил. О появлении в доме гостей его предупреждал громкий звонок в передней. У него всегда было в запасе несколько минут для того, чтобы выключить передатчик, собрать бумаги и как ни в чем не бывало спуститься вниз. И все же опасность угрожала ему постоянно.

Как-то рано утром Клаузен вышел в эфир и, держа руку на ключе, отстукивал группы цифр. Работы было много. Вниманием радиста владели лишь листы бумаги с ровными колонками цифр да крошечная лампочка, мигавшая в такт с нажатием ключа. Точка… тире… точка… тире… Незримое сообщение уносилось в пространство, покрывало тысячекилометровые расстояния.

Макс мысленно представил себе своего корреспондента: какой-нибудь молоденький связист в защитной гимнастерке сидит у приемника и отстукивает на машинке текст сообщения, которого с нетерпением ждут там, в Москве. Макс никогда не видел этого связиста. Но он знал: у этого парня отличный "почерк".

"Вернусь в Москву — обязательно отыщу его", — думал Макс, машинально нажимая на ключ.

Макс работал с увлечением. Сколько радиограмм он передал! И все же перед каждым выходом в эфир он испытывал одно и то же чувство волнения. Из всех членов группы он был единственным, кто почти каждый день слышал обращенный к ним голос Москвы.

Неожиданно Макс почувствовал, что его что-то отвлекает и раздражает. В тишину утра вкрались посторонние шорохи. Клаузен огляделся: в комнате никого не было. Но шорохи усиливались. Радист взглянул на окно и обомлел. На суке большого дерева, росшего перед самым окном, бесцеремонно усаживался какой-то человек с большой черной брезентовой сумкой на груди.

— Какого черта вам тут надо? — грозно крикнул Клаузен.

— Извините, господин. Я из управления службы озеленения города, широко улыбнулся японец. — Ваше дерево слишком разрослось. Нужно подрезать отдельные сучки.

Клаузен захлопнул створки окна, опустил шторы. Сердце громко стучало. Что это? Случайность? Или полиция подослала агента?

Mакс закончил передачу и тут же разобрал аппаратуру. Несколько дней он ходил сам не свой. Но, к счастью, все обошлось благополучно.

Было и еще немало случаев, когда Клаузену казалось, что японские ищейки напали на его след.

Однажды он возвращался от Вукелича. Передатчик в чемодане лежал у него на коленях. Вдруг машину остановил полицейский. Стал спрашивать, куда он едет и откуда. Подозрительно посмотрел на чемодан.

— Я еду из немецкого клуба, — решительно сказал Макс и протянул полицейскому визитную карточку.

К счастью, тот не потребовал открыть чемодан.

В другой раз, когда Клаузен вел передачу из своей комнаты на втором этаже, в дом вошел полицейский инспектор.

— Где хозяин? — спросил он у жены Макса. — Он мне срочно нужен!

Анне удалось задержать инспектора на несколько минут, пока Макс лихорадочно разбирал передатчик и прятал его в нишу. Он едва успел заложить отверстие в стене, как полицейский поднялся в комнату:

— Господин Клаузен, вы задерживаете уплату очередного взноса пожарного налога!

Только-то и всего… Фирма "Клаузен и К°" на следующий день заплатила пожарный налог вперед за целый год.

Хотя эти инциденты были случайными, Рихард требовал еще более тщательной конспирации:

— Разведчики обычно и попадаются на мелочах!

В середине ноября поверенный в делах Японии в СССР Сако официально уведомил наркома иностранных дел, что слухи о подготовке "какого-то пакта" лишены основания и ему поручено опровергнуть их.

Однако Москва благодаря Зорге располагала неопровержимыми сведениями. 18 ноября ТАСС опубликовало заявление о том, что такие переговоры не только имели место, но уже завершились:

"Хотя в этом соглашении, подлежащем опубликованию, и говорится о борьбе с коммунизмом, на самом деле это соглашение является прикрытием для секретного японо-германского договора о согласованных действиях Японии и Германии в случае нахождения одной из них в войне с третьим государством".

Советский посол в Токио заявил от имени правительства СССР, что такое соглашение может нанести тяжкий ущерб советско-японским отношениям.

О том, что острие "антикоминтерновского пакта" направлено прежде всего против Советского Союза, сообщил японский журнал "Дайямондо":

"Поскольку Советский Союз — чрезвычайно мощная держава, Япония одна не в состоянии выступить против него и поэтому вступила в соглашение со страной, которая так же считает СССР своим смертельным врагом. Если бы генеральные штабы Германии и Японии объединили свои планы, то попытки СССР обороняться были бы тщетными… По отношению к СССР может быть только одна линия — оттеснение Советского Союза в скованные льдом районы Севера".

Посольства западных стран, поощряя японцев, одобряли пакт. Его содержание сводилось к двум основным целям: обе страны взаимно обязывались информировать друг друга о деятельности Коммунистического интернационала и вести против него борьбу в тесном сотрудничестве; принимать необходимые меры "против тех, кто внутри или вне страны, прямо или косвенно действует в пользу Коминтерна".

Пакт оформлял союз агрессивных держав для совместной борьбы за мировое господство. Он был тесно связан с политикой гитлеровской Германии в Европе. Весной 1936 года немецкие батальоны вступили в демилитаризованную Рейнскую зону и вышли к границе с Францией. В октябре, за месяц до подписания пакта с Японией, Гитлер заключил с Муссолини соглашение о создании оси Берлин-Рим и о разграничении будущих сфер влияния на Балканах, в Дунайском бассейне, в Средиземноморье, о совместной интервенции против республиканской Испании.

Активизировалась и японская военщина. Империя стала накапливать войска в Северо-Восточном Китае, участились провокации на границе СССР и Маньчжоу-Го. Однако когда гитлеровский Генштаб запросил своих токийских коллег о цели этих действий, Генштаб японской армии ответил: "О расширении конфликта и перерастании его в развернутые военные действия не может быть и речи, — и, в свою очередь, поинтересовался: Не будет ли предполагаемое увеличение численности японских войск в Маньчжурии отвечать так же и интересам германского Генерального штаба?" Из Берлина подтвердили "заинтересованность", однако предостерегли от "преждевременного выступления". Зорге был в курсе этих событий и переговоров и так же сообщал о них в Центр.

В Москве отмечали:

"Информации Рамзая по основным вопросам развития японо-германских отношений и военно-подготовительным мероприятиям Японии и Германии были своевременными и полноценными. А, в частности, по вопросу японо-германских отношений и переговоров о военном сотрудничестве дана полная картина содержания и хода переговоров, основанная на ознакомлении с подлинными секретными документами германского посольства. Освещена деятельность японского посла Осимы в Берлине, позиция германского Генштаба и точка зрения германского посла Дирксена и военного атташе Отта на проблему японо-германского сотрудничества".

14 декабря, как бы оценивая работу Рихарда и его товарищей за весь этот тяжелый 36-й год, заместитель начальника Разведуправления писал Рамзаю:

"…Не могу не отметить очень полную Вашу информацию во всех стадиях японо-немецких переговоров, приведших к соглашению. Вы правильно нас информировали и помогли нам всегда быть на высоте в этом вопросе".

Какие новые испытания принесет новый, рождающийся в тревоге и опасностях 37-й год?..

"1 января 1937 г.

Милая К.!

Итак, Новый год наступил. Желаю тебе самого наилучшего в этом году и надеюсь, что он будет последним годом нашей разлуки. Очень рассчитываю на то, что следующий Новый год мы будем встречать уже вместе, забыв о нашей длительной разлуке.

Недавно у меня был период очень напряженной работы, но в ближайшее время будет, видимо, несколько легче. Тогда же было очень тяжело. Зато было очень приятно получить за последние месяцы два письма от тебя и несколько строчек от В. Твои письма датированы августом и сентябрем. В одном из них ты писала, что была больна, почему же теперь не сообщаешь, как твое здоровье и чем ты больна. Я очень беспокоился о тебе. Поскорее сообщи о своем здоровье. За письма же сердечно благодарю. Я, по крайней мере, представляю, где и в каком окружении ты живешь. Месторасположение твоей квартиры, видимо, очень хорошее.

Ты, наверное, удивишься, что у нас здесь сейчас до 20 градусов тепла, а у вас теперь приблизительно столько же градусов мороза.

Тем не менее я предпочитал бы быть в холоде с тобой, чем в этой влажной жаре.

Ну, всего наилучшего, милая, мне пора кончать. Через два месяца получишь снова весточку от меня, надеюсь, что более радостную.

Ты не должна беспокоиться обо мне. Все обстоит благополучно.

Целую тебя крепко, милая К.

И.".

Через несколько недель Рихард с "оказией" получил ответ Кати:

"Спасибо, дорогой Ика, за твое письмо, полученное мной сегодня. Благодарю тебя так же за новогодние пожелания. И я надеюсь, что это будет последний год нашей разлуки, но как долго он еще протянется…

Мои дела идут хорошо. Я весела и здорова. С работой дело обстоит так же хорошо. Жаль только, что нет тебя.

Не беспокойся обо мне, живи хорошо, но не забывай меня. Желаю тебе всего хорошего и крепко тебя целую.

К."

Первые же недели нового, 1937 года не давали передышки. Чем интенсивнее работала группа "Рамзай", тем больше сведений, нуждавшихся в обработке, скапливалось у Рихарда. Он сообщал в Москву о развитии японо-германских отношений после подписания пакта, о состоянии японской армии и усилении разногласий между командованием сухопутных войск и флота. Эти разногласия имели очень важное значение, и не только в связи с прошлогодним неудавшимся путчем организации "Молодые офицеры", а и для будущего: в каком направлении будут развиваться планы агрессоров?..

Очень много данных черпал Зорге в беседах с Оттом и из документов, которые тот ему показывал. Рихарду удалось передать в Москву содержание докладов Дирксена и Отта, адресованных в Берлин. В одном, отправленном 31 января, говорилось о Японии как о будущем военном союзнике Германии:

"Оба они (Дирксен и Отт. — Авт.) подчеркивают наличие кризиса в Японии и считают необходимым, чтобы страна имела несколько лет передышки, прежде чем она сможет развить внешнеполитическую деятельность. Они хотят предостеречь отечественные власти от переоценки японцев как союзников, имея в виду притормозить возможные намерения отечественного руководства энергично выступить, опираясь на Японию. Оба они настроены по отношению к японцам более скептически, чем прошлым летом, когда они отчитывались в Германии о заключении договора".

Такое мнение складывалось у германского посольства не только на основании того, что они сами наблюдали, но и в значительной степени благодаря усилиям самого Рихарда, который исподволь, но настойчиво убеждал Дирксена, Отта и других немецких дипломатов в слабости и неподготовленности Японии к вероятной войне.

В одной из бесед Ойген, разоткровенничавшись, посетовал и на положение дел в германской армии и промышленности:

— Вооружение вермахта потребует больше времени, чем предполагалось: мало квалифицированных кадров, техники, много оружия устаревших образцов. Очень тяжелое положение и с сырьем. Каучука в стране только однодневный запас, меди, цинка, олова — не больше чем на один-полтора месяца.

— Значит?.. — направил в нужное русло разговор Рихард.

— Значит, Германия сможет рискнуть на серьезную войну не раньше чем через четыре года. Не забудем о последствиях кризиса…

И эту беседу Рихард дословно передал в одной из январских радиограмм. Донесения Рамзая были высоко оценены в Центре. Зорге и Клаузену объявлена благодарность в приказе по Разведуправлению РККА.

Рихард узнал последние сведения о жене кружными путями. Поехал в Гонконг и там встретился с Василием, который и рассказал о Кате, о ее росте по работе.

Рихард был горд:

— Молодец она у меня!

Василий же передал ему и письмо в несколько строк за подписью "Старик".

— Старик вернулся?

— Да, снова все в его руках.

Рихард задумчиво улыбнулся:

— Опять Старик… А у меня почему-то все время было такое чувство, что он здесь, рядом, — в Особой Дальневосточной.

Василий покачал головой:

— Ну, из этих краев он уже давно уехал. — И с особой серьезностью добавил: — Побывал в самом центре Европы, в самом пекле…

— В Испании, — догадался Рихард.

"Но пасаран!"

В полночь 18 июля 1936 года радиостанция порта Сеута, расположенного у Гибралтарского пролива в Испанском Марокко, передала в эфир условную фразу: "Над всей Испанией безоблачное небо" — сигнал к военно-фашистскому мятежу против молодой Испанской республики. Мятеж был подготовлен международной реакцией после того, как в феврале 1936 года на выборах в кортесы одержал победу Народный фронт и к власти пришли левые республиканцы, поддерживаемые коммунистами и социалистами. Заговорщики рассчитывали, что по их сигналу восстание реакционных групп вспыхнет по всей стране и максимум через двое суток республика будет свергнута. Но в Мадриде и Барселоне, в других крупных городах путчистов сразу же разгромили. Тогда на сцену вышли истинные вдохновители заговора — фашисты Германии и Италии. В Берлине был создан специальный штаб для оказания помощи главарю мятежников генералу Франко и для подготовки интервенции. Штаб возглавил Геринг. В портах республики бросили якоря гитлеровские крейсеры и эсминцы, в испанские воды вошел линкор "Дойчланд". Началась подготовка к открытой интервенции. Германия и Италия оценивали события в Испании как прелюдию к мировой войне и на полях сражений за Пиренеями собирались отработать свою военную стратегию и тактику, испытать новую боевую технику. Уже в ноябре 1936 года на помощь франкистам прибыл первый эшелон гитлеровского легиона "Кондор" в составе 5 тысяч солдат, усиленный танковыми подразделениями и авиаэскадрильями. Всего же за три года испанской войны Гитлер послал на подмогу франкистам 50 тысяч солдат, а Муссолини — 250 тысяч, из них сразу 40 тысяч — в 1936-м.

Республиканское правительство Испании призвало на помощь все демократические страны. Но капиталистические государства — Англия, Франция, США — предпочли не услышать этого призыва, тем более что они тайно сами участвовали в подготовке мятежа. Западные "демократические" правительства поспешили заявить о своем "невмешательстве" и этим, по существу, развязали руки агрессорам, сделали все, чтобы помешать справедливой борьбе испанского народа.

Однако честные и мыслящие люди во многих странах мира поняли, что франкистский мятеж — это первый удар по миру в мире, и поспешили в Мадрид и Барселону, чтобы вступить в интернациональные бригады республиканской армии.

Через несколько дней после начала фашистского мятежа на Красной площади состоялся митинг протеста. Его участники приняли Обращение к испанскому народу:

"Трудящиеся столицы Советского Союза, города Москвы, собравшиеся на митинге в количестве 120 тысяч человек, выражают свою братскую солидарность с испанским народом, героически защищающим демократическую республику и независимость своей родины против мятежа фашистских генералов, злейших врагов испанского народа, агентов итальянского и немецкого фашизма. Трудящиеся Москвы выражают твердую уверенность, что при прочности единого Народного фронта испанский народ выйдет победителем в своей благородной героической борьбе против фашистских извергов и их иностранных покровителей.

Трудящиеся Москвы обращаются к трудящимся Советского Союза с призывом организовать сбор средств в фонд помощи бойцам Испании, с оружием в руках защищающим Испанскую демократическую республику. Да здравствует свобода и независимость Испании! Да здравствует демократическая республика Испания! Долой кровавый фашизм!"

Советские люди повторяли слова, впервые прозвучавшие у стен Мадрида: "Но пасаран!" ("Они не пройдут!") — и с волнением следили за событиями в далекой стране. К октябрю они собрали в фонд помощи Испании более 50 миллионов рублей. Правительство СССР предоставило республике кредит в 85 миллионов долларов и начало поставлять ей оружие. Советские морские транспорты с танками, самолетами, орудиями и винтовками отважно шли сквозь заслоны фашистских подводных лодок. На рабочем столе отца одного из авторов этой книги, Ильинского Михаила Ильича, начальника Отдела правительственной связи И.В. Сталина, легли учебники испанского языка.

16 октября Центральный комитет ВКП(б) направил ЦК коммунистической партии Испании телеграмму:

"Трудящиеся Советского Союза выполняют лишь свой долг, оказывая посильную помощь революционным массам Испании. Они отдают себе отчет, что освобождение Испании от гнета фашистских реакционеров есть не частное дело испанцев, а общее дело всего передового и прогрессивного человечества. Братский привет!"

Советское правительство одновременно с поставками оружия и боевой техники разрешило выехать в Испанию нашим добровольцам — кадровым военным: танкистам, летчикам, артиллеристам, инженерам, опытным командирам. В числе первых добровольцев подал рапорт наркому обороны заместитель командарма Особой Дальневосточной Ян Карлович Берзин.

В Мадриде Старик был назначен главным военным советником республиканского правительства. Он возглавил группу наших инструкторов и всю работу по военной помощи, оказываемой Страной Советов сражающейся Испании.

Берзин пробыл в Испании до середины 1937 года. Он участвовал в сражениях под Мадридом, на Хараме и у Гвадалахары. Правительство СССР высоко оценило его деятельность: Ян Карлович был награжден орденами Ленина и Красного Знамени.

Когда Берзин вернулся в Москву, его ждало назначение — снова на должность начальника Разведывательного управления РККА. Это было в июне 1937 года.

Ось Берлин-Токио

"Антикоминтерновский пакт" вступил в действие. Сомкнулись две коварные силы, тянувшиеся навстречу друг другу благодаря наиболее реакционным группировкам Германии и Японии. В Берлине, как заявил позднее Риббентроп, Гитлер еще в 1933 году обсуждал вопрос, не мог ли рейх вступить в более тесные отношения с Японией. Со своей стороны, в Токио генерал Синсабуро Мадзаки, правая рука Араки и тоже кумир "Молодых офицеров", введенный после февральского переворота в состав Императорского военного совета, недвусмысленно заявил в марте 1936 года: "Надо смотреть на Запад и искать там друзей для большой войны. Японии одной будет трудно". И вот теперь вполне оформилось сотрудничество "братьев по духу".

Германские концерны "И. Г. Фарбениндустри", "Стальной трест" и другие заключали соглашения с "Мицуи", "Мицубиси", "Ясуда" и другими дзайбацу. А сами эти промышленно-финансовые олигархии почти треть всех своих капиталов вкладывали в облигации японских военных займов. В Токио что ни день прибывали немецкие военные специалисты для работы на артиллерийских, моторостроительных, авиационных и металлургических заводах, а японские военные миссии выезжали в рейх для изучения общей обстановки. На токийский и другие аэродромы стали прибывать "мессершмиты", "хейнкели", средние и тяжелые бомбардировщики "юнкерсы". По морю доставлялось военное снаряжение.

Результаты военно-политического союза не замедлили сказаться. Квантунская армия, расположенная на континенте у советской границы, к 1937 году была увеличена более чем в пять раз по сравнению с 1932 годом, танковый парк Императорской армии — в одиннадцать, артиллерийский вчетверо, и вместо 180 самолетов у Японии их уже было более 500.

Генеральный штаб РККА поставил перед группой "Рамзай" задачу: тщательно изучать все аспекты реорганизации японской армии, и особенно тех ее частей, которые могут быть в первую очередь брошены против СССР. Задание сложное: в Императорской армии действовали особо строгие меры по соблюдению секретности. Правительство приняло закон, по которому смертная казнь грозила не только за разглашение военной тайны, но и за одну попытку узнать ее. Неимоверно разросся в армии аппарат контрразведки. Офицеры стали более осторожными в разговорах.

Но резидентура Рамзая продолжала действовать.

Достаточно осведомленным было германское посольство. Ценные сведения продолжал сообщать Ходзуми Одзаки. Бранко Вукелич, поселившийся в фешенебельном токийском квартале Усигомэ-ку, частенько принимал у себя английского военного атташе генерал-майора Фрэнсиса Пиготта. А тот тоже был профессионалом высокого уровня. Через корреспондента газеты "Нью-Йорк геральд трибюн" Джозефа Ньюмана, который состоял в приятельских отношениях со многими сотрудниками американского посольства, Бранко добывал самые разнообразные ценные данные.

Сам Рихард всевозможными путями расширял источники информации, работал энергично и изобретательно. Он устроил так, что германский военный журнал "Вермахт" попросил его написать статью о современном состоянии японской армии. С этим письмом, полученным из Берлина, Зорге обратился прямо к начальнику Центрального управления Военного министерства генералу Муто. И тот, лично вызвав к себе сотрудников кемпэйтай, приказал им помочь уважаемому господину корреспонденту выполнить задание "братьев по оружию".

Рихард побывал на маневрах Квантунской армии, командование которой оказывало особое влияние на агрессивную политику Японии. Там Зорге узнал новейшие данные о численном составе и оснащении войск. Летом 1937 года в "Вермахте" появилась его статья "Японская армия сегодня: от самурая к танковым войскам". Публикация вызвала самую благоприятную реакцию в Токио. Но значительно раньше этой статьи куда более полный обзор уже лег на стол в кабинетах Центра.

Несмотря на возраставшие трудности, группа "Рамзай" имела информацию о важнейших событиях и располагала всеми фактами, которые были известны в стенах германского, американского, английского и французского посольств. Поток поступавшей информации ширился. Чтобы с большей безопасностью передавать радиодонесения, Клаузен весной 1937 года снял летний домик в Шигазаки, недалеко от Йокогамы, на самом берегу океана. Японская хижина стояла на сваях, позади нее был разбит маленький сад. Ночами Макс вырыл прямо между сваями тайник для рации. В дополнение к передачам в прежних местах он передавал донесения и отсюда. Иногда приходилось просиживать за ключом всю ночь напролет. К тому же теперь он сам и шифровал радиограммы, причем каждый раз, выходя в эфир, менял код. Сложной системой шифровки Макс овладел быстро.

Рихард был сердечно признателен радисту такого высокого класса.

После вступления в силу "пакта" нужно было не только наблюдать за ходом перевооружения и ростом японской армии, но и за развитием отношений Германии и Японии. Сначала сговору препятствовало резкое столкновение интересов в Китае. К этому времени Третий рейх, оттеснив Англию и Францию, занял уже второе место после Соединенных Штатов по импорту в Китае и не намерен был уступать приоритеты никому. Но Рихард Зорге видел, и по множеству фактов становилось очевидным многим: Япония готовилась к нападению на Китай. Вскоре события полностью подтвердили это.

Творцы японо-германского альянса стремились к тому, чтобы пакт, заключенный в Берлине 25 ноября 1936 года, толковали в западных странах так, как желательно было Германии и Японии. Оценив все это, Р. Зорге весьма тонко анализировал первые шаги нового правительства князя Коноэ в Токио. Вот что он писал в одной из своих корреспонденций.

КНЯЗЬ КОНОЭ СОБИРАЕТ СИЛЫ ЯПОНИИ

ЕГО ТЯЖЕЛАЯ ЗАДАЧА — СОЗДАНИЕ ВОЕННОГО ХОЗЯЙСТВА

Т о к и о

И на этот раз, как при каждой смене кабинета в Японии, жилище персоны, назначенной новым главой правительства, превратилось в так называемую "штаб-квартиру по формированию кабинета". Внешним признаком такой "штаб-квартиры" является палаточный городок, вырастающий, как из-под земли, перед входом в жилище премьера, где суматошное скопление посетителей, просителей, охотящихся за новостями журналистов и недоверчивых детективов день и ночь подглядывает за каждой фазой возникновения нового правительства. Сотни автомобилей на улице и треск мотоциклов усиливают впечатление безнадежной неразберихи. Такова и на этот раз была картина, которая три дня и три ночи развертывалась в фешенебельном современном токийском квартале Хибия перед официальной резиденцией вчерашнего председателя Верхней палаты принца Коноэ. Сегодня, когда завершился отбор всех министров, усиленные наряды полиции вновь создали вокруг дома нового премьер-министра атмосферу почтительной пустоты. Но сходство формирования нынешнего правительства с многочисленными предыдущими на этом заканчивается.

В большинстве не столь внешних подробностей выявляются заметные отличия от церемоний формирования кабинетов, имевших место в последние годы. Особенно броским и новым фактом следует считать то, что с у х о п у т н ы е с и л ы и в о е н н о-м о р с к о й ф л о т на этот раз без всяких условий и видимого вмешательства в подбор других членов кабинета первыми представили своих военных министров в распоряжение премьер-министра. Раньше этот этап образования кабинета редко обходился без долгих дискуссий между премьером и вооруженными силами. Второй достойной упоминания новинкой является включение в кабинет двух п р е д с т а в и т е л е й п а р т и й, не связанных обязательством выйти из своих партий. Уже перед восстанием военных в Токио в феврале 1936 года это выдвинутое армией условие имело успех у тогдашнего премьер-министра Окады. После упомянутых токийских событий два очередных правительства решительно отклоняли какой-либо учет интересов партий. Еще больше достойно внимания обоснование, с помощью которого князь Коноэ оправдал объединение в своем кабинете членов партий с правительственной бюрократией и представителями вооруженных сил. Он ясно сказал в своем правительственном заявлении, что основой его руководства будет "сплочение всех политических сил" страны. Сверх того на первом заседании кабинета он потребовал, чтобы становившиеся до сих пор все более резкими "противоположности воззрений были преодолены путем отказа каждого отдельного лица от одностороннего выполнения своих целей".

Здесь отнюдь не предстоит возврат к явно партийным правительствам; это не означает и разрыва с недавними воззрениями князя. Напротив, князь Коноэ неоднократно выдвигал устно и письменно принцип, чтобы ни партии, ни государственная бюрократия, ни военные не имели п р и т я з а н и й на руководство государством. Их-де участие в управлении правительственными делами будет определяться и м п е- р а т о р о м, и только им. Тем самым князь передает решение об отвечающем моменту специфическом весе этих трех признанных в политической жизни Японии сил в руки императора, то есть в руки "советников у трона". Благодаря этому и решение о соотношении сил трех группировок в стоящем у власти правительстве должно быть четко отделено от борьбы таковых между собой. Принц Коноэ как раз в этом усматривает "особенности японской конституции". Тем самым князь становится представителем политических принципов "узкого круга советников у трона", и как премьер-министр он становится практическим проводником действующих на протяжении десятилетий воззрений "государственных старейшин", а тем самым старого "генро" князя Сайондзи. Для Сайондзи вопрос о том, должно ли быть основано партийное — полупарламентское — правительство или авторитарное правительство в духе военных, является чисто прагматическим вопросом, который решается от случая к случаю "высшим государственным авторитетом". При этом как раз "государственные старейшины" всегда придавали большое значение тому, чтобы по возможности не допускать одностороннего диктаторского перевеса ни одной из трех политических сил. Не случайно, что князь Коноэ стал как премьер-министр представителем государственной доктрины "генро". Старая традиция знаменитой семьи Фудзивара, из которой вышли все Коноэ, заранее делает его членом "узкого круга у трона". К тому же на его духовное развитие с ранних лет оказывал решающее влияние князь Сайондзи. Коноэ говорит об этом старом "генро" как о своем отце, считая себя его сыном. Понятно поэтому, что принципы тех, кто со времен реставрации Мэйдзи играл роль посреднической, стоящей над борющимися политическими группировками "власти за кулисами", являются так же принципами нового премьер-министра.

Пусть начатое усилиями Коноэ развитие выглядит чуть ли не как шаг назад от "авторитарного государства", к которому безуспешно стремился Хаяси. Большинство японцев смотрит на это не так. Не так смотрит на это и руководство японской армии, наиболее чувствительной в данном отношении. Для нее сегодняшний поворот не имеет никакого принципиального содержания. Отсюда быстрая готовность армии к сотрудничеству. Однако этому способствовали не только сформулированные Коноэ принципы и его персона как таковая, но и ясные практические соображения. Неоспоримо, что премьер-министр Х а я с и, человек армии, был одним из самых неудачливых и нелюбимых глав правительства. Сегодня, в пору возрастающей социальной и международной напряженности, армия не хочет снова идти на риск такой внутриполитической неудачи. Для армии оказалось относительно легким делом при полном соблюдении гарантированного ей императором особого положения примкнуть к "кабинету национальной собранности". И нельзя полагать, что в ближайшее время армия изменит свою точку зрения и станет опасностью в глазах правительства Коноэ. Правительству не следует так же ожидать опасностей со стороны обеих партий большинства. Внешне они выглядят недовольными составом кабинета и своим незначительным влиянием в новом правительстве. Но в принципе они, пожалуй, рады, что в ходе чрезвычайно острой борьбы с Хаяси и армией им счастливо удалось одержать видимость победы над Хаяси. Они достаточно хорошо знают, что их основа слишком слаба, а будущее не обеспечено, чтобы заявлять правительству о действительно серьезных претензиях на власть. Едва ли может повредить и отсутствие единства в персональном составе кабинета, в особенности из-за персоны премьера. Естественно, устранить недоверие между министрами от партий и министрами от вооруженных сил довольно трудно, как и напряженность между министром внутренних дел д-ром Бабой, в прошлом малопопулярным министром финансов в правительстве Хироты, и новым, значительно более молодым министром финансов Кайей, от которого многого ждут хозяйственные круги. Не очень радостно воспринято некоторыми и назначение Хироты министром иностранных дел. Этому министру иностранных дел в правительстве, предшествовавшем 26 февраля 1936 года, с его "политикой силы в отношении Китая", и премьер-министру правительства, сформированного непосредственно после восстания, некоторые круги приписывают ответственность за возникновение внутри- и внешнеполитических трудностей и споров, решение которых причисляют к важнейшим задачам правительства Коноэ. Хироте князь Коноэ дал тяжелое поручение "не только сохранить мир, но даже упрочить его".

Действительно серьезных трудностей и опасностей новому правительству нужно ожидать скорее от других проблем. Уже сейчас х о з я й с т в е н н о е н а п р я ж е н и е Японии, вызванное ускоренным вооружением страны, привело к многочисленным трудностям. Очень отчетливо выяснилось, что сырьевая база Японии совершенно недостаточна, что промышленный аппарат теперь далеко не отвечает растущим потребностям сухопутных сил и военно-морского флота и что обе эти слабости отнюдь не компенсируются фактическим развитием японской внешней торговли. Вслед за начинающимися трудностями в изыскании капиталов для промышленного скачка и заботами, связанными с покрытием растущего государственного долга, встает угроза серьезных валютных проблем. Зашедшее за международную отметку повышение цен сказалось на углублении социальной напряженности в Японии. При этом широкое вооружение армии лишь началось; флот же включается в международную гонку вооружений в следующем году. Пожалуй, здесь и следует ждать самых серьезных трудностей в будущем. И во внутриполитической жизни новые течения и развитие партий начинают выдвигать значительные проблемы. Становятся заметными оживление праворадикальной оппозиции и рост тенденций к сплочению этих расколотых группировок. Руководство этим движением находится исключительно в руках бывших офицеров, которые были связаны с повстанческим движением февраля 1936 года. С другой стороны, не сложившаяся окончательно, наполовину социал-демократическая "социальная массовая партия", переживающая резкий скачок, начинает, исходя из результатов выборов, посягать на монопольное положение обеих партий большинства. Так впервые в Японии серьезно намечается современный раскол на "правых" и "левых" на широкой основе.

Правительство князя Коноэ в сегодняшних обстоятельствах является самым подходящим для Японии. Уже одно его сформирование облегчило чрезвычайно запутанное внутриполитическое положение и приблизило разрядку. У него лучшие, чем у других правительств, перспективы справиться с будущими трудностями. Оно не рассматривается как переходное правительство. Оно представляет самую перспективную в данный момент попытку внутриполитической концентрации сил, направленную на то, чтобы решить большие военно-хозяйственные задачи, которые ставит перед любым японским правительством напряженное международное положение.

"Франкфуртер цайтунг",

27 июня 1937 года

* * *

— Мы должны как можно тщательнее замаскировать истинные цели нашего соглашения с Токио, — говорил Дирксен на совещании ведущих сотрудников немецкого посольства в начале 1937 года. — Фюреру нужны время и относительная свобода действий для более тщательной подготовки к неизбежному столкновению с Англией и Францией. Насколько нам известно, Япония добивается того же для нового вторжения в Китай.

Дирксен был хорошо осведомлен о планах самураев. К этому времени премьер Хирота ушел в отставку. В июне 1937 года кабинет министров возглавил принц Фумимаро Коноэ. Да, провидец Ходзуми умно делал ставку на "восходящую звезду". Что ж, Рихард доволен: теперь благодаря своему другу, который и теперь находился в самом ближайшем окружении принца, он будет получать сведения из первых рук.

Через месяц после своего утверждения на посту премьера Коноэ развязал войну с Китаем. В ночь с 7 на 8 июля японские воинские части внезапно напали на китайский гарнизон, расквартированный в Люкоуцзяо в Северном Китае.

А уже на следующее утро в сообщениях крупнейших телеграфных агентств мира замелькало название старинного моста Марко Поло, ставшего объектом еще одного японского нападения в Китае. Налет японцев отбили китайские войска. Начались переговоры по урегулированию инцидента. Но они продолжались ровно столько, сколько требовалось времени для того, чтобы японцы подтянули дополнительные силы с артиллерией и танками. Вся эта бронированная лавина двинулась к Пекину. Вероломное нападение японцев всколыхнуло весь Китай. Планы японского Генерального штаба на молниеносную победу провалились. Рихард был одним из первых иностранных журналистов, указавших на вероятность затяжного характера новой войны. Пользуясь временным превосходством, Япония захватила Тяньцзинь и Шанхай, а так же столицу Китая Нанкин. Эти временные удачи не обманули военно-политическое чутье Зорге. И когда ему стало известно о начале переговоров между Советским Союзом и Китаем, он горячо одобрил дипломатическую инициативу Москвы, отметил, что советско-китайский договор о ненападении укажет всем странам путь борьбы с военной угрозой, оздоровит политическую обстановку в Азии.

Тем временем развертывались события и в Европе. В ноябре 1937 года к "антикоминтерновскому пакту" присоединилась фашистская Италия. Муссолини заявил о своей солидарности с политикой Японии на Дальнем Востоке.

Гитлер в речи в Мюнхене торжественно заявил: "Соединились три государства. Сначала европейская ось. Теперь — великий мировой треугольник".

"Мир катится к большой и кровавой войне, — думал тогда Зорге. — Теперь войны не избежать".

* * *

Конец 1937 года и начало 1938-го Рихард провел в поездках по Японии и снова побывал в Китае. Внешне цель этих путешествий была оправданна: сбор материалов по заданиям газет и журналов.

Он видел, как проходит формирование японских дивизий резервистов, как провожают солдат. Все улицы в городах украшались флагами, люди шли от одного синтоистского храма к другому, размахивая знаменами и крича "банзай". Все провожавшие склонялись в низком поклоне перед новобранцами.

Статьи Зорге печатались в те месяцы во "Франкфуртер цайтунг", в журнале "Цайтшрифт фюр геополитик" и других немецких изданиях. Но даже в этих статьях, написанных якобы с позиций буржуазного журналиста, Рихард убедительно показывал всю опасность воспитания народа в духе ненависти и жертвенности, рисовал картины того, что несет простым японцам бремя войны.

В статье "Настроение в Токио", помещенной на страницах "Франкфуртер цайтунг" в ноябре 1937 года, он писал:

"Трудно сказать, насколько японский народ убежден в том, что военные действия в Китае, как они развертывались в течение трех последних месяцев, являются для Японии неизбежной судьбой. Но, пожалуй, средним японцем вопрос так и не ставится… Чего следует ожидать от исхода войны с Китаем? На то, что будет положен конец дальнейшей военной активности и даже дальнейшему, еще более усиленному вооружению, едва ли можно рассчитывать, сколько бы этого ни хотелось. Ведь уже сегодня общественности напоминают о том, что д е й с т в и т е л ь н ы е противники Японии — Советский Союз и Англия, не намерены терпеть монопольное владычество Японии на Дальнем Востоке, вступили в результате китайско-японской войны в еще более сильное противоречие с Японией и что войну желательно было бы продолжить в том или другом направлении".

Поездки на места боев помогли Рихарду подробно ознакомиться с методами ведения войны японской армией, с ее слабыми и сильными сторонами. В целом же эти поездки были необходимой составной частью деятельности Рамзая как разведчика. Позже, характеризуя свою работу, он писал в "Тюремных записках":

"Наконец, я должен сказать о том, какую пользу для изучения Восточной Азии сыграли мои многочисленные поездки… Я то и дело отправлялся в путешествия. Не для того, чтобы просто посмотреть на страну, а чтобы внимательно наблюдать за жизнью важнейших городов и районов. Я изучал историю и экономику не для сбора информации, а для того, чтобы лучше узнать страну и ее народ. Я стремился как можно больше развить в себе способность непосредственного восприятия — основы такого изучения. Так я совершил поездку по прибрежным районам Японского моря; познакомился с местностью восточнее города Ниигата, часто посещал города Нара и Киото, тщательно изучил весь полуостров Кии; побывал в Кобе, Осака, на побережье Внутреннего японского моря, пересек остров Сикоку и объехал весь остров Кюсю, был даже на острове Катосима. По воскресным дням я часто выезжал в места, расположенные близ Токио, западнее Атами… В свои поездки я никогда не брал никого из членов разведывательной группы, считая, что это очень опасно. Было, правда, исключение, когда я однажды встретился в Нара с Одзаки, но эта встреча была очень короткой… Я был уверен, что абсолютно необходимо по возможности полно разбираться во всех проблемах государства, в котором я нахожусь, в данном случае Японии. Осуществляя такую исследовательскую работу, я мог оценить степень важности того или иного вопроса, того или иного события как с точки зрения внешней политики Советского Союза, так и с точки зрения политики и истории в широком смысле слова… В результате такой исследовательской работы я мог отличить информацию от обычных слухов. По сравнению с Европой на Дальнем Востоке в информацию в громадных количествах примешиваются слухи и предположения, поэтому способность такой оценки для моей секретной работы имела очень важное значение.

Но этим дело не ограничивается. В случае возникновения каких-либо новых вопросов я мог дать общую оценку степени их важности для Советского Союза. Ни разу не было случая, чтобы меня критиковали за то, что я не обратил внимания на какой-либо новый важный вопрос или важное обстоятельство и не изучил его.

Наконец, благодаря своей исследовательской работе, я не только мог собирать необходимую информацию и точно передавать ее — я был в состоянии давать свою собственную оценку положению с точки зрения экономической, политической, военной. В отправлявшихся мной радиограммах и докладах содержался не только основной материал, в них было много такого, что заключало в себе анализ, вытекавший из отдельных донесений. Моим правилом было сообщать о вещах, в отношении которых для меня существовала полная ясность. Когда я считал, что мое мнение или политический анализ правильны, я без колебаний сообщал об этом в Москву.

Нельзя думать, что наша работа заканчивалась посылкой по радио донесений. Такие донесения составляли всего лишь одну сторону нашей разведывательной деятельности и тем более не были главной ее частью. В многочисленных донесениях, направляемых в Москву, содержались не только документы и другие материалы; в них имелись и доклады, написанные мною. Я писал доклады о внутриполитическом, международном положении, а так же доклады по военным вопросам. В них содержалось краткое изложение и анализ развития важнейших событий после того, как были посланы соответствующие донесения. Опираясь на обширную информацию и результаты моей исследовательской работы, я старался нарисовать правильную, объективную общую картину изменившейся обстановки и развития основных событий за прошедшие несколько месяцев. Такие доклады, требовавшие большого труда, были бы немыслимы, если бы не была проведена глубокая исследовательская работа и отсутствовали глубокие знания. В отличие от Берлина и Вашингтона Москва лучше знала все, что касалось положения в Китае и Японии, поэтому ее нельзя было ввести в заблуждение. Знания, которыми обладал Советский Союз в отношении проблем Дальнего Востока, были намного выше тех, какими располагали американское и германское правительства. Москва просила меня через каждые несколько месяцев посылать доклады, основывающиеся на прочной базе, полностью освещающие проблему. На мой взгляд, я могу сказать, что высокий уровень требований московских органов я полностью удовлетворял. И делал я это именно потому, что постоянно занимался изучением страны.

Хотя я и вел исследовательскую работу, однако она не мешала мне совершенствоваться как специалисту-разведчику. Если это было необходимо, я всегда выполнял свои обязанности быстро, решительно, смело, со знанием дела…".

В феврале 1938 года Зорге совершил длительную поездку по маршруту Кантон — Юго-Западный Китай — Гонконг. Поводом было задание журнала "Цайтшрифт фюр геополитик" подготовить обстоятельный материал о положении в этом районе. По возвращении Зорге написал большую статью "Гонконг и Юго-Западный Китай в японо-китайском конфликте", которая была опубликована в седьмом и восьмом номерах журнала.

В Гонконге Рихард встретился со связником из Москвы. Передал ему почту. В сопроводительном письме Зорге указал: "Эта почта содержит подлинные документы из бюро Отта и Дирксена… Обращаю Ваше внимание на то, что документы в большинстве своем дают важные сведения о роли Отта и Дирксена. На основании учета этой роли Вы сможете сделать вывод о характере сотрудничества немцев и японцев". С этим же связником Рихард посылал и доклад, в котором давал оценку военно-политической обстановке на Дальнем Востоке и в заключение писал:

"На основании многочисленных материалов и ранее высказанных мною соображений напрашиваются следующие выводы: война против СССР не начнется ни весной, ни летом 1938 года. Предвидеть события дальше этого срока, разумеется, вне человеческих возможностей".

Вскоре из Москвы поступила радиограмма: "Присланные материалы представляют большую ценность… Благодарность за работу".

Ему казалось, что вот-вот придет и распоряжение: "Возвращайся".

Он тосковал по Москве, Кате, испытывал острую потребность хотя бы ненадолго освободиться от напряжения, в котором находился днем и ночью, каждый час, каждую минуту.

Распоряжение об отъезде не приходило. Он не выдержал, 26 апреля сам послал радиограмму в Центр:

"Причины моего настойчивого желания поехать домой вам известны. Вы знаете, что я работаю здесь уже пятый год, и вы знаете, как это тяжело".

Ответ заставил ждать.

* * *

Четырехмоторный "фокке-вульф" "Кондор", закончив бег по посадочной полосе, замер у аэровокзала. Самолет был пассажирский, но с опознавательными знаками германских ВВС — черными крестами на фюзеляже и крыльях, с фашистской свастикой в белом круге на хвосте. Апрельское жаркое солнце вспыхивало на пропеллере.

Рихард гаркнул: "Хайль!" — и шагнул к трапу самолета.

— Поздравляю, герр генерал! — радостно улыбаясь, сказал он, пожимая руку Отта. — Поздравляю и могу заверить, что ваше новое назначение осуществление моей заветной мечты!

Генерал ощутил столько искренности в голосе журналиста, что растрогался и, нарушая этикет, обнял его:

— Спасибо, Рихард! Прошу тебя, не обращайся ко мне столь официально. Для тебя я тот же Ойген. Просто Ойген.

Во второй половине дня в посольстве состоялся большой прием. Отт и его супруга стояли на мраморной площадке у входа в анфиладу залов. Гости пожимали генералу руку, целовали перчатку Терезы, рассыпались в поздравлениях и — спешили к столам.

Отт, снова приняв от Рихарда поздравления, задержал его руку в своей:

— Я — твой должник…

Тереза с трудом сдерживала самодовольную улыбку.

Зорге прошел в зал. Гостей собралось много. Слуги, умело лавируя, обносили их подносами с коньяком, саке, шампанским. Рихард прошел вдоль столов, наполнил свою тарелку закуской и расположился у стены в углу, у колонны.

Первый тост за здоровье и успехи нового германского посла произнес старейшина дипломатического корпуса. Тосты на разных языках звучали один за другим. Потом отдельные слова потонули в общем гуле.

Рихард ел, пил, тоже произносил тосты, а сам привычно наблюдал за этой многоликой толпой дипломатов, министров, офицеров, явных немецких нацистов и полуявных японских фашистов, за дамами в роскошных европейских платьях и кимоно, стариками в аксельбантах и звездах — людьми, участниками очень сложной большой политики.

Итак, Ойген Отт — генерал и посол. Зорге при поздравлении на аэродроме не пришлось кривить душой. Назначение Отта на пост германского посла в Японии было осуществлением стратегического плана Рихарда, успешным завершением целого этапа пятилетней работы его группы.

"Двадцать восьмого апреля тридцать восьмого года… Запомним этот день", — подумал Рихард.

Перед ним колыхалась, перемещалась по залу карусель лиц. Он в шутку группировал их: "Эти — подшефные Бранко. Эти — подопечные Ходзуми. Генералы — ведомство Ётоку. Ну а эти — эти мои!.. — Он оглядел из своего угла большой зал посольства. — Все повторяется. Приемы. Бокалы… Только на новом уровне, в, иное время…".

Вспомнил слова Томаса Карлейля: "Человек не должен жаловаться на времена; из этого ничего не выходит. Время дурное: ну что ж, на то и человек, чтобы улучшить его…".

Да, не будем жаловаться. Как бы там ни было, Ойген Отт — генерал и посол, а значит, у Рамзая и у Москвы теперь больше возможностей "улучшать это дурное время…".

После того как закончился прием и гости разъехались, Отт, по обыкновению, пригласил Рихарда к себе. Но на этот раз не в комнату военного атташе — в огромный кабинет чрезвычайного и полномочного посла рейха.

— Располагайся, как дома, — сказал Отт, когда они остались наедине. Ты по-прежнему нужен мне. Даже больше, чем прежде. Я помню, дорогой друг, что и мои генеральские погоны, и эти апартаменты, и этот высокий пост — не без твоей помощи. И можешь быть уверен — в долгу я не останусь.

— О чем ты говоришь? — поднял брови Рихард.

— Да, я знаю твою скромность… Ладно. К этому разговору мы еще вернемся. А теперь давай вместе обсудим чрезвычайно важные новости, которые я узнал в штабе нашего Верховного командования, в МИДе и лично от фон Риббентропа. — Голос Отта приобрел торжественность.

Зорге почувствовал: генерал приготовился сообщить ему нечто очень важное. Он откинулся на спинку кресла и приготовился внимательно слушать и запоминать.

— Тебе, конечно, известна последняя речь фюрера в рейхстаге? Он сказал, что германское правительство "будет добиваться объединения всего немецкого народа", что "Германия не может оставаться безучастной к судьбе десяти миллионов немцев, которые живут в двух соседних странах". Ты понимаешь, что за этим скрывается?

— Фюрер говорил, конечно, об Австрии, — отозвался Рихард. — Но кто на очереди второй — я не знаю.

…Уже почти месяц, как Австрия была присоединена к рейху. Первая жертва на пути осуществления планов, которые фюрер провозгласил еще 13 лет назад, в своей книге "Майн кампф". Тогда главарь немецких фашистов писал, что "Австрия должна снова вернуться к великой германской отчизне". Еще в 1934 году гитлеровские агенты попытались осуществить в этой стране фашистский переворот. Они захватили в Вене радиостанцию и на весь мир объявили по радио об образовании национал-социалистского правительства страны. Наемники Гиммлера проникли в здание федеральной канцелярии и застрелили австрийского канцлера в его кабинете. Но тогда, в 34-м, попытка переворота сорвалась. Теперь Гитлер решил действовать в открытую: всей мощью германской армии. 11 марта 1938 года он отдал приказ о вступлении войск в пределы этой страны. Уже через два дня в Вене был принят закон, по которому Австрия присоединялась к рейху — аншлюс! Кругом по всей стране повис флаг со свастикой. В газетах публиковались снимки: фюрер с самодовольной улыбкой на лице совершал многозначительную поездку от Браунау — городка, где он родился, — до поверженной Вены…

Рихард превосходно понимал, какая страна теперь подлежала гитлеровскому захвату, но предпочел скрыть это и спросил Отта:

— Так кто же теперь на очереди?

— Скажу тебе по секрету: Чехословакия. Фюрер уже отдал приказ армии начать подготовку к новой операции. — Посол удовлетворенно рассмеялся: — Но все это — только начало. Австрия — отличный стратегический плацдарм для захвата Чехословакии, а Чехословакия — для наступления на Юго-Восточную Европу, на Балканы и… — Он сделал многозначительную паузу, потом снова заговорил, еще более воодушевленно: — Ты знаешь, я поражен, буквально поражен тем, что увидел теперь в Германии. Это совсем другая страна, чем два года назад. Вся нация готова к войне. Не говорю об армии. А в армии сейчас полтора миллиона солдат и офицеров — почти вдвое больше, чем было у кайзера накануне мировой войны. Сто дивизий — и это не считая отрядов штурмовиков и СС!

Рихард воочию представил эти банды коричнево- и чернорубашечников, вспомнил костер на площади Оперы… Тогда горели книги, а теперь?..

А генерал продолжал:

— Но эти сто дивизий — не вильгельмовские, с винтовками без патронов. У вермахта на вооружении уже три тысячи танков, три тысячи семьсот боевых самолетов! И ты думаешь, вся эта мощь нужна нам только для того, чтобы прибрать к рукам какую-то Чехословакию? — Он понизил голос: — В армии большие перемены. От руководства отстранены все, кто проявляет нерешительность или не поддерживает курс на большую войну. Генерал-фельдмаршалу фон Бломбергу предложено уйти в отставку. На его место назначен генерал Кейтель.

— Какой это Кейтель? — удивился Зорге. — Я знал одного коммерсанта…

— Что ты! Потомственный прусский солдат, отпрыск старой юнкерской династии, в мировую войну он был начальником штаба корпуса во Фландрии! Фюрер приближает к себе только кадровых военных!

"Фландрия… У меня о ней память на всю жизнь… Какими мы были сопливыми юнцами-патриотами и как ловко завлекали нас на бойню эти кейтели…". - мелькнуло в сознании Зорге.

— Герману Герингу фюрер присвоил звание генерал-фельдмаршала, продолжал Отт. — Военное министерство упразднено, и руководство всеми вооруженными силами взял на себя наш вождь. Теперь он верховный главнокомандующий. Он сказал: "На мою долю выпало основать Великую Германскую империю!" Теперь ты понимаешь, что это значит?

Рихард понимал: "Да, это значит, что мир стоит на пороге новой войны. Это значит, что фашисты открыто приступают к жестокому переделу Европы".

Ответил он, однако неопределенно:

— Да, трудное дело — политика. Как сказал один француз: "Политика самое великое из всех знаний".

— Хоть и француз, а правильно подметил, — согласился посол. — Ну а теперь нам с тобой предстоит куда больше забот и работы, чем когда я был скромным военным атташе.

— Ничего, — ободрил посла Зорге, — тот же самый француз сказал и другое: "Высокие посты быстро учат высокие умы".

В голосе Рихарда не было и тени насмешки. Да он был просто в превосходном настроении. Прошелся по кабинету, напевая:

— "Дойчланд, Дойчланд юбер аллес!.." — и заговорил: — Да, Германия превыше всего! Все народы должны жить под знаком нашей свастики. Согласись: не будь на земле немцев, история всех других народов вообще не имела бы смысла. Другие народы — просто навоз для сдабривания почвы, на которой должна процветать наша раса.

Рихард не раз перечитывал "Майн кампф" Адольфа Гитлера и поэтому умело определял военно-политическую стратегию будущей экспансии фашизма. Вот что писал сам фюрер: "Мы, национал-социалисты, сознательно подводим черту под внешней политикой Германии довоенного времени. Мы начинаем там, где Германия кончила шестьсот лет назад. Мы кладем предел вечному движению германцев на юг и на запад Европы и обращаем взор к землякам на востоке. Мы прекращаем наконец колониальную и торговую политику довоенного времени и переходим к политике будущего — к политике территориального завоевания.

Но когда мы в настоящее время говорим о новых землях в Европе, то можем в первую очередь иметь в виду лишь Россию и подвластные ей окраинные государства. Сама судьба как бы указывает этот путь…".

Токко и кемпэйтай взяли след

Полковник Номура включил вентилятор. Его лицо покрывала испарина. Кончики пальцев нервно бегали по краю обитого зеленым сукном стола. Шеф второго отдела токийской военной контрразведки переживал один из тех приступов бессильной ярости, против которых не было никаких лекарств, кроме единственного целителя — времени.

Последние недели ему явно не везло. Прежде всего эта дурацкая история со сгущенным молоком. Провалился старый опытный японский агент, который работал в Европе еще с конца Первой мировой войны. Погибла отличная резидентура, и все из-за непредсказуемой оплошности.

Вместе с женой и сыном агент регулярно из Брюсселя в Париж возил секретную информацию об английском военно-морском флоте. Каждый раз полицейские на границе осматривали его багаж и — пропускали. И надо же, один из сотрудников таможни, опытный контрразведчик, осматривая вещи, оставил отпечатки своих пальцев на банке со сгущенным молоком. Когда агент появился на границе во второй раз, контрразведчик обратил внимание на то, что путешественник вез опять банку. Он задержал все семейство и исследовал эту банку. Она имела двойное дно: агент вез важнейшие сведения. А Номура-то послал за ними в Париж своего специального курьера. Пришлось вернуться ни с чем.

История с банкой — лишь одно звено в цепи неудач. Англичане поймали и еще одного опытного японского агента — известную оперную певицу, которая, совершив турне по Америке, не успела уследить за капризами европейской моды. На границе какому-то сверхбдительному офицеру бросилась в глаза ее накрахмаленная нижняя юбка, каких уже не носили в Европе. Певицу задержали. Юбку обработали химическими реактивами — она оказалась сплошь покрытой тайнописью.

А сколько энергии и фантазии потратил Номура, готовя эти разведоперации! Начальство восхищалось его гением. Сам Мицуро Тояма одобрительно хлопал его по плечу: "У вас блестящее будущее, полковник!"

Номура подставил лицо под струю воздуха, которую гнал вентилятор, но не почувствовал облегчения. Его отсутствующий взгляд остановился на маленьком листе бумаги, белевшем на зеленом сукне стола. На листке — всего две цифры. Они-то и не давали ему сейчас покоя.

Служба перехвата сообщала о появлении в Токио анонимного радиопередатчика. Хотя он и работал на любительском диапазоне, но для контрразведки было ясно, что это не любитель. Радист регулярно слал короткие шифрованные телеграммы, содержание которых оставалось загадкой. Сотрудники шифровального отдела безуспешно бились в поисках ключа. Все напрасно.

Сегодня незнакомец снова вышел в эфир. Две цифры на листке бумаги означали время начала передачи и количество переданных знаков.

Злополучным передатчиком уже заинтересовались во 2-м отделе Генерального штаба — главном японском разведывательном центре. Слухи о его существовании дошли до руководителей "Черного дракона". Генерал Осава, который еще совсем недавно говорил о Номуре с трепетом, смотрел теперь на него с нескрываемым пренебрежением. И Номура прекрасно понимал, что это естественно. Появление неопознанного передатчика в сердце империи было оскорбительным вызовом японской контрразведке — такой безукоризненно отлаженной, мощной организации, тайному стражу островной империи.

Более чем половину жизни провел Номура в этом тайном мире. Это была особая сфера со своими законами, обычаями и философией. Здесь привыкли к победам и не признавали поражений. Здесь не считали деньги: кое-какие операции обходились в десятки миллионов иен. Их агенты работали в Европе и Америке, в России, на Ближнем Востоке и в Австралии. Их люди "наводнили" Китай. Они выведывали, выслушивали, покупали и похищали политические и военные секреты стран, важнейшие государственные тайны.

Чего стоит только один генерал Доихара — этот "дальневосточный Лоуренс". На его счету такие великие дела, как организация восстания войск китайского генерала Ши Юсаня в Северном Китае против власти, похищение единственного потомка трехсотлетней маньчжурской династии Генри Пу И, посаженного японцами на императорский престол в Маньчжоу-Го. За каких-нибудь пять-шесть лет этот Доихара совершил головокружительный скачок от полковника до генерал-лейтенанта. Это он создал в Маньчжурии настоящий диверсионно-разведывательный центр, который готовил отряды из белогвардейцев для переброски в Советскую Россию. Царский атаман Семенов и генерал Кислицын были у него ну прямо "мальчиками на побегушках".

А закулисный диктатор Мицуро Тояма, глава "Черного дракона", — сколько высших правительственных чиновников и военных прошли его школу! В "Черном драконе" начинал свою карьеру министр иностранных дел и даже глава кабинета Коки Хирота. Этот служил рядовым секретным агентом в Корее, Маньчжурии и никогда не стыдился говорить об этом открыто.

Номура чувствовал, что от всех этих мыслей о прошлом ему становится тяжелее. Прошло то время, когда он занимался черновой работой. Теперь он сам охранял тайны страны. И всякий, кто захотел бы в них проникнуть, должен был непременно столкнуться с ним, помериться силами в уме и находчивости. Номура всегда выходил победителем из таких поединков. Тут у него был прекрасный принцип: каждый разведчик должен быть отличным контрразведчиком, и наоборот — в этом залог успеха.

Он ходил из угла в угол, усталый и рассвирепевший. Окаянный передатчик не выходил у него из головы. Казалось, он, Номура, сделал все. Поставлен на ноги радиотехнический отдел. Тайные агенты обшаривали весь город. За всеми подозрительными установлена двойная слежка. Расставлены сотни изощренных ловушек. Но ловушки пока пусты. Осторожный, но и дерзкий противник предусмотрел все капканы Номуры. Он действовал хладнокровно и наверняка.

Номура ни на минуту не сомневался, что это — иностранец. Полицейский контроль и система слежки в городе почти полностью исключали возможность для японца надолго укрыться от наблюдения. В девяносто девяти случаях из ста на него обязательно донесли бы соседи, знакомые или даже родственники. Или он раскрылся бы сам.

Полицейское управление Токио уже давно развесило по всему городу объявления о том, что оно "охотно будет принимать тайные сообщения от граждан на любую тему с целью поддержания безопасности". Между тем полиция только еще более усугубляла атмосферу поголовной подозрительности.

Итак, это — иностранец. Но вряд ли он работает один. Скорее всего, радист обслуживает какую-то разведывательную группу, действующую на территории Японии. Возможно, ее члены живут в Токио. Возможно, они лишь присылают своих связных к радисту, чтобы передать ему собранные сведения.

Ясно одно: группа хорошо законспирирована. И единственным доказательством ее существования был пока только передатчик. Номура схватил эту нить, но она никуда не вела. Но разве он не установил за всеми иностранцами самое пристальное наблюдение? Разве он не приказал своим людям докладывать ему обо всем подозрительном? Все это так. И тем не менее время шло, а на след разведчика напасть не удалось. Агенты Номуры не сообщали ничего нужного. Он, казалось, даже не обращал внимания на неотступно следовавших по его пятам сыщиков, шпиков.

Ну да этот этап работы можно считать завершенным. Мелкая сошка свое дело сделала — настала очередь вводить в дело фигуры покрупнее.

Номура поставил на стол узкий черный ящичек с плотными белыми карточками в нем. Наугад вытащил несколько листков.

"Ну что ж, начнем с этих", — решил он, вглядываясь в приклеенные к листкам фотографии иностранцев. Потом нажал кнопку. Появился адъютант.

— Вызовите ко мне Цая, Кайга, Эйдзи. Первого ровно в десять. Остальных — с интервалом в пятнадцать минут.

— Эйдзи, — доложил адъютант.

— Пусть войдет, — приказал полковник.

Мацукава боком проскользнул в дверь и замер.

— Есть новости?

— Да, господин.

— Выкладывай.

— Он несколько раз был у меня. Мы много говорим о политике. Судя по всему, он заядлый национал-социалист, думает только о карьере. Высоко отзывался о талантах Гитлера. Считает, что Япония и Германия должны обязательно сблизиться.

— Это — все?..

— Да, господин.

— А как он насчет женщин?

— У меня такое впечатление, что все его мысли отданы работе. Но женщин любит. Связи есть.

— Где он поселился?

— Улица Нагадзака-мати, дом тридцать. Прислуга, естественно, предупреждена.

— Что у тебя дальше?

Мацукава сделал неопределенный жест:

— Намерен продолжать наблюдение. Впрочем, у меня есть одна идея…

Полковник Номура слушал осведомителя без всякого интереса. Нет, этот иностранец, германский журналист доктор Зорге, его не интересовал…

— Действуй!

Но шеф второго отдела кемпэйтай не снял наблюдения за доктором Зорге. Это — в общем порядке. А главную слежку ведет особая служба полиции токко…

Авария

Рихард с мучительным чувством открыл глаза. Маленькая чистая комната. Окно — во всю стену. Белые шторы. Белые занавески. Белая спинка кровати. И вдруг — яркое красное пятно. Оно расплывалось, прыгало, превращалось в обжигающий огненный шар. Шар катался в воздухе, исчезал, снова появлялся… Рихард подумал было поймать его. Протянул руку — резкая боль полоснула по всему телу и вернула к сознанию. Теперь он ясно различал над собой чье-то закутанное в марлю лицо. Открыты были одни глаза под широкими бровями, исполненные сострадания. Над глазами — красное пятнышко: аккуратный крестик на ослепительно белой косынке…

"Ханако… Госпиталь… Катастрофа!" — пронеслось в голове Рихарда.

…В последние дни пришлось здорово потрудиться. Москва запрашивала новые данные о возможном развитии событий на Дальнем Востоке. Снова встречи с Одзаки, Вукеличем, Мияги. А каждую встречу надо было тщательно готовить. С Ходзуми — на бейсбольной площадке в уютном парке Хибия, с Мияги — в выставочном салоне, с Бранко — на пресс-конференции или в прокуренных коридорах агентства Домей цусин, где иностранные корреспонденты получали бюллетени новостей. Механизм, созданный Рихардом, работал четко и эффективно. Но главная забота все равно лежала на его плечах. Из отдельных штришков он должен был создавать полную картину.

А картина получалась зловещей. Захватив Австрию, Гитлер уже не скрывал своего желания как можно скорее ринуться в большую войну. Но он хотел обеспечить себе тылы. Для этого фюреру нужно было отвлечь внимание и силы Советского Союза на Дальний Восток. Фашистские дипломаты развернули бурную деятельность. Посол Отт все чаще отправлялся в японское Министерство иностранных дел. И вот последствия: токийская печать начала антисоветскую кампанию. На 600-километровой советско-маньчжурской границе участились провокации.

Временами Рихарду казалось, что мир висит на волоске. Однако последние свои планы японское правительство сохраняло в глубочайшей тайне. И как раскрыть ее? Принц Коноэ не делился своими планами даже с ближайшими советниками — и на сей раз Ходзуми был бессилен помочь Зорге. Разведчик провел не одну бессонную ночь, мысля, сопоставляя факты. Нет, Япония пока не готова к войне с Советским Союзом — несомненный вывод. Но все же Зорге предупредил Центр о том, что в ближайшее время со стороны Японии могут последовать попытки обострить обстановку на Дальнем Востоке, произведя разведку боем.

Доклад подготовил в четверг. А в пятницу, 13 мая, Клаузен сообщил о том, что ему удалось наконец найти для Рихарда "отличную игрушку". Этой игрушкой был новенький "Цундап", который, по словам Клаузена, только и "мечтал, чтобы его оседлал лихой наездник-мотоциклист".

"Фирма" Клаузена помимо выполнения фотопечатных работ занималась импортированием и продажей мотоциклов. Это было доходно (деньги шли на нужды разведработы группы "Рамзай") и служило объяснением частых встреч известного журналиста с коммерсантом. Рихард, естественно, оказался среди первых его покупателей. Но, видимо, ему достался плохой мотоцикл. Что ни день — он ломался. Зорге звонил в контору Клаузена и сердито требовал, чтобы его машину немедленно отремонтировали. Иногда происшествие случалось прямо на улице. По телефонному вызову Макс являлся на указанное место. Зорге насмешливо величал его "господином директором", а Клаузен, в свою очередь, почтительно называл журналиста "господином доктором". Завязавшиеся при таких обстоятельствах отношения никого насторожить не могли.

Но все равно каждую встречу для передачи донесений Зорге обставлял по всем правилам конспирации. К примеру, договаривался с Максом по телефону о свидании в ресторане "Лохмейер" в обед, и это означало: Клаузен должен прийти в бар "Дай ити" на пять часов позже указанного времени.

Однако на сей раз никакого тайного смысла в словах Макса не было: действительно, Рихард уже давно просил его подобрать хороший мотоцикл и с удовольствием предвкушал тот момент, когда после стольких дней адского напряжения сможет развеять себя быстрой ездой. Предельная скорость, точный расчет, выдержка, смелость — это соответствовало его натуре.

Стоял солнечный весенний день, когда он выкатил сверкавший "Цундап" на улицу и завел мотор. Машина была сильная. Рихард с наслаждением дал газ, рванулся вперед. "Цундап" быстро набрал скорость и понес его навстречу никак не предвиденному. На одном из поворотов, на улице Окасака Мицуке, перед Рихардом внезапно вырос велосипедист. Услышав шум приближающегося мотоцикла, велосипедист совсем растерялся. Все решали доли секунды. Рихард сделал рывок в сторону — заднее колесо попало в лужу, и машину, развернув, со всего маху бросило на глухой забор…

Когда Рихарда привезли в госпиталь Святого Луки, он был в полусознательном состоянии. Кровь залила его лицо. Большая рана на голове, сломанная челюсть, глубокие ссадины по всему телу.

— Незамедлительно на стол, — услышал он чей-то категорический приказ и внутренне ужаснулся: ведь это — катастрофа. При приготовлении к операции его обязательно разденут… Одежду унесут, а там, в кармане пиджака, агентурный материал. По правилам конспирации он не мог оставить его на квартире. Если этот материал попадет в руки японцев — все пропало. Погибнут товарищи.

Собрав последние силы, превозмогая боль, Рихард приподнялся на носилках.

— Срочные новости для агентства, — с трудом проговорил он; каждое слово давалось ему мучительно, вызывало острую боль. — Немедленно сообщите… вот по этому телефону…

Врач запротестовал:

— В вашем положении лучше всего ни о чем не думать, господин Зорге.

— Мой долг журналиста… — настаивал Рихард.

Врач, удивленный такой настойчивостью, согласился.

Клаузен появился через пятнадцать минут, а Рихарду показалось, что прошла вечность.

— Здесь телеграммы для агентства… — сказал Рихард, передавая Клаузену бумаги. — Немедленно отправить…

Больше он ничего не сказал и не помнил потом.

Из больницы Клаузен помчался на квартиру Рихарда, нельзя было терять ни минуты. Японцы не преминут воспользоваться случаем, чтобы при случае обшарить жилище Рихарда. Зорге жил один, и под предлогом "охраны имущества пострадавшего" они явятся в дом, составят подробную опись вещей и затем опечатают все входы и выходы: таков был в Токио порядок.

Рихард не держал у себя на квартире конспиративных документов. Копии всех его докладов и телеграмм уничтожались немедленно после того, как они передавались в Москву. Но у него могли оказаться некоторые секретные документы из германского посольства, а это — не для глаз японской тайной полиции. У нее мог возникнуть вопрос: почему корреспондент "Франкфуртер цайтунг" имеет доступ к сверхсекретной переписке этого посольства?

Клаузен успел: едва он закрыл за собой дверь и сделал несколько шагов по улице, как к дому Рихарда подкатил черный лимузин с темно-синей занавесью на окнах…

* * *

Женщина в косынке с красным крестом склонилась над Рихардом. Это была Исии Ханако, его давний добрый друг.

Они познакомились несколько лет назад и подружились. Она работала в баре, и Зорге там часто бывал. Рихард подробно, с юмором рассказывал ей, возвращаясь из своих дальних поездок, о дорожных приключениях. Время от времени приглашал ее на концерты, в театр "Кабуки". О своем прошлом говорил мало. Однажды он сказал Ханако, что его работа опасна.

"Конечно, — подумала она, — все время в разъездах, да еще по местам боев". Она и не могла понять истинного смысла его слов.

14 мая она получила телеграмму от одного их общего знакомого: "Скорей приходи в госпиталь Св. Луки. Зорге ранен", — и помчалась к другу.

* * *

Вынужденное безделье тяготило Рихарда. И как только его здоровье пошло на поправку, он снова попытался включиться в работу группы. Больничная палата — не самое лучшее место для разведчика. Но источники информации являлись к нему собственной персоной: иногда навещал Отт, чаще приходил новый военный атташе майор Фридрих Шолль, наведывался руководитель отделения агентства ДНБ Виссе. Они делились с Зорге последними политическими и дипломатическими новостями.

Особенно полезными считал Рихард встречи с Шоллем, бесцеремонным и шумным толстяком, питавшим, подобно своему предшественнику, а ныне послу, безграничное доверие к корреспонденту "Франкфуртер цайтунг" и рассчитывавшим повторить с помощью Рихарда карьеру своего шефа. Сам того не подозревая, Шолль приносил для Москвы важнейшую информацию о японском военно-промышленном потенциале. Совсем недавно Рихарду приходилось самому собирать сведения по этим вопросам. Он обзавелся широким кругом знакомых среди немецких дельцов и инженеров в Токио. Но все эти люди отличались очень узким кругозором. Каждый был специалистом в какой-либо отдельной отрасли и к тому же боялся, что сведения, сообщенные им Рихарду, могут попасть в руки конкурентов. Это очень осложняло работу. И тогда Рихарда осенила мысль. Он убедил Отта в том, чтобы само немецкое посольство готовило обстоятельные доклады для Берлина об экономическом положении Японии. Отту очень понравилась эта идея. Составление таких докладов было поручено майору Шоллю. Когда у военного атташе накапливалось достаточно материала, он приходил к Рихарду, и они вместе готовили очередное донесение в Берлин.

Для Шолля Рихард был высшим авторитетом в Токио. На рабочем столе он держал вырезки его статей. Вот одна из них.

ЯПОНСКИЕ НАСТРОЕНИЯ

ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ ЗАХВАЧЕНО ВРАСПЛОХ

Т о к и о

Когда в Японии оглядываются на события 7 июля 1937 года — дату, которая в книгах по истории будет охарактеризована как начало второй большой японо-китайской войны, то чувствуют себя захваченными врасплох и отнюдь не радуются последствиям, которые имела одна из частых мелких стычек между китайскими войсками и солдатами местного японского гарнизона близ Бейпина. Ибо, как бы ни оценивались основная причина и внешние обстоятельства, приведшие к началу конфликта, сегодня, пожалуй, уже твердо установлено, что в Японии н е п р е д в и д е л и начала такой национальной войны. Это касается не только хозяйственных и политических кругов страны, которые усматривали множество опасностей для Японии во всякой большой войне, но и руководства армии и флота.

Японское армейское руководство было честным, когда в начальной стадии конфликта дало ему безобидное название "северокитайский инцидент". Ибо оно не хотело распространения военных действий по Северному Китаю, возможно, даже за пределы окрестностей Бейпина и Тяньцзина. И оно отнюдь не хотело, чтобы какой-то "инцидент", этот типично дальневосточный метод сочетания вооруженной акции с политико-дипломатическими переговорами, превратился в настоящую войну. Эти факты не опровергаются и тем, что сначала армия, а позднее и гражданские группы правительства с надеждой настроились на начавшиеся между тем военные действия и что они даже, может быть, не сделали всего, чтобы сразу же закончить их сносным компромиссом. Сухопутные войска уже давно были озабочены развитием событий в Северном Китае. Ибо эти события угрожали превратить желанную стратегическую позицию, повернутую фронтом к Советскому Союзу, в опасный тыл, и они постепенно поставили под вопрос все политические, хозяйственные и прочие особые права, которые Япония со времени создания маньчжурского государства с трудом завоевала в ходе кровавых и бескровных мелких "инцидентов". Поэтому возможность путем несколько более радикальной акции обеспечить наконец более прочную базу японским интересам приветствовалась, и особенно в самом японском гарнизоне в Северном Китае. И если в конце концов была проявлена даже готовность к большим боям, то это случилось главным образом из-за предположения, что центральное правительство в Нанкине не только не хочет и не может воевать, но даже будет взирать на разгром слишком независимой от него 29-й армии в Северном Китае с известной надеждой на увеличение своего собственного влияния в этой части страны.

Политическую позицию самого японского правительства, и прежде всего премьер-министра Коноэ, по отношению к первым боям в области Бейпина и Тяньцзина нельзя объяснить только теми мотивами, которыми руководствовалась армия. Но правительство надеялось таким путем получить в свои руки действенные средства давления, чтобы с помощью широкой дипломатической акции Японии в Нанкине вскрыть наконец одним ударом нарыв китайско-японской п р о б л е м ы в о в с е й е е с о в о к у п н о с т и. Наконец, хозяйственные круги потому с самого начала, хотя и не без колебаний, отнеслись положительно к "северокитайскому инциденту", что они надеялись, что тем самым А н г л и и будет сделано ясное предостережение не рисковать в Китае большими кредитами и капиталовложениями, которые волей Японии в любое время могут быть поставлены под угрозу.

Хозяйственные выводы — перестройка японского хозяйства на военный лад — отчасти уже на протяжении многих лет пропагандировались военными кругами, которые требовали принципиального подчинения всех частнохозяйственных интересов военно-государственным целям. Но на этот раз военно-хозяйственная организованность является не только требованием военных, но главным образом горькой необходимостью переживаемого момента. Кажется, без такой перестройки не могут быть удовлетворены даже хозяйственные потребности теперешнего, поначалу воспринятого слишком беспечно конфликта с Китаем. Через несколько недель после его начала, в то время, когда речь шла еще только о "северокитайском инциденте", только военная мобилизация и первые бои в Северном Китае уже обошлись в 526 миллионов иен (1 иена по официальному курсу равна 0,72 имперской марки). Сегодня, когда конфликт превратился в национальную борьбу между правительствами Токио и Нанкина, он потребует в ближайшие четыре месяца расходов на сумму 2,04 миллиарда иен. На только что окончившейся сессии парламента эта сумма была утверждена, а на очередной сессии, созываемой в декабре, будет обсуждаться вопрос о дальнейшем финансировании конфликта. Согласно этим новым требованиям, расходы японского г о с у д а р с т в е н н о г о б ю д ж е т а возросли с 2,8 миллиарда примерно до 5,4 миллиарда иен, то есть почти вдвое. При этом уже первоначальный бюджет в 2,8 миллиарда считался рекордным. Борьба в Маньчжурии в 1931 году за первые семь месяцев не стоила и 50 миллионов иен в качестве особых расходов. И за полный первый год маньчжурского инцидента (1932/33 финансовый год) расходы на это предприятие не превысили 200 миллионов иен.

Первоначальный бюджет на текущий год размером в 2,8 миллиарда иен, составленный до начала конфликта с Китаем, предусматривал образование г о с у д а р с т в е н н о г о д о л г а размером около 900 миллионов иен. Это значит, что уже тогда более трети всего бюджета не могло быть покрыто за счет нормальных доходов. Ставшие теперь необходимыми дополнительные средства придется целиком (за исключением каких-то 120 миллионов иен поступлений от новых налогов) изыскивать за счет долгов. Итак, весь бюджет покрывается нормальными доходами едва ли на одну треть; две трети должно принести размещение новых государственных займов. Но уже первоначальные 900 миллионов нового государственного долга часто рассматривались как крайний предел на период текущего финансового года. Если теперь с сентября 1937 по март 1938 года должны быть размещены государственные долги на сумму, как минимум, 3,3 миллиарда иен, то это может произойти отнюдь не "нормальным" образом, а только с помощью "исключительных мероприятий", отвечающих чрезвычайному положению нации.

Положение Японии осложняется неблагоприятным влиянием китайского конфликта на японскую внешнюю торговлю, которая уже до этого попала в тяжелое положение. Вследствие увеличения импорта, связанного с ростом вооружения, и вследствие роста цен на мировом рынке, которые сказываются на японском импорте несравненно сильнее, нежели на продажной цене японских экспортных товаров, за первые восемь месяцев текущего года возник рекордный перевес импорта над экспортом на сумму около 800 миллионов иен. Надежда, что этот дефицит уменьшится в ближайшие месяцы в дальнейшем ходе "экспортного сезона", стала из-за конфликта очень маленькой. Ибо теперь ввоз всех товаров, прямо или косвенно идущих на военные нужды и нужды вооружения, вступил в полосу нового сильного оживления. Кроме того, столь важный по значению вывоз японских товаров в Китай практически упал до мертвой точки — во-первых, из-за боев, а так же потому, что бойкот японских товаров китайцами вспыхнул, естественно, с новой силой. Этот бойкот организуется китайскими торговцами и в других тихоокеанских странах. С начала года Японии уже пришлось ради покрытия своих импортных потребностей уступить загранице значительную часть (400 миллионов иен, или более четверти) своего золотого запаса.

Наконец, чрезвычайные государственные притязания на рынке капитала, с одной стороны, и ставшее необходимым сокращение импорта (в том числе импорта иностранных машин, лицензий и так далее), с другой, ведут к трудноразрешимому противоречию с необходимостью основательного расширения промышленных производственных мощностей. Именно князь Коноэ и его хозяйственные советники указывали на слабость военно-хозяйственной базы Японии не только в отношении сырья, но и прежде всего в отношении производственных возможностей имеющегося японского индустриального аппарата. Китайско-японский конфликт ежедневно приносит все новые доказательства того, что возможности японского хозяйственного аппарата, в особенности его тяжелая и военная промышленность, все еще не отвечают политическому положению Японии в мире и ее великим целям.

Правда, китайский конфликт, кажется, вынудил Японию отказаться от систематического расширения всей военно-хозяйственной базы. Но Японии не так-то просто примириться с этим, в особенности из-за ясного понимания того, что не только военная промышленность страны в узком смысле, но и связанная с вооружением экономика вообще едва ли смогли бы удовлетворить потребности борьбы с более серьезным военным противником, нежели Китай.

"Франкфуртер цайтунг",

1 октября 1937 года.

* * *

В больнице Рихард узнал от Шолля: Япония купила в Германии несколько лицензий на производство синтетического бензина. Очень важная новость. Бензин — хлеб машин. Для разведчика стратегический запас горючего, которым располагает противник, говорит больше, чем иные планы генеральных штабов. Зорге стала известна и еще одна важная новость. Немецкая компания "Хейнкель" разместила в Японии секретный заказ на производство авиационных двигателей. Заключением этой сделки занималась специальная комиссия немецких инженеров, посланная в Японию по личному приказу фюрера. Комиссия тщательно обследовала крупнейшие японские авиационные заводы и составила подробнейший доклад о состоянии японской авиационной промышленности и возможностях ее сотрудничества с гитлеровским люфтваффе. Шолль показал этот доклад Зорге. И вскоре Клаузен передал Рихарду, что Центр очень заинтересовался этим докладом и благодарил резидента за работу.

Много важного Зорге узнавал из газет — обычных массовых изданий, каждое утро разлетавшихся по всей стране. Умный разведчик умел читать между строк. Кроме того, ему многое говорило, кого в сообщении представляет тот или иной орган печати. Подобно тому как в Берлине каждая газета выражала взгляды определенных кругов: центральный фашистский листок "Фёлькишер беобахтер" находился в ведении "теоретика" нацизма Альфреда Розенберга, еженедельная правительственная "Дас Рейх" отражала взгляды ее хозяина Йозефа Геббельса, "Националь цайтунг" принадлежала Герману Герингу и отстаивала интересы магнатов Рура, "Дойче альгемайне цайтунг" была рупором министра иностранных дел Иоахима фон Риббентропа, а гестаповская "Дас шварце кор" — Гиммлера, так и в Токио газеты отражали интересы разных дзайбацу и военно-правительственных группировок и были связаны с полицией. Аналитическое чтение газет помогало Рихарду не только собирать важные конкретные факты, представлявшие интерес для Москвы, но и уточнять особенности позиций различных кругов, определявших ход политики империи в целом.

Сознание того, что он небесполезен даже в больнице, ободряло Рихарда. Придавали сил ему и друзья. Часто навещал его Вукелич. И тоже не просто так. Они подолгу, анализируя факты, говорили о том, как развиваются события в Европе. Великие державы явно потворствовали агрессивным планам Гитлера, подталкивая его на новые авантюры.

— А это значит, — заключал Рихард, — что главное еще впереди. Фашистскую агрессию может остановить только сила. Если в ближайшие годы Гитлер решится напасть на Советский Союз — сила к тому времени должна быть на нашей стороне…

* * *

Через некоторое время Зорге перебрался из больницы в свой дом. Здесь вместе с домашней работницей за ним все так же заботливо ухаживала Ханако. Она делала перевязки, приносила газеты, принимала гостей, набивала табаком его трубки. Когда Рихард писал, лежа в постели, она усаживалась рядом на татами и читала. Однажды в его библиотеке она нашла "Майн кампф", переведенную на японский язык. Прочитала и, удивленная, спросила у Рихарда:

— Что это за бредовая книга? Почему ваш фюрер хочет уничтожать целые народы?

Зорге внимательно посмотрел на нее и ответил:

— Гитлер — фашист.

Это она знала и сама. Но ее поразил тон, с каким произнес слово "фашист" Рихард.

Как-то ее вызвали в полицейское управление, расположенное как раз неподалеку от дома Зорге.

— Нам известно, что вы бываете у германского журналиста. Мы не возражаем. Но интересуемся им, как и всяким иностранцем, живущим на священной земле Ямато. Мы будем признательны, если вы станете информировать нас о его занятиях, о том, с кем он видится у себя дома, и принесете нам черновики рукописей, над которыми работает Зорге. Для вашей же безопасности ни в коем случае не говорите германскому журналисту о нашей беседе.

Последняя фраза полицейского прозвучала угрожающе.

Ханако передала этот разговор Рихарду. Он рассмеялся:

— Пусть они приходят прямо ко мне — я им покажу!

Каждое утро он с жадностью набрасывался на газеты и — мрачнел. Его начинали все более тревожить участившиеся в июньских номерах публикации крикливых и провокационных заметок по поводу якобы агрессивных намерений СССР на Дальнем Востоке, о сосредоточении частей Особой Дальневосточной армии на границе. К японской печати как нельзя больше подходила русская пословица: "С больной головы — на здоровую". Рихард понимал истинные цели, подоплеку этой клеветнической кампании. Одзаки и Мияги подтверждали его мысль: для японских политиков и военных успешная акция на советской границе поднимет авторитет императорской армии, погрязшей в трясине бесконечной войны с Китаем. Милитаристы Японии рассчитывали, кроме того, что их нападение на Дальний Восток заставит Советский Союз отказаться от помощи Китаю, который поэтому вынужден будет тогда капитулировать. Ну а все это, вместе взятое, ускорит нападение Германии на СССР…

Вскоре явились и факты: к озеру Хасан, в район между заливом Петра Великого и государственной границей СССР с Маньчжоу-Го и Кореей, перебрасываются японская дивизия, полевая и зенитная артиллерия, бронепоезда.

20 июля посол Японии в Москве передал Советскому правительству ноту, в которой Токио требовал удалить части Красной армии с высоты Заозерная у озера Хасан, ибо она "является частью территории Маньчжоу-Го". Послу были предъявлены соглашения и карты, не оставлявшие никаких сомнений в том, что Заозерная — часть советской земли.

Но японская военщина шла напролом. 29 июля две колонны императорских войск вторглись на советскую территорию и атаковали Безымянную и Заозерную высоты.

Район для нападения, выбранный японским Генштабом, был удален от основной территории Приморского края на многие десятки километров. Заболоченный, пересеченный озером Хасан, с одной шоссейной дорогой, он не давал возможности Красной армии быстро сосредоточить и развернуть свои части. Противник, в случае его захвата, мог угрожать большому району Советского Приморья.

31 июля японская пехота захватила обе высоты. Бои в районе озера Хасан ожесточились. Сюда были переброшены свежие части Особой Дальневосточной армии.

Через девять дней захватчики были изгнаны с советской территории. Посол Сигемицу поспешил в Наркомат иностранных дел с предложением "об урегулировании конфликта".

11 августа, ровно в полдень, боевые действия в районе озера Хасан были прекращены. Провал этой агрессивной вылазки, на которую возлагалось столько надежд, отрезвил Токио. Зорге понимал: это — ненадолго. События на озере Хасан свидетельствовали об увеличении опасности войны.

И не время теперь возвращаться домой.

"Пока что не беспокойтесь о нас здесь. Хотя нам здешние края крайне надоели, хотя мы устали и измождены, мы все же остаемся все теми же упорными и решительными парнями, как и раньше, полными твердой решимости выполнить те задачи, которые возложены на нас великим делом. Сердечно приветствуем вас и ваших друзей. Прошу передать прилагаемое письмо моей жене и приветы. Пожалуйста, иногда заботьтесь о ней… Р а м з а й. 7 октября 1938 г.", — писал Рихард в Центр.

* * *

Это стало правилом. Каждое утро Отт приглашал Рихарда к себе на второй завтрак, и за чашкой кофе они обсуждали последние новости.

Как-то раз генерал сказал:

— Взгляни-ка, что прислали нам из японской контрразведки. — Он протянул Рихарду украшенный гербами официальный бланк.

Зорге взял бумагу, пробежал глазами.

— Насколько я понимаю, они хотят, чтобы германский электротехнический концерн "Сименс" продал им свое новейшее оборудование для радиопеленгации. Любопытно! Жаль, что они не пишут, зачем оно им понадобилось.

— Им об этом стыдно говорить, — усмехнулся Отт. — Под большим секретом я недавно узнал от Доихары, что здесь, в Токио, уже давно действует неопознанный передатчик. Кроме того, кемпэйтай установил утечку информации из исследовательского отдела концерна Южно-Маньчжурской железной дороги. Этому концерну доверил какую-то секретную информацию штаб военно-морского флота. Их контрразведка буквально сбилась с ног. Полковник Номура заработал на этом деле инфаркт. Секретная служба считает, что в Токио работает крупная разведывательная группа. И неизвестно чья…

— Обычная японская шпиономания, — махнул рукой Рихард. — Убежден, что они принимают за разведчиков своих же радиолюбителей. В наше время хоть отбавляй любителей поболтать в эфире. Недавно мне кто-то рассказывал об одном таком полоумном из Гамбурга. Он собрал передатчик и ночи напролет слал в эфир одно и то же послание: три восьмерки. На языке радиолюбителей это означает: "Я вас люблю". Беднягу сцапало гестапо. Ну и вытрясли из него душу. А он оказался шизофреником, с манией величия: решил объясниться в любви всему миру. Его упрятали за решетку по обвинению в симпатиях к коммунистам. Ведь те могли принять его слова на свой счет…

— Вы неисправимый юморист, Рихард! — захохотал Отт. — Но японцы убеждены: что-то нечисто. Правда, других данных, кроме работы передатчика и малоосязаемой "утечки информации", у них пока нет. Однако и этого вполне достаточно. Придется отправить "Сименсу" письмо: надо же помочь "братьям по оружию".

— Отправляйте, господин посол, — с иронией посоветовал Рихард, а сам подумал: предупредить Клаузена о пеленгаторах, а Ходзуми Одзаки — об утечке: это он, сотрудничая в ЮМЖД, добывал в концерне секретную информацию.

* * *

Весной 1935 года посол Японии в Берлине Осима и Риббентроп начали переговоры о германо-японском союзе. В августе 1936 года кабинет Коки Хироты сформулировал декларацию о "национальной политике". В отношении СССР суть ее состояла в следующем: Япония "должна была стремиться уничтожить русскую угрозу на севере" (цитаты из декларации о "национальной политике", попавшей в руки союзных держав). Особое внимание должно было уделяться упрочению военной мощи Кореи и Маньчжурии, чтобы Япония могла "нанести удар русским в самом начале войны".

"Изучение этой декларации… показывало намерение напасть на Советский Союз с целью захвата части его территории", — говорилось в резюме Военного трибунала.

Переговоры Осимы и Риббентропа быстро пришли к успешному концу, и 25 ноября 1936 года Япония и Германия подписали так называемый "антикоминтерновский пакт", к которому через год присоединилась и Италия. Опубликовали только ту часть пакта, где говорилось о том, что стороны будут информировать друг друга о деятельности Коммунистического интернационала и принимать необходимые меры обороны. Однако к пакту было приложено секретное соглашение, захваченное союзниками после окончания Второй мировой войны. Соглашение было оглашено потом обвинением на Токийском процессе. Интересна оценка, которая дана в приговоре этому антикоммунистическому дипломатическому документу:

"Как было указано бывшим государственным секретарем Соединенных Штатов Корделлом Хэллом, "хотя пакт внешне был заключен для самообороны против коммунизма, фактически он являлся подготовительным шагом для дальнейших мер насильственной экспансии со стороны разбойничьих государств".

Пакт в первую очередь был направлен против СССР.

Подтверждением такого вывода может служить, например, оглашенная трибуналом телеграмма тогдашнего японского посла в Германии Мусянокодзи в Японию, министру иностранных дел. Текст ее был согласован с самим Риббентропом: "Твердо убежден, что только вышеупомянутое секретное соглашение (к "антикоминтерновскому пакту". — Авт.) будет решающим для будущей политики Германии в отношении СССР".

А министр иностранных дел Арита, выступая на заседании Тайного совета Японской империи, утвердившего этот пакт 25 ноября 1936 года, заявил: "Отныне Советская Россия должна понимать, что ей приходится стоять лицом к лицу с Германией и Японией".

Советское правительство и его дипломатия поняли это правильно и своевременно. По поводу "антикоминтерновского пакта" нарком иностранных дел СССР М.М. Литвинов сказал:

"Люди сведущие отказываются верить, что для составления опубликованных двух куцых статей японо-германского соглашения необходимо было вести эти переговоры в течение пятнадцати месяцев и чтобы вести эти переговоры надо было поручить с японской стороны генералу (Осима. — Авт.), а с германской "сверхдипломату" (Риббентроп. — Авт.)… Все это свидетельствует о том, что "антикоминтерновский пакт" фактически является тайным соглашением, направленным против Советского Союза… Не выиграет так же репутация искренности японского правительства, заверившего нас в своем стремлении к установлению мирных отношений с Советским Союзом…".

В официальном заявлении японского Министерства иностранных дел, опубликованном в прессе, отрицалось существование каких бы то ни было секретных статей, приложенных к пакту: соглашение-де не направлено против Советского Союза или какой-либо другой отдельной страны.

За всеми переговорами об "антикоминтерновском пакте" чувствовались режиссерская рука и дипломатический почерк Ёсукэ Мацуоки…

Американский обвинитель Тавеннер на Токийском процессе огласил подлинник записи первой беседы между только что назначенным министром иностранных дел и колоний Мацуоки (Ёсукэ Мацуока был официальным чиновником Южно-Маньчжурской железной дороги) и германским послом в Токио генералом Оттом. Беседа эта происходила 1 августа 1940 года. Процитируем отрывок из нее. "Я считаю, — говорил Мацуока, — что фюрер Гитлер и немецкий министр иностранных дел должны знать так же хорошо, как ваше превосходительство, что я являюсь одним из инициаторов японо-германского "антикоминтерновского пакта".

Военный атташе, а затем посол в Берлине генерал Хироси Осима (осужден к пожизненному заключению) приверженец тесного японо-германского союза, поклонник Гитлера и его политики и враг Советского государства, в августе 1939 года получил чувствительный удар: Риббентроп, с которым Осима был в дружеских отношениях, незадолго до своей поездки в Москву предупредил его о возможности соглашения Германии с СССР… Прошло несколько дней, и советско-германский пакт о ненападении стал реальностью. Генерал Осима был потрясен, так же как и все японское правительство, для которого такое соглашение явилось полной неожиданностью. В статье второй секретного соглашения при "антикоминтерновском пакте" было записано, что "Высокие Договаривающиеся Стороны не будут заключать без взаимного соглашения никаких политических договоров с Союзом Советских Социалистических Республик, которые не соответствуют духу настоящего соглашения". И вдруг такой коварный удар!

26 августа 1939 года японский министр иностранных дел Арита поручил Осиме передать германскому правительству, что японское правительство рассматривает пакт о ненападении и договор, который недавно был заключен между германским правительством и правительством Союза Советских Социалистических Республик как противоречащие секретному соглашению, приложенному к "антикоминтерновскому пакту".

Однако Хироси Осима поступил наперекор собственному правительству. Он вручил протест не 26 августа, а только 18 сентября 1939 года. Дата была выбрана не случайно: вермахт как раз успешно закончил польскую кампанию, и Осиме было чем "подсластить пилюлю". По докладной записке статс-секретаря германского Министерства иностранных дел фон Вейцзекера, события развернулись следующим образом:

"Сегодня японский посол поздравил нас с успехами польской кампании. Затем, чувствуя себя несколько неловко, он вынул бумагу, датированную 26 августа, и сказал: "Как вам известно, в конце августа я отказался выразить резкий протест, как мне это поручило сделать японское правительство. Но я не мог действовать наперекор этому предписанию, поэтому я только телеграфировал, что последовал приказу, и ждал конца польской кампании. Я полагал, что этот шаг тогда не был так важен…".

Такое поведение посла по отношению к своему правительству — случай весьма редкий в истории дипломатии. Но единомышленник Мацуоки был послом особого рода: один из обвинителей на процессе сказал, что Осима был больше нацистом, чем японцем.

28 августа 1939 года было опубликовано заявление кабинета Хиранумы об отставке. В нем, в частности, говорилось: "Поскольку в Европе создалась новая, сложная и запутанная обстановка… возникла необходимость в отказе от прежней политики и выработке нового политического курса… Именно в тот момент первоочередной задачей стал поворот в политике и обновление состава кабинета".

Зaбыв о поражении, которое советские войска нанесли японцам летом 1938 года у озера Хасан, правительство Хиранумы предприняло в начале мая 1939 года значительно более масштабные военные действия на реке Халхин-Гол, проходящей по территории Монгольской Народной Республики. Стратегическая цель этой акции заключалась в том, чтобы перерезать Транссибирскую железнодорожную магистраль и в случае успеха отделить Дальний Восток от Советского Союза. Но японские войска, переправившиеся через Халхин-Гол, были окружены и уничтожены в ходе совместных действий советских и монгольских соединений. Японские пoтepи оказались весьма значительными: более 50 тысяч убитыми, ранеными и попавшими в плен. Было захвачено или уничтожено большое количество японских танков, орудий и самолетов.

Когда спустя несколько лет Хиранума занял свое место на скамье подсудимых, события на Халхин-Голе стали одним из самых серьезных предъявленных ему обвинений.

Промелькнул август 1939 года, миновали осень, зима и весна 1940 года. События разворачивались с молниеносной быстротой. К июлю 1940 года Германия захватила Норвегию, Голландию, Бельгию и Францию. В руководящих японских кругах не исключалась тогда возможность, что Гитлер осуществит свой широко рекламируемый нацистами план: высадит войска на Британских островах и в быстротечной кампании разгромит англичан.

Жарким летом 1940 года японские политики только и думали о том, как бы не опоздать к разделу колоний, принадлежавших Франции, Голландии и Великобритании в Азии, в районе южных морей. Там была заветная нефть, цветные и черные металлы — словом, все то, чего не было в Стране восходящего солнца.

"С другой стороны, после Хасана и особенно Халхин-Гола у правителей Японии остыло желание наносить первый и основной удар по СССР. В Токио предпочитали сражаться не с сильными, а со слабыми. Поворот же в сторону южных морей требовал безопасного тыла на севере, а следовательно, временного урегулирования отношений с Советским Союзом", — так мыслил Р. Зорге и соответственно ориентировал действия своего "друга" — германского посла О. Отта.

Советско-германский договор о ненападении уже не рассматривался как предательство по отношению к Японии, а нормализация отношений между СССР и Третьим рейхом создавала возможность использовать Берлин в качестве посредника в урегулировании японо-советских отношений.

Зорге все это прекрасно понимал.

Перемена кабинета министров стала необходимостью. Армия единогласно поддержала кандидатуру князя Коноэ. "Назначение министра иностранных дел представило наибольшую трудность. Он (Анами. — Авт.) сказал мне, что армия оставит это полностью на усмотрение князя Коноэ".

Так в этой сложной, неясной и тревожной обстановке пал кабинет Ёнаи и к власти пришел кабинет Коноэ, а в кресле министра иностранных дел оказался Ёсукэ Мацуока. К шестидесяти годам сбылась мечта его жизни: в решающие для истории дни он оказался на решающем месте. Очевидно, Мацуока был так уверен в своем будущем, что еще до объявления о его назначении он конфиденциально информировал о близящихся переменах германского посла и выразил ему свое желание установить дружественное сотрудничество с Германией.

В течение формирования кабинета Коноэ Германия благодаря Мацуоке была в курсе событий японской политической жизни. 20 июля 1940 года посол Отт сообщил своему правительству, что "назначение Мацуоки безусловно приведет к переориентации японской внешней политики".

Надо сказать, что в период пребывания Мацуоки на новом посту обстоятельства благоприятствовали ему.

К августу 1940 года Гитлер понял, что Англия не только не повержена, но — что еще хуже — не ищет мира. Разговоры о возможности в любой день и час осуществить высадку на Британских островах на самом деле была просто дешевой пропагандой. Для осуществления такой задачи Германия, во-первых, не обладала соответствующей военно-морской мощью и необходимыми средствами десантирования и, во-вторых, не сумела "в битве за Англию" добиться абсолютного превосходства в воздухе. А без этого высадка была обречена на провал. Помощь Великобритании от США все усиливалась. В этой ситуации борьба против Англии была немыслима без мощного военно-морского флота. А главное, не исключалась возможность вступления в войну самой Америки. В этих условиях опора на одну Италию становилась явно недостаточной. Война грозила расшириться и затянуться. Гитлер хорошо помнил ответ Людендорфа кайзеру Вильгельму II в годы Первой мировой войны: "Если Италия выступит против нас, достаточно шестидесяти дивизий, чтобы ее разгромить; если она станет нашим союзником, потребуется восемьдесят дивизий, чтобы ее поддержать". Операции Муссолини в Испании, Африке, Албании и Греции говорили Берлину, что мысль Людендорфа отнюдь не устарела и в новой войне итальянский солдат может оказаться "в снегах без сапог".

Сложившаяся обстановка породила в рейхсканцелярии потребность найти мощного союзника в лице Японии. В Токио же стремились не опоздать к разделу колониального пирога в Юго-Восточной Азии.

Загадка Халхин-Гола

"Мы стоим на своем посту и вместе с вами встречаем праздник в боевом настроении. Р а м з а й. 21 февраля 1939 года".

Первый сигнал тревоги подал Мияги.

— Я пишу портрет одного генерала Квантунской армии, — рассказал он Рихарду. — Вчера генерал потребовал, чтобы я срочно закончил работу, потому что его отзывают из отпуска в Маньчжоу-Го. Он намекнул, что предстоит такая же "работа", как в прошлом году на озере Хасан.

Потом позвонил Одзаки. Его голос даже в телефонной трубке звучал необычно взволнованно:

— Нам обязательно нужно встретиться, Зорге-сан!

…Они встретились в книжном магазине на Минамото-мати. Магазин большой, с антресолями. Кругом пестрые от книжных корешков длинные полки. Рихард и Ходзуми были здесь постоянными покупателями, и на них уже не обращали особого внимания. Тут они могли сколько угодно рыться в книгах.

Они встретились в самом дальнем конце антресолей, между полок. Убедившись, что рядом никого нет, Ходзуми начал тихо сообщать, листая томик стихов:

— Я позвонил вам сразу, как только вышел от принца Коноэ. Вчера вечером у него было совещание с деятелями армии. А сегодня утром он вызвал нас, экономических и финансовых советников, и предложил срочно произвести расчеты материалов и средств, необходимых для переброски войск в район Барги. Это на территории Маньчжоу-Го, но у самой границы с Советской Россией и Монголией. Во время разговора принца по телефону я уловил названия: Буир-Нур и Халхин-Гол. Первое — озеро, второе — река на территории Монголии и Китая. Думаю, что готовится новая провокация.

— Вы должны сделать расчеты для переброски какого количества войск? спросил Рихард.

— Сначала — для одного пехотного и одного кавалерийского полков, но потом — для нескольких дивизий, танковых и артиллерийских частей, нескольких авиаполков… Эти масштабы тревожат…

— Очень важная информация, — задумчиво сказал Зорге. — Держите меня в курсе всех новостей, даже незначительных.

* * *

В посольстве Отта не оказалось.

— Он еще не вернулся из Министерства иностранных дел, — грустно улыбаясь и глядя на Рихарда преданными, влюбленными глазами, сказала Хильда, секретарь посла. Хильде он уделял иногда особое внимание.

Зорге прошел к военному атташе.

— Как вам нравится эта новая заварушка, которую затевают японцы на Халхин-Голе? — спросил Шолль после того, как они обменялись приветствиями.

— О чем вы говорите, дорогой? — небрежно бросил Зорге.

— Как, даже вы не знаете? — удивился майор. — Полчаса назад мне и генералу Отту сообщили…

Дома Рихард развернул на столе карту. Вот она, река Халхин-Гол. Государственные границы СССР и МНР, горный хребет Большого Хингана.

Новости, сообщенные Мияги, Одзаки и так же Шоллем, не были неожиданными для Рихарда. Он еще раньше обратил внимание на то, что японцы развернули строительство новой железной дороги, ведущей в этот пустынный, необжитый край, к самой границе Монголии. Они увеличивали пропускную способность и ранее существовавшей дороги Харбин-Хайлар. Одновременно с этим Япония отклонила предложение Советского правительства о заключении пакта о ненападении.

Сюда, на Дальний Восток, докатывалось эхо грозных событий, происходивших в Европе. Германия завершила захват Чехословакии. Гитлер объявил Чехию и Моравию германским протекторатом. И тотчас же Геббельс начал кампанию в печати и по радио за присоединение к рейху всех территорий, где проживают немцы. В Берлине тиражировали так называемую "лингвистическую карту Европы", на которой в число стран с немецким населением были включены Польша, Венгрия, Литва, Югославия… Советский Союз не оставался безучастным к таким проискам. И чтобы отвлечь его внимание, Германия стала натравливать на СССР своего дальневосточного партнера по агрессивному блоку. В японской печати участились нападки на Советский Союз. А теперь, вероятно, решили воспользоваться подходящей ситуацией и генералы.

Но что это означает? Начало войны? Или как летом прошлого года у озера Хасан, на высотах Заозерная, Безымянная и Пулеметная Горка — еще одна разведка боем прочности наших рубежей и боеспособности Красной армии?

Для окончательных выводов сведений еще недостаточно. Но уже ясно: нападение готовится более тщательно и масштабы его крупнее, чем в прошлом году.

Рихард снова склонился над картой. Сейчас он поставил себя на место генералов японского Генштаба. Да, этот район — более выгодный плацдарм для нападения на СССР, чем приморский, у Хасана. Отсюда открывается кратчайший путь в Советское Забайкалье. Это уже угроза всему советскому Дальнему Востоку. И все же: война или провокация? Может быть и другой вариант: провокация, которая в случае успеха перерастет в войну… В любом случае проба сил, проверка боем, вызов, противоречивший всем заверениям о "ненападении".

Как бы там ни было, Москва должна знать: Халхин-Гол!

Клаузен передал радиограмму в Центр.

Еще в январе 1939 года правительство принца Коноэ ушло в отставку. Премьер-министром стал барон Киициро Хиранума, близкий друг генералов Араки и Мадзаки. На тайном заседании кабинета он принял окончательное решение: выступить против Советского Союза.

И вот название монгольской речки замелькало на страницах газет всего мира: "Халхин-Гол — провокация или большая война?"

В середине мая первое нападение — силами двух батальонов пехоты и конницы — было отбито.

В конце мая восточнее Халхин-Гола сосредоточено более двух тысяч "штыков и сабель", орудия, бронемашины, самолеты. Советское правительство заявило, что, верное договору с МНР, оно будет защищать границы Монгольской Народной Республики так же, как свои собственные, — и отдало приказ о переброске в этот район войск Красной армии. Японцы понесли тяжелые потери и отошли на территорию Маньчжурии.

Еще только подтягивались к району боев японские свежие полки, а Рихард уже имел подробный план "второй волны": в ней должны были принять участие около 40 тысяч японских солдат, — и даже "третьей волны", наступления, которое должно развернуться в августе силами целой армии.

Самому Рихарду не удалось выехать на места боев. Зато Вукелич добился назначения специальным корреспондентом агентства Гавас при штабе Квантунской армии и присылал под видом заметок и информации донесения прямо с театра военных действий. Внимание всех других своих помощников Зорге сосредоточил в это время на выяснении одного: какие подкрепления посылает Япония на монгольскую границу. Эти сведения помогали Рихарду делать выводы о возможном разрастании конфликта. Клаузен регулярно передавал в Центр радиограммы об обстановке в Японии и на Халхин-Голе.

В начале июня Зорге подготовил для Москвы обстоятельный доклад с важными оценками и выводами о военно-политическом положении на Дальнем Востоке, о перспективах военного сотрудничества Японии, Германии и Италии и вероятных сроках готовности Германии и Японии к большой войне. Основные положения этого доклада сводились к следующему:

"1) Военное выступление Германии и Японии против СССР в ближайшее время маловероятно. Германия всецело поглощена подготовкой захвата Польши и борьбой против Англии и едва ли в ближайшем будущем сможет проявить непосредственный интерес к вопросу войны против СССР. В течение нескольких ближайших месяцев должна решиться судьба Польши. Тогда, после разгрома Польши, перед германской армией всплывут новые, непредвиденные, необозримые возможности развития, которые могут оказать определенное влияние на действия Японии.

2) Затянувшаяся война в Китае вызывает напряжение всех сил Японии. Об одновременном развязывании войны против СССР без поддержки со стороны Германии не может быть и речи. Японские вооруженные силы — армия, флот, авиация — требуют основательной реорганизации и перевооружения. По данным германского ВАТа, завершение этой реорганизации потребует еще 1,5–2 года, то есть Япония будет готова к "большой войне" не ранее чем в 1941 году.

3) Вступая в союз с Германией и Италией, японцы не будут себя связывать так безоговорочно, как Германия и Италия. Однако в своей политике на Дальнем Востоке они будут держать равнение на Германию и Италию. Если Германия и Италия развяжут войну, то Япония предпримет на Дальнем Востоке определенные враждебные акты против Англии и Франции и, в частности, не пройдет в своих действиях мимо Сингапура".

Свои выводы Рамзай подкрепил докладом о состоянии экономики Японии. И главное: "Япония, несмотря на агрессию в районе Халхин-Гола, не готова к развязыванию большой войны против Страны Советов". Для того чтобы прийти к этому выводу и передать его, требовались высочайшая ответственность, смелость, ум. Но именно таким разведчиком был Рихард Зорге.

* * *

Генерал Отт был в ярости. Он носился по кабинету, сыпал проклятиями:

— Щенки! Сопляки! Дармоеды, черт их побери! И это на них работает наша промышленность, им прислали мы лучших наших специалистов! Это им за "спасибо" поставляем мы самолеты, оружие, снаряды! Безмозглые идиоты!..

Он судорожно заглотнул воздух, опустился в кресло, начал массировать сердце. Зорге подал ему стакан воды.

— Доведут они меня до инфаркта… Скажи, Рихард, ты мог предвидеть такой крах?

Действительно, последнее, решающее наступление японцев в районе Халхин-Гола — их "третья волна" — окончилось полной катастрофой. В начале августа главное командование сосредоточило на исходных рубежах 75-тысячную армию, более 500 орудий, около 200 танков, 350 самолетов. Казалось, на этот раз победа гарантирована — тем более что, по сведениям разведки, императорской армии должны были противостоять лишь незначительные силы советских и монгольских пехотных и кавалерийских частей, пограничники.

И вдруг, буквально за несколько часов до сигнала к общему наступлению, на рассвете 20 августа на передний край обороны японцев, на тылы и артиллерийские позиции советские бомбардировщики обрушили с неба лавину фугасов. Потом ударили тяжелые орудия. И началась общая атака советско-монгольских войск по всему фронту: хлынули пехота, конница, танки, в тыл противника высадились авиадесантные части… Через три дня японская армия оказалась полностью окруженной. А затем советская пехота при поддержке авиации и танков стала расчленять ее на отдельные группы, словно бы разрезая блин на куски, и уничтожать ее по частям.

В последней конфиденциальной сводке, полученной Оттом (эта сводка и вывела генерала из себя), сообщалось, что 31 августа японские войска "оказались вынужденными" полностью очистить территорию Монгольской Народной Республики. Большая часть 6-й армии генерала Риппо уничтожена. Потери только убитыми составили 25 тысяч человек, противник захватил 175 орудий, тысячи винтовок, десятки тысяч снарядов, миллионы патронов. Только в августовских боях императорские военно-воздушные силы потеряли свыше 200 боевых самолетов. Разгромлены отборные части, многие попали в плен. Министерство иностранных дел уведомляло Германию, что оно вынуждено будет просить Москву о мирном урегулировании конфликта.

Задним числом, уже через свою агентуру, германский посол узнал, что советскому командованию удалось ввести в заблуждение японские войска благодаря широкому применению дезинформации. Советские и монгольские штабы передавали ложные сводки о строительстве оборонительных сооружений и посылали ложные запросы на инженерное имущество; мощная звуковещательная станция имитировала забивку свай, создавала впечатление, что по всему фронту ведутся долговременные оборонительные работы. А войска передвигались только ночью. Чтобы противник не услышал шума танковых моторов, когда машины сосредоточивались на исходных позициях перед наступлением, в небе рокотали бомбардировщики, а на земле то и дело вспыхивала бессистемная стрельба. Японские части были застигнуты врасплох. Однако ни их командованию, ни генералу Отту так и не стало известно, кто же раскрыл карты императорского штаба перед Москвой.

— Ты можешь это объяснить, Рихард?! — снова взревел Отт. — Русским удалось одурачить всех нас. Когда они успели подтянуть к Халхин-Голу столько войск? О, черт побери!

— Стоит ли так переживать из-за этих самураев? — пожал плечами Рихард. А сам подумал: "Наверняка Москва заключит перемирие с японцами, показывая этим нашу волю к миру".

— "Стоит ли переживать"! — иронизировал посол. — Э, ничего ты не понимаешь, хоть и слывешь великим специалистом по Японии! Дело гораздо опаснее, чем ты думаешь. Мне наплевать на дохлых самураев и даже на наши сбитые самолеты. Я опасаюсь другого: как бы разгром на Халхин-Голе не заставил их отказаться в будущем от большой войны против Советов.

— За одного битого двух небитых дают, — усмехнулся Рихард. И подумал: "Генерал абсолютно прав. Теперь, прежде чем вновь сунуться, они еще сто раз подумают. Им-то лучше быть небитыми. И Япония дважды в одну реку не пойдет…".

Генерал отхлебнул воды, поморщился:

— Не очень-то понятно мне, что происходит в Берлине. Этот пакт…

Зорге понял, на что намекает Отт, хотя и не решается высказать свое мнение вслух. Неделю назад, 23 августа, в Москве подписан пакт о ненападении между Германией и Советским Союзом. Этот пакт предусматривал, что оба государства будут воздерживаться от всякого насилия, агрессивных действий и нападения друг на друга как отдельно, так и совместно с другими державами, будут разрешать все спорные вопросы только мирным путем. Пакт заключен сроком на 10 лет.

Двусмысленность положения германского посла в Токио заключалась в том, что фюрер подписал пакт, даже не уведомив предварительно своего дальневосточного "брата". Возмущению в правительственных кругах Токио не было предела. Министр иностранных дел Японии Арита пригласил к себе Отта и сухо заявил ему:

— Правительство Японии рассматривает заключенный правительством Германии пакт о ненападении с СССР как прекращение переговоров о пакте трех держав оси. Правительство Японии выражает правительству Германии протест.

25 августа Зорге передал в Центр текст телеграммы, отправленной Оттом в Берлин:

"Японская пресса и общественное мнение были потрясены текстом пакта о ненападении". От себя Рихард добавлял, что кабинет премьер-министра Хиранумы расценивает этот шаг Германии как нарушение ее обязательств по "антикоминтерновскому пакту".

…Теперь генерал Отт, понизив голос, как будто опасался, что его подслушают в его собственном кабинете, с огорчением сказал Рихарду:

— Не могу понять, чем вызван такой шаг. Конечно, Красной России такой договор выгоден. Но в каком виде выглядим теперь мы перед приверженцами национал-социализма? Пакт с коммунистами! Как объяснить его в свете наших тотальных целей?

Отт многозначительно посмотрел на журналиста и перевернул несколько плотных, с золотым обрезом страниц "Майн кампф".

— "Новая германская империя должна будет в таком случае снова выступить в поход по дороге, давно уже проложенной тевтонскими рыцарями, чтобы германским мечом добыть нации насущный хлеб, а германскому народу землю, — цитировал он. — Это громадное государство на Востоке созрело для гибели… Мы избраны судьбой стать свидетелями катастрофы, которая явится самым веским подтверждением правильности расовой теории".

Генерал бережно закрыл том.

— Неужели фюрер… — И сам же отогнал эту крамольную мысль: — Нет, когда придет время — фюрера не остановит этот клочок бумаги, подписанный в Москве.

Да, ход событий всех лет с момента прихода Гитлера к власти, и особенно событий последнего года, убеждал Рихарда, что фюрер меньше всего считался со своими договорными обязательствами.

В прошлом году, расправившись с Австрией, он сразу же начал готовить захват Чехословакии, предъявив оскорбительное для Праги требование: отдать рейху Судеты. В своей речи Гитлер клятвенно заверил союзников Чехословакии — Англию и Францию, что его интересует только вопрос о немецком меньшинстве, которое якобы угнетается в этой стране. Пусть отдадут Судеты — и больше ничего ему не надо. "Это — последнее территориальное требование, которое я выдвигаю в Европе", — лицемерно заверил он. Париж и Лондон уговорили чехословацкое правительство пойти на уступки. В конце сентября 1938 года в Мюнхене была оформлена позорная сделка с Гитлером. В этой сделке приняли участие Англия, Франция и Италия. Правительство США, хотя формально и не участвовало в Мюнхенской конференции, полностью одобрило ее решение. Чехословакия пала.

И сразу же на очередь встал "польский вопрос". И тоже по испытанному приему: для начала требование о "свободном городе Данциге".

Как стало известно Рихарду от посла Отта, фон Риббентроп заявил в Берлине, что Данциг должен быть частью германской империи, что Польша должна разрешить создание экстерриториальных автомобильной и железных дорог через свою территорию для прямой связи рейха и Восточной Пруссии. Польша, конечно же, была против. Ее поддерживали Англия и Франция. Но Гитлер и не думал отказываться от своих притязаний. Лондон и Париж пошли на попятную Данциг был отдан Германии…

Генерал Отт прошелся по мягкому ковру из угла в угол кабинета.

— Хотя за Халхин-Гол нам не ждать крестов, но утешение есть: добрые вести из фатерлянда. Помнишь, я говорил тебе, что фюрер не удовольствуется одним Данцигом и начнет войну с Польшей? — Генерал приосанился. — Наш великий вождь выполняет свои обязательства перед Германией. Вот! — Он протянул Рихарду бланк телеграммы с грифом "Особо секретно. Господину послу. Только для личного ознакомления".

Из текста телеграммы следовало, что в ночь на 31 августа группа солдат польской армии совершила нападение на радиостанцию в немецком городе Глейвице, расположенном у самой границы с Польшей. Фюрер не может потерпеть такого оскорбления и — вынужден объявить войну. 1 сентября, в 4 часа 45 минут утра, вооруженные силы рейха перешли польскую границу.

— Какое сегодня число и который сейчас час? — прервал его мысли Отт.

— Что за шутки, Ойген? — Рихард посмотрел на часы. — Сегодня — первое сентября, двадцать три часа семнадцать минут.

— Значит там — полдень… — Генерал сделал многозначительную паузу. Следовательно… уже семь часов тридцать две минуты, как началась большая война! — Господин генерал любил точность и был превосходно осведомлен. Но о размерах войны он еще не мог знать…

1 сентября 1939 года началась Вторая мировая война.

Схватка над пропастью

Итак, Вторая мировая война ворвалась в двери Старого Света.

Рихард Зорге в статье "Ветер богов", рассказывая об отношении островной империи к вспыхнувшей в Европе войне, писал:

"В воскресенье 3 сентября продавцы экстренных выпусков газет, пронзительно звеня специальными колокольчиками и до хрипа надрывая голоса, оповестили вечерний Токио о том, что Англия объявила войну Германии. Казалось, что на какую-то долю секунды скопище людей на Гиндзе, главной торговой улице города, замерло. Сильное напряжение, в котором Токио находился с момента первых боевых действий на польской границе до объявления войны Англией 3 сентября, быстро разрядилось. Биржа вскоре зафиксировала большое повышение курсов, все мало-мальски стоящие японские гостиницы заполнили оптимистически настроенные представители делового мира. Одна из особенно близких к японским хозяйственным кругам газет даже сравнила новую войну в Европе с тайфуном, вошедшим в японскую историю под названием "Ветер богов", тайфуном, который в конце тринадцатого столетия спас Японию от величайшего национального бедствия — нашествия монголов под водительством Каблай-хана…".

* * *

В кабинете посла Отта появилась большая карта Польши. На ней генерал, получая очередную сводку событий из Берлина, наносил бумажными флажками со свастикой линию фронта. Эта линия стремительно продвигалась в глубь польской территории, к Варшаве. Но даже не глядя на эту карту, можно было понять, что Польше не выстоять перед натиском бронированных фашистских колонн: она обречена.

Не спешили на помощь Польше ее союзники Англия и Франция, взявшие торжественное обязательство совместно бороться против возможного германского вторжения. Правда, они объявили войну рейху, но слали не войска, не авиацию и флот, а всего лишь словесные угрозы. Их расчеты были прозрачны: может быть, Гитлер не остановится на восточной польской границе, а двинется дальше? Фюрер же повел себя в отношении союзников Польши очень решительно: в первый день объявления Англией войны подводная лодка рейха торпедировала английский пассажирский пароход "Атения". Это было начало ожесточенной подводной охоты фашистских субмарин.

— Слава богу, что Англия и Франция топчутся на месте, — размышлял вслух в присутствии Рихарда у карты генерал Отт. — Ведь на Западе двум десяткам наших дивизий противостоит сто десять вражеских…

Как и предполагал Зорге, "нападение на радиостанцию в Глейвице" послужило поводом для развязывания войны. Еще в мае Гитлер заявил своим военачальникам: "Вопрос о том, чтобы щадить Польшу, отпадает. Остается решение: напасть на нее при первом удобном случае… Не Данциг является нашей целью. Речь идет о завоевании жизненного пространства на Востоке". За несколько дней до открытия боевых действий он предупредил командование вермахта: "Действовать самым беспощадным образом! Никакого сострадания! Право — на стороне сильного. Предельная жестокость!.. Я дам сигнал, когда открыть пропагандистскую кампанию, и дам повод к войне. Неважно, будет он правдоподобен или нет. Победителя не судят". Фюрер заведомо знал, что союзники Польши не представляют для него угрозы. На том же совещании он сказал: "Я видел жалких червяков Чемберлена и Даладье в Мюнхене. Они слишком трусливы, чтобы напасть… Единственно, чего я боюсь, — это приезда ко мне Чемберлена или какой-либо другой свиньи с предложением изменить мои решения. Но он будет спущен с лестницы, даже если бы мне самому пришлось дать ему ногой в брюхо на глазах у фотокорреспондентов!"

Но этого Гитлеру не пришлось делать.

Эсэсовцы приступили к выполнению задания фюрера: найти повод к войне. Гиммлер подготовил много вариантов. Выбор пал на один. Инсценировку готовили начальник гестапо Гиммлер и его заместитель Гейдрих. По их заданию в 150 польских военных мундиров переодели говорящих по-польски эсэсовцев. Из местного отделения гестапо в Глейвице и немецких тюрем привезли несколько десятков заключенных, их так же переодели в польскую форму. В ночь на 31 августа заключенных отравили ядом. Уже после этого им нанесли огнестрельные раны, и трупы разбросали на площади около радиостанции. Переодетые в форму польских солдат эсэсовцы "захватили" радиостанцию и обратились по радио к местным жителям на польском языке с призывом: пора свести счеты с ненавистным врагом — Германией, сделали несколько выстрелов у микрофона и скрылись. Тотчас на "место инцидента" Геббельс пригласил иностранных корреспондентов. Им показали трупы убитых — доказательство "провокационного нападения". В тот же день фюрер отдал приказ по армии. "После того как были исчерпаны все политические возможности мирным путем устранить тяжелое положение для Германии на ее восточных границах, я решился прибегнуть к насильственным мерам!" — заявил он.

А на Востоке? Как все это знакомо! Разве японская военщина устраивала не такую же инсценировку под Мукденом для того, чтобы найти повод к войне с Китаем?..

Прошло всего три недели. Польша пала. К рейху присоединены Данцигский коридор, Верхняя Силезия, Вертегау, а остальная территория объявлена "польским генерал-губернаторством". Правителем новых оккупированных земель назначен Франк.

Посол Отт собрал иностранных журналистов на демонстрацию нового, только что полученного из Берлина документального фильма.

Экран прорезала готическая вязь: "Огненное крещение". Перед глазами замелькали зловещие кадры: в небе плыли армады геринговских бомбардировщиков с крестами на крыльях. Из открытых люков сеялись бомбы. На земле клубился дым. Рушились стены…

* * *

"Дорогой мой товарищ. Получили ваше указание остаться еще на год; как бы мы ни стремились домой, мы выполним его полностью и будем продолжать здесь свою тяжелую работу. С благодарностью принимаю ваши приветы и пожелание в отношении отдыха. Однако если я пойду в отпуск, это сразу сократит информацию. 1 января 1940 года. Р а м з а й".

* * *

Центр предупредил руководителя группы "Рамзай", что теперь он должен особенно тщательно следить за развитием взаимоотношений между Германией и Японией. Зорге и сам понимал, что это для него — главное. Наблюдая за ходом событий, он все больше задумывался над скрытыми течениями политики этих двух стран. Течения были неровны, изобиловали водоворотами, большей частью неразличимыми с поверхности, сверкающей гладью дипломатических улыбок и взаимных любезностей.

Как ни парадоксально, но Япония в 1939 году тормозила заключение всеобъемлющего военного союза с Германией, считая его не очень-то выгодным. Токийские стратеги, предвидя, что рейх развяжет в скором времени войну в Европе, не хотели связывать себя обязательствами немедленного присоединения к ней на стороне стран оси. Их гораздо больше устраивало, если бы захватнические планы фашистов были направлены исключительно против Советского Союза. На этот путь они (одновременно с Англией, Францией и США) подталкивали Гитлера. Еще более помешал сближению заключенный Берлином советско-германский пакт о ненападении. Из-за него вынужден был подать в отставку сторонник германской ориентации премьер Хиранума, а следом за ним — и посол Японии в Берлине генерал Осима. Это не нравилось генералу Ойгену Отту.

Однако после начала войны в Европе, как и предвидел Зорге, взаимоотношения между Германией и островной империей вновь стали улучшаться, хотя японские военные заняли выжидательную позицию, помня о недавнем плачевном опыте Халхин-Гола. В Генштабе все более склонялись к одобрению плана экспансии в направлении южных морей: в колониальных странах этого района и вообще в Юго-Восточной Азии имеются как раз те виды военно-стратегического сырья, в которых нуждалась империя. К тому же Англия и Франция теперь не смогут оказать сколько-нибудь серьезное сопротивление. Но не отказывались от своих замыслов и сторонники северного направления агрессии, стратегические стрелы которого давно прочерчены на штабных картах через Китай, Корею и Маньчжоу-Го в сторону Советского Союза. Какая группа в правительстве и армии возьмет верх? Юг или Север? Это предстояло выяснить Рихарду и его товарищам в ближайшее время.

В первые дни и месяцы 1940 года бурную активность развернул посол Отт. Он сам, военный атташе и другие высокопоставленные чиновники германского посольства то и дело устраивали встречи с японскими политическими деятелями и генералами: убеждали их отказаться от выжидательной политики и приступить к активным действиям. О конкретном характере этих действий речи пока еще не было.

Рихарда тревожили и сообщения, которые поступали из Берлина. Вермахт набирал мощь. В 1938 году под ружьем в рейхе находились 52 дивизии, а в 1939-м — уже 103, формировались все новые бронетанковые и авиационные части. Вскоре после подписания с СССР пакта о ненападении фюрер в узком кругу заявил: "Я долго сомневался, начать ли мне с нападения на Восток, а затем уже на Запад… Вынужденно получилось так, что Восток на ближайшее время выпал… У нас имеется договор с Россией. Однако договоры соблюдаются лишь до тех пор, пока они выгодны…".

За Польшей настал черед других стран. Во Франции, вдоль границы с Германией, шло сооружение оборонительной "линии Мажино". В Париже расхваливали наисовременнейшие фортификационные сооружения, их грозное вооружение. Немецкое командование делало вид, что проявляет огромный интерес к этой линии, в Германии распускались слухи, что именно здесь немцы попытаются совершить прорыв. И вдруг 9 апреля гитлеровские войска без боя вторглись и оккупировали соседнюю Данию, высадили десант в Норвегии, на следующий день вступили в пределы Голландии, Бельгии и Люксембурга и, обойдя с севера "линию Мажино", развернули широкую наступательную операцию против Франции. Ее союзница Англия принялась сосредоточивать свою экспедиционную армию на франко-бельгийской границе лишь с первых чисел мая. Когда вермахт оккупировал Бельгию, английские войска выступили. Однако едва придя в соприкосновение с немецкими войсками, они тут же повернули вспять, оставляя без прикрытия французскую армию.

Они отошли в район Дюнкерка и по приказу из Лондона начали в спешке погрузку на суда. И тут произошло нечто поразительное: целую неделю английские дивизии эвакуировались с континента, а рядом, на расстоянии в несколько километров, стояли гитлеровские бронетанковые соединения и не препятствовали противнику, хотя могли окружить и полностью уничтожить его.

— Чудовищный просчет? — терялся в догадках Отт. — А может быть, наш великий вождь хочет договориться с Англией и приберегает силы для более важной акции?

Рихард разделял эту точку зрения.

Франция капитулировала. Победа гитлеровских полчищ в Европе все больше туманила голову самураям. Им казалось, что наступает самый выгодный момент для осуществления и их захватнических планов. Теперь уже Министерство иностранных дел Японии само, через Отта, уведомило Берлин, что империя желает вступить в более тесное сотрудничество с рейхом.

К чему поведет укрепление союза агрессоров?

— Чем вы обеспокоены? — спросил Рихард генерала, застав его за рюмкой саке. Отт пил один, только когда хотел взбодрить себя и принять особо трудное решение.

— Не обеспокоен, а озадачен, — хмуро ответил посол. — Они, — он кивнул в прикрытое солнцезащитными жалюзи окно, за которым плавал и плавился июньский день, — доводят "до сведения" нашего правительства, что намерены установить "новый порядок в Азии, как это сделала Германия в Европе", и проявляют "особенную заинтересованность" в судьбе колоний поверженных нами государств. — Отт выразительно, с сарказмом процитировал эти фразы из японского документа и воскликнул: — Видишь ли, эти колонии теперь оказались без хозяев — и самое время прибрать их к рукам! А это — Индокитай, Бирма.

— Ну и что же? — спросил Рихард. — Разве это не соответствует и планам Берлина?

— Нет, ты подумай: сами они не в состоянии отхватить даже клочок джунглей под своим носом, а вот воспользоваться плодами наших великих побед — тут как тут! Уверен, что послание, — он небрежно отбросил на стол письмо с печатью японского МИДа, — не вызовет восторга у Риббентропа.

— Но вы, генерал, конечно же знаете, что нужно сделать в данном случае, — многозначительно проговорил Зорге.

— Что именно? — выжидающе посмотрел на него Отт.

— Сопроводить послание самураев письмом и в нем убедительно изложить Берлину ваши справедливые соображения. Кстати, не следует забывать и о германских интересах в Китае. Эти "братья" не очень-то с ними считаются. И заодно стоит намекнуть о вашей позиции представителям дружественной нам прессы.

— Правильно! — оживился посол. — Я как раз и думал обо всем этом. — Он невольно кивнул в сторону бутылки. — А намекнуть прессе — это уже твоя забота.

— Ваше распоряжение, господин посол, будет выполнено незамедлительно. — И Рихард направился к двери.

Вскоре немецкая печать начала открыто выражать недовольство тем, что "дальневосточный брат" пытается таскать каштаны из огня чужими руками. Холодно принял предложения Токио и Риббентроп. И все же Зорге понимал: это лишь кратковременная отсрочка: общие интересы агрессоров в этих исторических условиях были сильнее, чем их противоречия. К тому же Япония, видимо, намеревалась не только пожинать плоды и возлечь на лавры чужой победы, но и сама хотела включиться в "большую игру". Об этом лишний раз свидетельствовало распространенное агентством Домей цусин мнение военно-промышленных кругов о том, что "победа Германии в Европе сама по себе не приведет к улучшению экономического положения Японии, и поэтому нужно установить автаркию* Восточной Азии, тем самым сделав еще один крупный шаг по пути строительства новой Восточной Азии".

* А в т а р к и я — экономическая политика Японии как развитие тех отраслей производства, которые менее всего зависели от иностранного рынка. Здесь: политика подчинения стран Восточной Азии.

В конце июля 1940 года в Токио снова произошла смена кабинета — и снова премьер-министром стал принц Коноэ. Пост министра иностранных дел в правительстве занял Мацуока, ярый сторонник агрессивной политики. Это не предвещало ничего хорошего.

Но все же Рихард встретил известие с облегчением: принц более осторожен, чем другие претенденты на кресло премьера, к тому же Ходзуми Одзаки снова сможет получать важнейшие сведения непосредственно "из кухни, где стряпают пищу". При новой встрече с Зорге — на этот раз в купе местного поезда, шедшего из Токио в пригород, — советник премьера изложил Рихарду ближайшие намерения нового кабинета:

— Коноэ решительно настроен выжать все возможное из европейской ситуации: добиться окончательной победы в Китае и приступить к созданию великой империи, в которую должна быть включена практически вся Азия, от французского Индокитая, Голландской Индии, Индонезии и Малайи до Австралии и Новой Зеландии.

— А каковы намерения Коноэ в отношении СССР?

— Генеральному штабу поручено сделать общие наметки плана нападения на советский Дальний Восток, — ответил Ходзуми.

— Что ж, это в духе Мацуоки… Хочет переплюнуть и Гитлера?

В те дни Зорге еще не знал, что 21 июля в Берлине фюрер отдал приказ главнокомандующему сухопутными войсками рейха фельдмаршалу Браухичу подготовить план войны против Советского Союза и что спустя десять дней на секретном совещании с главарями вермахта уже решил развязать эту войну. Не дожидаясь разработки плана, фюрер приказал начать переброску новых германских войск с западных рубежей в "Польское генерал-губернаторство".

В начале августа Коноэ официально, в заявлении для прессы, подтвердил намерения, о которых сообщил Рихарду в купе поезда Ходзуми. Заявление было составлено туманно, но за фразами о том, что "империя стремится к установлению нового порядка в Великой Восточной Азии", ясно был виден истинный замысел японских империалистов.

Развернуло деятельность и Министерство иностранных дел. Мацуока пригласил Отта на беседу.

— Он сказал мне, что было бы замечательно, если бы Германия и Япония заключили между собой пакт, — поделился потом генерал с Зорге.

— Ну и что же?

— Сделаю запрос в Берлин.

Вскоре пришел ответ: Гитлер и Риббентроп встретили предложения японского министра иностранных дел благосклонно. Они восприняли их как официальное согласие приступить к переговорам. Зорге допускал мысль, что у фюрера появился особый интерес к Японии. А это не предвещало ничего хорошего.

Ближайшие события подтвердили его предположения. В начале сентября в Токио прибыл полномочный представитель фон Риббентропа — нацистский дипломат в ранге посланника Генрих Штаммер. Вместе с Оттом он начал секретные переговоры с Мацуокой. В этих переговорах в качестве неофициального советника принял участие и Зорге. Обе стороны быстро договорились по всем пунктам. В Токио вызвало нескрываемую радость донесение берлинского посла Курусу о том, что Германия концентрирует свои войска на советской границе.

Агрессивный договор, получивший название Тройственного пакта, был подписан 27 сентября в Берлине. Весь ход переговоров, все секретные приложения к пакту, точно так же, как и четыре года назад документы "антикоминтерновского" сговора, стали известны Москве.

Тройственный пакт открыто провозглашал намерение Германии, Италии и Японии установить "новый порядок в Европе и Азии". В статье первой пакта говорилось, что Япония "признает и уважает руководство Германии и Италии в деле создания нового порядка в Европе, а Германия и Италия признают и уважают руководство Японии в деле создания нового порядка в Великом восточноазиатском пространстве". В статье третьей подчеркивалось, что тройка союзников обязалась поддерживать друг друга всеми политическими, хозяйственными и военными средствами в случае нападения на одного из них "со стороны какой-либо державы, которая в настоящее время не участвовала в европейской войне и в китайско-японском конфликте".

Особо выделенная пятая статья пакта гласила, что договор "никоим образом не затрагивает политического статуса, существующего… между каждым из трех участников соглашения и Советским Союзом". Одзаки заметил интерпретацию Зорге слов принца Коноэ: "Новый пакт — это план превращения "антикоминтерновского пакта" в военный союз, направленный в основном против Советской России".

В подкрепление этих слов последовало и заявление Мацуоки. Он выразил желание, чтобы Германия усилила свои угрозы в отношении СССР, "это создаст нужные условия для дальнейшего японского нажима на Советское правительство". Не теряла Япония времени и на юге: в конце сентября она бросила войска в Индокитай и вскоре оккупировала все его северные районы.

Тройственный пакт добавил огня в костер мировой войны.

В это сложное время Зорге слал и для открытой печати далеко не "обтекаемые" корреспонденции. Приведем, например, такую из Токио.

ОБОСТРЕНИЕ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

Т о к и о

(от нашего корреспондента)

В Токио состоялся большой праздник по поводу первой годовщины японо-китайского конфликта. Указы и программные заявления правительственной организации по поводу "духовной мобилизации" позволили распознать характер торжества. Оно не ограничилось массовыми демонстрациями, факельными шествиями и присяганием на верность перед императорским дворцом; главной целью всех мероприятий этих дней и недель является, скорее, "т о т а л ь н а я м о б и л и з а ц и я" родины. Причины этого внимания, особо обращенного на создание "фронта родины", обнаружить нетрудно. Поход против Китая не нашел у населения того отклика, какой семь лет назад вызвала оккупация Маньчжурии, и в особенности теперь, когда ожидавшаяся поначалу карательная экспедиция превратилась в форменную войну, конца которой еще не видно даже сегодня, год спустя после начала событий.

Сильнее всего эту перемену чувствуют массы населения. Жизненный уровень неотвратимо снизился. Только тонкий слой квалифицированных рабочих и служащих может сбалансировать или ослабить действие неуклонного повышения цен посредством увеличения доходов. Одновременно жизненный уровень подвергается посягательствам еще и с другой стороны. По настоянию нового министра экономики и финансов важной составной частью программы "духовной мобилизации" сделано требование существенного, охватывающего все слои населения ограничения ежедневного потребления. Для чиновников и части служащих этот поход за экономию принял даже характер принудительного мероприятия. Для той части населения, которая зарабатывает от пятидесяти до восьмидесяти иен в месяц, — а таких большинство, — устранение нескольких процентов дохода означает известное лишение. И однако же министр финансов Икеда считает, что только посредством таких мер можно обеспечить размещение многих миллиардов новых государственных займов и удовлетворение потребностей фронта.

Ограниченность запасов сырья и важных в военном отношении материалов вынуждает к принятию крутых мер на родине. Резко сокращено потребление для невоенных целей 32 товаров широкого потребления, включая дерево, железо, бензин и кожу. Появляются заменители. С 1 июля запрещена реализация чистой шерсти и хлопка. В ткани должно добавляться до тридцати процентов искусственных волокон. Упрощение меню должно способствовать экономии продовольствия. Ввоз многих иностранных товаров, потребность в которых стала насущной и для японца, уже давно приостановлен или сведен до ничтожных размеров. Между тем мобилизация военнообязанных мужчин продолжается. Естественно, нельзя сказать, сколько их уже оторвано от своих профессий и семей и призвано на военную службу. Однако можно, пожалуй, считать, что число их сегодня в пять раз превышает контингент, требуемый для действительной службы в мирные времена. Как раз в эти дни появление на токийских улицах большого количества мужчин с вымпелами и красными шарфами служит указанием на продолжение призывной кампании. В качестве главной причины хозяйственных явлений этих месяцев, а отчасти и нерешительного ведения войны в Китае приводятся недостаточная сырьевая база Японии и пассивный платежный баланс, который при незначительных запасах иностранной валюты в Японии не позволяет ввозить в больших количествах некоторые недостающие товары. От этого страдает даже импорт некоторых продуктов, важных в военном отношении. Эти трудности должны возрасти в той мере, в какой поход из стадии имевших до сих пор место проволочек будет переведен в стадию войны с широким размахом. При этом некоторые иностранные наблюдатели считают, что даже в случае существенного обострения военных действий требования этой войны еще далеко не отвечали бы требованиям современной кампании в европейском смысле.

В последние недели совершился переход к энергичному ведению войны, с усиленным использованием людей и материала. После почти целого года усилий премьер-министру Коноэ удалось получить свободу рук для беспощадного ведения войны. На протяжении года Коноэ приходилось осуществлять политическое руководство походом с помощью кабинета, который был сформирован в намного более легких и мирных условиях. Перестройка на военный лад давалась этому кабинету с весьма большим трудом. Армейское руководство, критиковавшееся радикальными элементами как "военный генеральский центр", вводило японские силы в дело по капле и не без колебаний, придерживаясь многократно опровергнутого мнения, что Китай-де неспособен на серьезное сопротивление. Министр иностранных дел Х и р о т а тоже не полностью отвечал потребностям войны в Китае. И даже дельные сами по себе министры экономики и финансов оказались отчасти в слишком большом затруднении перед лицом совершенно новых задач перестройки хозяйства на военный лад. Переформирование кабинета полтора месяца назад было призвано положить конец этому состоянию.

Можно назвать чуть ли не иронией то, что премьер-министру Коноэ пришлось при этом передать два особо важных поста — военного министра и заместителя военного министра — ярко выраженным представителям Квантунской армии. Итагаки и Тодзио вместе с другими приобретшими известность офицерами принадлежат к этой "особой армии" в Маньчжурии с ее "духом Квантунской армии"; так же, как и радикальные офицеры, они являются резкими противниками упомянутого выше "военного генеральского центра". Однако Квантунская армия с ее известным лихачеством стояла как раз на точке зрения строгого ограничения китайской кампании Северным Китаем, чтобы не создать помех ускоренному вооружению Маньчжурии. Лишь после того, как военного решения не последовало и выяснились выгоды, которые предоставляло китайцам неуверенное ведение военных действий, Квантунская армия превратилась в энергичную поборницу решительной войны с Китаем до уничтожения всякого китайского сопротивления. Но назначение И т а г а к и на пост военного министра вопреки воле многих генералов с более продолжительным стажем соответствовало не только его общепризнанной репутации выдающегося руководителя, но и накопленному им лично в качестве командира дивизии на северокитайском фронте мрачному опыту в отношениях с нерешительным руководством господствовавшего до сих пор "военного центра".

Однако дальше этого мнимая ирония судьбы не идет. Коноэ, этот столь близкий к придворным кругам совершенно "невоенный политик", путем дальнейшего вовлечения бывшего генерала и неоднократного военного министра У г а к и в правительственную деятельность на посту министра иностранных дел и назначения знаменитого генерала Араки министром образования придал своему переформированному кабинету характер ярко выраженного в о е н н о г о к а б и н е т а. Никогда в истории современных японских правительств военный элемент не выступал столь сильно на первый план. При этом с внутриполитической точки зрения весьма значительным является то, что, включив в кабинет Араки, Итагаки и Тодзио и оставив на посту министра внутренних дел адмирала Суэцугу, князь Коноэ создал себе большие гарантии в среде более радикальных элементов страны.

Включение в кабинет крупного финансиста треста Мицуи И к е д ы не ослабляет "сильного характера" преобразованного кабинета. Правда, во время офицерского бунта в Токио Икеда значился в "черном списке" молодых офицеров. Однако с той поры, в особенности во время китайского конфликта, позиция крупного капитала в государстве и в общественном мнении существенно изменилась. Общепризнанная зависимость сегодняшнего ведения войны от активного сотрудничества японского крупного капитала, будущее которого зависит от исхода сегодняшней кампании в Китае, привела к значительному слиянию интересов. Сегодня и генерал У г а к и, которого армия еще полтора года назад считала "невыносимым", будучи новым министром иностранных дел, не означает ослабления более радикального курса, взятого князем Коноэ. Угаки, как и все другие министры, стоит на той точке зрения, что китайский вопрос является центральной проблемой Японии, переросшей все остальные, и что отношения с другими великими державами почти исключительно определяются их практической позицией касательно конфликта в Китае. От этой позиции зависит дружба и сближение с Японией или возрастающее отчуждение от нее этих держав. Но существует, кажется, и единство в отношении того, что отчуждение с Англией и Советской Россией не должно заходить так далеко, чтобы могли возникнуть новые военные осложнения с этими странами — и это до тех пор, пока не окончен поход в Китае и пока обстоятельства в Европе не допускают изменения этой точки зрения.

На своем втором году китайская кампания вступает в новую, более острую стадию. Можно полагать, что Япония продолжит и дальше свой победоносный поход во внутренние области Китая. Однако речь теперь идет не только о том, чтобы выигрывать сражения, а о том, чтобы в ы и г р а т ь в о й н у, избежав при этом перенапряжения, на которое надеются другие великие державы.

"Франкфуртер цайтунг".

А это уже не классика военно-политической публицистики Зорге. Знаменитая корреспонденция "Ветер богов". Вот ее полный текст.

ОТНОШЕНИЕ ЯПОНИИ К ЕВРОПЕЙСКОЙ ВОЙНЕ

Т о к и о

(от нашего корреспондента)

В воскресенье 3 сентября продавцы экстренных выпусков газет, пронзительно звеня специальными колокольчиками и до хрипа надрывая голоса, оповестили вечерний Токио о том, что Англия объявила войну Германии. Казалось, что на какую-то долю секунды скопище людей на Гиндзе, главной торговой улице города, замерло. Сильное напряжение, в котором Токио находился с момента первых боевых действий на польской границе до объявления войны Англией 3 сентября, быстро разрядилось. Биржа вскоре зафиксировала большое повышение курсов, все мало-мальски стоящие японские гостиницы заполнили оптимистически настроенные представители делового мира. Одна из особенно близких к японским хозяйственным кругам газет даже сравнила новую войну в Европе с вошедшим в японскую историю под названием "ветра богов" тайфуном, который в конце тринадцатого столетия спас Японию от величайшего национального бедствия — нашествия монголов под водительством Каблай-хана. Естественно, раздаются и голоса (в их число входит и голос нового премьер-министра Абе), предостерегающие от таких преувеличений. Тем не менее в вышеупомянутой позиции находит выражение мнение хозяйственных и политических кругов страны.

Эту позицию можно объяснить двумя причинами: во-первых, японской убежденностью в том, что чем сильнее европейские страны будут заняты сами собой, тем меньше у них будет возможностей вмешиваться в дела Дальнего Востока; во-вторых, важную роль играет то обстоятельство, что в последние месяцы Япония перенесла ряд ощутимых внешнеполитических ударов. Они вызвали в широких кругах чувство, что японская политика в Восточной Азии зашла в тупик. Казалось, японцы совершенно увязли в китайской войне, а расторжение Соединенными Штатами торгового договора разрушило так же надежды на понимающую позицию Америки в отношении японской политики в Китае. Стала твердой поначалу столь уступчивая позиция Англии, переговоры о тяньцзиньских инцидентах, начавшиеся столь перспективно, забуксовали в песке. Уже обозначились колебания в примирительной позиции сторонников Ван Цзиньвэя (представитель коллаборационистского течения в китайских верхах, вступивший в качестве марионеточного правителя в прямое сотрудничество с японцами) по отношению к Японии. Наконец, неожиданно пришло известие о заключении немецко-русского пакта о ненападении. Усилилось чувство изолированности — чувство, которое современный японец, в противоположность японцу времен Реставрации, переносит тяжело. Компромисс с англосаксонскими державами в Китае казался влиятельным кругам, недовольным радикальной политикой армии, единственным выходом. Одновременно усилилась напряженность в Европе, перспективы локализации европейского конфликта все больше исчезали. Оставались еще только известная неясность по поводу будущей позиции Соединенных Штатов и вопрос, не использует ли Советская Россия немецко-русское соглашение, скажем, для того, чтобы энергичнее выступить на Дальнем Востоке. Правда, зато и главнейшие противники в Китае — Англия и Франция были исключены на время войны из числа активных участников спора на Дальнем Востоке. И определяющим для Японии стало в конце концов это значительное облегчение всей ситуации.

Война в Европе вновь предоставила Японии возможность перейти во внешнеполитическое наступление. Правда, сегодня оно направлено против Китая. Насколько велики ожидания, которые Япония после начала войны в Европе возлагает на упрочение своих позиций на Дальнем Востоке, настолько велика и осторожность, с которой теперешнее правительство страны подходит к осуществлению своих целей. Именно неудачи последних месяцев, и в особенности невозможность предвидеть сроки и исход войны в Европе, а так же неясность относительно будущей позиции Соединенных Штатов и Советского Союза сделали осторожность определяющим качеством нового японского правительства. Вот почему это правительство говорило с полной убежденностью, когда оно заявило, что-де не собирается вмешиваться в европейскую войну, по крайней мере, пока. Это намерение означает практически заявление о нейтралитете по отношению ко всем державам, вовлеченным в европейскую войну, — хотя, конечно, лишь настолько, насколько речь идет о войне в самой Европе. Оно не означает непременно и заявления о нейтралитете по отношению к политике этих держав в Китае. Скорее, Япония еще резче, чем это имело место в Тяньцзине, будет бороться с оказанием одной из воюющих держав помощи Китаю и отвечать на возможное сопротивление японской политике в Китае контрмерами, направленными против этих держав.

Очень скоро после начала войны японское правительство в предостережении, адресованном воюющим державам, дало знать о своем желании, чтобы Англия и Франция отвели свои войска и корабли, стационирующиеся в Китае. Во всяком случае, Япония выказала решимость считаться в будущем с особыми правами Англии и Франции в Китае еще меньше, чем до сих пор. Действия против особых прав иностранных держав, могущих помешать японской политике в Китае или свести ее на нет, сдерживает, по существу, кажется, лишь неуверенность в том, как отнесутся к резким мерам Японии Соединенные Штаты. Если бы Соединенные Штаты, отвлеченные, скажем, событиями в Европе, стали проявлять меньше интереса к дальнейшему развитию событий в Китае, то, пожалуй, можно было бы считать, что Япония в значительной мере покончит с особыми правами, которые еще остаются там у иностранцев.

При этом Японии фактически достаточно лишь косвенных мер. Ибо война в Европе дала чрезвычайно сильный толчок планам превратить Ван Цзиньвэя и его сторонников в деятелей нового "национального движения" и "центрального правительства" в Китае. Поэтому кажется не лишенной основания надежда японцев на то, что они смогут во время войны в Европе добиться значительных успехов в осуществлении двух своих главных целей — устранения или существенного ослабления влияния других держав в Китае и создания нового центрального правительства, которое было бы, во всяком случае, влиятельнее предшествующих временных "правительств" в Северном Китае или в других частях страны. Эти цели и являются главными пунктами внешнеполитической программы правительства генерала Абе. Правда, уже в вопросе о методах, которые должны привести к желанной цели, перед новым премьер-министром встают известные трудности. Очевидно, правительство Абе хочет достигнуть того, к чему оно стремится, дипломатическим путем, а стало быть, на основе предупредительного понимания, которого оно ожидает от английской стороны. Сторонники этого метода считают, что соблюдение Японией нейтралитета должно значить для Великобритании больше, нежели ее некоторые особые права в Китае, считавшиеся до сих пор неотторжимыми; при этом они хотели бы предоставить дальнейшему развитию войны в Европе решение вопроса о том, не уместно ли будет позже перейти, скажем, к применению более резких методов.

Этому воззрению, имеющему особенно большое хождение среди представителей крупной промышленности, в финансовых и придворных кругах, противостоит воззрение одной значительно более радикальной группировки; это то самое течение, которое еще до начала войны в Европе выступало за более тесное сотрудничество с Германией. Эта группировка рекомендует решительные действия против Англии, с тем чтобы, используя единственную в своем роде возможность, созданную войной в Европе, сделать неприкосновенной гегемонию Японии в Восточной Азии. В интересах этой политики ее сторонники были бы готовы и к тому, чтобы сделать определенные выводы, касающиеся отношений между Японией и Советской Россией. Множатся голоса, которые советуют вывести "устранение наслоений" в отношениях между обеими странами за рамки перемирия во Внешней Монголии. Это считается шансом полностью сконцентрировать японскую внешнюю политику на решении китайского конфликта, а стало быть, и возможностью окончательно решить связанный с ним "английский вопрос".

"Франкфуртер цайтунг".

"ИМПЕРАТОРСКИЙ ПУТЬ"

(О назначении японской внешней политики)

Т о к и о

(от нашего корреспондента)

Японец любит ошарашивать людей и народы. Зато он питает явную нелюбовь к неожиданностям, которые доставляют ему другие. Ему нужно удивительно много времени, чтобы отреагировать на неожиданные, внезапные повороты. Эта исключительно своеобразная черта стала в Японии политическим фактором. Заключением номонганского перемирия на монгольско-маньчжурской границе, завершившим один из кровопролитнейших "инцидентов" (речь идет о событиях на Халхин-Голе, которые один американский историк назвал впоследствии "крупнейшим сражением Второй мировой войны в дальневосточном секторе"), и в японо-русских отношениях начался, казалось, принципиальный поворот, аналогичный повороту, уже совершенному Германией и Советским Союзом. Казалось, что Японии стало так же ясно, что ее главным противником в Восточной Азии является Англия, а не Советский Союз. Однако дело пока ограничилось, по меньшей мере, локальным перемирием.

До сего дня внутренние споры вызывали у японской внешней политики своего рода "паралич". Внешнеполитический "паралич" является не только следствием сверхчувствительности японцев по отношению к нежелательным неожиданностям. Он имеет так же реальные политические причины. Не нужно забывать, что со времен "маньчжурского инцидента" и создания Маньчжурской империи японская армия возвела необходимость военно-хозяйственной, политической и чисто военной подготовки к войне с Советским Союзом прямо-таки в догму. Хотя неизменной целью японской экспансии на протяжении чуть ли не тысячелетий служит Китай. Японская армия полагала, что в войне с Китаем найдена возможность "генеральной мобилизации" для считавшейся неизбежной борьбы с Советским Союзом. Форсировавшееся на протяжении ряда лет вооружение было сориентировано главным образом на русского противника, а военная и идеологическая сила и роль Квантунской армии превзошли все пропорции. Армия, однако не удовольствовалась только выполнением этой по преимуществу военной задачи. Она использовала свое положение в японском государственном руководстве, чтобы сделать эту войну с Советским Союзом фундаментом идеологического сплочения японского населения. Японская армия стала главным носителем идей "всемирной миссии японского духа", "императорского пути", которым обосновывались все ее великоазиатские экспансионистские цели.

Европейская война с ее драматической перегруппировкой фронтов внезапно спутала так же внешнеполитические планы и подготовительные мероприятия японской армии касательно Советского Союза. Тенденция признать главным врагом японской политики в Китае Англию и поставить себе задачей "успокоение" отношений с Советским Союзом проявляется теперь все яснее, в том числе и в армии. Однако этим кругам, начинающим понимать правильность взятого Германией нового внешнеполитического курса, пока еще приходится проявлять известную сдержанность по отношению к противникам их былой и нынешней внешнеполитической переориентации. Этими противниками являются те же круги крупного хозяйства, военно-морского флота и близких к императорскому двору лиц, которые уже не первый год образуют внутри- и внешнеполитический противовес проводимому армией радикальному политическому направлению в Японии. Было бы, однако ошибкой полагать, что эти круги, господствующие в правительстве Абе, будут и впредь форсировать удивительный для японских условий поворот армии в направлении "политики успокоения" Советского Союза. Правительство Абе заинтересовано исключительно только в "успокоении" на Севере, а не в окончательном, гарантированном договором, принципиально новом оформлении японо-советских отношений. Ибо любой шаг за пределы "политики успокоения" в возможном направлении "договора о дружбе и границах" противоречил бы не только внутреннему настрою придворных кругов и представителей крупного хозяйства; он рассматривается и как препятствие к осуществлению главных внешнеполитических целей — а именно, к использованию сегодняшней европейской войны для мирного взаимопонимания с Англией и Америкой. Правительство Абе-Номуры, которое проводит политику придворных кругов, надеется на возможность, пока идет европейская война, заключить выгодный по преимуществу для Японии компромисс с Англией и Америкой относительно Китая. А, как, кажется, опасается правительство, базирующиеся на "договоре о дружбе" отношения с Советским Союзом могли бы при сегодняшних обстоятельствах отрицательно сказаться на расположенности Англии и Америки к компромиссу.

Тем самым японская политика в отношении Советского Союза, несмотря на все принципиальные перемены во всемирно-политическом положении, остается непроясненной и не отличающейся большим развитием. Более радикальные элементы при всем наличии у них явной готовности еще не обнаруживают достаточного воодушевления по отношению к ней. А противоположный лагерь не хочет создавать осложнений своим якобы большим перспективам на мирное взаимопонимание с западными державами относительно Китая. Однако большие успехи германского оружия явно способствуют падению английского престижа на Востоке. Мысль об изгнании Англии с ее позиций в Китае становится все более привлекательной. Надежда на возможность достигнуть с Англией и Соединенными Штатами единства по китайскому вопросу, которое удовлетворило бы вооруженные силы и население Японии, исчезает на глазах. Поэтому и оппозиция могла бы изыскать возможность выдвинуть свое старое требование о решительных действиях против Англии в Китае, усиленных политикой, которая позволила бы не беспокоиться о тылах на Севере или даже могла бы создать дополнительные гарантии посредством широкого преобразования отношений с Советским Союзом.

"Франкфуртер цайтунг".

Выпускал ли в это время Зорге из круга зрения вопросы японо-американских отношений? Ответ на этот вопрос в его статье.

ПРИЗРАК "ЧЕРНЫХ КОРАБЛЕЙ"

Японско-американская напряженность

Т о к и о

(от нашего корреспондента)

Позиция японцев по отношению к американцам со времени первого соприкосновения обеих стран, стало быть — с 1854 года, характеризуется особой чертой, отличной от обычного отношения японцев к другим народам. В ней содержится элемент, позволяющий японцу после длительного пребывания в Соединенных Штатах "американизироваться". Эта способность не находит параллелей у японцев, длительное время подвергавшихся воздействию немецкой или прочих европейских культур. Своеобразное влияние "американского" находит свое политическое соответствие в политической позиции Японии по отношению к Соединенным Штатам. Неэффективная в отношениях с другими странами "сентиментальность" создает японской внешней политике — начиная с времен переговоров с первым официальным иностранным дипломатом, американским консулом Харрисом, и кончая самым последним временем предпосылки для стоящей выше всяких сомнений дружбы между обеими странами, особая забота о которой стала принципом японской внешней политики. Это часто приводит к дружественным отношениям, которые иногда кажутся мало-мальски восприимчивому наблюдателю лишенными приятности и наводят на предположение, что "черные корабли коммодора Перри", чье появление у берегов Японии в 1853–1854 годах вынудило ее отказаться от своей изолированности, все еще оказывают известное психологическое воздействие.

Японской империи нет нужды рассыпаться в благодарностях перед Соединенными Штатами — ни за то, что она была вовлечена в мировую политику с помощью американских военных кораблей, ни за особый тип американского миссионера и "round the world"* путешественника, ни даже, пожалуй, за отнюдь не бескорыстную помощь американцев во время катастрофического землетрясения 1923 года.

* Кругосветного (англ.).

Зато Соединенные Штаты причинили японцам тяжелейшее оскорбление тем, что обращаются с японскими иммигрантами как с "нежелательными азиатами". Это Соединенные Штаты уже в 1902 году добились принятия политики "открытых дверей" в Китае, нацеленной против Японии, Германии и России. Эта политика привела после мировой войны к заключению направленного непосредственно против японской политики в Китае пакта девяти держав, который уже вынудил Японию однажды к уходу из Китая, а сегодня вновь используется Соединенными Штатами в качестве оружия против Японии. Казалось, европейская война "ветер богов Японии" — устранила последние воздвигавшиеся за границей препятствия к окончанию войны в Китае и к решению китайского вопроса в японском духе. Англия и Франция вышли из игры. Само собой разумевшаяся дружба с Соединенными Штатами, казалось, не допустит создания по ту сторону Тихого океана никаких трудностей в становившейся все более рентабельной торговле с Японией. Желательное воздействие, кроме того, были призваны оказывать бесчисленные "good will missions"**, путешествовавшие по Соединенным Штатам, и штаб прояпонски настроенных американских пропагандистов. Возвратившемуся в Токио из отпуска из Соединенных Штатов американскому послу был устроен осенью 1939 года шикарный прием. Устраивались всякого рода манифестации дружбы. Новый министр иностранных дел Номура возвел японо-американское единение в главный пункт своей программы, более важный, нежели политика в Китае.

** Миссии доброй воли (англ.).

Но уже несколько дней спустя после прибытия в Токио американский посол огласил на одном обеде, данном в его честь, возложенное на него президентом Рузвельтом поручение. Если отвлечься от всех миссионерских формул, смысл его был следующий: Соединенные Штаты требуют от Японии извинения и возмещения ущерба, вызванного якобы имевшими место шестьюстами с лишним случаями посягательства на американские права в Китае, в чем, по американскому утверждению, виновны японская армия и военно-морской флот. Кроме того, они требуют гарантии от повторения таких "инцидентов" посредством строжайшего соблюдения международных договоров об "открытых дверях, территориальной неприкосновенности и суверенитете Китая". Только после выполнения этих требований Вашингтон согласен возобновить уже расторгнутый торговый договор с Японией и восстановить старые дружественные отношения. Воздействие этих требований на правительство и круги, которые ради дружбы с Англией и Америкой препятствовали налаживанию тесных отношений с Германией, было почти ошеломляющим.

Ибо, сведенное к своей прозаической сути, требование американского посла означало прекращение всех военных акций Японии в Китае, вывод японских войск, отказ от уже созданного монопольного хозяйственного и политического положения Японии, а стало быть, ликвидацию государственных трестов и созданных под крылышком японских оккупантов "временных правительств" и "автономных административных органов". Американцы, правда, намекнули, что они готовы заключить "новый" пакт девяти держав, в котором могли бы быть учтены особые интересы Японии в Северном Китае.

На случай, если Япония не примет эти требования, была заготовлена угроза невозобновления расторгнутого торгового договора между обеими странами и указано на возможность применения хозяйственных "санкций". При определенных обстоятельствах эта угроза могла бы иметь серьезные последствия, ибо в своей внешней торговле Япония в сильной мере односторонне зависит от Соединенных Штатов. Одно только невозобновление японо-американского торгового договора могло бы принести ощутимый вред внешней торговле Японии и ее судоходству (из-за автоматического повышения тарифов). Японский экспорт в Соединенные Штаты составлял 15 процентов всего вывоза и примерно 40 процентов японского вывоза, связанного с приобретением иностранной валюты. Две трети этого вывоза состояли из шелка-сырца, от которого Соединенные Штаты могли бы отказаться. Далее, с помощью Соединенных Штатов Япония покрывала примерно 35 процентов всех своих импортных потребностей и 70 процентов потребностей во ввозе материалов, важных в военном отношении. К этому добавлялось то, что европейская война сильно ограничила возможности внешнеторговой переориентации Японии.

Японское правительство, вопреки всем своим склонностям, не может выполнить требования Соединенных Штатов. Отказавшись от Южного и Центрального Китая, оно вызвало бы опасность тяжелых внутренних потрясений. Оно лелеет надежду, что Америка "блефует" и еще возвратится к приемлемым отношениям. Пока оно стремится прийти с Соединенными Штатами к промежуточному решению, способному создать замену торговому договору, срок которого истекает 26 января, благодаря чему можно было бы избежать такого состояния, когда обе страны не связывали бы больше никакие договорные отношения.

С другой стороны, американское правительство рассчитывало на весомость своих хозяйственных угроз, на якобы еще живое воспоминание о "черных кораблях коммодора Перри" и на удивительную способность Востока неожиданно находить компромиссные решения. Американские торговцы охотно продолжили бы без помех ведение весьма прибыльных дел с Японией. Так оба государства состязались в "войне нервов", которая, конечно, должна быть закончена до 25 января 1940 года. Но важнейшим политическим последствием японо-американской напряженности, превосходящей по значению напряженность в отношениях между Японией и Англией, было расширение оппозиции, направленной против англо-американской ориентации руководящих слоев Японии.

"Франкфуртер цайтунг",

29 декабря 1939 года.

А следующая статья многих политиков в Японии и Германии повергла в шок, стала примером журналистской аналитической мысли.

"БОЛЬШОЙ ПОВОРОТ"

("Ревизия" японской внешней политики в связи

с Тройственным пактом)

Т о к и о, н а ч а л о н о я б р я

Правительство Коноэ в течение первых двух месяцев пребывания у власти приняло важное решение, перед которым уже стояли три предшествовавших японских правительства. После этого решения, которое нашло свое выражение в Тройственном пакте, Япония на сегодняшний день прошла уже значительное расстояние по своему новому внешнеполитическому пути. При падении кабинета Ионаи-Ариты в июле этого года рухнула последняя попытка удовлетворить растущие притязания Японии на "жизненное пространство" под знаменем "традиционной внешней политики Японии", то есть в духе взаимопонимания с англо-американскими державами. Считают, что уже конфликт с Китаем лишил реальной почвы складывавшуюся на протяжении десятилетий внешнеполитическую традицию Японии; ибо напряженность между Японией и ее двумя "традиционными друзьями", которая прежде проявлялась лишь изредка, вылилась в ходе китайской войны в неразрешимые противоречия. А европейская война и большие политические и военные успехи Германии и Италии сделали из этой внешнеполитической традиции ошибку, которая поставила под угрозу саму реальность японской экспансии. Однако сила воздействия старой внешнеполитической ориентации, чрезвычайная важность поворота в политике, нацеленного на союз с Германией и Италией, вызвали на короткое время среди японских руководящих кругов определенные колебания и страх перед последним решительным шагом. Некоторые влиятельные слои, особенно те, которые неохотно признавали конец традиционной внешней политики страны, сочли себя обязанными рекомендовать новую ориентацию, которая была призвана позволить Японии в гордом одиночестве, не вступая в союз ни с одним из двух больших противоборствующих лагерей, пожать плоды великой борьбы в Европе. Эта концепция опиралась на то, что Германия после заключения пакта о ненападении с Советским Союзом слишком сосредоточилась, дескать, на борьбе в Европе, чтобы у нее вообще остались время и интерес заниматься Восточной Азией и поддержанием тесных отношений с Японией. Однако эти утверждения в середине сентября были опровергнуты ясными доказательствами немецкой готовности к сотрудничеству. Тем самым прошло и время колебаний для Японии. За какие-то две недели был подписан Тройственный пакт. Курс на новую внешнюю политику был взят при помощи новых методов и при активном содействии руководства японской армии и флота. Этот пакт от 27 сентября 1940 г. в отличие от "антикоминтерновского пакта" 1936 г. существенно конкретизировал цели трех стран, провозгласивших своей основной задачей в начавшейся между тем Второй мировой войне "создание и поддержание нового порядка в Европе и Азии".

Поворот в японской внешней политике следовало бы охарактеризовать как чрезвычайно радикальный — во-первых, в отношении главного направления, или территориально-целевой установки активной внешней политики, затем и в отношении потенциального противника и наконец в отношении роли Японии как договорного партнера Германии и Италии. Основное направление японской экспансии с древних времен (с 364 г. н. э.) до сегодняшних дней всегда оставалось неизменным: через Корею как мост в Китай, а точнее, в Северный Китай с Маньчжурией и провинцией Шаньдун. Аннексия принадлежавшего некогда Китаю острова Формоза ничего не меняет в принципиальных установках этой прослеживаемой через века основной цели японской внешней политики. Современная японская территориальная политика подчеркнула свою заинтересованность в северных областях Китая еще путем того, что она уже во время первой китайской войны 1894/95 годов видела единственного потенциального военного противника в России, так как уже тогда Китай рассматривался лишь как цель, а не как противник, которого следует принимать всерьез. Так возникло почти общепринятое мнение, что Россия, дескать, была, есть и будет заклятым врагом Японии. Даже сегодняшняя война в Китае началась с намерением расширить и обезопасить районы развертывания войск фронтом на север путем покорения Северного Китая и Монголии. Только воздействие "китайского пространства" как оружия в борьбе, а затем потрясение англо-французских позиций на Востоке в связи с немецкими победами в Европе позволили возникнуть "Великой Восточной Азии" как истинному жизненному пространству Японии с центром тяжести в Среднем и Южном Китае и юго-западной части Тихого океана. В то время как англо-японский союз 1902 года признавал только господствующие позиции Японии в Корее и ее особые интересы в Китае, Тройственный пакт признает за Японией в обязательном порядке это новое жизненное пространство "Великой Восточной Азии". Тем самым старое предвидение великого Хидэёси, который мечтал о зоне господства Японии от Китая до южных окраин Тихого океана, стало современной целью Японии и договорно признано победоносными великими державами Европы. Это действительно радикальный поворот в японской экспансионистской политике, какой она оставалась на протяжении минувших шестнадцати столетий. В кратчайший срок центр тяжести, почти минуя переходную стадию, переместился с северной части Азиатского континента на южные районы Тихого океана, включая Китайское море.

Тем самым одним махом сменились и "потенциальные" военные противники. Интерес к русскому "заклятому врагу" утрачен; на русских даже начинают взирать по-новому, как на возможных дружелюбных соседей. Но тем острее становится теперь столкновение с Англией и Соединенными Штатами, ибо они были властителями "великоазиатского пространства" и, пожалуй, продолжают претендовать на эту роль и сегодня. Именно эти две державы главным образом на протяжении десятилетий пытались ради сохранения своих тихоокеанских владений подтолкнуть Японию к экспансии на север континента. Сегодня вполне возможно, что Владивосток, который еще недавно называли "кинжалом, направленным на Японию", утратит свое острие. Сингапур же, напротив, уже сегодня является символом англо-американской враждебности по отношению к японской политике большого пространства на Тихом океане. Однако речь здесь идет не только о новоявленной политической вражде из-за территорий между Японией и англо-американцами. Япония с некоторых пор знает, что острота экономических угроз Англии и Америки в ее адрес объясняется тем, что она очень поздно осознала хозяйственное значение тихоокеанских областей, в основном Индокитая и Голландской Индии. Япония сегодня сознает, что традиционная дружба с Англией и Америкой в значительной мере выполняла роль функции экономического подчинения ее англо-американскому хозяйственному блоку. Длившиеся на протяжении десятилетий дружеские отношения заставляли японскую экономику идти по пути наименьшего сопротивления. Нефть, железо, хлопок доставались крупным японским концернам от американских и английских друзей с меньшими трудностями и большими прибылями, чем это было бы возможным при экономической и политической борьбе за отчасти еще не развитые области южной части Тихого океана.

Сила, с которой Япония открывает новую страницу на своем внешнеполитическом пути, зависит, стало быть, не только от содержащегося в Тройственном пакте условия всеми средствами оказывать поддержку при создании больших жизненных пространств в Восточной Азии и в Европе и отвечать войной новым державам, которые захотели бы вмешаться в европейскую или китайскую войну. Еще сильнее, чем эти обязательства, на японцев действует сознание политической враждебности США и Англии к ее "великоазиатской" политике и совершенно особое сознание необходимости посредством заново сформулированной политики как можно скорее освободиться от старой экономической зависимости. Тем самым можно предвидеть применение Японией значительных сил в качестве союзницы Германии и Италии. Так, стала отчетливей решительная позиция Японии по отношению к первым мероприятиям Америки и Англии, вызванным новой японской внешней политикой. Ни введение эмбарго на железо и сталь, ни открытие Бирманской дороги, ни, тем более, мобилизация американского Тихоокеанского флота и отзыв американцев из Восточной Азии не смогли поколебать Японию в ее движении вперед по новому внешнеполитическому пути.

"Франкфуртер цайтунг",

13 ноября 1940 года.

ЯПОНИЯ СОПРОТИВЛЯЕТСЯ БЛОКАДЕ

Т о к и о

(от нашего корреспондента)

Недавно плановое ведомство японского кабинета приняло решение при организации поставок необходимых для военного хозяйства товаров в будущем больше не рассчитывать на завоз из так называемых третьих стран. Стало быть, ориентируясь на плановую поставку товаров, следует принимать в расчет только хозяйственные мощности японской империи и стран Восточной Азии, уже связанных с японской хозяйственной зоной более тесными узами, то есть хозяйство Маньчжоу-Го, контролируемого нанкинским правительством Китая, Индокитая и до известной степени Таиланда. Тем самым японское правительство практически впервые учло факт, что Япония подвергнута почти полной блокаде со стороны Соединенных Штатов, Британской империи, контролируемого чунцинским правительством Китая и Нидерландской Индии. В качестве исходного пункта блокады следует рассматривать расторжение Соединенными Штатами торгового договора в 1939 году. За расторжением существовавшего с 1911 года торгового договора, которое было задумано в качестве предостережения, последовали различные меры, целью которых было воспрепятствовать ввозу в Японию некоторых важных в военно-хозяйственном отношении товаров. Затем в качестве ответа на оккупацию японскими вооруженными силами Южного Индокитая последовало замораживание всех японских активов в Соединенных Штатах, в Британской империи и в Нидерландской Индии, благодаря чему ограничение ввоза превратилось в почти полную блокаду Японии.

Каково же значение этой блокады для Японии? До расторжения торгового договора с Соединенными Штатами и последовавшего вскоре после этого начала европейской войны японская хозяйственная политика строилась на расширении внешнеторговых сношений именно с так называемыми третьими странами. Увеличение экспорта, гарантирующего приток иностранной валюты для оплаты возросших потребностей Японии в сырье и вооружении, долгое время было лозунгом японской торговой политики. Одновременно в условиях былой торговой политики Японии прогрессировала зависимость Японии от англо-американских хозяйственных областей как в отношении направления японского экспорта, так и в особенности в отношении происхождения импортных потоков. Соединенные Штаты и Британская империя покрывали свыше 50 процентов импортных потребностей Японии. Что касается импорта материалов, важных в военно-хозяйственном отношении, то здесь эти две страны играли еще большую роль. Вместе с Нидерландской Индией эти три области, являющиеся сегодня инициаторами блокады Японии, удовлетворяли 70 процентов потребностей Японии в военно-хозяйственных материалах. По таким статьям, как неочищенная нефть и газолин, зависимость от них была еще больше. Так блокада и в этом отношении вынуждает Японию к радикальному разрыву с прошлым.

Блокада вышла за пределы чисто хозяйственной стадии. С учетом географического положения района Чунцина, Сингапура, малайских государств, Нидерландской Индии и Филиппин она начинает превращаться в военно-политическое окружение. Чтобы она стала полной, нужно вовлечь в число ее участников Советский Союз с Владивостоком в качестве опорного пункта. Обозначение "Владивосток — северный Сингапур" уже начинает играть известную роль в политической дискуссии.

Япония начала борьбу с блокадой. Первые предпосылки для успешного сопротивления Япония создала уже в начальной стадии войны с Китаем. С суровостью, которая была воспринята многими кругами как безжалостная, она ограничила ввоз всех не нужных непосредственно для ведения войны товаров, на приобретение которых требуется валюта. Так, например, хлопок-сырец (одна из важнейших статей японского импорта из Соединенных Штатов и Индии) ввозился только с целью вывоза текстильных товаров в третьи страны, хотя еще не развитая тогда промышленность по производству искусственного волокна не могла целиком удовлетворить нужду японцев в одежде. Вслед за этим правительство сделало шаг дальше, вынудив неподготовленную японскую автомобильную промышленность производить грузовики для японских вооруженных сил, поставлявшиеся раньше из Соединенных Штатов. Как-никак посредством этого из пассивного баланса торговли с Соединенными Штатами была вычеркнута еще одна обширная графа.

С другой стороны, экономия позволила увеличить завоз важных в военном отношении сырья и материалов, что не только сделало возможным чрезвычайное увеличение и улучшение японских вооруженных сил, но и позволило создать запасы, объем которых остается неизвестным. Эти запасы создают вторую предпосылку для сегодняшнего сопротивления Японии блокаде. Война в Китае вынудила так же создать контрольный аппарат, столь необходимый для сегодняшнего сопротивления блокаде, и соответствующие плановые органы. У Японии было четыре года на то, чтобы поэтапно решить эту важную организационную задачу. Эта сторона японского военного хозяйства наверняка еще не свободна от недостатков; но создана основа, на которой перед лицом блокады можно не только заготавливать, но и целеустремленно использовать важнейшее сырье и продукты. Решающую контрмеру, направленную против блокады, можно увидеть в упомянутой резолюции планового ведомства. Блокада вынуждает Японию с наивозможнейшей интенсивностью использовать контролируемые ведомством территории, которые включают в себя пространства вплоть до Южного Индокитая. Из-за удобных коммуникаций с так называемыми третьими странами многие из тамошних источников сырья разрабатывались недостаточно решительно или слишком медленно. Теперь их расширяют, невзирая на издержки производства и транспортные трудности. Так развертывается напряженное соревнование между изолирующим воздействием блокады и использованием всех хозяйственных сил в районах влияния японского военного хозяйства, которые как-никак стали довольно обширными. Они могут предложить железо, уголь, важнейшие металлы, хлопок, каучук, рис и многое другое.

Остается еще не удовлетворенной только одна из существеннейших потребностей всякого военного хозяйства. Ни в одной из доступных Японии областей не сыщешь достаточного количества нефти. В непосредственной близости от сферы японского господства находятся два нефтеносных района Северный Сахалин и Борнео, причем Сахалин оценивается как менее значительный. Устранение нехватки нефти могло бы, стало быть, являться лишь вопросом времени, причем, конечно, приходится оставлять открытым вопрос, возможно ли добиться обеспечения Японии достаточным количеством нефти из этих районов только путем мирных переговоров с владельцами нефтеносных участков. В японском сопротивлении есть одна сила, ставящая предел как суровости блокады, так и самой политике окружения, проводимой противником. Это японские вооруженные силы. Отнюдь не легко разгадываемый, иногда очень взрывчатый характер японца все время держит врагов Японии настороже, не давая им решиться на беспощадное осуществление блокады и политики окружения. В этом заключается суть японской силы сопротивления.

"Франкфуртер цайтунг",

4 сентября 1941 года.

* * *

"Ни в одной из доступных Японии областей нет достаточного количества нефти". А как быть в условиях интенсивного ведения военных действий? Без горючего и смазочных материалов победа немыслима, и Зорге развивал эту мысль.

НЕФТЯНЫЕ ЗАБОТЫ ЯПОНИИ

Одно из самых слабых мест в экономической структуре Японии — снабжение нефтью. На заре развития японской индустриализации и моторизации местные нефтяные резервы покрывали, правда, весьма значительную часть нужды в них, но год от года они все больше отставали от растущих потребностей. Хотя в 1936 году добыча нефти-сырца в стране увеличилась до 370 000 тонн — на 28 % по сравнению с 1935 годом и на 80 % — по сравнению с 1933-м, она покрывала всего около 6 % потребности в ней; после того как отставание в добыче нефти на протяжении последних двух десятилетий ценой больших усилий было преодолено, возможность дальнейшего роста ее добычи представляется сомнительной. Таким образом, Япония почти целиком зависит от ввоза чужой нефти, прежде всего из Соединенных Штатов, Нидерландской Индии и Советского Союза. В 1936 году ей удалось, правда, ввезти свыше 200 000 тонн со своих собственных нефтяных концессий на Северном Сахалине, но поскольку большие надежды на добычу значительного количества нефти из нефтеносных сланцев в созданном Японией марионеточном государстве Маньчжоу-Го до сих пор не сбылись, источники добычи самого важного для нее объекта импорта продолжают оставаться далеко за пределами сферы ее собственного военного и политического влияния.

С чисто хозяйственной точки зрения зависимость Японии от иностранных поставок нефти стала несколько менее ощутимой благодаря успешному развитию ее собственной крупной н е ф т е п е р е р а б а т ы в а ю щ е й п р о м ы ш л е н н о с т и. Из общего количества ввезенных нефтепродуктов, которые в 1936 году обошлись Японии в 181 миллион иен (против 124 миллионов иен в 1934 году и 60 миллионов иен в 1926 году), продуктов нефтепереработки, которые раньше составляли большую часть всего импорта, было ввезено лишь на 51 миллион иен.

Чтобы, на худой конец, как-то уменьшить свою зависимость от заграницы на случай войны, японское правительство издало недавно закон, на основании которого отечественные, а так же иностранные импортеры нефти обязаны иметь кроме необходимых торговых запасов резервные з а п а с ы в объеме полугодовой потребности ввоза. Военно-морские силы, потребляющие нефти значительно больше, чем сухопутные войска, располагают помимо этого собственными значительными резервами нефти; поэтому военно-морской министр заявил недавно, что в случае войны флот будет иметь в своем распоряжении запас нефти, достаточный для ведения длительных боевых действий, но военный министр не сделал подобного заявления.

Министр промышленности и торговли заявил недавно, что потребность в бензине, которая в 1936 году составляла 13,5 миллиона гектолитров (причем только 0,8 миллиона гектолитров могли быть покрыты переработкой собственной нефти-сырца), к 1943 году возрастет примерно до 24,7 миллиона гектолитров; в то время как потребность в тяжелом масле, которая в 1936 году составляла 16 миллионов гектолитров (причем из местного сырья производилось 1,6 миллиона гектолитров), возрастет до 28,6 миллиона гектолитров. Он предложил одновременно план, по которому не зависящее от заграницы производство бензина в Японии должно увеличиться к 1943 году до 15,2 миллиона гектолитров, а производство тяжелого масла — до 12,8 миллиона гектолитров. В этом плане, который хотя и очень оптимистичен в своем подсчете возможностей, но все же далек от надежд на полную независимость от заграницы, главную роль играет с ж и ж е н и е у г л я. Путем прямого сжижения угля через шесть лет должно производиться в год 6 миллионов гектолитров бензина и 4,2 миллиона гектолитров тяжелого масла. Синтетическим методом ожидается получить 3,9 миллиона гектолитров бензина и 2,1 миллиона гектолитров тяжелого масла, а дистиллизацией угля — 0,4 миллиона гектолитров бензина и 5,1 миллиона гектолитров тяжелого масла. 4 миллиона гектолитров бензина должно быть заменено спиртом, который в обязательном порядке примешивается к горючему, в то время как от местных нефтеносных залежей надеются получить 1 миллион гектолитров бензина и 1,5 миллиона тяжелого масла.

Чтобы, однако, покрыть таким образом на базе местного сырья 45 % потребности в бензине и 44 % потребности в масле, как предусматривает план, необходимы капиталовложения в размере примерно 700 миллионов иен; это значительная сумма для ограниченного японского рынка капитала, который и без того столь интенсивно используется для постоянно растущих государственных займов. Для осуществления этих планов необходимо ориентировочно 9 миллионов тонн у г л я ежегодно, причем Япония может добыть у себя только половину этого количества, в то время как еще две четверти должны быть ввезены из японских колоний и из Маньчжоу-Го. Еще 95 миллионов иен потребуется на поддержку государством производителей искусственной нефти, чтобы в течение ближайших 7 лет покрыть разницу в ценах между естественными и синтетическими нефтепродуктами.

Учитывая опыт, накопленный за последние годы Южно-Маньчжурской железнодорожной компанией и концернами "Мицуи" и "Мицубиси" в создании промышленности синтетических нефтепродуктов, полагаться только на частные компании не собираются. Наоборот, решено создать п о л у г о с у д а р с т в е н н о е п р о м ы ш л е н н о е о б ъ е д и н е н и е "Тайкоку" — общество по разработке горючих материалов, которое должно энергично стимулировать и поддерживать частную промышленность. Эта компания, которая должна действовать главным образом как посредница при государственных капиталовложениях в частные предприятия, помогать в решении технических проблем и осуществлять контроль за всем развитием новой индустрии, не занимаясь сама производством синтетической нефти, должна быть конституирована в ближайшее время на основе имперского закона, с основным капиталом в 100 миллионов иен. Сумму эту внесут поровну шестью годовыми платежами государство с одной стороны и частные кредиторы — с другой. В дальнейшем компания выпустит облигации на сумму 300 миллионов иен, процентное начисление по которым и пятипроцентные дивиденды от акций, находящихся в частных руках, должны быть гарантированы государством. Рассчитывают на то, что предприятия, в которые намерена вложить свои капиталы эта компания, должны будут со своей стороны инвестировать 350 миллионов иен.

Токио

"Дер дойче фольксвирт"

* * *

18 ноября 1940 года Зорге представил Центру свой анализ положения в Японии, на Дальнем Востоке и свои соображения о возможной агрессии гитлеровской Германии против Советского Союза.

План "Барбаросса"

В последний месяц 1940 года еще никто в Токио не знал, что 19 декабря начальник Оперативного управления германского Генерального штаба Хойзингер собрал у себя в кабинете ближайших сотрудников и ознакомил их с содержанием пакета, доставленного из ставки фюрера и под грифом "Совершенно секретно". Это была директива верховного командования германских вооруженных сил от 18.12.40 г. № 21, озаглавленная "Вариант "Барбаросса". Текст директивы гласил:

"Немецкие вооруженные силы должны быть готовы к тому, чтобы еще до окончания войны с Англией нанести в быстром походе так же поражение Советской России… Для этого армия должна будет предоставить все находящиеся в ее распоряжении соединения, с тем лишь ограничением, что оккупированные области должны быть защищены от всяких неожиданностей… Приказ о наступлении на Советскую Россию я дам в случае необходимости за восемь недель перед намеченным началом операции. Приготовления, требующие более значительного времени, должны быть начаты (если они еще не начались) уже сейчас и доведены до конца к 15.5.41 г.".

В директиве особо подчеркивалось: "Решающее значение должно быть придано тому, чтобы наши намерения напасть не были распознаны". На листе подпись Гитлера.

Ни о совещании в Генштабе вермахта, ни о тексте директивы № 21 Зорге не знал, однако собирая по крупицам разрозненные сведения, при любой возможности беседуя с прибывающими в Токио немецкими военными или просто подданными рейха, анализируя различные аспекты политики Гитлера, он понял главное: фюрер замышляет нападение на СССР.

Что давало советскому разведчику повод для такого предположения? Все приезжавшие рассказывали, что в Германии проводится строжайший учет запасов сырья, товаров и ресурсов, продовольствия и рабочей силы. Где только можно вместо мужчин нанимают на работу женщин. Геринг распорядился снять все железные решетки, ограды и ставни в домах, бронзовые колокола в кирхах: империи нужно создать запас металла.

Приезжавшие из рейха сетовали на то, что месяц от месяца сокращается выдача продуктов по карточкам.

Уже само по себе накапливание продовольственных и сырьевых запасов убеждало Зорге, что страна готовится к большой войне. Еще одним характерным симптомом было создание многочисленных организаций по изучению Востока под руководством Альфреда Розенберга. В посольство начали поступать всевозможные периодические издания: "Восточная природа", "Восточная экономика", "Восточная культура"… Не свидетельство ли это того, что идет подготовка специалистов при освоении восточных пространств?

В печати на все лады превозносились подвиги германских солдат, и что характерно — особенно в годы Первой мировой войны, в боях против России.

И все же это были косвенные улики, пока новый военный атташе Кречмер, заменивший отозванного в Берлин майора Шолля, прямо не сказал Рихарду Зорге: "В Кёнигсберге создана штаб-квартира вермахта. Она руководит исключительно широкой подготовкой к войне с СССР. С атлантического побережья в Польшу перебрасываются войска". (Эта информация немедленно пошла в Москву.)

Теперь Зорге, не ослабляя внимания к политике Японии на Дальнем Востоке, поставил перед собой наиглавнейшую задачу: разгадать истинные планы Гитлера против Советского Союза. Так незримо вступили в единоборство весь огромный аппарат германской разведки, контрразведки абвера и гестапо и — маленькая группа "Рамзай".

Как и чем завершился этот поединок?..

* * *

Наступил 1941 год…

В начале февраля Одзаки сообщил Зорге, что на секретном заседании японского кабинета с представителями командования утверждена программа внешней политики Японии, разработанная министром иностранных дел Мацуокой и озаглавленная "Принципы ведения переговоров с Германией, Италией и Советским Союзом".

Рихард уже знал из сообщений, которые по дипломатическим каналам поступали в германское посольство, что Мацуока собирается отправиться с официальным визитом к Гитлеру, и предупредил об этом Москву.

Через несколько дней, 11 марта, "Рамзай" снова радировал:

"Среди высшего немецкого офицерства и кругов Гиммлера проявляются резкие антисоветские тенденции. Военный атташе Германии в Японии считает, что после окончания войны с Англией должна начаться ожесточенная борьба Германии против Советского Союза".

Вскоре посол Отт сообщил Зорге, что выезжает в Берлин.

— Желаю хорошо провести отпуск, мой генерал!

— Какой отпуск? Ты что, с луны свалился? Берлин готовит прием Мацуоке. Я должен проконсультировать Риббентропа и Геббельса, что нужно сделать и как пустить пыль в глаза министру.

Вскоре следом за Оттом выехал в Германию Мацуока. По дороге он сделал остановку в Москве и довел до сведения Советского правительства, что Япония заинтересована в заключении с СССР пакта о ненападении и что он вернется к этой теме на обратной дороге.

Уже через день японский министр прибыл в Берлин. Зорге, воспользовавшись информацией, поступавшей в посольство, сообщал в Центр, что японскому министру будет оказан "чрезвычайно радушный прием", чтобы "сделать его действительным другом Германии и заставить идти в ногу с германской политикой". Рихард уведомлял Москву, что Гитлер хочет получить от Мацуоки "заверения, что в случае ухудшения отношений между Германией и Советским Союзом Япония встанет на сторону Германии".

27 марта Риббентроп в беседе с Мацуокой заявил:

"На востоке Германия держит войска, которые в любое время готовы выступить против России, и если Россия займет позицию, враждебную Германии, то фюрер разобьет Россию. В Германии уверены, что война с Россией закончится окончательным разгромом русских армий и крушением государственного строя".

Гитлер в присутствии Отта повторил японскому министру то, что сказал Риббентроп, и добавил: Японии необходимо тоже начать военные действия против России одновременно с рейхом.

Мацуока не нуждался в агитации в пользу агрессии:

— Япония всегда была лояльным союзником, она целиком отдаст себя общему делу.

Тут он добавил: договор о ненападении с Советским Союзом, который еще не подписан империей, будет, как только Германия начнет войну на Востоке, тотчас разорван в клочки.

— Никакой японский премьер-министр или министр иностранных дел не сумеет заставить Японию остаться нейтральной в случае конфликта между Россией и Германией, — сказал он. — Тут не поможет никакой пакт о нейтралитете.

Мацуоку провожали так же пышно, как и встречали. Перед отъездом он заявил:

— Я прибыл в Германию с оптимистическим настроением. После бесед с Гитлером, который рассказал мне о своих планах, я стал еще более оптимистичным. Я верю в победу Германии.

И этот же самый Мацуока на обратной дороге, в Москве, поставил свою подпись на пакте о нейтралитете между Японией и СССР.

Однако Москва не была введена в заблуждение.

Отт досадовал на Мацуоку.

— Этот пакт излишне связывает японцев, — говорил он Рихарду. Мацуока, эта хитрая лиса, может быть, и действительно согласен его разорвать… А вдруг его самого выдворят из министерского кресла? Но он почему-то не говорил, что "любой премьер или министр может разорвать пакт в клочья"!

Впрочем, "хитрая лиса" и поддерживающие ее агрессивные круги спешили подтвердить свои намерения действием. От Ходзуми Одзаки и Ётоку Мияги Рихарду стало известно, что японский Генштаб завершил разработку наметок плана нападения на СССР. По этому плану на первом этапе войны намечалось занять Владивосток, Ворошилов, Благовещенск, Куйбышевку и район Рухлово, а на втором — захватить Северный Сахалин, Петропавловск Камчатский, Николаевск-на-Амуре, Комсомольск-на-Амуре и Советскую Гавань. Правда, этот план основывался на том, что сразу же после нападения Германии советское командование, рассчитывая на пакт с Японией, перебросит свою Особую Дальневосточную армию на Запад.

Утечка информации из кабинета министров

16 июля 1940 года кабинет Ёнаи ушел в отставку. Но, как мы уже знаем, задолго до этого Мацуока начал непосредственные сношения с Берлином, оповестив не только о том, что он — будущий министр иностранных дел в кабинете Коноэ, но и о планах нового правительства. 19 июля 1940 года, за три дня до сформирования нового кабинета, Коноэ, Мацуока, а так же намеченные военным министром Тодзио и военно-морским — Ёсида собрались на важное совещание. Эти четыре человека уже чувствовали себя хозяевами положения. Они разработали программу внешней политики, которая включала сближение с Германией и Италией.

Министерство иностранных дел предложило правительству "скромную" программу — "установление нового порядка в Восточной Азии": подразумевалось в качестве первого этапа покорение всего Китая, Гонконга, Французского Индокитая, Таиланда, Малайи, Голландской Ост-Индии, Филиппин и Новой Гвинеи. На втором этапе намечался захват Австралии, Новой Зеландии, Бирмы и Восточной Индии. Этот второй этап должен был до поры до времени держаться в секрете даже от союзников — Германии и Италии, ибо они после большой победы могли и сами иметь виды на перечисленные территории. Кроме того, неумеренный аппетит их дальневосточного союзника мог раньше времени вызвать тревогу, раздражение и сомнения как в Берлине, так и в Риме. Так что и по первому этапу экспансии Японии следовало хранить в секрете свои планы.

Япония рассчитывала на германскую поддержку и сотрудничество как против Соединенных Штатов, так и против Советского Союза… Япония не примет на себя обязательство вмешиваться в европейскую войну, а, скорее, объявит о своем намерении начать самостоятельно войну против Великобритании, когда будет решено, что "благоприятный момент настал". Все эти расчеты исходили из уверенности, что аналогичные обязательства в отношении Японии примут на себя Германия и Италия. В качестве же ближайшего мероприятия было решено "заключить пакт о ненападении с Советским Союзом, сделать Маньчжоу-Го и Монголию (MHP) участниками нового соглашения". Поскольку агрессию решено было начать на юге, японо-советский пакт рассматривался в Стране восходящего солнца как временное мероприятие, необходимое, чтобы избежать возможности войны на два фронта. В политике всегда лучше подстраховаться дополнительными гарантиями.

Мацуока быстро выбрал себе помощников. Главным советником стал генерал Тосио Сиратори, заместителем министра — Тюити Охаси, которого Мацуока хорошо знал по совместной работе в Маньчжурии, где Охаси был так же заместителем министра (а фактически — министром) иностранных дел, но только правительства Маньчжоу-Го.

Столь же быстро Мацуока разделался в аппарате своего министерства со всеми, кто не разделял его взглядов и казался ему "умеренным".

23 августа 1940 года Мацуока объявил об отозвании многочисленных послов, посланников, советников и консулов, заявив прессе, что это необходимо "для обеспечения" новой внешней политики, которую он проводит. Впрочем, к смене караулов в Токио давно привыкли.

Кабинет Коноэ санкционировал действия Мацуоки и образовал комиссию из двадцати четырех лиц, призванных планировать ведение всех государственных дел на авторитарной основе. Это соответствовало взглядам не только Мацуоки, но так же и Коноэ, и Тодзио, и министра — хранителя печати маркиза Кидо.

1 августа 1940 года состоялась встреча Мацуоки с немецким послом генералом Ойгеном Оттом. Мацуока был, как обычно, многословен и выражался туманно:

— Я не настроен ни прогермански, ни проанглийски, — говорил он, — я настроен, так сказать, прояпонски. Поэтому я осмеливаюсь возражать против того, чтобы решать нашу судьбу было предоставлено какой-либо другой стране или иностранцу.

Затем, напомнив послу, что он один из инициаторов "антикоминтерновского пакта", а позднее — последовательный сторонник тесного японо-германского союза, Мацуока пытался прозондировать позицию партнера:

— Я не смогу убедить премьера Коноэ и других членов кабинета в моей правоте, если не буду знать, по крайней мере, общий характер намерений Германии…

Генерал Отт, однако не имел полномочий раскрывать намерения Германии.

— Как вы знаете, я терпеть не могу дипломатических или туманных терминов, поэтому я хочу выразить свою мысль свободно, — продолжал министр. — Япония намерена создать новый порядок в Великой Восточной Азии. Она желает освобождения всех наций и рас в этой части земного шара… их сопроцветания. Говоря другими словами, я возражаю против подчинения и эксплуатации, я протестую против этого, даже если это делается Японией. Конечно, может быть, некоторые японцы думают о подчинении и эксплуатации этих районов, но этому их учат некоторые европейцы и американцы, они находятся под влиянием Америки и Европы. Я протестую против этих средств, исходят ли они от японских, европейских или американских властей. Я решил сопротивляться и спорить, если Япония посмеет совершить подобные деяния…

Кадровый разведчик генерал Отт с удивлением взирал на маленького, коротконогого человека, обрушившего на него потоки демагогии. Зачем? Шла совершенно конфиденциальная дипломатическая беседа представителей двух стран, связанных пактом. Но посол есть посол — он должен был терпеливо и учтиво слушать. Слушать и ждать, пока собеседник не перейдет к сути дела. Но тут пошел поток зондирующих вопросов:

— Каково отношение Германии к японскому курсу на южных морях?.. Чего хочет сама Германия в районе южных морей?.. Что она может сделать по вопросу русско-японских взаимоотношений?.. Что хочет сделать Германия в отношении Америки и что она может сделать для нас, учитывая взаимоотношения Японии и Соединенных Штатов?..

Отт был взбешен: этот министр учинил форменный допрос послу Германии, страны в зените могущества.

Но он сдержался.

— Ваши вопросы совершенно естественны, — сказал он, — но я хочу знать прежде всего, каковы, по вашему мнению, границы южных морей?

— Я выражаю свое личное мнение, — ответил Мацуока, — они будут включать Сиам… — И после паузы многозначительно добавил: — Но они могут быть расширены постепенно в будущем, согласно любым изменениям обстоятельств.

Отту стала ясна стратегия нового кабинета и его министра: Германия сокрушила Францию, Голландию, скоро добьет Англию, а здесь, в Токио, собираются прибрать все колонии этих стран в Азии, да еще рассчитывают, что Германия прикроет их в этой акции и от Советского Союза, и от Соединенных Штатов. Надо информировать Берлин и получить инструкции, а пока вежливо, но твердо осадить этого не в меру самоуверенного японца.

— Я выражаю свое личное мнение. Сейчас Германия воюет с Англией, и есть возможность в будущем уничтожить Британскую империю. Вот тогда Германия и подумает, что ей делать с районом южных морей…

Далее Отт намекнул, что, по его опять-таки личному мнению, раздел колониального наследства разбитых держав в районе южных морей будет целиком зависеть от того реального вклада, который внесут в войну Германия и Япония.

Отт, человек военный, конечно, знал, что у Японии был мощный океанский военный флот, а у Германии его не было, и нужны долгие годы, чтобы его создать. От Токио до южных морей рукой подать, Германии же надо преодолеть моря и океаны. Так что уничтожить Британскую колониальную империю в Азии Берлину было легко в дипломатической беседе, но невозможно на деле. Это знал и Мацуока.

Посол резко изменил тему:

— Каким образом Япония намерена урегулировать вопрос с Китаем?

— Собирается свергнуть Чан Кайши, — ответил Мацуока.

— А разве нет какой-либо возможности договориться с Чан Кайши? Я думаю, было бы неплохо сначала переговорить с ним.

Теперь возмутился Мацуока: Германия вмешивается в китайские дела!

— Точка зрения японцев такова, что нет другого средства, кроме свержения Чан Кайши.

И первая беседа между германским послом и новым японским министром иностранных дел заканчивается снисходительной фразой Мацуоки:

— Во всяком случае, Япония способна своими средствами урегулировать китайский конфликт.

Зорге и Отт так интерпретировали это заявление: у географии есть свои законы, и Германия практически не может воспрепятствовать Японии хозяйничать в Восточной Азии, если у нее для этого достаточно сил. Военное же превосходство Германии в Европе и Африке было очевидным. Летом 1940 года нацисты продемонстрировали наличие у них наиболее боеспособных на Западе вооруженных сил. Обе стороны не без основания считали, что в этих условиях объединение только усилит их позиции на трех континентах — в Европе, Африке, Азии.

В первых числах сентября 1940 года Риббентроп командирует своего главного советника по вопросам Азии Генриха Штамера в Токио. 9 и 10 сентября Штамер и Мацуока согласовывали документы вокруг проекта "пакта трех".

Зорге обо всем информировал Центр:

"Мацуока вел переговоры со Штамером на своей личной загородной вилле. Они велись в такой тайне, что даже начальники отделов Министерства иностранных дел не знали об этом, пока не был выработан определенный план. В курсе дела были только дипломатические советники министерства".

12 сентября "пакт трех" был согласован. Этот договор был решающим шагом на пути перерастания европейской войны в войну мировую. Вот его основные положения:

"Правительства Германии, Италии и Японии признают, что предпосылкой длительного мира является то, чтобы каждая нация мира получила необходимое ей пространство… Важнейшей своей целью они считают установление и поддержание нового порядка, способного обеспечить преуспевание и благополучие проживающих на этих пространствах народов… чтобы можно было осуществить их стремление к конечной цели — миру во всем мире.

В соответствии с этим правительства Германии, Италии и Японии согласились о следующем:

Статья 1. Япония признает и уважает руководство Германии и Италии в деле создания нового порядка в Европе.

Статья 2. Германия и Италия признают и уважают руководство Японии в деле создания нового порядка в Великом Восточно-Азиатском пространстве.

Статья 3. Германия, Италия и Япония согласны сотрудничать на указанной выше основе. Они далее берут на себя обязательства поддерживать друг друга всеми политическими, хозяйственными и военными средствами, в случае если одна из трех Договаривающихся Сторон подвергнется нападению…

Статья 5. Германия, Италия и Япония заявляют, что данное соглашение никоим образом не затрагивает политического статуса, существующего в настоящее время между каждым из трех участников соглашения и Советским Союзом.

…Подписали этот документ двадцать седьмого сентября пятнадцатого года эры Сёва, то есть 1940 г. после Рождества Христова, то есть восемнадцатого года фашистского летосчисления" (от 1922 года — прихода к власти в Италии Муссолини).

Договор был согласован молниеносно. Необычайно быстро, спустя всего семнадцать дней, он был подписан в Большом зале новой рейхсканцелярии, а затем в тот же день ратифицирован в Берлине, а так же императорским рескриптом в Токио. В документе указывалось: "Мы выражаем свое глубокое удовлетворение по поводу заключения пакта между тремя державами".

* * *

12 марта 1941 года японская делегация отправилась в Москву. Мацуока в третий раз видел просторы Сибири. Приглушенно стучали колеса салон-вагона. За окном двигалась суровая и величественная панорама.

Мацуока был погружен в свои мысли. Вот и безбрежный Байкал, вот Уральский хребет, вот ворота в Азию. На мрачном лице Мацуоки вдруг заиграла улыбка. Он почему-то вспомнил растерянность Риббентропа, когда в 1939 году посол Сато заявил германскому министру, что позиция Японии проста: в Азии хозяин один — Страна восходящего солнца, остальные — только гости…

Наступало время, когда решалась судьба мира.

24 марта 1941 года Мацуока прибыл в Москву и в тот же день был принят Сталиным и Молотовым. Беседа продолжалась свыше часа. В то время, как свидетельствует в своих мемуарах маршал Александр Михайлович Василевский, "с февраля 1941 года Германия начала переброску войск к советским границам. Поступавшие в Генеральный штаб, Наркомат обороны и Наркомат иностранных дел данные… свидетельствовали о непосредственной угрозе агрессии. Но в это не верили в Кремле".

В кабинете Сталина сидели, как обычно, за длинным столом: по одну сторону русские, по другую — японцы. Сталин часто вставал, медленно прохаживался по кабинету, дымя своей трубкой. Сам говорил мало, очевидно, знал любовь Мацуоки к туманному многословию и давал возможность гостю выговориться.

Вот как сам Мацуока рассказывал об этой встрече спустя три дня Гитлеру и Риббентропу. (Запись этого рассказа оказалась в руках союзников, так же как и протоколы бесед Мацуоки в рейхсканцелярии. Союзные державы обнаружили эти документы в архивах гитлеровского МИД.)

"Как союзник он (Мацуока. — Авт.) должен был представить объяснения о своей беседе со Сталиным в Москве германскому министру иностранных дел и хотел бы сделать это на утренней конференции, если бы германский министр иностранных дел не был неожиданно вызван. Теперь же oн намерен сообщить об этом вождю.

Он разговаривал с Молотовым о к о л о 30 м и н у т, со Сталиным в т е ч е н и е ч а с а. Он объяснил Сталину, что морально японцы — коммунисты. Эта идея передавалась от отцов сыновьям с незапамятных времен. Но в то же время он заявил, что не верит в политический и экономический коммунизм.

Для того чтобы объяснить, что он имел в виду под моральным коммунизмом, Мацуока привел в пример свою собственную семью. Но японская идея морального коммунизма была низвергнута пришедшими с Запада либерализмом, индивидуализмом и эгоизмом.

Однако в Японии есть еще люди, хотя их и меньшинство, которые достаточно сильны, чтобы успешно бороться за восстановление старого кредо японцев. Эта идеологическая борьба в Японии чрезвычайно сильна. Но те, кто борется за восстановление старого идеала, убеждены в своей конечной победе. В основном англосаксы ответственны за проникновение вышеупомянутой западной идеологии. Для восстановления старого, традиционного японского идеала Япония вынуждена поэтому бороться против англосаксов. Также и в Китае она борется не против китайцев, а против Великобритании в Китае и китайского капитализма в Китае.

Он объяснил Сталину, что Советы, со своей стороны, тоже борются за что-то новое и он верит в то, что будет возможно урегулировать трудности, существующие между Японией и Россией после поражения Британской империи. Он обрисовал англосаксов как общих врагов Японии, Германии и Советской России".

Понятно, что такие хитрые, нелепые высказывания не могли сбить с толку Иосифа Виссарионовича Сталина.

Так что же, единственной темой Мацуоки в Кремле был "моральный коммунизм" японского империализма? Нет, в конце концов японский министр перешел к делу.

Вот как это выглядело в его изложении в рейхсканцелярии в Берлине. Он (Мацуока) предложил русским заключить пакт о ненападении, на что Молотов ответил предложением подписать соглашение о нейтралитете. В Москве он должен был первым предложить заключение пакта о ненападении. Он хотел воспользоваться этой возможностью и для того, чтобы побудить русских уступить северную часть Сахалина. Там нефтяные источники, а русские затрудняют их эксплуатацию. Мацуока считал, что на этих месторождениях можно добыть 2 миллиона тонн нефти, и он предложил русским купить у них Северный Сахалин.

На вопрос Риббентропа, готовы ли русские продать эту территорию, Мацуока ответил, что это оказалось весьма сомнительным. Молотов на этот счет даже спросил его: "Это что, шутка?"

Но Мацуока не все рассказал немецким друзьям. И для этого у него были серьезные основания.

Во время первого визита в Москву он заявил, что ему даны полномочия заключить пакт о ненападении, что же касается договора о нейтралитете, то он должен сначала запросить мнение своего правительства, а о результатах сообщит на обратном пути из Берлина в Токио. Но это было лишь отговоркой: уже в Москве Мацуока мог в течение нескольких часов обменом шифрованными радиограммами решить этот вопрос. Все дело в том, что надо было выяснить мнение Берлина по этому вопросу.

25 марта Мацуока покинул Москву и 27-го появился в рейхсканцелярии. Он, разумеется, не знал тогда того, что узнал только в 1946 году в тюрьме Сугамо: еще 3 марта того же 1941 года Гитлер издал совершенно секретную директиву, в которой, в частности, говорилось:

"Целью сотрудничества, основанного на пакте трех держав, является вовлечение Японии, возможно скорее, в активные операции на Дальнем Востоке. Большие силы Англии будут связаны этим, и центр внимания США будет перенесен на Тихий океан… План "Барбаросса" создает особенно благоприятные политические и военные предпосылки для этой цели.

Нужно быстро разбить Англию и тем самым удержать Америку от вступления в войну…

Захват Сингапура — опорного пункта Англии на Дальнем Востоке — станет решающим для успеха всей войны, которую ведут три державы…".

Только в тюрьме Сугамо американский следователь ознакомил Мацуоку и с другим совершенно секретным документом — докладом главнокомандующего германским флотом гросс-адмирала Редера фюреру, датированным 18 марта 1941 года.

"Япония должна действовать возможно скорее, чтобы захватить Сингапур… Япония готовится к этой операции, но, согласно заявлениям японских офицеров, она проведет ее только в том случае, если Германия осуществит высадку в Англии. Следовательно, Германия должна сосредоточить все свои усилия, чтобы понудить Японию действовать немедленно.

Согласно заявлению адмирала Номуры, министр Мацуока испытывал большие затруднения по русскому вопросу и сделает запрос специально об этом. Поэтому главнокомандующий морскими силами в личном разговоре с фюрером рекомендует осведомить Мацуоку о планах в отношении России".

В ходе бесед в рейхсканцелярии Гитлер и Риббентроп, возможно по совету Редера, убеждали Мацуоку, что Япония может спокойно начать агрессию на юге, не опасаясь за свой тыл на севере. Эту мысль настойчиво внушали японскому министру и фюрер, и Риббентроп.

Из Берлина Мацуока информировал Токио о планах рейха. В этой ситуации для правительства Коноэ, которое в то время готовилось к вторжению в Южный Индокитай и Голландскую Ост-Индию и по-прежнему стремилось к покорению Китайской Республики, пакт с Советским Союзом о нейтралитете был вполне приемлемым.

7 апреля 1941 года Мацуока снова появляется в Кремле, имея в портфеле полномочия своего правительства о заключении советско-японского пакта о нейтралитете.

7, 9 и 11 апреля состоялись три встречи Мацуоки с Молотовым.

Задача японского министра заключалась только в том, чтобы, не выказывая излишней торопливости, закончить переговоры в наиболее короткий срок.

Мацуока снова поставил вопрос о Северном Сахалине. Тогда советская сторона напомнила о несправедливости Портсмутского договора, навязанного Японией царской России в 1905 году, и о целесообразности теперь для обеих сторон в интересах добрососедства пересмотреть некоторые его статьи. Мацуока тотчас забыл о сахалинском вопросе. Он стал настаивать на обязательстве уважать территориальную целостность и независимость Маньчжоу-Го, на что ему для Советской России выдвинули в ответ требование об аналогичной гарантии для Монгольской Народной Республики.

12 апреля состоялась четвертая встреча со Сталиным и Молотовым. Пакт о нейтралитете был принят, и 13 апреля 1941 года в Кремле состоялось его торжественное подписание.

В тот же день Мацуока покидает советскую столицу. В сообщении о его отъезде, как всегда, перечислялись официальные лица, провожавшие высокого гостя на Ярославском вокзале. Затем указывалось: "Перед отходом поезда на вокзал приехали тов. И.В. Сталин и тов. В.М. Молотов, которые попрощались с г. Мацуока".

Лицо японского министра расплылось в широкой улыбке: приезд Сталина на вокзал говорил о том значении, которое придавало советское руководство пакту в условиях того времени. Мацуока решил не остаться в долгу. В тот же день из Ярославля он послал две телеграммы.

С т а л и н у: "…Я верю, что этот пакт окажется источником вдохновения для обеих наших наций в проведении внешней политики, которая отныне будет характеризоваться взаимным доверием и дружбой".

М о л о т о в у: "Подписанным сегодня пактом мы направили наши нации на новый путь дружбы. Я верю, что этот документ послужит нам маяком в улучшении наших отношений… Я уношу с собой только очень приятные воспоминания о своем временном пребывании в вашей великой стране".

21 апреля с пограничной станции Маньчжурия Ёсукэ Мацуока дал сразу три телеграммы. Первая — в редакцию газеты "Правда":

"В тот самый момент, когда я покидаю пределы Советского Союза… я хочу выразить через любезное посредничество вашей газеты народам Советского Союза свою искреннюю благодарность за оказанное ими внимание и гостеприимство за все время моего проезда через СССР и пребывания в его прекрасной столице — Москве.

Я уношу с собою только самые приятные воспоминания об этом сердечном приеме, оказанном мне правительством и народами СССР, а равно самое положительное впечатление от того гигантского достижения, какое я наблюдал на этот раз во всех отраслях государственной и народной жизни Советского Союза в сравнении с тем, что было 8 лет тому назад, когда я был в Советском Союзе проездом в Женеву".

Вторая телеграмма адресовалась И.В. Сталину:

"…Прошу разрешить мне заверить Вас, что я уношу с собой самые приятные воспоминания о своем временном, явившемся наиболее долгим в течение моей нынешней поездки пребывании в Вашей великой стране, где я был удостоен сердечного приема и где я с восторгом и пониманием увидел прогресс, достигнутый в жизни народов СССР.

Сцена нецеремонных, но сердечных поздравлений по случаю подписания Пакта останется, без сомнения, одним из счастливейших моментов моей жизни, а любезность Вашего Превосходительства, выразившаяся в Вашем личном присутствии на вокзале при моем отъезде, всегда будет оцениваться как знак подлинной доброй воли не только по отношению ко мне одному, но так же и к нашему народу.

Я могу так же добавить, что девизом всей моей жизни было и будет всегда быть верным своим словам".

Третью телеграмму Мацуока направил Молотову.

В день ратификации пакта о нейтралитете — 25 апреля 1941 года — он послал еще две телеграммы, льстивые и лицемерные.

С т а л и н у: "…Я не сомневаюсь и верю в то, что благодаря содействию Вашего Превосходительства взаимоотношения между Японией и Советским Союзом еще более укрепятся. Пользуясь этим случаем, повторяю, что надолго останется в моей памяти как приятнейшее воспоминание о том, как мы без дипломатических условностей, после прямых и ясных бесед, завершили встречи, а равно о том, как у нас, после подписания Пакта, в дружественной и непринужденной обстановке состоялся обмен добрыми пожеланиями".

М о л о т о в у: "…Я снова подтверждаю клятвой девиз, соблюдаемый мною много лет, быть до конца верным своим словам… Надолго останется в моей памяти как одно из приятнейших воспоминаний та радостная атмосфера, которая создалась вокруг г-на Сталина после подписания Пакта".

* * *

Генерал Ойген Отт сопровождал Мацуоку в его поездке в Берлин. Он присутствовал на беседах Гитлера и Риббентропа с японским министром. Вместе с ним в конце апреля Отт вернулся в Токио. С кем, как не с Рихардом Зорге, поделиться сенсационными новостями, привезенными из Берлина?.. И целый вечер, до глубокой ночи, посол говорил, говорил… а Зорге напряженно слушал и запоминал, запоминал каждое слово, включая ставшую известной фразу Мацуоки: "Тут не поможет никакой пакт о нейтралитете".

Наутро в Москве знали обо всем, что произошло в рейхсканцелярии во время визита Мацуоки в Берлин, и с абсолютной точностью.

* * *

Положение, которое Зорге занимал в немецкой колонии, не только давало ему широкие возможности и независимость, но и налагало массу обременительных обязанностей. Без Рихарда не обходился ни один мало-мальский прием в германском посольстве или немецком клубе. И, разумеется, Зорге был всегда непременным участником "вечеров берлинцев".

Эти вечера устраивались в парадных залах посольства раз или два в год "для поднятия патриотического духа" немцев. Обычно они приурочивались к приезду какого-нибудь эмиссара Гитлера или "бонзы" из Министерства иностранных дел.

Вот и теперь, отправляясь на очередной такой вечер, Рихард знал: среди гостей будет какой-то высокий чин из Генштаба, "специалист по России". Накануне Отт сказал Зорге, что этот офицер ехал в Токио через Советский Союз и "хорошо смотрел по сторонам". Это означало: во время своего длительного путешествия офицер собирал разведывательную информацию. Но какую именно — посол не сообщил. Зорге не стал у него спрашивать: узнать это от самого "гостя" вернее.

В большом посольском зале для торжественных приемов собралась почти вся немецкая колония. В центре на массивном столе из голых досок возвышался огромный дымящийся котел. У котла, одетый в накрахмаленные белые поварские халат и высокий колпак, стоял улыбающийся Рихард и продавал национальные, баварские сосиски. Один за другим к нему подходили гости. Многие из присутствующих были увешаны орденами и знаками отличия за безупречную службу и особые заслуги перед рейхом.

Скоро пиво и шнапс подняли настроение. Образовались оживленные группы "по интересам".

Когда публика наконец насытилась и начались танцы, Рихард сбросил с себя маскарадное одеяние и принял участие в общем веселье. Он пригласил первую же даму — ею оказалась Хильда, секретарь Отта, — и закружился с нею в вальсе. Одетая в черное бархатное платье, раскрасневшаяся и возбужденная, Хильда была на верху блаженства. Их встречи всегда были такими короткими, и каждый миг теперь приносил ей невыразимое удовольствие. Но Рихард танцевал почти машинально. Его внимание было занято совсем другим. В этой роящейся толпе нужно было поскорее отыскать генштабовского офицера. Рихард вальсировал круг за кругом, внимательно обводя взглядом присутствующих. В дальнем конце зала, положив ноги на бархат стоявшего напротив кресла, блаженно храпел военно-морской атташе Венеккер. Пуговицы его сюртука были расстегнуты. Какие-то молодые люди тянули посольских стенографисток к выходу. Но приезжего офицера нигде не было. Куда-то запропастился и Отт.

Музыка кончилась. Рихард раскланялся с раскрасневшейся Хильдой и хотел было отправиться на поиски Отта, когда его вдруг окликнул майор Кречмер.

— Неужели вам не надоел весь этот бедлам, Зорге? — спросил майор с обычной для него бесцеремонностью. — Кстати, вы для чего-то нужны его превосходительству. Вот вам благовидный предлог, чтобы смыться.

Рихард удивленно приподнял бровь:

— Вы, кажется, хватили лишнего, майор. У меня нет ни малейшего желания покидать эту волнующую встречу лучших представителей нашей великой нации…

Кречмер оторопел и скрылся в толпе. Рихард еще раз оглядел зал. Человека, которого он искал глазами, по-прежнему не было.

"Значит, он у Отта", — решил он и пошел к послу.

* * *

— А вот и доктор Зорге! Знакомьтесь!

Поджарый человек с тонким профилем, впалыми щеками привстал со стула:

— Полковник Шильдкнехт.

— Рихард Зорге, корреспондент "Франкфуртер цайтунг".

— Скажите, дорогой Рихард, нет ли у вас каких-либо срочных дел в России? — заговорил Отт после этого обмена приветствиями.

— Мне кажется, что господин посол всегда осведомлен о целях своих подчиненных, — ответил Рихард, скрывая крайнее недоумение.

— Я рассчитываю на это, — самодовольно улыбнулся Отт. — Но вот господин полковник настоятельно рекомендует мне освободить вас от всего на свете и отправить в гости к русским. Он считает, что такой бесценный наблюдатель, как вы, мог бы с большой пользой провести там несколько недель и собрать за это время интересующий вермахт материал. Как вам нравится такое предложение?..

— Россия — загадочная страна, а загадки всегда будоражат воображение, — ответил Рихард. — Но боюсь, что ведомство господина полковника серьезно заблуждается, останавливая свой выбор на мне. Моя стихия — Восток. К тому же я совершенно не готов к выполнению особых поручений.

— Я ценю вашу скромность, доктор Зорге, — вмешался в разговор Шильдкнехт, — но вы явно преувеличиваете трудности. Все гораздо проще. Вот вам пример. Стоило мне один раз проехаться по Транссибирской магистрали, и я получил полное представление о ее пропускной способности. Разъезды, стрелки, станционные сооружения для опытного глаза — это настоящий свод сведений. Теперь мы знаем об этой артерии русских абсолютно все.

— Поздравляю вас, полковник. Надеюсь, что Рыцарский крест вам обеспечен, — сказал Рихард. — Беда только в том, что я не создан для такой работы. Будь я на вашем месте, я наверняка проспал бы половину разъездов, не говоря уже о стрелках. Ведь ничто так не убаюкивает, как стук колес…

Громче всех рассмеялся Отт. Ему понравилась шутка Рихарда.

— Я уже говорил вам, полковник, что доктор Зорге слишком нужен здесь, в Токио. А уж если вам так хочется воспользоваться его услугами, то я не буду возражать, если он проинформирует вас обо всем, что касается здешних дел. Смею вас заверить, господин полковник, что вы получите самые точные и исчерпывающие сведения.

Полковник Шильдкнехт, казалось, только того и ждал. Один за другим посыпались вопросы. Рихард обстоятельно отвечал на них. За долгие годы работы в Токио он уже привык к такого рода доверительным беседам. Знал он и другое: в Берлине внимательнее всего прислушивались к таким сообщениям, которые там хотелось услышать. Чаще всего такого рода сведения расходились с истиной, но об этом там никто не догадывался. Зорге прекрасно знал, что именно хотели услышать в Берлине, и поэтому многие из германской разведки в Токио считали его "незаменимым человеком". Он для них служил не просто источником информации — он считался "безоговорочным авторитетом", знания, опыт и осведомленность которого всех восхищали. И вот в Берлин летели секретные донесения и доклады со стереотипными фразами: "Зорге сказал…"., "По мнению господина Зорге…"., "По данным господина Зорге…".

Постоянное соперничество и подозрительность, царившие среди приближенных к Гитлеру нацистских главарей, привели к тому, что многие из них старались иметь своих шпионов как внутри Германии, так и за ее пределами. Министр иностранных дел Германии фон Риббентроп, боясь подвохов со стороны Гиммлера, Бормана и прочих "коллег", создал собственную разведку. Для этого он превратил в осведомителей почти весь персонал своего министерства. В этом помогало ему доверенное лицо — старый дипломат, убежденный нацист Герман Хеньке. Хеньке подбирал надежных людей, когда инструктировал их. Фамилия посла Отта в его обширном досье стояла на одном из первых мест. Из Токио приходила такая информация, которая часто вызывала неподдельное воодушевление у Риббентропа. Иногда посол называл источник своей осведомленности: "…заслуживающий полного доверия доктор Зорге". Опираясь на информацию "от Зорге", министр удивлял фюрера своей прекрасной осведомленностью в дальневосточных делах.

Но сбором внешнеполитической информации занимались, по меньшей мере, еще три ведомства рейха. Одно из них, так называемую Организацию зарубежных немцев — АО, возглавлял гаулейтер Боле. Он обслуживал Мартина Бормана и лично фюрера. И вот, отыскивая надежные источники информации в Токио, агенты Боле натыкались все на того же "надежного человека" — Рихарда Зорге.

К знаменитому немецкому журналисту приходили и сотрудники гиммлеровского шпионского центра — люди гестапо. Гестапо в Токио руководил полковник Мейзингер. В посольстве он занимал официальный дипломатический пост — атташе полиции.

Йозеф Мейзингер — один из подручных шефа управления безопасности Гейдриха, правая рука гестаповца Мюллера. Приехал он в Токио всего лишь несколько месяцев назад, известный уже всем как палач Варшавы. Его сторонились даже единомышленники. Сам он в открытую бахвалился своей жестокостью, повторяя слова Геринга: "Я не имею совести, моя совесть Адольф Гитлер".

Здесь, в Токио, он установил тесные связи с кемпэйтай и Министерством внутренних дел Японии. Он из кожи лез, чтобы оказаться на дружеской ноге с влиятельным и столь осведомленным корреспондентом "Франкфуртер цайтунг". Он всецело доверял Зорге. Рихард искусно играл свою роль. Держался с ним по-приятельски, называл не иначе как "ангелочком". Шефа полиции интересовали сведения о крупных политических деятелях Японии, их слабостях, пороках, подробностях интимной жизни. Зорге давал разные и даже весьма нелестные характеристики многим японским милитаристам, на которых собирались делать ставку в Берлине.

Вполне естественно, что информация, поступавшая по всем этим каналам в Германию, бросала тень на дружеские узы между Токио и Берлином. Партнеры по агрессии относились друг к другу все более подозрительно. Да и само окружение Гитлера расходилось в оценках политики и намерений Японии. Между руководителями нацистских ведомств то и дело вспыхивали раздоры и распри из-за ошибок и просчетов в дальневосточной стратегии.

А "надежный человек" — Рихард Зорге — старался каждый контакт с людьми военной, дипломатической, партийной или гестаповской разведки использовать для того, чтобы и получить от них какие-либо новые данные о планах нацистов, и сеять сомнения и подозрительность в их среде.

Он не изменил себе и на этот раз. Подробно отвечая на все вопросы, интересовавшие полковника Шильдкнехта, он незаметно для него взимал с него дань за свои услуги.

Полковник был профессиональным разведчиком, а потому не отличался словоохотливостью. Говорил скупо, придавая вес каждой своей фразе. И вот в конце сообщил весть, от которой Рихард похолодел:

— В Берлине заканчивается разработка плана нападения на Россию.

Рихард призвал на помощь все свое самообладание. Вот она, одна из тех минут, когда от разведчика требуется величайшее искусство скрывать истинные чувства, не выдавать огромного внутреннего волнения. Но как проглотить этот подступивший к горлу комок, если прямо в упор на тебя смотрят внимательные глаза очень зоркого, опытного врага?

— Выходит, вы уговаривали господина посла отправить меня к русским в каске и с солдатским ранцем за плечами? — как можно непринужденнее, весело спросил Рихард.

— О нет! — Полковник отхлебнул из рюмки глоток коньяку. — В вашем распоряжении еще достаточно времени, чтобы не застать там войну. Пока у нас дела в Европе. А воевать на два фронта фюрер не намерен. Подобные "эксперименты" слишком дорого обходились немцам в прошлом. — И он, сделав многозначительную паузу и понизив голос, сказал: — Война против России начнется тотчас после окончания войны в Европе…

* * *

"Вечер берлинцев" все еще продолжался, но Рихарду не хотелось возвращаться в зал. Он был слишком взволнован: война стоит у порога его дома. В Москве должны знать: враг уже приготовился к коварному прыжку.

Он ускорил шаги. Нужно немедленно разыскать Клаузена. Быть может, он все еще там, в зале? Но в зале Макса не оказалось. Тогда в саду? Тут Рихард слышит, как его окликают сразу несколько голосов. Подвыпившие сотрудники посольства требуют, чтобы он обязательно выпил с ними в честь "народного единения". Все подошли к стойке, подняли бокалы. Кто-то полез к нему целоваться.

"Где Клаузен?.."

Наконец Рихард в саду. Радиста нет и здесь. Зорге достает блокнот. На листок ложится текст срочного донесения. Рискованно? Да, но Рихард любил работать "на остряка". И пока не проиграл ни одного раза…

В посольстве встречали еще одного гостя из Берлина — посланника Нидэмэйера. Хотя он в безукоризненном смокинге, но Рихард по его манере держаться словно бы видел на его плечах погоны.

Нидэмэйер являл собою двух лиц — дипломата и полковника Генерального штаба. Едва переступив порог посольства, он поспешил узнать, где корреспондент "Франкфуртер цайтунг": гость привез рекомендательное письмо от бывшего посла в Японии Дирксена, в котором тот просил Зорге всячески опекать своего друга.

Нидэмэйер без обиняков выложил Рихарду, что ему поручено установить, в какой мере империя сможет принять участие в предстоящей войне рейха против СССР.

— Вопрос ставится теоретически или конкретно? — осведомляется Зорге.

— Какие там теории? В Берлине принято окончательное решение. Мы должны устранить всякую опасность, угрожающую Германии с востока. Кроме того, нам нужны хлеб и сало Украины и два миллиона пленных для использования их в промышленности и на сельскохозяйственных работах в рейхе. Медлить нельзя. Фюрер считает: если нынешний благоприятный момент будет упущен, то другого такого не представится.

Доверительные разговоры с новым берлинским гостем, с Оттом и другими сотрудниками посольства, а итог их — донесение, которое Клаузен 6 мая незамедлительно передал в Центр.

В Токио объявился вдруг старый знакомец Зорге Шолль, бывший военный атташе. Теперь он получил повышение — звание подполковника и новое назначение, хотя и на прежней должности, в Таиланд. У него не могло быть тайн от друзей, с которыми бок о бок работал несколько лет. Гордый своей осведомленностью, он сообщил совершенно секретные сведения о сосредоточенных германских войсках на границе с Советским Союзом!..

Агентурное сообщение "Рамзая" из Токио от 21 мая 1941 г.

Начальнику Разведуправления Генштаба Красной армии

Новые германские представители, прибывшие сюда из Берлина, заявляют, что война между Германией и СССР может начаться в конце мая, так как они получили приказ вернуться в Берлин к этому времени.

Но они так же заявили, что в этом году опасность может и миновать. Они заявили, что Германия имеет против СССР 9 армейских корпусов, состоящих из 150 дивизий. Один армейский корпус находится под командованием известного Рейхенау*. Стратегическая схема нападения на СССР будет взята из опыта войны против Польши.

* Р е й х е н а у Вальтер (1884–1942) — генерал-фельдмаршал (1940), командующий войсками немецкой 61-й армии (1940–1941), затем группой армий "Юг" (декабрь 1941 — январь 1942).

ЦА МО РФ. Оп. 24127. Д 2. Л. 381.

Пометы: "9 запросов "Рамзая"". На № 125: уточните — корпусов или армий. Если корпусов, то не вяжется с понятием корпуса. Д.Голиков. Ответ дан согласно резолюции. 23.05.41 г.".

Второе за сутки агентурное донесение "Рамзая" из Токио от 1 июня 1941 г.

Начальнику Разведуправления Генштаба Красной армии

Ожидание начала германо-советской войны около 15 июня базируется исключительно на информации, которую подполковник Шолл привез с собой из Берлина, откуда он выехал 6 мая в Бангкок. В Бангкоке он займет пост военного атташе.

Отт заявил, что он не мог получить информацию по этому поводу непосредственно из Берлина, а имеет только информацию от Шолля.

В беседе с Шоллем я установил, что немцев в вопросе о выступлении против Красной армии привлекает факт большой тактической ошибки, которую, по заявлению Шолля, сделал СССР.

Согласно немецкой точке зрения, тот факт, что оборонительная линия СССР расположена в основном против немецких линий без больших ответвлений, составляет величайшую ошибку. Она поможет разбить Красную Армию в первом большом сражении. Шолль заявил, что наиболее сильный удар будет нанесен левым флангом германской армии. (И.В. Сталин считал, что основной удар угрожал Украине. — Авт.)

ЦА МО РФ. Оп. 24127. Д. 2. Л. 422.

Понятно, подобного рода телеграмма не могла скрасить воскресное утро в Генштабе Красной армии. Начальник Разведупра Голиков отреагировал лишь 3 июня 1941 года такой резолюцией:

"№ 5. Пошлите "Рамзаю" след. запрос:

Прошу сообщить: 1. Более понятно сущность большой тактической ошибки; 2. Ваше собственное мнение о правдивости Шолля насчет левого фланга".

К чему могло привести "собственное мнение" даже в незначительном случае, понимал тогда не только разведчик, тем более такого уровня, как Зорге… А то шифродонесение из Токио от 1 июня 1941 года попало в перечень сомнительных и дезинформационных сообщений, которые накапливались в ящике "Обвинительный материал против Зорге". Наполнял этот ящик разведдонесениями Рихарда Зорге товарищ Голиков…

* * *

В Москву стекалась информация из самых разных источников, которых было несколько сотен и три-четыре десятка самых ценных во всем мире. Из разведмозаики складывалась общая картина положения на каждый день. Вот некоторые секретные материалы и донесения разведки в канун начала войны.

Справка 1 Управления НКГБ СССР по сообщению "Захара"

№ 106

2 апреля 1941 г.

"Старшина" встретился с "Корсиканцем"*. "Старшина" сообщил о полной подготовке и разработке плана нападения на Советский Союз его учреждением.

План состоит минимально из следующего: налеты авиации сконцентрируются на важных объектах хозяйственного и военного значения. Поскольку ввиду разбросанности советской промышленности на огромной территории бомбардировкой в небольшой срок вывести страну из нормальной военно-хозяйственной жизни нельзя, то авиация немцев по оперативному плану концентрирует свой удар на железнодорожные узловые пункты центральной части СССР, места пересечения железных дорог в направлениях юг-север и восток-запад.

Планом предусмотрено в первую очередь воздушными бомбардировками парализовать следующие железнодорожные магистрали:

1) Тула — Орел — Курск — Харьков;

2) Киев — Гомель;

3) южная линия, идущая через Елец;

4) южная линия, идущая через Ряжск.

Эти линии, пересекающиеся с путями восточного и западного направлений, явятся объектом бомбардировок первой очереди. Этим планом немцы хотят парализовать экономические артерии северо-южного направления и воспрепятствовать подвозу резервов с востока на запад.

Объектами бомбардировки немецкой авиации, по заявлению "Старшины", в первую очередь будут электростанции, особенно Донецкого бассейна, моторостроительные, шарикоподшипниковые заводы и предприятия авиационной промышленности в Москве. "Старшина" подтверждает, что авиационные базы под Краковом являются одним из основных исходных пунктов воздушных налетов на СССР.

Геринг в своей последней встрече с Антонеску потребовал от него 20 дивизий для участия в антисоветской акции. "Старшина" заверяет в достоверности этих данных, которые он получил из документов, проходивших через его руки в его учреждении. Документально "Старшине" известно о полной готовности к нападению, но решен ли вопрос окончательно о проведении акции Гитлером, ему неизвестно.

Информированные лица из государственных учреждений и офицерских кругов говорят, что нападение на Советский Союз должно состояться.

Сам "Старшина" не уверен полностью, что акция совершится. Из разговоров со своим другом майором Г., который работает в отделе Министерства авиации по разработке оперативных инструкций для личного состава, "Старшина" получил сведения, что акция против Советского Союза совершенно определена и нападение последует в скором времени.

Г. по работе сталкивается с офицерами из Генштаба армии. По его словам, оперативный план армии состоит в молниеносном внезапном ударе на Украину и продвижении дальше на восток. Из Восточной Пруссии одновременно наносится удар на север. Немецкие войска, продвигающиеся в северном направлении, должны соединиться с армией, идущей с юга, этим они отрезают советские войска, находящиеся между этими линиями, замыкая их фланги. Центры остаются без внимания по примеру польской и французской кампаний.

Созданы две армейские группы, которые намечены для выступления против Советского Союза.

В Румынии немецкие войска сконцентрированы на советской границе. Всем армейским частям приданы сильные соединения разведывательной и штурмовой авиации, так как большое значение уделяется совместным действиям авиации и армейских частей.

Финляндия должна так же вступить в войну, но ввиду ее слабости первый удар последует не со стороны Финляндии, как одно время предполагалось, а из Восточной Пруссии. Выступление весной немцы считают наиболее благоприятным временем, так как состояние советских аэродромов в это время затруднит действия русской авиации.

Цехлин, который упоминался раньше, рассказал "Корсиканцу", что он в воскресенье беседовал с референтом Розенберга по СССР Лейббрандтом, который заявил, что вопрос о нападении на Советский Союз является решенным. С 10 апреля будет опубликовано распоряжение о прекращении частных поставок по немецким железным дорогам.

Кампания в прессе должна начаться с 15-го числа. "X" заявил "Корсиканцу", что импорт каучука в Германию с востока решено направлять морским путем, а не через СССР, не считаясь с риском нападения английского военно-морского флота. "Корсиканец" считает, что прекращение транзитных перевозок через СССР является признаком подготовки к акции.

Закс, сотрудник МИД Германии, и Тициенс, референт Министерства хозяйства по Венгрии, ссылаясь на своего знакомого из верховного командования армии, в беседах с "Корсиканцем" сообщили, что вопрос о нападении Германии на СССР решен. По сообщению "Старшины", в германских руководящих и военных кругах события в Югославии восприняты чрезвычайно серьезно. Воздушный штаб проводит активную подготовку действий против Югославии, которые скоро должны последовать.

Для этого воздушный штаб с русского вопроса временно переключился на Югославию. В воздушном штабе считают, что военные операции против Югославии займут 3–4 недели, этими действиями отодвигается нападение на Советский Союз и этим самым вызывается опасение, что момент акции против СССР будет упущен.

В результате событий и переворота в Югославии немцы отсрочили полностью подготовленную операцию против Греции. В Грецию прибыло до 90 тысяч человек английских войск с авиацией и танками, что вызвало озабоченность в воздушном штабе Германии.

"Старшина" заявил, что ему неизвестно, повлекут ли события в Югославии отсрочку в выступлении против СССР.

"Лицеист" сообщил, что, по мнению Шмидта и Раше, в результате событий в Югославии ее ожидает участь Чехословакии. События продолжатся 5–6 дней, после чего они разрешатся вводом немецких войск в Югославию. Для этого потребуется несколько дней на проведение необходимых военных подготовительных мероприятий.

Шлоттманн, работник бюро Риббентропа "Эсховец", сообщил "Лицеисту", что Германия проводит мероприятия, вытекающие из "Пакта трех", по использованию Болгарии и Венгрии как военных союзников против Югославии.

"Лицеист" доносит, что в связи с возможной военной акцией Германии против СССР усиливаются со дня на день слухи относительно концентрации войск на востоке для нападения на Украину.

Полковник Блау в клубе иностранных журналистов сказал "Лицеисту": "Мы во время Первой мировой войны умели путем колоссальных перебросок войск замаскировать действительные намерения немецкого командования".

В чем именно заключается эта маскировка, "Лицеист" не конкретизировал. На очередной явке "Захар" уточнит.

"Николай" командирован в Кёнигсберг и Данциг для связи с Цопотом и нашим консульством. По возвращении "Николая" результаты будут сообщены.

ЦА СВР РФ. Д. 23078. Т. 1. Л. 236–241.

Беседа первого заместителя наркома иностранных дел СССР А.Я. Вышинского с посланником Королевства Югославия в СССР М. Гавриловичем

3 апреля 1941 г.

В 19 ч. я принял Гавриловича, Симича и Савича. Гаврилович явился один, объяснив это тем, что он не был уверен, смогу ли я принять Симича и Савича. Я выразил желание их принять немедленно. Через 15 минут они приехали.

До их приезда Гаврилович мне рассказал, что:

1. Югославское правительство вступило в переговоры с Турецким правительством по вопросу о взаимопомощи ввиду возможного нападения Германии. Гаврилович поинтересовался, не может ли Советское правительство оказать на турок влияние в дипломатическом порядке.

2. Через Венгрию проходят в быстром темпе германские моторизованные части. Движутся к югославской границе.

3. Итальянское правительство просило Югославское правительство отложить приезд в Рим заместителя председателя премьер-министра Иовановича. Гаврилович думает, что Муссолини, вероятно, решил предварительно посоветоваться с Гитлером.

4. В Румынии общественные настроения заметно складываются против Германии.

На мои вопросы Гаврилович ответил:

1. С хорватами все кончилось хорошо. По сведениям Гавриловича, Мачек согласен войти в правительство. По характеристике Гавриловича, Мачек никогда не был сторонником присоединения Югославии к пакту и пошел на это под давлением Павла и Цветковича.

2. Отношения Югославии с Венгрией вполне нормальны. В Югославии имеются 3 субпрефектуры, где имеется значительное количество венгров, но Венгрия никаких территориальных претензий к Югославии не заявляет, однако Венгрия в руках Германии, а этим сказано все.

3. Гаврилович не может сказать, чего именно добивается Германия от Югославии.

Гаврилович вновь стал говорить о позиции Югославского правительства. Оценку этой позиции, данную мной в прошлой беседе, он сообщил своему правительству.

Я вновь подтвердил, что эта позиция правильна, как правильно и решение не демобилизовывать армию. Воспользовавшись тем, что разговор зашел на эту тему, я сказал, что Югославское правительство должно решительно отстаивать свою независимость, не допускать, чтобы под всякими предлогами немецкие агенты проникли, просочились в разные учреждения, фактически захватили их в свои руки. Нужно не забывать, что независимость страны лучше всего можно поддержать, сохранив сильную армию.

О времени следующей встречи я обещал Гавриловичу сообщить завтра.

А. Вышинский

АВП РФ. Ф. 06. Оп. 3. П. 27. Д. 375. Л. 7-10.

Машинопись, заверенная копия. Указана рассылка — Сталину, Молотову.

Сообщение "Рато" из Парижа от 3 апреля 1941 г.

Начальнику Разведуправления Генштаба Красной армии

Сведения, полученные в результате поездки источников по стране, сводятся к следующему:

1. Франция в данное время разделена на три зоны: запретную зону, оккупированную и неоккупированную зоны.

2. После перегруппировки немецких войск в конце февраля и начале марта в оккупированной ими зоне остались 20–25 немецких дивизий.

3. Снятые с оккупированной зоны немецкие войска отправлены в основном на восток и частично в запретную зону, на восток направлена так же авиация летом, а имущество авиабаз продолжает следовать по жел. дороге.

4. Из поступающих сведений видно, что на всем побережье оккупированной Франции проводятся мероприятия оборонительного характера, как-то: установка береговой и зенитной артиллерии и большая концентрация войск.

5. Что касается запретной зоны, то из-за двух установленных границ, тщательно охраняемых немцами, пока проникнуть не могли, но известно, что в запретной зоне войск много, туда прибыли части войск из оккупированной зоны. Граница между оккупированной и запретной зонами проходит по линии: Абвиль, Амьен, Перон, Шони, по реке Сомме и далее по реке "Эн", Ретель, Вузьер, Сэн Менец, Вар Ле Дюк, Шомон и далее на юг до демаркационной линии у города Доль.

Все жел. дор. транспорты из Франции получают назначение на жел. дор. станцию Сен Кантен, главный передаточный пункт в запретной зоне жел. дор. линии Париж — Брюссель, где эшелоны получают дальнейшее назначение до конца.

7. Замечено на вооружении резервных немецких полков французские винтовки.

8. Все больше подтверждаются сведения о недостатках резины для колес и масла для моторов.

9. Места расположения частей, убывших в запретную зону и на восток, содержатся готовыми для размещения войск, видимо, в зависимости от событий на Балканах, возможно, ожидаются большие изменения в существующей группировке сил.

ЦА МО РФ. Оп. 24121. Д. 3. Л. 159–160.

Пометы: "т. Дронову. Сведения заслуживают внимания. Мне по карте дайте нем. группировку во Франции и по границам всех этих 3 зон. Голиков. 3.4.41 г."; "Исполнено 5.4.41 г.".

Из письма премьер-министра Великобритании У. Черчилля к И.В. Сталину

3 апреля 1941 г.

"…Я располагаю достоверными сведениями от надежного агента, что, когда немцы сочли Югославию пойманной в свою сеть, т. е. после 20 марта, они начали перебрасывать из Румынии в Южную Польшу три из своих пяти танковых дивизий. Как только они узнали о сербской революции, это продвижение было отменено. Ваше превосходительство легко поймет значение этого факта".

Перевод с английского из книги, Churchill W. The Second World War. London. 1950. Vol. 3. P. 320. (Письмо передано И.В. Сталину послом Криппсом 21 апреля 1941 г.)

Из записи беседы И.В. Сталина с У. Черчиллем

15 августа 1942 г.

"…Он (Черчилль. — Авт.) предупреждал Сталина о предстоящем нападении на СССР. Первое его сообщение по этому поводу было весьма кратким и имело в качестве своей основы события в Югославии весной 1941 г. В тот день, когда Павел подписал с Гитлером пакт о нейтралитете, немцы издали приказ об отправке трех из пяти танковых дивизий, находившихся на Балканах, в Краков. Немцы начали немедленную погрузку этих дивизий в железнодорожные вагоны. Через десять дней в Югославии произошел переворот, и три танковые дивизии были возвращены для действий против Югославии. Когда он, Черчилль, узнал об этой переброске танковых дивизий с Балкан в Краков, он был уверен в том, что Германия нападет на СССР.

Тов. Сталин отвечает, что мы никогда в этом не сомневались и что он хотел получить еще шесть месяцев для подготовки к этому нападению".

Записка Разведуправления Генштаба Красной армии заместителю начальника 1 Управления НКГБ СССР Судоплатову

№ 660515сс

17 мая 1941 года

По агентурным данным, в Варшаве на площади Пилсудского находится штаб армейской группы и во дворце Бриля — штаб 4 Армии. Армией командует генерал фон Клюнигер. Штаб 8 Армии, который дислоцировался в Варшаве, якобы перешел в м. Вавер (предместье Варшавы). Кроме того, в Субрудборув (1 км вост. Отвоцк) находится крупный штаб. Начальник штаба — генерал артиллерии фон Ротенберг.

Прошу Вашими средствами установить достоверность дислокации этих штабов в указанных выше пунктах.

Начальник Информационного отдела РУ Генштаба Красной армии (Дронов)

Пометы: "т. Журавлеву. Дайте задание проверить. 19.05. Фитин"; "т. Латышеву. Задание в Киев, Минск — проверить через собственную агентуру. В письмо "Захару" (в Берлин) — проверить через "Ивана". Журавлев. 20.05".

№ 476

Донесение о военных приготовлениях Германии и Румынии

17 мая 1941 г.

Югославский посол в Румынии сообщил югославскому послу в СССР следующее:

Германская армия продолжает в Румынии делать приготовления, которые указывают на возможность военных операций против Советского Союза в недалеком будущем.

Германские офицеры говорят, что война против СССР начнется в середине июня. Румынская Трансильвания, Валахия и Молдавия полны немцами, которые прибывают из Франции и Германии.

В Молдавии создаются большие новые аэродромы. Согласно некоторым сообщениям, между верховным командованием германской армии и верховным командованием румынской армии в настоящее время ведутся переговоры о сотрудничестве румынских и германских войск на базисе предыдущего соглашения с Болгарией; румынская армия не будет принимать непосредственно участия в войне, но оккупирует Бессарабию уже после того, как она будет захвачена немцами, румыны останутся в Бессарабии, в то время как немцы будут продолжать продвижение на восток.

Далее он сообщает, что всем румынским офицерам выданы русские военные карты.

Концентрация немецких войск подтверждается.

Агентурное сообщение "Косты" из Софии от 19 мая 1941 г.

Начальнику Разведуправления Генштаба Красной армии

1. В Софии отель "Юнион Палас" отведен для германских высших офицеров, которые прибывают и убывают.

2. Одно близкое нам лицо имеет возможность часто беседовать с компетентными германскими военными и гражданскими лицами. Из собранных сведений можно установить, что в настоящее время Германия сосредоточила в Польше 120 дивизий, а к концу июня на советской границе будет 200 дивизий. В начале июля намечаются серьезные военные действия против Украины. При этом исходят из соображений, что без ресурсов Украины войну невозможно выиграть, т. к., заключают германские компетентные лица, Европа не в состоянии обеспечить продовольствием народы разоренных стран и областей.

Эти сведения я передаю не как фантазию, а как очень серьезные. Подробности передаю по другой линии.

3. Сегодня очень серьезные люди говорили, что Турция приняла германские предложения. Немцы сосредоточивают понтонные лодки для наводки мостов через Дарданеллы.

Сообщение "Доры" из Цюриха от 19 мая 1941 г.

Начальнику Разведуправления Генштаба Красной армии

От Дианы.

По сообщению швейцарского военного атташе в Берлине от 5 мая, сведения о предполагаемом походе немцев на Украину происходят из самых достоверных немецких кругов и отвечают действительности. Выступление произойдет, только когда английский флот не сможет войти в Черное море и когда немецкая армия закрепится в Малой Азии.

Следующая цель немцев — занятие Гибралтара и Суэцкого канала, с тем чтобы изгнать английский флот из Средиземного моря.

Спецсообщение Разведуправления Генштаба Красной армии "О распределении вооруженных сил по театрам и фронтам военных действий по состоянию на 15.05.41 г."

№ 660506сс

15 мая 1941 года

Перегруппировка немецких войск за первую половину мая характеризуется продолжающимся усилением группировки против СССР на протяжении всей западной и юго-западной границы, включая и Румынию, дальнейшим усилением сил для действий против Англии на Ближнем Востоке, в Африке и на территории Норвегии.

Учет и сопоставление поступивших данных дают следующее распределение вооруженных сил Германии по границам и фронтам на 15 мая 1941 г.

1. В приграничной зоне с СССР.

Общее количество немецких войск против СССР достигает 114–119 дивизий, включая 6 дивизий, находящихся в районе Данциг — Познань — Торн. Из них пехотных — 82–87, горных — 6, танковых — 13, моторизованных — 12, кавалерийских — 1.

Усиление группировки произошло по следующим направлениям:

на Варшавском направлении — до 1 дивизии;

на Краковском направлении — в районе Замостье прибыли две моторизованные дивизии и в район Томашев — 5 артиллерийских полков, из них 2 тяжелых;

на Прешовском направлении в районе Зборов, Прешов, Вранов (Словакия) сосредоточено до 5 дивизий;

в Молдавии — 3 дивизии.

Германские вооруженные силы на нашей границе распределяются:

а) в Восточной Пруссии — 23–24 дивизии, в том числе 18–19 пехотных, 3 моторизованных, 2 танковых и 7 кавалерийских полков;

б) на Варшавском направлении против ЗапОВО — 30 дивизий, в том числе 24 пехотные, 4 танковые, 1 моторизованная, 1 кавалерийская и 8 кавалерийских полков;

в) в Люблинско-Краковском районе против КОВО — 33–36 дивизий, в том числе 22–25 пехотных, 5 моторизованных, 6 танковых дивизий и 5 кавалерийских полков;

г) в районе Данциг, Познань, Торн — 6 пехотных дивизий и 1 кавалерийский полк;

д) в Словакии (район Зборов, Прешов, Вранов) — 5 горных дивизий;

е) в Прикарпатской Украине — 4 дивизии;

ж) в Молдавии и Северной Добрудже — 13–14 дивизий, в том числе 3 моторизованные, 1 горная, 1 танковая.

2. На Балканском полуострове.

Общее количество германских войск на Балканском полуострове достигает 47–49 дивизий, из которых:

в Румынии — 6 дивизий (без Молдавии);

в Югославии — 9 дивизий;

в Греции — 17–18 дивизий, из них непосредственно на турецкой границе 6 дивизий;

в Болгарии — 15–16 дивизий, из них непосредственно на турецкой границе 6 дивизий.

Созданная армия в Болгарии за счет резервов и частей из Югославии против Турции возглавляется якобы генералом В. Рейхенау.

В то же время отмечается перевооружение болгарской армии за счет материальной части (видимо, трофеи), переданной ей Германией.

По данным источников, Германия передала Болгарии 1200 орудий, некоторое количество самолетов, танков и 2000 автомашин.

3. На африканском фронте.

На африканском фронте военных действий находится 7 германских дивизий.

Имеются сведения, что часть дивизий, находящихся в Греции, должна быть использована против Англии так же в Африке.

4. В оккупированных странах Западной Европы.

а) На северо-западном побережье Франции, Бельгии, Голландии и Дании 46 дивизий.

б) Внутри оккупированной части Франции — 9 дивизий.

в) На границе с Испанией — 9 дивизий.

По поступившим последним данным, 4–5 дивизий подготавливаются для переброски через Испанию для действий против Гибралтара.

г) В Норвегии, как на севере страны, так и на юге за счет перебросок через Швецию и Финляндию, произошло увеличение на одну дивизию, в результате численность дивизий в Норвегии доведена до 14, из которых 5 в северонорвежской группировке (на 5 мая было 4), в том числе 3 горные.

5. В Финляндию продолжают прибывать немецкие воинские части, боеприпасы, снаряжение и др. материалы. Выгружающиеся в портах Финляндии войска (пехота, артиллерия, саперы и связь) следуют автотранспортом на север, однако из прибывших войск по одной дивизии оставлено внутри страны.

6. В Италии — 9 дивизий.

7. Резерв Главного Командования.

а) В центре страны — около 12 дивизий;

б) На территории Австрии и Протектората — 11 дивизий, а всего 23 дивизии.

Кроме того, в составе ВВС имеется 8-10 парашютно-десантных дивизий, из которых 1–2 дивизии в Греции, 5–6 дивизий на северном побережье Франции и Бельгии, 2 дивизии внутри страны.

Вывод:

Увеличение германских войск на границе с СССР продолжается. Основными районами сосредоточения являются: южная часть Генерал-губернаторства Словакия и северная часть Молдавии.

Начальник Разведывательного управления

Генштаба Красной армии

генерал-лейтенант [Голиков]

ЦА МО РФ. Оп. 7237. Д. 2. Л. 109–113.

Указана рассылка: Сталину, Молотову, Ворошилову, Тимошенко, Берии, Кузнецову, Жданову, Жукову, Буденному, Шапошникову, Кулику, Мерецкову, Запорожцу.

Записка наркома обороны СССР и начальника Генштаба Красной армии председателю СНК СССР И.В. Сталину с соображениями по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками

б/н

[не ранее 15 мая 1941 г.]

Докладываю на Ваше рассмотрение соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками.

I. В настоящее время Германия [по данным Разведывательного управления Красной армии] имеет развернутыми около 230 пехотных, 22 танковых, 20 моторизованных, 8 воздушных и 4 кавалерийских дивизий, а всего около 284 дивизий.

Из них на границах Советского Союза, по состоянию на 15.05.41 г., сосредоточено до 86 пехотных, 13 танковых, 12 моторизованных и 1 кавалерийской дивизий, а всего до 112 дивизий.

Предполагается, что в условиях политической обстановки сегодняшнего дня Германия, в случае нападения на СССР, сможет выставить против нас до 137 пехотных, 19 танковых, 15 моторизованных, 4 кавалерийские и 5 воздушно-десантных дивизий, а всего до 180 дивизий.

Остальные 104 дивизии будут находиться [в центре страны в резерве — 22 пд, 1 кд, 1 тд, 1 воздушно-десантная дивизия, всего 25 дивизий; в Дании, Бельгии, Голландии и Франции — 40 пд, 2 кд, 1 тд, 2 возд. — дес. див., всего 45 дивизий: Югославия — 7 пд, всего 7 дивизий; Греция — 7 пд, 1 кд, всего 8 дивизий; Болгария — 3 пд, всего 3 дивизии; Африка — 5 пд, 1 кд, 1 тд, всего 7 дивизий; Норвегия — 9 пд, всего 9 дивизий; всего 93 пд, 5 кд, 3 тд, 3 возд. дес. дивизий; итого 104 дивизии] [в центре страны на западных границах, в Норвегии, в Африке, в Греции и Италии].

Вероятнее всего главные силы немецкой армии в составе 76 пехотных, 11 танковых, 8 моторизованных, 2 кавалерийских и 5 воздушных, а всего до 100 дивизий будут развернуты к югу от Демблин для нанесения удара в направлении — Ковель, Ровно, Киев.

Этот удар, по-видимому, будет сопровождаться ударом на севере из Восточной Пруссии на Вильно и Ригу, а так же короткими, концентрическими ударами со стороны Сувалки и Бреста на Волковыск, Барановичи.

На юге — следует ожидать ударов [одновременного с германской армией перехода в наступление в общем направлении на Жмеринку — румынской армии, поддержанной германскими дивизиями.

Не исключена так же возможность вспомогательного удара немцев из-за р. Сан в направлении на Львов] [а) в направлении Жмеринки — румынской армии, поддержанной германскими дивизиями; б) в направлении Мункач, Львов; в) Санок, Львов].

Вероятные союзники Германии могут выставить против СССР: Финляндия до 20 пехотных дивизий, Венгрия — 15 пд, Румыния — до 25 пд.

Всего Германия с союзниками может развернуть против СССР до 240 дивизий.

Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар.

Чтобы предотвратить это [и разгромить немецкую армию], считаю необходимым ни в коем случае не давать инициативы действий Германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск.

II. Первой стратегической целью действий войск Красной армии поставить — разгром главных сил немецкой армии, развертываемых южнее Демблин, и выход к 30 дню операции на фронт Остроленка, р. Нарев, Лович, Лодзь, Крейцбург, Оппельн, Оломоуц. [Последующей стратегической целью иметь: наступлением из района Катовице в северном или северо-западном направлении разгромить крупные силы Центра и Северного крыла германского фронта и овладеть территорией бывшей Польши и Восточной Пруссии.

Ближайшая задача — разгромить германскую армию восточнее р. Висла и на Краковском направлении, выйти на р.р. Паров, Висла и овладеть районом Катовице], для чего:

а) главный удар силами Юго-Западного фронта нанести в направлении Краков, Катовице, отрезая Германию от ее южных союзников;

б) вспомогательный удар левым крылом Западного фронта нанести в направлении Седлец, Демблин, с целью сковывания Варшавской группировки и содействия Юго-Западному фронту в разгроме Люблинской группировки противника;

в) вести активную оборону против Финляндии, Восточной Пруссии, Венгрии и Румынии и быть готовыми к нанесению удара против Румынии при благоприятной обстановке.

[Таким образом, Красная армия начнет наступательные действия с фронта Чижов, Мотовиско силами 152 дивизий против 100 дивизий германских. На остальных участках госграницы предусматривается активная оборона].

* * *

В любом деле Рихарду была чужда роль стороннего наблюдателя. А с тех пор как он послал в Москву первую радиограмму о готовящемся нападении со стороны Германии, его мысли все чаще возвращались к вопросу, каким образом он и его группа могут активно повлиять на дальнейший ход событий, внести свой вклад в оборону Родины.

Кроме разведывательной работы заниматься какой-либо другой деятельностью, например пропагандой или организационными функциями, имеющими политический характер, самому Рихарду и его товарищам было строжайше запрещено. Рихард всегда выполнял это правило. Но теперь он понял, что настал момент сделать исключение. Он решил, что необходимо активно воздействовать на образ мыслей людей в отношении мощи Советского Союза. Рихард позднее писал:

"Это объясняется тем, что если бы Одзаки или я сам, как специалист по политическим вопросам и искушенный советник, соглашались с распространенной в то время низкой оценкой мощи СССР, наше положение сразу стало бы опасным. Именно поэтому наша группа в вопросе об оценке мощи СССР заняла особую позицию. Но это вовсе не означало, что мы занимались пропагандой в пользу СССР. Обращаясь к отдельным лицам, занятым в различных областях, к тем или иным общественным слоям, мы старались объяснить положение дел так, чтобы к оценке мощи Советского Союза они подходили осторожно. Мы не делали ничего, что говорило бы о недооценке мощи СССР, и прилагали силы к тому, чтобы способствовать мирному разрешению спорных вопросов между Японией и СССР", Германией и Советским Союзом.

Конечно, не все члены группы могли вести такого рода пропаганду. Кроме Рихарда более всего шансов на успех было у Вукелича.

Некоторое время назад Бранко пережил семейную трагедию. Еще в студенчестве, в Париже, он женился на датчанке Эдит Олсон, преподавательнице физкультуры. В Токио они приехали вместе, у них родился сын. Но вот что-то недоброе вторглось в их отношения. То ли Эдит догадалась, что муж ее ведет двойную жизнь, и испугалась за себя, то ли разлюбила, но неминуемо надвигался разрыв. И он произошел. Эдит, забрав сына, уехала в Австралию. Бранко тяжело переживал. Однако такие раны излечиваются. Он встретил очаровательную японку Ёсико. На свадьбе Рихард был посаженым отцом. А в 1941 году, в конце марта, когда в семье Вукеличей родился сын, стал крестным. Вукеличу-младшему дали два имени: японское Хироси и югославское — Лавослав.

Бранко работал с удесятеренной энергией: не только собирал информацию, но и открыто спорил с теми, кто неправильно понимал политику СССР в отношении Японии. Доказывал, что СССР силен, как никогда, — приводил неопровержимые аргументы, которые почерпнул как очевидец во время своих поездок в район боевых действий на Халхин-Голе.

Рихард старался как можно чаще заводить разговоры о Советском Союзе среди немцев — даже членов нацистской партии. Во время таких бесед Зорге высказывал свое мнение:

"Бисмарк говорил, что для осуществления основной политической линии Германии, заключающейся в противодействии англо-французскому блоку, необходимо придерживаться мирной политики по отношению к России. Он решительно протестовал против любого действия, которое хоть в малейшей степени было чревато войной с Россией. Справедливость точки зрения Бисмарка была наглядно подтверждена Первой мировой войной. Советский Союз в отличие от царской России и с точки зрения государственного устройства, и с точки зрения обстоятельств, в которых проходит его историческое развитие, не является агрессивным государством. СССР думает только о самообороне. Но нет большей глупости, как считать, что в случае нападения со стороны Германии или Японии СССР моментально развалится в политическом или военном отношении.

Не колеблясь, я высказывал своим соотечественникам — нацистам свое мнение. И эта точка зрения, твердо отстаивавшаяся мною, была хорошо известна всем. И не нашлось ни одного, кто бы выступил с опровержением меня".

Эту позицию Зорге также занимал и в беседах со знакомыми японцами:

"Японии совершенно нечего бояться нападения со стороны СССР. Приготовления, которые он ведет, даже в Сибири, от начала до конца носят оборонительный характер. Теория, будто СССР считает Японию своим главным врагом, — это всего лишь пропаганда иностранных государств, лишенная исторического основания. Великие державы используют существующее долгие годы враждебное отношение между Японией и СССР лишь в своих интересах…

Я указывал, что посылка японских войск в Сибирь в 1918–1921 годах закончилась крахом, она не только не способствовала повышению престижа Японии, наоборот, нанесла ей ущерб.

В сообщениях, которые я посылал в газету "Франкфуртер цайтунг", и в статьях, написанных мною для других немецких газет и журналов, отражалась вот эта точка зрения, причем преподносилась она как мнение хорошо осведомленных японцев. На основании всего этого становилось ясным, что я придерживаюсь мнения, отличного от мнения других немецких корреспондентов, и считаю возможность возникновения войны между Японией и СССР самой незначительной".

* * *

В армии, как известно, приказы и распоряжения командования подчиненными не обсуждаются и подлежат строжайшему выполнению. Зорге и все члены его группы беспрекословно выполняли все установки Центра, занимались сбором военной, политической и экономической информации, не прибегали ни к каким формам, как писал Рихард Зорге в "Тюремных записках", "политической и организационной работы".

Однажды лишь незадолго до войны Зорге позволил себе 18 апреля 1941 года сделать запрос в Центр (в самой общей форме, как бы для получения директив по расширению деятельности для выяснения реакции японского правительства на заключение пакта о нейтралитете между СССР и Японией от 13 апреля 1941 года), а на деле для сохранения возможностей активного поиска информации (Одзаки, Вукелича и других членов группы), но получил, словно окрик, напоминание, безапелляционный, резкий ответ от 24 апреля 1941 года: "Вашей основной задачей является своевременно и достоверно сообщать обо всех конкретных мероприятиях японского правительства и командования в связи с заключением Пакта с СССР, что конкретно ими делается по передислокации войск, откуда и какие части переводятся и куда сосредотачиваются.

Влиять и подталкивать Коноэ и других влиятельных лиц в Вашу задачу не входит и заниматься этим не следует".

Эту шифротелеграмму, цитируемую Зорге в "Тюремных записках", опытный разведчик не мог расценить иначе как "неловкую пощечину". Этакие прописные истины более подходили для нерадивого слушателя разведшколы. Стало ясно: "В Центре стоит атмосфера недоверия, напряженности. Всякая дополнительная, пусть позитивная инициатива, расширение поля оперативных действий опасно и даже наказуемо".

Но после начала войны Германии против СССР Рихард Зорге нашел свое "истолкование" запрету Центра и не стал препятствовать членам своей группы "выходить за рамки их компетенции, заниматься антивоенной пропагандистской деятельностью, высказываться в таких, например, тонах: "Для Японии нет причин опасаться нападения со стороны СССР. Советские военные приготовления, даже в Сибири, носят чисто оборонный характер. Утверждение, что СССР является первым противником Японии, представляют собой иностранный пропагандистский вымысел, лишенный исторической основы. Великие державы получают выгоду от многолетней враждебности между Японией и СССР… Действительные интересы Японии находятся не на Севере, а в Китае и на Юге".

Агентурное сообщение "Рамзая" из Токио

от 11 марта 1941 г.

Начальнику Разведуправления

Генштаба Красной армии

Телеграмма Риббентропа послу Отту относительно внезапного наступления Японии на Сингапур имеет целью активизировать роль Японии в пакте трех держав.

Принц Урах (специальный немецкий курьер, прибывший сюда несколько дней тому назад, близко связанный с Риббентропом и которого я уже знаю много лет) сообщил мне, что немцы хотят, чтобы японцы выступили против Сингапура только в том случае, если Америка останется вне войны и если Япония не сможет быть больше использована для давления на СССР. Урах заявил далее, что эта точка зрения — использовать в будущем Японию для давления на СССР довольно сильно распространена в Германии, особенно в военных кругах.

Новый германский военный атташе (ВАТ) получил от прежнего атташе письмо*, описывающее резко антисоветские тенденции среди высшего немецкого офицерства и кругов Гиммлера. Новый германский ВАТ считает, что по окончании теперешней войны должна начаться ожесточенная борьба Германии против Советского Союза. По этим соображениям, полагает он, Япония все еще имеет великую миссию против СССР, однако необходимо достигнуть соглашения и добиться выступления Японии против Сингапура.

Новый германский ВАТ тоже стоит за наступление на Сингапур.

ЦА МО РФ. Оп. 24127. Д. 2. Л. 195–196.

Пометы: "Копии т. Сталину, т. Молотову, т. Голикову. Выполнено 14.03.41 г.".

Агентурное сообщение "Рамзая" из Токио

от 6 мая 1941 года

Начальнику Разведуправления

Генштаба Красной армии

Я беседовал с германским послом Оттом и морским атташе о взаимоотношениях между Германией и СССР. Отт заявил мне, что Гитлер исполнен решимости разгромить СССР и получить европейскую часть Советского Союза в свои руки в качестве зерновой и сырьевой базы для контроля со стороны Германии над всей Европой.

Оба, посол и атташе, согласились с тем, что после поражения Югославии во взаимоотношениях Германии с СССР наступают две критические даты.

Первая дата — время окончания сева в СССР. После окончания сева война против СССР может начаться в любой момент, так что Германии останется только собрать урожай.

Вторым критическим моментом являются переговоры между Германией и Турцией. Если СССР будет создавать какие-либо трудности в вопросе принятия Турцией германских требований, то война будет неизбежна.

Возможность возникновения войны в любой момент весьма велика потому, что Гитлер и его генералы уверены, что война с СССР нисколько не помешает ведению войны против Англии.

Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной армии настолько низко, что они полагают, что Красная армия будет разгромлена в течение нескольких недель.

* Среди разведчиков в различных странах мира была распространена практика написания личных писем (сохранилась она и в настоящее время).

Они полагают, что система обороны на германо-советской границе чрезвычайно слаба.

Решение о начале войны против СССР будет принято только Гитлером либо уже в мае, либо после войны с Англией.

Однако Отт, который лично против такой войны, в настоящее время настроен настолько скептически, что он уже предложил принцу Ураху выехать в мае обратно в Германию.

ЦА МО РФ. Оп. 24127. Д. 2. Л. 340–341.

Пометы: "НО-9. Дать в 5 адресов (без вычеркнутого). Голиков. 6.05.41 г."; "НО-9. Включить в выписки. Голиков"; "Разослано согласно резолюции. 7.05.41*".

* * *

— Покой, и только покой! Никаких движений. Все это очень серьезно. Гораздо серьезнее, чем может показаться.

Рихард недоуменно посмотрел на посольского врача.

— И даже не пытайтесь ничего возражать. С сердцем шутки плохи.

Доктор поднялся и спрятал секундомер в жилетный карман.

— Я, конечно, понимаю, что при вашем образе жизни лежать в постели невероятная мука. И все же придется потерпеть.

Рихард откинулся на подушку и закрыл глаза. Этой беды он совсем не ждал. И нужно же было, чтобы она свалилась на него именно теперь, когда он должен работать с двойным напряжением!.. Москва ждала сообщений из Токио.

Он вспомнил чьи-то случайно услышанные слова: сердце здорово до тех пор, пока ты не чувствуешь, что оно у тебя есть. Теперь Рихард чувствовал свое сердце. Мягкий болезненный комок сокращался неровно, вяло. И каждый удар отдавался во всем теле тупой, ноющей болью.

— Инфаркты становятся модной болезнью, — выговорил Зорге.

Доктор ушел.

* * *

Рихард сбросил с себя одеяло. Нет, сейчас он не может болеть. Просто не имеет права…

* Международный фонд "Демократия. Россия ХХ век". 1941 год. Книга вторая. Документы. С. 175.

Накануне вечером в саду посольства Рихард видел двух дипломатических курьеров. Значит, пришла новая почта. Мог ли он остаться равнодушным к содержимому опечатанных красным сургучом плотных брезентовых мешков, которые привезли из Берлина эти белобрысые громилы? Быть может, в них находились ответы на мучившие его загадки. Быть может, он уже сегодня сумеет узнать дату начала гитлеровского вторжения в СССР.

Рихард стал одеваться. Каждое резкое движение вызывало новые приступы боли. Кружилась голова. Ноги подкашивались и дрожали. Да, это была расплата за многолетнее перенапряжение, расплата за непрекращающееся чрезмерное (но кто знает эту меру?) расходование всех духовных и физических сил.

Почти восемь лет он ни минуты не давал себе передышки. Восемь лет изнуряющей работы. Рихард знал: он не имеет права уставать. Несколько месяцев назад он написал в Центр:

"Я уже сообщал вам, что до тех пор, пока продолжается европейская война, останусь на посту… Мне между делом стукнуло 45 лет, и уже 11 лет, как я на этой работе. Пора мне осесть, покончить с кочевым образом жизни и использовать тот огромный опыт, который накоплен. Прошу вас не забывать, что живу здесь безвыездно и, в отличие от других "порядочных" иностранцев, не отправляюсь каждые три-четыре года на отдых. Этот факт может казаться подозрительным.

Остаемся, правда, несколько ослабленные здоровьем, тем не менее всегда ваши верные товарищи и сотрудники".

Вода точит камень, но воле подчинялся разум. Здоровье подчиняться отказывалось. Оно требовало передышки, паузы, хотя бы короткого расслабления. Вчера вечером был первый сильный сигнал — сердечный приступ. Круги в глазах, непривычная слабость — требование врача прозвучало убедительно. Ему следовало подчиниться. И все же Зорге пошел в посольство…

* * *

— Входи, входи, дорогой Рихард, — поднялся ему навстречу Отт. — А я уже собрался навестить тебя. Мне передали, что ты болен.

— Пустяки, — улыбнулся Зорге, садясь в кресло. — Думаю, что все обойдется. Просто нужно бросить курить.

— Боюсь, дорогой мой, ты выбрал не самое лучшее время для этого, многозначительно проговорил Отт. Посол выдержал паузу и продолжал: — Дело в том, дорогой Рихард, что пройдет еще несколько месяцев, и мы с тобой станем получать не эту вот дрянь, — Отт презрительно кивнул на пачку немецких сигарет, лежавшую на столе, — а знаменитые русские табаки. Они, кажется, выращивают их в Крыму. Прекрасный, ароматичный, душистый лист, равный которому трудно найти. А потом, тебе известно такое слово, как "папироса"?

— И когда же все это начнется? — меланхолично спросил Зорге, догадываясь, к чему клонит Отт.

— Точную дату назвать не могу. Но знаю — где-то в июне, в один из воскресных дней.

— Почему — воскресных?

— Неужели ты не знаешь: наш фюрер принимает важные решения всегда в воскресенье. Он верит в особенное, предопределенное значение дней и часов в своей жизни, а воскресенье — самый счастливый его день. Я приказал сотрудникам дежурить в воскресенье и в ночь на понедельник.

Генерал взглянул на часы. До обеденного перерыва в посольстве оставалось десять минут. Он неторопливо направился в другой конец кабинета. Там в стене за портьерой, рядом с портретом Гитлера, был вмонтирован сейф.

Отт достал из кармана ключи на позолоченной цепочке, установил наборный механизм и повернул рукоятку. Массивная дверь плавно отошла в сторону и открыла доступ к металлическим ящикам, каждый из которых так же имел свой замок. Посол выдвинул один из ящиков, достал папку с бумагами и подал ее Рихарду:

— Посмотри. Тут есть кое-что любопытное и для нас с тобой.

— Опять требуют какой-нибудь доклад?

— Черт возьми! — Отт рассмеялся. — У тебя просто дьявольская проницательность, Рихард. Я очень рад, что ты так быстро поправился. Иначе мне пришлось бы очень туго. Предстоит написать целый трактат о внутреннем положении Японии. Ты сам понимаешь, насколько важно Берлину знать перед началом Восточного похода, что творится тут.

"О Восточном походе Отт говорит, как о чем-то уже решенном", — подумал Рихард.

Генерал снова взглянул на часы: стрелка приближалась к двум.

— Извини, Рихард, но мне пора.

Зорге сделал вид, что не расслышал этих слов. Он весь ушел в чтение секретных документов, поступивших из германского МИД. Отт оставил его наедине с бумагами, плотно прикрыл дверь. Разве мог он заметить, каких усилий стоило Рихарду скрывать свое волнение? В папке, переданной ему послом, содержались некоторые сведения по подготовке наступления гитлеровцев на Советский Союз.

Разведчик лихорадочно перебирал тонкие листы бумаги. Цифры, названия местностей, фамилии. Он старался запомнить, но все запомнить невозможно. Стоит перепутать данные, и ценная информация помимо его воли дезориентирует Москву. Подождать еще несколько дней и, когда вновь представится возможность, перечитать эти документы? Но Зорге понимал: всякое промедление может обернуться потерей тысяч жизней в будущей войне. И где гарантия, что он увидит эти документы еще раз?

Рихард взглянул на большие часы, стоявшие в углу кабинета. Посол отправился на обед и мог отсутствовать еще минут двадцать пять — тридцать. Как и большинство немецких чиновников, он отличался крайней пунктуальностью и не нарушал раз и навсегда заведенного распорядка дня.

Делать выписки из совершенно секретных, адресованных лично послу документов строжайше запрещено. Одна эта улика — и полный крах. И все-таки Рихард принимает решение: достает записную книжку, начинает быстро делать заметки…

Когда Отт вошел в кабинет, корреспондент сидел в глубоком кожаном кресле — там, где его оставил, уходя, посол. Аккуратно сложенные бумаги лежали в папке. Ничто не говорило о минутах нечеловеческого напряжения, которые только что пережил Рихард. Разве что неестественная бледность его лица. Генерал заметил ее:

— Мне сдается, что тебе все же надо отдохнуть. — Он положил руку на плечо Зорге.

Рихард как бы нехотя поднялся.

— Если ничего не случится, я буду в посольстве вечером, как обычно, сказал он, прощаясь.

Генерал проводил его до двери. Из окна кабинета он видел, как Рихард медленно пересек сад, утопавший в белой вуали цветущей сакуры. Зорге глубоко вдыхал ее аромат. Сердце постепенно успокаивалось.

Из дома он позвонил Вукеличу. Бранко приехал через четверть часа. Рихард продиктовал ему короткое сообщение в Центр.

— Радиограмму Макс должен отправить немедленно. Кроме того, подробное донесение вручишь связнику. Он будет здесь через неделю. Запомни: ресторан "Ямато", три часа дня.

Агентурное донесение "Рамзая" из Токио

от 1 июня 1941 года

Начальнику Разведуправления

Генштаба Красной армии

Берлин информировал Отта, что немецкое выступление против СССР начнется во второй половине июня. Отт на 95 % уверен, что война начнется. Косвенные доказательства, которые я вижу к этому в настоящее время, таковы:

Технический департамент германских воздушных сил в моем городе получил указания вскоре возвратиться. Отт потребовал от ВАТ, чтобы он не посылал никаких важных сообщений через СССР. Транспорт каучука через СССР сокращен до минимума.

Причины для германского выступления: существование мощной Красной армии не дает возможности Германии расширить войну в Африке, потому что Германия должна держать крупную армию в Восточной Европе. Чтобы ликвидировать всякую опасность со стороны СССР, Красная армия должна быть отогнана возможно скорее. Так заявил Отт".

ЦА МО РФ. Оп. 24127. Д. 2. Л. 422.

Помета: "Запросить Гущенко, находится ли в Японии департамент германских ВВС. Голиков"; "Исполнено 3.06.41 г.".

…До начала войны оставались считанные дни. Напряжение чувствовалось повсюду.

Телеграмма посла Японии в Хельсинки в МИД Японии

19 июня 1941 г.

"Учитывая обстановку, существующую здесь, я сжег нижеследующие секретные документы:

1. Все военно-морские шифры, шифры "Канада", "Германия", "Канаэ", "Зеландия", "Аляска".

2. Все телеграммы и секретные отношения, за исключением телеграмм и отношений за 1941 г.

3. Все секретные протоколы.

Если возникнет чрезвычайная обстановка, то я оставлю только шифры "Бельгия", "Перу", "Колумбия" и "Куба", а остальные сожгу.

Подпись: [Сахая]

Курьер в Гонконг

Бранко пришел в ресторан около трех часов дня. Сел за свободный столик возле стойки. Заказал красного вина.

Бранко хорошо знал, что должно произойти дальше, в следующие четверть часа. Ровно в три в ресторан войдет еще один посетитель — европеец. Скорее всего, это будет молодой человек, лет двадцати пяти — двадцати шести. Он подойдет к стойке, достанет длинную гаванскую сигару с золотым ободком и будет держать ее в правой руке, не зажигая. В ответ на этот знак Бранко набьет табаком свою трубку и попытается раскурить ее. Но табак, видимо, отсырел — трубка не горит. Тогда вошедший откусит кончик своей дорогой сигары и зажжет спичку. После нескольких затяжек загорается наконец и трубка Бранко. В воздухе повисает гирлянда сизых колец. Лицо незнакомца выражает явное недовольство. Скорее всего, ему не нравится предлагаемый выбор блюд. Он поворачивается и уходит прочь… Бранко допивает вино и тоже выходит на улицу. Он видит, как "недовольный" посетитель направляется к ближайшему скверу. Бранко следует за ним на некотором расстоянии. На одной из пустынных аллей он поравняется с незнакомцем и услышит от него всего одну фразу: "Привет от Мэри". Сам ответит: "Поклон от Густава". Через мгновение они разойдутся, успев передать друг другу по небольшому аккуратному свертку. Разойдутся, чтобы не встретиться больше никогда…

Бранко взглянул на часы и не поверил своим глазам: было пять минут четвертого. Никто не приходил.

Странно… Точность для таких встреч — непререкаемый, абсолютный закон. Эти встречи расписаны буквально по секундам. Все заранее оговаривалось с Москвой. Дата, место, время. Связник, который не появлялся по своей вине в назначенный час, совершал тягчайший проступок. Бранко знал по своему опыту, что такого никогда еще не было. Оставалось одно: произошло нечто непредвиденное.

"Подожди, не торопись с выводами, — успокаивал себя Бранко. Внимательно следи за дверью. Смотри! Вот он, твой долгожданный, идет как ни в чем не бывало".

В зал действительно вошел какой-то человек. Но, не остановился у стойки чтобы вынуть дорогую сигару, а плюхнулся на первый попавшийся стул и потребовал дать ему "чего-нибудь холодного".

Потом пришли еще несколько человек. Но ни один из них не подал условного сигнала. Ждать дальше становилось бессмысленным. Бранко допил вино и вышел на улицу.

"Неужели связник провалился? — с болью и горечью думал он. — Неужели пропадут результаты напряженного многодневного труда всей группы?"

Бранко позвонил Рихарду:

— Битый час ходил по магазинам, но твоих любимых сигар нигде нет.

Рихард все понял:

— Ничего страшного, Бранко, большое спасибо за заботу. Что-нибудь придумаем.

Вукелич вышел из телефонной кабинки, мысленно восхищаясь выдержкой своего друга: "Столько поставлено на карту, а он так спокоен!"

Звонок Бранко действительно не расстроил Рихарда. Из Центра сообщили: встреча со связником отменяется. Тот задерживается в Гонконге. Эту радиограмму Рихард получил, когда Вукелича уже нельзя было предупредить.

Но Рихарда одолевали те же заботы. Связник из Центра задерживался, а когда он появится — неизвестно. Если же собранную информацию не отправить в ближайшие дни, многое из того, что удалось узнать с таким трудом, устареет, потеряет актуальность. Значит, нужно искать возможность самим переправить почту в Центр. Для этого кто-то должен поехать к своим людям в Шанхай или в Гонконг. Но кто? Все члены группы слишком нужны здесь. Каждый день может измениться обстановка, возникнуть новые задачи. К тому же после расширения войны в Индокитае японцы запретили свободный выезд за пределы страны. И без того трудная задача еще более осложнялась. Где же выход? Зорге задавал и задавал себе этот вопрос, но ответа не находил. Какую-то часть информации можно передать по радио. Но сообщить обо всем невозможно: Максу сутками пришлось бы не выключать передатчик. Нет, это не выход. Нужен курьер.

Снова раздался телефонный звонок. В трубке звучал голос секретаря посла. Хильда говорила резко:

— Прошу вас, господин Зорге, уделите несколько минут женщине, которая готовилась к этому разговору много дней!

Он опешил: "Ну и ну, что означает такое вступление?.."

— Я слушаю.

— Я понимаю, что заслужила ваше презрение. В часы, когда все должны отдавать себя целиком великому делу, я поддалась низменному чувству. Я вас люблю. Но у меня хватит сил выслушать ваш приговор, который я знаю заранее. Я готова. Говорите же!

Он растерянно молчал: "Вот это оборот… что ей взбрело в голову? Девчонка…".

После паузы проговорил:

— По-моему, вы ошибаетесь в своем чувстве.

— Я не нуждаюсь в вашем снисхождении. — В голосе Хильды звучал гнев. Я знаю, что виновата, и готова платить. Я не могу оставаться в Токио. Я уезжаю в Берлин.

И тут его осенило:

— Вы действительно собираетесь так поступить?

— В зависимости от вашего ответа.

— Да, Хильда, сейчас каждый должен отдавать все силы великому делу.

— Я была уверена, что вы ответите именно так. Я уже сообщила о своем решении послу и атташе полиции. Они согласились. Первым же рейсом я вылетаю в Гонконг, а оттуда пароходом — в Германию… — Голос ее дрогнул: — Может быть, вы захотите проводить меня до аэродрома?

— Сочту за честь, милая Хильда. Надеюсь, вы не откажете мне в маленькой услуге? Я хотел бы передать с вами одну безделушку другу в Гонконге. Он бы встретил вас прямо у самолета.

— Это только доставит мне удовольствие…

На аэродроме Рихард передал Хильде деревянную фигурку будды. Накануне Макс аккуратно вырезал в ней дупло и вложил в него донесения, переснятые на пленку. Рихард придирчиво проверил, кивнул: ювелирная работа.

— Мой гонконгский приятель будет ждать вас, — сказал он, передавая девушке коробочку. — Он с удовольствием познакомит вас с достопримечательностями города.

Зорге не обманывал: Хильду в Гонконге ждал самый радушный прием.

* * *

— Что с тобой, Рихард? — спросила Ханако, войдя дома в его кабинет.

— Ничего. — Он отвернулся к стене. — Ничего… Извини, я очень устал.

Ханако подошла, подняла с полу газеты и рассыпавшиеся плотные листки выпуски обзоров иностранной печати, ежедневно готовившиеся агентством Домей цусин. Один листок был резко, так, что перо прорвало бумагу, очерчен на полях и даже по строчкам. Ханако разгладила листок и прочитала: "Обзор московской печати за 14 июня". Обзор начинался словами: "Во всех центральных газетах СССР опубликовано следующее "Сообщение ТАСС"…".

Строчки сообщения подчеркнуты. Ханако поняла, что именно они имеют какое-то отношение к Рихарду, к тому состоянию, в котором он находился. Она стала торопливо читать:

"…В английской и вообще в иностранной печати стали муссироваться слухи о "близости войны между СССР и Германией". Несмотря на очевидную бессмысленность этих слухов, ответственные круги в Москве все же сочли необходимым, ввиду упорного муссирования этих слухов, уполномочить ТАСС заявить, что эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении и развязывании войны. ТАСС заявляет, что: 1) Германия не предъявляла СССР никаких претензий и не предлагает какого-либо нового, более тесного соглашения, ввиду чего и переговоры на этот предмет не могли иметь места; 2) по данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германских войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям; 3) СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советско-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными; 4) проводимые сейчас летние сборы запасных частей Красной армии и предстоящие маневры имеют своей целью не что иное, как обучение запасных и проверку работы железнодорожного аппарата, осуществляемые, как известно, каждый год, ввиду чего изображать эти мероприятия Красной армии как враждебные Германии, по меньшей мере, нелепо…".

В том же обзоре московской печати перечислялись другие темы, которым были посвящены выступления советских газет: о благоустройстве сел и городов, об осушении болот и заготовке сена, о раскопках гробницы Тимура… Конечно же, не они так взволновали Рихарда.

— Что случилось? — мягко спросила она.

— Ничего… — глухо ответил он.

Он сел на софе. Глаза его были красные, сухие. Глубже обозначились морщины на лице и мешки под глазами. Он выглядел постаревшим.

— Надвигается война, самая жестокая, какая только может быть…

Он оборвал фразу, подошел к столу и вставил лист бумаги в пишущую машинку, быстро застучал по клавишам. Ханако знала: любое огорчение Рихард глушил работой.

* * *

Что делать? Прекратить работу и предоставить самому ходу событий показать, кто прав?.. Первая реакция была именно такой: слишком большими усилиями доставались сведения, которые Макс передавал в Москву, слишком велик риск. Да нет, он не имеет права молчать! Более настойчиво, чем когда-либо, он должен добиваться того, чтобы в Центре поверили и все поняли.

Каждое утро Рихард прежде всего просматривал обзор московской печати. Потом листал токийские газеты. Не выключал радио. Но никакого изменения в позиции Москвы не было.

Агентурное сообщение "Рамзая"

от 20 июня 1941 г.

Начальнику Разведуправления

Генштаба Красной армии

Германский посол в Токио Отт сказал мне, что война между Германией и СССР неизбежна. Германское военное превосходство дает возможность разгрома последней большой европейской армии так же хорошо, как это было сделано в самом начале… потому, что стратегические оборонительные позиции СССР до сих пор еще более небоеспособны, чем это было в обороне Польши.

"Инвест" сказал мне, что японский генштаб уже обсуждает вопрос о позиции, которая будет занята в случае войны.

Предложения о японо-американских переговорах и вопросы внутренней борьбы между Мацуока, с одной стороны, и Хиранума, с другой, застопорились потому, что все ожидают решения вопроса об отношениях СССР и Германии.

ЦА МО РФ. Оп. 24127. Д. 2. Л. 463. Помета: "К учету 22.06.41 г.".

…Но это уже была война…

В те дни 1941-го все другие разведагентуры сообщали в Москву о возможности начала войны.

Из сообщения "Марса" из Будапешта от 23.05.1941 г.

Словацкий посол и военный атташе считают войну между Германией и Советским Союзом неизбежной. Нападение должно быть произведено исключительно мотомеханизированными и моторизованными частями в ближайшее время… Немцы выступят не позднее 15 июня. В Молдавии на 20 мая сосредоточено 20 немецких и 19 румынских дивизий. Немцы ведут усиленную пропаганду среди румын за возвращение Бессарабии… В Карпатах пока немецких войск нет.

ЦА МО РФ. Оп. 24119. Д. 4. Л. 435.

Имеются пометы.

Сообщения резидентур из разных стран мира

Сообщение резидента НКГБ в Риме "Тит"

19 июня 1941 г.

Вчера в МИД Италии пришла телеграмма итальянского посла в Берлине, в которой тот сообщает, что высшее военное командование информировало его о начале военных действий Германии против СССР между 20 и 25 июня сего года.

ЦА ФСБ РФ.

Коллекция документов.

Сообщение "Бранда" из Хельсинки

от 17 июня 1941 г.

1. Проведение всеобщей мобилизации в Финляндии подтверждается. Повсюду отмечается большое количество резервистов, следующих по назначению. Мобилизация началась 10–11 июня… 12 июня в Тамисаари объявлено осадное положение.

2. В Хельсинки отмечены признаки эвакуации населения…

3. В частях отпуска отменены, находящимся в отпуске приказано немедленно явиться в часть.

ЦА МО РФ ОП. 24120 Д. З. 1327.

Имеются пометы.

Донесение "Косты" из Софии

от 20 июня 1941 г.

…Германский эмиссар здесь сказал, что военное столкновение ожидается 21 или 22 июня, что в Польше находятся 100 германских дивизий, в Румынии 40, в Финляндии — 6, в Венгрии — 10 и в Словакии — 7…

Курьер, прибывший самолетом из Бухареста, рассказывает, что в Румынии мобилизация окончена и ожидаются военные действия.

Сейчас в Болгарии находятся 10 тысяч солдат немецких войск.

ЦА МО РФ. Оп. 24119. Д. 2. Л. 83.

Донесение "Рамзая" из Токио

26 июня 1941 года. Выражаем наши лучшие пожелания на трудные времена. Мы все здесь будем упорно выполнять нашу работу.

Р. З о р г е

Черные дни

Свершилось. Гитлеровские полчища хлынули через западные границы Советского Союза.

Токийские газеты заполнены ликующими победными сообщениями из Берлина, в эфире — барабанный бой и медноголосые марши.

Гитлер начал агрессию в воскресенье. Несмотря на воскресный день в здании посольства собрались все сотрудники. Оживленные громкие голоса, улыбки и поздравления не могли скрыть общего напряжения. Все понимали, что этот день — переломный: открылась новая страница в истории Германии и всего мира. Исподволь, с первого дня прихода Гитлера к власти и установления фашистской диктатуры Третья империя готовилась к этому событию. Вопреки предостережению "железного канцлера" Бисмарка: Германия никогда не должна воевать против России, — отвергнутому Берлином.

За обеденным, празднично сервированным столом все спешили выразить одну возможную в этих стенах версию: будет "блицкриг" — молниеносная война, которая раз и навсегда повергнет в прах большевистского колосса и откроет для рейха безбрежные жизненные пространства на Востоке.

Зорге угрюмо молчал. Его необычное настроение привлекло внимание Мейзингера:

— Что это вы такой насупленный, дорогой Рихард?

— Нет, ангелочек, я просто пытаюсь представить себе будущее.

— Каким же вы его видите?

Рихард в упор посмотрел на него:

— Есть японская пословица: "И у черта рога ломаются".

Атташе полиции расхохотался:

— Даже в такой момент вы не отказываетесь от шутки!

Он решил, что эта пословица адресована "коммунистическому черту".

За столом зашел разговор о группе Ямаситы. Эта военно-инспекционная группа чуть ли не полгода провела в Германии и Италии, где изучала военный потенциал "братьев по оружию". На днях генерал-лейтенант Ямасита вернулся в Токио и представил обстоятельный доклад императору. Содержание доклада не представляло секрета: копия его была любезно передана германскому посольству.

— Кой-чему они у нас научились, — небрежно заметил военный атташе Кречмер. — Поняли наконец, что в большой войне не всего добьешься штыком. Нужны прежде всего военно-воздушные силы и бронированные кулаки.

— Но как раз с самолетами и танками у японцев дела не очень блестящи, — отозвался военно-морской атташе Венеккер.

— Поэтому Ямасита в своем докладе и предлагает немедленно приступить к реорганизации ВВС и бронетанковых войск, — сказал Кречмер. — Кроме того, он предлагает приступить к созданию воздушно-десантных формирований. И вообще, он считает, что японская армия оснащена устаревшим вооружением и не готова к войне с Советским Союзом или Соединенными Штатами.

Генерал Отт поднял голову:

— Я думаю, что Японии и не придется воевать: не успеет.

Зорге за обедом хранил молчание. Он внимательно слушал высокопоставленных чиновников, вникая в подтекст их слов. Если судить по высказыванию Отта, Германия не хочет втягивать в войну Японию. Но так фюрер, видимо, решил сейчас, а что может произойти завтра, если темпы гитлеровского наступления спадут?

Рихард убежден, что главные бои — впереди. Да, генерал Ямасита не сторонник нападения на Советский Союз. Но другая, наиболее агрессивная группировка японской военщины рвется в бой, чтобы "не прозевать удобный случай, в то время как Германия общипывает мир". К тому же Зорге знал: техническое оснащение императорской армии приспособлено к военным действиям против СССР, войска обучены вести бои на континенте. Вполне приемлемо и нынешнее вооружение армии. Так вступит Япония в войну или не вступит?..

— За победу великой Германии! — поднял к концу обеда тост посол.

Рихард взял бокал, подержал его в руке. И когда все за столом замолчали, поднял его и с особой значительностью произнес:

— За нашу великую победу!

* * *

Первым, с кем встретился Рихард в тот воскресный день, был Макс Клаузен. Наконец-то Зорге хоть на время мог сбросить с себя оцепенение, выговориться начистоту.

— Это черный день, Макс… — сказал он. — Но как бы там ни было, мы будем продолжать работать. Теперь самое главное, самое важное — узнать, собирается ли Япония напасть на Советский Союз. И мы должны сделать все возможное, чтобы предотвратить это нападение или указать его точную дату и силу удара. Прежде всего мы должны тщательно изучать настроения различных групп японской верхушки.

Такое же задание Рихард передал и другим своим товарищам: Одзаки, Вукеличу и всем тем, с кем они были связаны.

В Японии реакция на вторжение Германии в СССР была противоречивой. Главари фашистской военщины в Токио стали требовать, чтобы империя немедленно "сделала правильный шаг". Ходзуми, встретившись с Рихардом, пересказал ему заявление министра иностранных дел Мацуоки — того самого, который всего лишь два месяца назад поставил свою подпись в Москве под пактом о нейтралитете.

— Мацуока явился к императору и заявил: "Сейчас, когда между Германией и Советским Союзом началась война, Япония должна сотрудничать с Германией и напасть на Советский Союз. Рано или поздно — мы должны воевать. Япония будет вынуждена бороться с Советским Союзом, с Соединенными Штатами и Англией. Но прежде всего — нападение на Советский Союз". Волей Мацуоки владели новые дзайбацу, — добавил Одзаки.

Сообщение друга подтверждалось теми сведениями, которыми располагал сам Рихард. Мацуока явился к Отту в первый же день войны, 22 июня. После беседы с министром посол составил донесение в Берлин и, как обычно, ознакомил с ним Рихарда. Текст телеграммы гласил: "Мацуока, как и прежде, считает, что Япония не может в течение долгого времени оставаться нейтральной в ходе этого конфликта".

Мацуока не скрывал своих взглядов и планов. Через три дня, 25 июня, когда советский посол запросил японский МИД, будет ли империя, согласно пакту о нейтралитете, не вмешиваться в войну, он недвусмысленно ответил, что основой внешней политики его государства является пакт трех держав.

За вступление Японии в войну стоял и военный министр Тодзио, хотя и занимал более осторожную позицию. Считал, что все зависит от обстановки на советско-германском фронте. Тодзио заявил: "Престиж Японии исключительно поднимется, если она начнет нападение в момент, когда Советский Союз, как спелая хурма, готов будет пасть на землю".

Сравнение с хурмой было не просто художественным образом. Еще до начала войны в японской верхушке дебатировались два принципа будущих действий: "сибукаки" — принцип "недозрелой хурмы" и "умикаки" — "спелой хурмы". Одна группа в Генеральном штабе и Военном министерстве требовала основные военные действия начать против Севера одновременно с началом действий Германии на Востоке: "Чтобы снять недозрелую хурму, надо потрясти дерево". Эту позицию отстаивал, в частности, начальник Оперативного управления Генштаба Танака — наследник взглядов генерала-фашиста Араки. В соответствии с другой концепцией, островная империя должна усиливать военную подготовку для операций как против Севера, так и в направлении Юга, выжидая благоприятного момента в ходе германо-советской войны, то есть "когда спелая хурма сама упадет с дерева".

Была и третья точка зрения, сформулированная более расплывчато. Сам премьер Коноэ, как рассказывал Ходзуми, чувствует себя глубоко обиженным тем, что гитлеровцы уже дважды без предварительного согласования ставили Японию перед свершившимся фактом в отношении Советского Союза. Поэтому надо обходиться с германским "братом" поосторожней…

Уже на следующий день после начала войны состоялось совещание правительства с высшими руководителями армии и флота. На совещании была разработана "Программа государственной политики империи в соответствии с изменениями в обстановке". Она была передана на утверждение в координационный комитет для согласования точки зрения правительства и главной ставки. Кабинет заседал непрерывно с 25 июня по 1 июля. 2 июля собрался Тайный совет, на котором присутствовали руководящие политические и военные деятели, а председательствовал император. Тайный совет должен был принять окончательное решение…

* * *

После заседания Тайного совета Рихард встретился с Ходзуми среди стеллажей книжного магазина в токийском "Латинском квартале". Зорге и Одзаки переходили от полки к полке, листали книги, и помощник Рихарда неторопливо говорил:

— На заседании Тайного совета принята программа государственной политики империи в соответствии с изменениями в обстановке. В этой программе есть один чрезвычайно важный пункт. — Ходзуми прикрыл глаза и процитировал на память, будто читал стихи: — "Хотя наше отношение к германо-советской войне и определяется духом пакта трех держав, некоторое время не следует вмешиваться в нее, а быстро провести против Советского Союза военную подготовку. Решение о вступлении в войну принимать самостоятельно… — Одзаки сделал паузу, припоминая, и продолжал: — Если развитие германо-советской войны будет проходить особо выгодно для империи, применить оружие и, разрешив этим северную проблему, обеспечить стабилизацию в северных районах". Кроме того, в программе говорится, добавил Ходцзуми, — что империя не остановится перед войной с Англией и Соединенными Штатами. На Тайном совете развивались планы агрессии против Советского Союза, хотя это и не зафиксировано в принятых документах.

— Что это за планы? — спросил Зорге.

— Приморскую область намечено после захвата присоединить к империи, а районы, прилегающие к Маньчжурии, превратить в "сферу влияния". Сибирская железная дорога будет целиком поставлена под контроль Германии и Японии. Пункт разграничения — город Омск.

— Да-а, далеко идущие планы… — задумчиво проговорил Рихард. — Ну а ты-то сам, Ходзуми, как думаешь: при каких условиях империя решится выступить против СССР?

Одзаки не спешил с ответом. Помолчав, проговорил:

— Если войска Квантунской армии будут превосходить силы Красной армии на Дальнем Востоке и в Сибири не меньше чем втрое. Генштаб еще не забыл Хасан и Халхин-Гол. А самое главное условие: если Гитлер добьется больших успехов, если действительно свершится "блиц-криг".

Из этого разговора Зорге сделал вывод: Япония готовится к войне против СССР. Вскоре ему стал известен поразительный факт, совершенно подтверждавший это предположение. Военный атташе Кречмер доверительно сообщил ему, что министр Тодзио по поручению Тайного совета и в полном контакте с германскими военными срочно завершает разработку плана нападения на Россию. План этот носит кодовое название "Кантокуэн" — "Особые маневры Квантунской армии".

А посол Отт тут же поспешил передать донесение в Берлин: "Военные приготовления против СССР ведутся со все возрастающей быстротой".

* * *

Токио первых дней и недель после начала германо-советской войны. Ёсукэ Мацуока еще министр иностранных дел второго кабинета Коноэ. Он упорно проводит свою линию, делая все, чтобы развязать войну Японии против СССР.

Вот выписка из дневника посла СССР в Японии Сметанина от 25 июня 1941 года:

"…Я задал Мацуоке основной вопрос о позиции Японии в отношении этой войны и будет ли Япония соблюдать нейтралитет так же, как его соблюдает Советский Союз в соответствии с пактом о нейтралитете между СССР и Японией от 13 апреля с. г. Мацуока уклонился от прямого ответа… Однако тут же подчеркнул, что "основой внешней политики Японии является Тройственный пакт и если настоящая война и пакт о нейтралитете будут находиться в противоречии с этой основой и с Тройственным пактом, то пакт о нейтралитете не будет иметь силы".

Это явно провокационное заявление японского министра дает основание Отту послать в Берлин следующую оптимистическую телеграмму:

"Директор европейского отдела сообщил мне, что советский посол попросил Мацуока принять его в субботу для неотложной беседы, чтобы по поручению своего правительства получить ответ, считает ли Япония пакт о нейтралитете действующим в связи с настоящей германо-русской войной. Мацуока ему на это ответил, что пакт о нейтралитете не отвечает настоящим событиям. Он был заключен в тот момент, когда германо-русские отношения были, по существу, другими.

Русский посол, который надеялся получить удовлетворительный ответ, был крайне озадачен этим заявлением".

Тремя днями раньше, в день нападения Германии на СССР, Мацуока, хотя и осторожно, но обнадеживал Отта в том, что "он лично по-прежнему считает: Япония не может долгое время занимать нейтральную позицию в этом конфликте…".

Однако позицию министра иностранных дел не поддержали большинство деятелей промышленно-финансового мира, правительства и военной верхушки Японии. Они склонялись к "южному варианту", отлично, однако понимая, что это может вызвать войну и с Соединенными Штатами. На очередь встала другая задача: усыпить бдительность Вашингтона видимостью серьезных переговоров, а потом… А потом, как известно, дело кончилось вероломным, без объявления войны, нападением японского флота на Пёрл-Харбор…

* * *

Москва требовала информации о реакции Токио на начало войны. Зорге работал круглосуточно.

* * *

Отт стоял у большой карты Европы, сменившей на стене его кабинета карту Польши. Теперь она была утыкана черными флажками со свастикой.

Генерал потирал руки от удовольствия:

— Дела идут как по маслу. Ты только взгляни. — Он жестом пригласил Рихарда подойти поближе. — Литва, Латвия, Западная Украина, Белоруссия — и все за какие-нибудь две недели! Если мы сохраним такой темп, то через месяц-полтора войдем в Москву. Представляешь, какое это будет эффектное зрелище! На кремлевских башнях — знамена со свастикой! Ряды войск замерли в ожидании фюрера. Вот он въезжает на бывшую Красную площадь. Гремят барабаны. Делегация русских вручает фюреру ключи от столицы. А? Такого не знал и Наполеон!

— У вас, господин посол, богатое воображение, — сказал Рихард.

Отт довольно улыбнулся:

— По случаю такой победы нам тоже кое-что перепадет. Я бы с удовольствием прикрепил на твою грудь, дорогой Рихард, Рыцарский крест первой степени с дубовыми листьями. А почему бы и нет, черт возьми! Мы с тобой, в конце концов, тоже не сидим сложа руки. — Он снова повернулся к карте, посмотрел на линию флажков. И уже другим тоном спросил: — Как ты думаешь, скоро красным придется начать войну на два фронта?

— Если бы это знать… — медленно ответил Зорге.

* * *

"Если бы это знать…". Этот вопрос самый важный за всю его долголетнюю работу: "Нападет ли Япония на Советский Союз? И если нападет, то — когда?.."

За две недели, прошедшие с начала войны, многое изменилось. Одни перемены радовали, другие вызывали все усиливающуюся тревогу. Если в первый день Отт за обеденным столом заявил, что рейх не нуждается в поддержке Японии для достижения победы, то теперь его мнение, а значит, мнение Берлина резко изменилось. Об этом свидетельствовал вопрос, который посол задал Зорге у карты боевых действий. Об этом говорили и телеграммы, хлынувшие от Риббентропа. Министр иностранных дел рейха требовал от своего посла: "Предпримите все, чтобы побудить японцев как можно скорее начать войну против России… Чем быстрее это произойдет, тем лучше. Наша цель, как и прежде, пожать руку японцам на Транссибирской магистрали еще до наступления зимы".

Генерал Отт поспешил доложить рейхсминистру: "Японская армия усердно готовится… к неожиданному, но не опрометчивому открытию военных действий против России".

Эта телеграмма была отправлена 4 июля. А буквально через два дня из Берлина поступил новый приказ: настаивать на быстрейшем вступлении островной империи в войну против России. В посольстве стало известно, что 9 июля в Берлине Риббентроп встретился с японским послом и тоже сообщил ему: фюрер настаивает на выполнении дальневосточным союзником своих обязательств по пакту.

— Зачем рейху понадобились самураи? — спросил Рихард генерала при очередной встрече. — Ведь еще несколько дней назад…

Отт перебил его:

— За эти несколько дней кое-что потребовало иной оценки. — Он подошел к карте, зло ткнул указкой: — Скажу тебе по строжайшему секрету, наше наступление на Восточном фронте замедляется. Русские оказывают яростное сопротивление.

Зорге с трудом сдержал ликование. Но радостная весть несла в себе и новую опасность: Германия будет добиваться вступления в войну Японии.

Быть или не быть войне на Дальнем Востоке? Ответ на этот вопрос должен был дать исход жестоких сражений, которые шли дни и ночи на тысячекилометровых пространствах от Баренцева до Черного моря. Ответ зависел от стойкости и мужества советских солдат. Но — понимал Зорге — он зависел и от него. Теперь, когда с предельной ясностью определилась главная цель их работы, Рихард по-новому распределил обязанности в группе. Каждый должен был всеми возможными путями собирать информацию о политике Японии в отношении СССР. На Ходзуми лежало изучение всех перипетий борьбы в правительстве, во дворце, среди высшего командования. Мияги добывал сведения об оснащении и передвижении войск, о ходе мобилизации. Вукелич изучал политику Соединенных Штатов и Великобритании в отношении как Японии, так и Советского Союза. Зорге собирал и обобщал всю поступавшую информацию. Кроме того, он под неустанным особым вниманием держал германское посольство. Клаузен передавал донесения, но теперь и ему приходилось работать с удвоенным напряжением.

Сведения продолжали поступать противоречивые. Правительство Японии в соответствии с планом "Кантокуэн" приняло решение о мобилизации. Но войска отправлялись и на север, и на юг. Одзаки и Мияги сообщали Рихарду, что части непрерывно следуют в Маньчжурию. Численность Квантунской армии увеличена до 700 тысяч солдат. Быстрыми темпами ведется строительство аэродромов и посадочных площадок в непосредственной близости от советской границы. В Маньчжурии их уже сооружено около 300, на территории Кореи более 50.

Участились контакты между командованием японских вооруженных сил и немецким генералитетом. Разведка империи стала снабжать абвер сведениями о хозяйственном, политическом и военном положении СССР. Эта "помощь" оказалась настолько значительной, что Риббентроп прислал 15 июля телеграмму Отту: "Поблагодарите японское Министерство иностранных дел за пересылку нам телеграфного отчета японского посла в Москве… Было бы очень хорошо, если бы мы и впредь могли постоянно получать таким путем известия из России".

Существенные изменения происходили и в правительственных кругах. 18 июля был вынужден уйти в отставку самый ярый сторонник агрессии — Мацуока. Правда, сменивший его Тоеда поспешил заверить германского посла, что он будет полностью продолжать политику своего предшественника. Но генерала Отта, уже поднаторевшего в дипломатии, эти заверения не успокоили.

— Что-то крутят они! — признался он Рихарду.

12 августа Зорге радировал в Москву:

"Немцы ежедневно давят на Японию, требуя вступления ее в войну. Но тот факт, что немцы не захватили Москву к последнему воскресенью, как это они обещали высшим японским кругам, понизил энтузиазм японцев".

И все же… И все же это еще не был решительный ответ на вопрос: нападет Япония на Советский Союз или нет?

Одзаки предостерегал:

— Среди правящей верхушки, среди сторонников двух разных направлений агрессии ожесточенная борьба не прекращается. И хотя сегодня большинство предпочитает воздержаться от нападения на Россию и высказывается за нанесение мощного удара в Юго-Восточной Азии, генералитет верит в победу Германии и не оставляет надежд на захват Дальнего Востока и Сибири.

Нет, Зорге еще не может сделать окончательный вывод…

Группа "Рамзай" работала непрерывно. Поиск источников информации, сбор сведений, отсев ложных фактов и выкристаллизовывание крупиц истины. И все это при большой опасности, подстерегавшей на каждом шагу. Работа — на пределе физических сил.

Уже давно тяжело болел Клаузен. Учащающиеся сердечные приступы приковывали его к постели. Тогда за работу бралась Анна. В эти месяцы она стала незаменимой в группе.

Рихард тоже глотал таблетки. Просил Исии делать уколы. Она смотрела на него испуганными глазами. Хотела сказать, что нельзя так много работать: утром и днем, вечером и ночью. Она видела, как он осунулся, похудел, даже как-то весь почернел. Но сказать об этом ему не решалась. Она не знала, какой работой он поглощен, но понимала: если он отдает ей столько сил значит, это очень важная работа.

Во время очередной встречи с Клаузеном тот поделился с Рихардом:

— Какая-то странная история… Вчера пришел ко мне домой переодетый полицейский. Я его знаю — это Аояма из кемпэйтай. Попросил мою фотографию. Сказал, что старая залита в полицейском управлении чернилами… Что бы это могло значить?

Рихард задумался:

— Если только фотография — чепуха. Твоих фотографий они сколько хочешь могут нащелкать на улице. Может быть, действительно залили чернилами.

Но после этого разговора у Рихарда остался неприятный осадок. Он не хотел тревожить товарища. Однако этот же самый Аояма, которого Зорге тоже знал в лицо, на днях приходил и к нему. Только просил не фотографию, а пишущую машинку. Машинки, как и радиоприемники, полагалось регистрировать в полиции. Через день принес назад. Не чересчур ли много совпадений?..

Однажды, вернувшись домой, он застал в верхней комнате взволнованную Исии.

— Что случилось, вишенка?

— Меня только что вызывали в полицию. Сказали, что я должна следить за тобой, приносить им оставшуюся после твоей работы копировальную бумагу, рассказывать, куда ты ездишь и с кем встречаешься. Я наотрез отказалась. Полицейский, который вел допрос, стал запугивать меня. Он сказал, что они сделают со мной так, что ты сам откажешься встречаться со мной…

— И что ты им ответила?

— Я сказала, что Рихард-сан не такой человек.

— Правильно. — Он помолчал. — Но, может быть, тебе действительно не стоит больше встречаться со мной?

— Что ты!

Он заколебался:

— Во всяком случае, тебе надо быть как можно осторожней.

— Почему? Что случилось? В моем сердце тревога.

— Успокойся, вишенка. Просто сейчас такое тревожное время…

Что он еще мог сказать?

Пять фотографий кемпэйтай

Начальник 2-го контрразведывательного отдела кемпэйтай полковник Номура предвкушал победу. Он готовился к своему торжеству тихо, с бесстрастным лицом: "Наконец-то…". Лишь несколько ближайших его помощников знали о приближающейся развязке. Чересчур дорого стоили полковнику многолетние поиски.

Чего только он не предпринимал! В эфире была установлена круглосуточная слежка. Кроме кемпэйтай к ней подключались станции перехвата токийского радиотелеграфа и почтамта, доверенные люди из клуба радиолюбителей. Действовали полученные наконец из Германии пеленгаторы. Но таинственный передатчик, регулярно славший в неизвестном направлении радиограммы пятизначными цифровыми группами, оставался неуловимым. Оставалось неизвестным, какие сведения скрываются за этими бесконечными цепочками цифр. Усилия десятков специалистов и новейшая аппаратура оказались бессильными перед находчивостью и умом тайных разведчиков. Дешифровальщики не могли "раскусить" коды.

Номура поднял на ноги всех своих агентов не только в Японии, но и в Соединенных Штатах, Германии, Англии и других странах. Все они должны были следить за утечкой секретной информации из империи и сообщать сведения о возможных источниках этой информации. Однако ничего обнадеживающего агенты кемпэйтай сообщить не могли.

Чутье натренированной ищейки вновь и вновь подсказывало полковнику: в тайной группе работают иностранцы. И он, так же как и несколько лет назад, обратился к своей картотеке, в которой заведены досье на каждого чужеземца. Но и картотека не давала ответа.

Тогда полковник составил список всех лиц, имевших доступ к делам государства, изучавших политику и экономику империи: этим людям могли стать известны государственные тайны. День за днем он просеивал список, вычеркивая бесспорно неопасные фамилии. Но и после просеивания остались десятки имен различных высокопоставленных лиц. Будь его воля, Номура всех бы их арестовал и "допросил с пристрастием". Но разве их арестуешь: в списке министры и генералы, дипломаты и коммерсанты, виднейшие журналисты. Все же он решился: схватил одного, показавшегося наиболее подозрительным: английского корреспондента Джеймса Кокса. Оказалось, пустой номер. Чтобы избежать скандала, пришлось инсценировать самоубийство англичанина: выбросить его из окна на асфальт.

И вдруг удача! Нежданно-негаданно, совершенно случайно. В местное отделение кемпэйтай поступил малозначительный анонимный донос на некоего японца, будто бы занимавшегося коммунистической пропагандой. Японца арестовали. В страхе он стал сыпать именами, сочинять небылицы, вспоминать, кто что случайно сказал. Новые аресты. И вот один из людей, попавших в частую сеть, назвал имя художника Ётоку Мияги: "Он был коммунистом. Продолжает интересоваться политикой, в дружбе со многими военными, встречается с иностранцами…".

"Ётоку Мияги? Художник?" — Номура обратился к обширной картотеке, заведенной на соотечественников. Да, Мияги весьма подозрителен.

Остальное решила тщательная круглосуточная слежка. В сферу наблюдения попал Ходзуми Одзаки.

"Советник премьер-министра!" — Полковник почувствовал, как холодок прошел по его спине.

О ходе розыска он доложил только одному человеку — генералу Доихаре, шефу военной контрразведки.

…Полковник Номура сидел в кресле за столом своего кабинета. Перед ним, согнувшись в поклоне, почтительно стоял осведомитель Эйдзи, сотрудник особой полиции. Он продолжал докладывать:

— …В посольстве пробыл до пяти часов вечера, затем возвратился домой и больше до сегодняшнего утра никуда не выходил. Сегодня проснулся около шести утра. В шесть сорок к нему пришли господин и госпожа Клаузены. Они пробыли в доме до семи пятнадцати. Когда они ушли,

он сел за стол и начал писать. Затем вышел из дома и пешком отправился в Дом прессы. Там я передал его Абаси, так же работнику токко.

— До вечера ты свободен, — кивнул Номура и, когда осведомитель вышел, включил приемник. Японский диктор читал: "Как передает корреспондент агентства Домей Цусин из Берлина, наступление германских войск на Москву успешно развивается. Однако военные специалисты отмечают, что большие расстояния, разрушенные дороги, которые к тому же небезопасны, основательно мешают продвижению пехоты и сильно затрудняют…".

В кабинет вошел генерал Доихара. Полковник вскочил, поклонился.

— Как идут дела?

— Удача наконец-то улыбнулась!

Доихара подошел к приемнику, включил звук громче. Диктор продолжал: "…Советские солдаты фанатичны и прибегают к различным хитростям и уловкам. Но доблестные германские войска…".

Доихара переключил диапазон, поймал волну московского радио. Диктор по-русски читал: "…В боях на Северо-Западном направлении часть полковника Болдырева уничтожила более 9500 немецких солдат и офицеров. Тяжелый танк младшего лейтенанта Зеленцова в одном бою уничтожил огнем своих орудий и гусеницами семь немецких противотанковых пушек…".

— Дерутся… — Генерал выключил приемник. — И у них еще есть танки.

— Почему мы медлим, Доихара-сан? — спросил полковник.

— Да, непростительно. Мы упускаем удачный момент. — Генерал подошел к карте. — Но куда: в Сибирь или на юг, в Индокитай?

— Вы всегда были сторонником "континентального плана", Доихара-сан, почтительно проговорил полковник.

— Да, на заседании Тайного совета я поддержал план командующего Квантунской армией. Но теперь… Почему наши арийские братья до сих пор не взяли Москву?

— Нам Москва не нужна, Доихара-сан, нам хватит Дальнего Востока и Сибири — до Урала.

— Пока хватит. Но теперь уже конец осени, на носу зима. А ты знаешь, что такое сибирские морозы?

— Никак нет.

— А я знаю. Ты знаешь, что такое русские солдаты?.. А я и это знаю.

— Но история не простит, вы же сами говорили, — с опаской возразил Номура.

Шеф кемпэйтай не рассердился:

— Самое важное — выбрать удачный момент. — Он подошел к столу: — А тебе, кажется, петух снес яйцо? Покажи-ка своих "дружков".

Полковник достал из пакета и разложил на столе пять фотографий. Ткнул в одну пальцем:

— Этот — очень большой человек.

Доихара жестко усмехнулся:

— Для кемпэйтай все равны.

— А эти трое — европейцы.

Генерал молча разглядывал фотографии. Потом проговорил:

— Да… Такого в империи еще не бывало.

— Из-за их проклятого радиопередатчика я обойден уже в двух повышениях по службе, — не удержался Номура.

— Наверстаешь. Когда неудача оборачивается удачей, поражение становится заслугой. — Он взял одну из фотографий: — Думаю, руководитель этот. Он превосходно знает Японию, Китай и все азиатские проблемы. И помимо всего прочего он ближайший друг германского посла. Но на кого он работает?

— На гестапо? — подсказал полковник. — На абвер?

— От наших арийских братьев можно ожидать и этого. Но зачем тогда тайный передатчик? В посольстве есть радиостанция… — словно бы вслух подумал генерал. — Что дали последние наблюдения?

— Контакты между этими лицами продолжаются, но конкретных улик никаких.

Генерал молча разглядывал фотографии.

— Чисто работают. Такие разведчики очень дорого стоят. Ты можешь представить, что они знают? Непостижимо! Даже мне ни в одной стране ничего подобного не удавалось.

— Вы очень скромны, Доихара-сан.

— Не льсти. Я знаком с разведчиками всех частей света. Такого не удавалось никому, тем более в нашей империи. Признание у европейцев я вырву сам.

— Когда прикажете брать? — почтительно спросил Номура.

— Европейцев мы не можем арестовать без специального разрешения премьер-министра. Особенно — из наших арийских братьев.

— Нельзя медлить, Доихара-сан! — воскликнул полковник. — Последняя шифровка передана этой ночью. Может быть, сейчас радист снова вышел в эфир.

— Терпение — половина успеха, — охладил его пыл генерал. — Одной радиограммой больше, одной меньше, когда их было около тысячи, уже не имеет значения. Я сам добьюсь во дворце разрешения на арест всех троих европейцев. Пока не следует тревожить и этих двух.

Взяв со стола две фотографии и продолжая разглядывать их, Доихара прошелся из конца в конец кабинета:

— Да, это будет переломный момент и в отношениях с нашими арийскими братьями… Это дело — престиж и посла, и Риббентропа, и Гиммлера. И даже Гитлера.

— Конечно же вы, Доихара-сан, понимаете это… — то ли спросил, то ли подобострастно подтвердил Номура.

— А! Сколько с ними ни лижись, все равно когда-нибудь придется кусаться.

Низко кланяясь, в комнату вошел сотрудник отдела.

— Что у тебя?

— Станция контроля сообщила, что к этому объекту звонил секретарь германского посольства. Он попросил, чтобы объект явился к послу в двенадцать ноль-ноль.

— Хорошо. Иди.

Генерал снова холодно усмехнулся:

— На этот час я тоже приглашен в германское посольство. Посол не может без своего друга даже чихнуть. — Он направился к дверям. — Не торопись. Но не оставляй без наблюдения ни на секунду.

* * *

Рихард проснулся со странным, давно уже забытым чувством легкости и спокойствия. В раскрытых окнах теплый осенний ветер колыхал занавеси. Пахли цветы, расставленные в больших вазах. С вечера этих цветов еще не было.

"Ханако…". - с благодарностью подумал он. И вспомнил: сегодня 4 октября, день его рождения. 46 лет.

Он не изменил распорядка и в этот день. Начал его с просмотра газет. Исчертил полосы разноцветными пометками. Отложил газеты, включил радиоприемник. Сквозь разноголосицу эфира проступил голос диктора: "…Радиослушатели! Передаем "Последние известия". От Советского Информбюро. Вечернее сообщение третьего октября. В течение третьего октября наши войска вели упорные бои с противником на всем фронте. Особенно ожесточенные — на Западном направлении…".

Рихард встал, прихрамывая, подошел к карте.

"…В воздушных боях сбито шестнадцать самолетов противника. Наши потери — восемь самолетов…".

Из прихожей послышался звонок. Рихард переключил приемник на музыку, спустился на первый этаж, открыл дверь.

— Доброе утро! — На пороге стояли Анна и Макс. — Мы по дороге в контору.

— Заботы поднимают "капиталистов" чуть свет? — усмехнулся Зорге.

Макс ответил ему в тон:

— А всю ночь мучают кошмары: прибыль, убыль, дефицит. Нужен срочно профицит…

— Ну-ну, не прикидывайся! Небось сердце трепещет, когда глядишь на вывеску: "Фирма "Макс Клаузен и К°"!

И, пригласив в гостиную, предложил:

— Чаю или кофе?

— Мы уже завтракали, — сказала Анна. — А у тебя, как всегда, шаром покати? — Она подала пакет с едой.

Они поднялись в кабинет, а женщина осталась внизу у окна.

Макс сказал, что ночью он выходил на связь из машины на Йокагамском шоссе, передал донесение и получил шифровку из Центра.

Рихард взял листок, снял с полки книгу, стал наносить на листок буквы.

— Снова просят ответа: да или нет, — сказал он.

— Да или нет? Я передам в одну секунду.

Зорге прошелся по комнате. Остановился около радиста:

— Но в этой секунде итог всех лет нашей работы здесь… — Он помедлил: — Мы еще не можем дать ответ.

Анна снизу позвала: уже пора идти, служащие в конторе.

— Как она? — спросил Зорге.

— Тревожится, — ответил Клаузен. — Хочет домой.

— Остался последний рывок.

— Ты говоришь так каждый год, Рихард… Ну, я пойду.

— Ты-то сам как?

— Мне что? Я — солдат… Хоть и без погон.

Рихард проводил Клаузена до двери. Анна не удержалась:

— Ты плохо выглядишь.

— Ерунда, — махнул Рихард рукой. — Не вешай нос, Анна.

Когда они ушли, начал собираться и он. Первым на этот день у него был намечен визит в Дом прессы на Гиндзе, где он должен встретиться с Вукеличем.

В кабинете агентства Гавас стены увешаны рекламными плакатами и картами. Флажки на картах, как в каждом учреждении Токио, да и, пожалуй, во всем мире, обозначали положение на фронтах Второй мировой войны. Стрекотал телетайп. Вукелич кричал в телефонную трубку:

— Париж? Париж?.. Мадам, куда, к дьяволу, девался Париж? А, будь оно проклято, разъединили!

Он бросил трубку, подбежал к телетайпу, сорвал ленту и тут только увидел вошедшего Зорге, распростер для объятий руки и приказал находившейся в этой же комнате миловидной девушке:

— Теперь меня ни для кого нет. Я занят, умер, ушел завтракать.

— Понятно, мсье, — отозвалась она и прикрыла дверь.

Зорге проводил девушку взглядом:

— Откуда она у тебя?

— Беженка из Парижа. С рекомендательным письмом от моего патрона.

На всякий случай Рихард посоветовал:

— Будь осторожен, Бранко.

Вукелич улыбнулся. Потом стал серьезным:

— Что-нибудь есть оттуда?

Рихард кивнул:

— Только одно: да или нет? Какие новости?

Бранко протянул ему последние сообщения. Агентство Рейтер передало: в ночь на 4 октября английские самолеты бомбили доки в Дюнкерке, Роттердаме, Антверпене и Бресте. Из Нью-Йорка сообщали: в четырехстах пятидесяти милях от Ресифе танкер "Уайт" торпедирован немецкой субмариной. Аccoшиэйтeд Пресс информировало о гитлеровском терроре в Чехии и Моравии. Стычки с оккупантами в Норвегии… Рост недовольства в Италии…

Зорге отложил листки:

— Весь мир… Чудовищный шабаш!

— А вот послушай! — Бранко начал с волнением читать: — "Ширится партизанское движение в Югославии. Партизаны напали на офицерский дом. Убиты и ранены двадцать два немецких офицера. В Чачаке взорван арсенал. В Крагуеваце уничтожен военный поезд…". Они тоже борются!

Рихард обнял товарища.

— Слушай дальше: "В Загребе взорвана центральная телефонная станция. Убиты сорок усташей*…". В Загребе…

* У с т а ш и — члены хорватской фашистской террористической организации, существовавшей в Югославии в 1920-1940-х годах.

Рихард подошел к окну.

— Так да или нет? Этак можно сойти с ума. Ты понимаешь, какая ответственность? А если мы что-нибудь не учли? Будем терпеливы. И взвесим все. Но прежде скажи: ты не замечал вокруг себя чего-либо подозрительного?

— Нет, — легко отозвался Бранко. — Если не считать шпиков. Как только ухожу — они переворачивают здесь все вверх дном.

— Я серьезно. Ты знаешь, как они поступили с Джеймсом Коксом… Ладно, не будем запугивать друг друга. — Зорге перешел к делу, ради которого и пришел сюда: — Мне необходимо, чтобы ты узнал, какой информацией располагают английское и американское посольства о запасах горючего в Японии. Я думаю, что у империи нет больших запасов, особенно у сухопутных войск. Следовательно, к затяжной войне на континенте Япония не готова. А замедление темпов наступления гитлеровцев на Восточном фронте показало, что и здесь война будет не молниеносной… Сможет ли японская экономика выдержать затяжную войну?

Вукелич широко улыбнулся:

— Я восхищаюсь тобой, Рихард! Трескотня, барабанный бой, "ось", "братья"… А все решают цистерны с нефтью!

Зорге покачал головой:

— Не совсем так. Но у японцев, кажется, хватает осторожности… На днях, сообщил Одзаки, министры и генералы вновь обсуждали вопрос о войне против России.

— Что ж они решили?

— Самый ярый сторонник войны — командование Квантунской армии. Но генералы не хотят воевать зимой. Принц Коноэ поддержал стратегов от военно-морского флота, которые требуют направить войска на юг.

— Это же ответ на вопрос Центра!

Зорге снова покачал головой:

— Сегодня министры и генералы решили одно, а завтра могут решить другое.

— И все же ответ почти что в наших руках. Эх, Рихард, надо было тебе стать дипломатом!

— Нет. Если бы не было на земле фашизма, я занялся бы историей, наукой…

Вукелич оглядел свою комнату:

— А я все равно остался бы журналистом. Люблю готовить эти самые скоропортящиеся продукты — новости. Люблю суету, стук телетайпа, пресс-конференции. И даже телефоны, дьявол их возьми! Они всегда трещат, когда не надо!

— А я всю жизнь мечтаю о тихом кабинете. Чтобы не было никаких звонков. Столько начатого и не законченного!.. Если когда-нибудь моя мечта осуществится, выброшу телефонный аппарат в окно. — Он усмехнулся. — А еще я, Бранко, мечтаю о доме… Как твой малыш? Растет?

Бранко расцвел:

— Чудо! Уже два зуба! Вчера как цапнул меня за палец!

Рихард грустно улыбнулся:

— Ему уже месяцев семь?

— Шесть месяцев и восемнадцать дней. Погоди, позвоню жене.

Он набрал номер. Рихард отошел в сторону — не стал слушать их разговор. Вукелич повесил трубку, повернулся к нему:

— Ёсико просит, чтобы мы на воскресенье поехали к морю. Уже какую неделю я все обещаю и обещаю… Завтра надо бы… Отпустишь?

— Если не будет ничего срочного.

Бранко задумался. Потом спросил:

— Как думаешь, кем станет мой юнак, когда вырастет? Хочу, чтобы журналистом. Или ученым.

Зорге похлопал его по плечу:

— Так и будет, Бранко… Ну, мне пора. Жду твоей информации. Когда получу — можно съездить к морю…

Начал стучать телетайп. Вукелич подошел к аппарату, стал следить за печатающимся текстом. Оживление словно смыло с его лица.

— Что? — насторожился Зорге.

Бранко сорвал лист с барабана, протянул его Рихарду. Это официальное сообщение агентства ДНБ: германские войска вступили в город Орел.

— Да или нет, Рихард?

Зорге стоял молча, потом резко повернулся. В дверях столкнулся с француженкой. Бранко прислушивался к его удаляющимся шагам.

— Вы чем-то взволнованы, мсье?

— Ничего, Николь… Что там у вас?

— Обзор утренней токийской прессы, мсье.

Девушка подошла к нему вплотную:

— Я хочу поговорить с вами.

— Слушаю. — Он вымучил легкую улыбку: — Вам понравился мой друг доктор Зорге?

— Терпеть не могу таких высокомерных. Вы нравитесь мне в сто раз больше.

Бранко усмехнулся:

— Странный у вас вкус. Так о чем разговор?

Девушка медлила. Потом решилась:

— Вы… вы можете все бросить и немедленно уехать?

— Куда и зачем?

— Это не ваша забота, — сказала она. — Мы уедем вместе.

— Взбалмошная девчонка! Что это за причуда?

Но француженка говорила серьезно:

— Уедем завтра же. Иначе будет поздно. Согласны? Да или нет?

Он поправил очки:

— Сакраментальный вопрос. Ну, на это мне очень легко ответить: конечно нет. Даже если сейчас разверзнется пропасть в преисподнюю.

Она устало опустила голову:

— Вы пожалеете об этом.

— Не надо, Николь. — Он, как маленькую, погладил ее по щеке. — Что бы ни было — жизнь прекрасна.

Николь порывалась что-то сказать ему, но сдержалась — и в слезах выбежала из комнаты.

* * *

Рихард едва успел вернуться домой, как позвонили из посольства: доктора Зорге незамедлительно просили прибыть к генералу.

Отт в мундире и при всех регалиях стоял у карты и передвигал флажки.

— Здравствуйте, господин посол.

Генерал обернулся:

— Сколько раз просить тебя, Рихард! Для тебя я просто Ойген — когда мы тет-а-тет, разумеется.

Рихард поклонился:

— Благодарю. Но этот мундир! Чем вызвано такое нарушение этикета?

Посол приосанился:

— Когда идет великая битва, все сыны отечества должны чувствовать себя солдатами, где бы они ни находились.

— Справедливо.

Зорге тоже подошел к карте. Подумал: "Весь мир смотрит сейчас на эти листы…".

Генерал повел указкой:

— Видишь, как успешно развивается наступление? Наши танки уже в Орле. До Москвы осталось триста сорок километров. Неделя.

— Вы в этом уверены?

— Максимум — две. Позавчера фюрер в обращении к войскам сказал: "Начинается последняя, решающая битва этого года".

— Осмелюсь напомнить: по этому же пути шел и Наполеон.

— Что ж, он и взял Москву.

— А что было потом?

Отт строго взглянул на собеседника:

— Странные речи… Наш фюрер — величайший полководец в истории всех времен и народов. Сравнивать его с каким-то Наполеоном!

Зорге кивнул:

— Безусловно, сравнение неуместно. Но Москва — это Москва.

Посол не понял и согласился:

— Да, теперь она имеет еще большее значение, чем при Наполеоне. Тогда этот город стоял на втором месте после Петербурга, а теперь он — сердце России. Как только мы возьмем Москву, Советский Союз перестанет существовать. Сейчас важно знать, сколько у русских танков и самолетов. Он снова показал на карту, повел указкой: — Здесь — они, тут — наши танки. Ты интеллектуал, а для нас, военных, решающие факторы — мощность двигателей и плотность огня. По этим показателям мы вдвое и втрое превосходим русских. Но и этого мало. Они вгрызаются в землю…

— Чем же вы все-таки так озабочены? — спросил Зорге, показывая на бутылку коньяка, стоявшую на столе.

— Я поднимаю у этой карты тосты за победу германского оружия.

— И все же?..

Отт с интересом посмотрел на Рихарда:

— Впрочем, ты прав. Хотя я сам этого не замечал. Черт возьми, я не перестаю удивляться твоей проницательности! Чего нельзя сказать обо мне… Но что с тобой, Рихард? На тебе лица нет. Опять сердце?

— Пустяки. Немного нездоровится.

— Немедленно отправляйся в постель, я пришлю врача. — Отт запнулся: Хотя… как раз сейчас… — Он отошел к сейфу, достал папку: — Я получил шифровку из ставки фюрера. Приказано ознакомить японский генералитет с огромными успехами в войне против России. Срочно ознакомить.

— Зачем такая поспешность? — без нажима спросил Зорге.

— Вчера я снова получил телеграмму от рейхсминистра, — пробурчал Отт. — Риббентроп требует, чтобы мы заставили японцев как можно скорее начать войну против России.

— Еще недавно вы утверждали, что вермахт намерен добыть победу один и ни с кем не желает делить лавры.

Генерал взял бутылку, налил рюмку:

— Времена меняются.

— Фюрер решил сделать самураям подарок?

— Каким ты бываешь иногда наивным, Рихард! В данный момент нам нужно силами японцев сковать Особую Дальневосточную армию русских, не дать им возможности перебросить хотя бы часть ее под Москву. Это полностью отмобилизованная боевая армия. Она прошла проверку под Хасаном и на Халхин-Голе.

Он залпом выпил коньяк.

Зорге продолжал разыгрывать роль непонятливого собеседника:

— Но у японцев — пакт о ненападении с Советской Россией.

— "Пакт"! — генерал даже повеселел. — У нас тоже был пакт. Самураям близки принципы нашей дипломатии. А фюрер однажды сказал, — Отт прикрыл глаза и начал цитировать на память: — "Я провожу политику насилия, используя все средства, не заботясь о нравственности и "кодексе чести"… В политике я не признаю никаких законов. Политика — это такая игра, в которой допустимы все хитрости и правила которой меняются в зависимости от искусства игроков… Умелый посол, когда нужно, не остановится перед подлогом или шулерством". Ну, что скажешь?

— Это высказывание в полной мере достойно фюрера.

Генерал согласился:

— Оно — краеугольный камень дипломатии рейха.

Он посмотрел на часы:

— Сейчас сюда приедут военный министр Тодзио, начальник Генерального штаба Сугиямо и генерал Доихара. Я очень многого жду от этой встречи. Она должна полностью прояснить обстановку.

"Я тоже многого жду", — подумал Рихард, но промолчал.

Генерал одернул мундир, вставил в глаз монокль:

— Пойду встречать. А ты пока просмотри утреннюю почту.

Он вышел. Зорге взял со стола папку с корреспонденцией, расположился за журнальным столиком.

В кабинете появились слуги. Они покрыли хрустящей скатертью стоящий в стороне стол, начали расставлять бутылки и блюда с закусками. Вошли военный атташе Кречмер и военно-морской атташе Венеккер. С порога одновременно вскинули руки:

— Хайль Гитлер!

Следом за ними появился штурмбаннфюрер Мейзингер. Он так же был при полном параде, в черном мундире СС со знаками отличия.

Он цыкнул на слуг, и те вмиг исчезли.

Атташе полиции подошел к Зорге:

— Салют, Рихард!

— Привет, ангелочек.

— Ты, как всегда, уже на посту? А что такой зеленый? Перепил? Прими поздравления.

— С чем? — удивился Зорге.

— Эта глянцевая галоша не сказала? — Мейзингер кивнул в сторону посольского кресла. — Берлин официально признал тебя лучшим журналистом рейха на всем Востоке.

— Я не честолюбив.

— Не ври. Каждый хочет быть лучше других. Но все равно я тебя люблю. Он достал портсигар: — Закурим?

Подошел коммодор Венеккер:

— Разреши, Йозеф?

Мейзингер протянул портсигар. Вслед за Венеккером его взял Кречмер. Повертел в руках:

— Какая прелестная штучка, штурмбаннфюрер!

— Чистое золото. Это у меня память о варшавском гетто.

— Выкуп? — спросил Кречмер.

Мейзингер сузил глаза:

— За кого ты меня принимаешь? Я — солдат фюрера. Этот портсигар выплавлен из золотых коронок. Причем только дамских. Закуривайте, господа.

Венеккер открыл портсигар, взял сигарету. Кречмер медлил. Мейзингер в упор смотрел на него. И под этим взглядом оловянных, с красными прожилками глаз майор тоже взял и начал разминать сигарету. Гестаповец протянул портсигар Зорге.

— Не хочу.

— Ну и хорошо. — Мейзингер повертел портсигар в пальцах. — Надеюсь, скоро откомандируют из этой гнусной дыры в Россию, в Москву.

Широко распахнулась дверь, и вошел посол, а за ним японские генералы. Атташе выстроились посреди кабинета. Встал и Зорге. Отт представил каждого. Японские генералы пожали им руки.

Доихара задержался перед журналистом:

— Мы с вами давненько знакомы, не так ли?

— Совершенно верно, — ответил Рихард. — С событий в Маньчжоу-Го.

— Если не ошибаюсь, еще до этого я видел вас в Шанхае?

— Возможно. Но тогда я не имел чести знать вас, генерал.

— Надеюсь, мы еще не раз увидимся и в будущем.

Обычный обмен холодными банальными любезностями. Но что-то не понравилось Рихарду. Не в тоне, каким говорил Доихара, а в выражении его колючих немигающих глаз.

Посол пригласил всех к столу. После того как были опорожнены первые бокалы и завершен обмен тостами в честь императора, фюрера, гостей и хозяев, он приказал Кречмеру приступить к делу.

— Наш военный атташе только что приехал из ставки фюрера. Он лично ознакомился с планом наступления на русскую столицу. Прошу!

Кречмер, вооружившись указкой, подошел к карте:

— Господа! Второе, решающее наступление на Москву имеет кодовое название "Тайфун". Это название, которое дал сам фюрер, полностью выражает дух операции: стремительность, мощь, неотвратимость.

Военный атташе в общих словах изложил суть операции, показал по карте направление ударов, объяснил, как будет проходить фронтальное наступление на русскую столицу, как обойдут ее с севера и юга танковые и моторизованные соединения.

— Такой стальной таран не применялся раньше ни в одной операции ни в Европе, ни в России, — закончил он. — Позволю себе добавить, господа, что операция развертывается успешно. Русские войска фактически уничтожены, осталось лишь несколько потрепанных дивизий. Наши действия поддерживаются с воздуха тысячью самолетов, у русских же осталось всего пятьдесят самолетов и десяток танков. Как видите, дни войны сочтены.

Кречмер вернулся к столу.

Японские генералы выслушали его доклад молча. За их официальными улыбками трудно было разгадать, что они думали в действительности. Но уже само их молчание говорило Рихарду о многом. Раньше бы они поторопились высказать свое мнение. Пауза затягивалась.

— Притихли!.. — прошептал на ухо Рихарду Мейзингер. — Зачем мы нянчимся с этими косоглазыми, когда Восточный поход почти завершен?

— Если есть вопросы, прошу, господа!

Военный министр Тодзио еще шире улыбнулся:

— Нам хотелось бы, глубокоуважаемый господин посол, услышать о сроках завершения операции. Хотя бы о приблизительных сроках.

— Могу сообщить вам абсолютно точную дату, — твердо ответил генерал. Седьмое ноября.

— Нас очень обрадовали ваши слова, господин посол.

Снова наступила долгая пауза.

— Молчат… — прошептал Мейзингер. — Утерли мы им нос.

Отт, однако не выдержал и раскрыл карты:

— Уважаемые гости, наш разговор — сугубо конфиденциальный. Однако и рейхсминистр фон Риббентроп, и сам фюрер хотели бы, хотя бы в общих чертах, знать о ближайших планах дружественной нам Японии в свете успехов нашей кампании на Восточном фронте.

И опять улыбнулся Тодзио:

— Мы восхищаемся подвигами наших арийских братьев на поле брани. И мы полны надежд, что и наша нация, нация Ямато, будет готова к решительным действиям в нужный момент.

— Когда же этот "нужный" момент наступит?..

Рихард видел, что Отт с трудом сдерживает ярость.

— Сразу после того, как доблестная германская армия возьмет Москву. Тодзио помедлил. — В крайнем случае, когда она возьмет Свердловск. Это будет, конечно, после седьмого ноября?

Опять в кабинете повисла тишина.

— Больше вы ничего не желаете передать фюреру? — ледяным голосом спросил генерал.

— Передайте, что мы всей душой с нашими арийскими братьями. Разрешите поднять тост за ваши успехи на поле брани.

На этом прием был завершен. Выходя вслед за гостями, Отт бросил:

— Доктор Зорге, прошу задержаться.

Рихард сел и в изнеможении откинулся на спинку кресла. Отт вернулся в комнату, резко захлопнув дверь:

— Что скажешь?

— Обстановка уже яснее, — ответил Рихард.

— По-моему, как раз наоборот. Этот хитрец Тодзио, а особенно молчаливые мумии Сугиямо и Доихара поняли, похоже, почему мы их теперь торопим с вступлением в войну.

— Действительно — почему? — Рихард кивнул в сторону стены, на которой висела карта. — Ведь все идет так победоносно.

— На карте — да, — хмуро проговорил генерал. — Все хорошо на словах и если верить Кречмеру. Я не хотел тебя огорчать, но теперь скажу. Под величайшим секретом. Наши войска встречают под Москвой чудовищное сопротивление. Каждый километр стоит нам целых дивизий! Темпы нашего наступления замедлились. И это — на третий день "Тайфуна". — Отт перегнул указку — она сломалась.

Тут он успокоился:

— Слава Богу, у русских действительно почти не осталось резервов. Ни живой силы, ни вооружения. Но ты понимаешь, что произойдет, если они перебросят под Москву дивизии Особой Дальневосточной армии? Мы этого не должны допустить. Ну почему самураи стали вилять?

— Провал блицкрига и первого наступления на Москву сделал их осторожней. Да и зима не за горами.

— Но их министр иностранных дел в этом самом кабинете два месяца назад…

Зорге мягко прервал Отта:

— Вы сами говорили, что самураи блестяще усвоили принципы дипломатии фюрера. Как сказал Гитлер? "В политике я не признаю никаких законов. Политика — это такая игра…".

— Хватит! Ты лучше скажи, что нам теперь делать?

— Советую проинформировать Берлин об истинном положении.

— Нет! Решительно — нет!

— Воля ваша, мой генерал. Вы сами просили совета. В Берлине все равно узнают. От кого-нибудь из других. От Мейзингера, например, или Кречмера… И тогда фюрер подумает, что вы… — Он не договорил.

Генерал наклонил голову:

— Это будет еще хуже — ты прав. Но что именно сообщить?

— Разрешите, я набросаю текст? — Рихард взял лист бумаги и начал писать. — Примерно так: "Ведение Японией войны против Дальневосточной армии нельзя ожидать ранее весны сорок второго года".

— Добавим: "Дальневосточной армии, очень сильной в боевом отношении", — мрачно уточнил Отт. — Фиаско. Крах! Эта радиограмма означает, что наша с тобой деятельность потерпела полный провал.

— Во всяком случае, генерал, мы не сидели сложа руки.

Посол вызвал шифровальщика и приказал немедленно отправить радиограмму в Берлин.

Казалось бы, ответ получен. И все же… Все же Зорге не мог принять окончательное решение: нападет Япония на Дальний Восток или нет?.. Не хватало какого-то последнего звена.

На 4 октября у Рихарда были намечены еще две встречи. Одна из них — с Ходзуми Одзаки.

Советник премьер-министра подтвердил:

— Кабинет окончательно решил не выступать против Советского Союза в нынешнем году.

Ходзуми, как обычно, говорил тихо и спокойно, однако глаза его радостно блестели. Рихард с трудом сдерживал желание обнять своего друга.

— Но есть одно "но"… Квантунская армия останется в Маньчжурии до весны будущего года.

— До весны многое может измениться, — проговорил Зорге, но подумал: "Последнее недостающее звено? А вдруг и это решение кабинета — отвлекающий маневр, глобальный обман?.."

* * *

Вечером Рихард встретился с Ханако. Она была в голубом кимоно с широким фиолетовым поясом и серебряным шнуром. Этот наряд очень нравился ему.

Ханако немножко грустна и выглядит очень молодо — такой же, как в этот самый день несколько лет назад, когда они впервые встретились в ресторане "Рейнгольд" и она праздновала вместе с ним его день рождения… потом была первая ночь… их ночь…

День рождения… Он проходит незамеченным для окружающих. Только самые близкие приобщены к этому маленькому празднику. Но Рихарда этот день настраивал на сосредоточенный самоанализ. Он был благодарен Ханако, что она не забывает об этом дне.

Они сидели в том же зале "Рейнгольда" на тяжелых скамьях, стилизованных под пивные бочки. Столик скрашивал букет осенних хризантем. Играл оркестр. Ханако с состраданием смотрела на него.

— Что с тобой, вишенка?

— Вы так плохо выглядите! — Она дотронулась рукой до его лба. — У вас жар… Вы не такой, как всегда…

— В этот день смотришь назад, и вокруг, и вперед… Думаешь, в общем, о смысле жизни… О своем месте в ней…

— Вы такой умный, Рихард-сан!

— Эх, к этому… — он постучал пальцем по лбу, — еще бы и кроху счастья.

У нее на глазах выступили слезы:

— Не надо… Вы всегда были веселым и сильным!

Он рассмеялся:

— Мы любим в женщинах слабость, они в нас — силу. Так будем достойны звания мужчин!

— Со мной вам не нужно притворяться, — еще тише проговорила она. Хотите, я сыграю?

Она сняла со стены гитару — самисэн, начала перебирать струны и негромко запела.

Когда она замолкла, Рихард попросил:

— Спой еще, вишенка. Я вспоминаю тот первый день… Спасибо. Без нашей дружбы мне было бы намного трудней все эти годы.

Она благодарно улыбнулась.

— Какие вести из дома?

— Мама хворает… Да, вчера вечером приехал мой брат железнодорожник. Он в Токио проездом. Его срочно откомандировали на юг.

Зорге напрягся. Меланхолия моментально слетела с него:

— Что? Подробней! Все, что знаешь!

Она удивилась:

— Это так интересно? Брат сказал, что вместе с ним из Маньчжурии откомандированы на юг еще триста самых опытных железнодорожников. Они сопровождают военные эшелоны.

— Какие?

— Брат сказал, что это части Квантунской армии. Их будут грузить на корабли и повезут на Тайвань или еще дальше. Очень много эшелонов. Брат сказал, чтобы скоро его не ждали.

— Милая моя! — он взял ее руки и поцеловал. — Это был чудесный обед.

Она опустила голову:

— Он уже кончился?

— Что поделаешь… Посиди минутку, мне надо позвонить.

Он подошел к стойке, на которой возвышался телефон-автомат, опустил монетку, набрал номер, подождал. Ответа не последовало. Он набрал другой номер. Отозвалась Анна.

— А где Макс? Что с ним? Я сейчас приеду.

Повесил трубку. Повернулся. Инстинктивно почувствовал, что за ним наблюдают. Оглянулся. Из двух углов зала на него смотрели настороженные глаза. Что бы это могло значить? Вспомнился утренний рассказ Макса о встрече с переодетым агентом, визит полицейского к нему самому за пишущей машинкой.

Он вернулся к своему столику:

— Пошли, Ханако.

Она внимательно посмотрела на него:

— Что-то случилось, Рихард-сан?

Он помедлил:

— Нет, ничего… Но пока нам не следует встречаться. Все будет хорошо. Скоро я пришлю тебе телеграмму, и мы снова увидимся.

Ханако жила у матери. Телефона там не было, и Рихард обычно посылал ей телеграммы.

— Я буду ждать, — ответила она. Возвратилась к столику, принесла букет хризантем. — Это вам. Будьте счастливы и здоровы, Рихард-сан. Я буду ждать телеграмму.

Он окликнул такси. Усадил ее. Захлопнул дверцу. Она увидела за стеклом его лицо. Спокойное, усталое. Машина тронулась с места. Он приветственно помахал рукой. Она улыбнулась. Могла ли она знать, что видела его последний раз?..

* * *

Зорге приехал к Клаузенам. Встретила его озабоченная Анна. Волосы на ее голове растрепались.

— Как Макс?

— Уже отпустило.

Зорге поднялся в спальню.

— Привет, Рихард! — Макс попытался встать с постели.

— Лежи! — подсел к нему Зорге. — Начинаем разваливаться на ходу?

— Конечно, — проворчал радист. — Когда всю жизнь — на полных оборотах… — И выжидательно повернул к нему голову: — Ну?

— Все, Макс! Можем молнировать: "Нет!" Япония не нападет!

Клаузен сделал движение, чтобы подняться.

— Лежи, лежи! Теперь я окончательно убежден. Но как же передать в Центр?

Радист спустил ноги с кровати:

— Пустяки.

— С сердцем шутки плохи.

Но Макс уже натягивал брюки:

— Буду передавать прямо отсюда.

Рихард понимал: другого выхода нет. Он позвал Анну. Она вошла в комнату и потребовала:

— Макс, немедленно ложись! — Повернулась к Зорге: — Это — безумие!

— Так надо, Анна, — сказал Рихард. — Мы — в бою. В атаку! И пусть пуля летит в грудь! — улыбнулся он.

Она не выдержала:

— Этот бой продолжается уже одиннадцать лет!

Он попытался успокоить ее еще одной шуткой:

— Что ж, Макс стал преуспевающим коммерсантом. Какова конъюнктура фирмы, босс?

— Во всяком случае, все ваши расходы фирма покрывает, и еще кое-что остается, — отозвался радист. (Когда в 1940 году Москва снизила вдвое (!) смету для группы "Рамзай", выживали только за счет фирмы Макса.)

— Ничего, скоро твоя фирма лопнет.

— Почему? — насторожилась Анна.

— Об этом еще успеем поговорить. А сейчас, товарищ "капиталист", засучи рукава.

— Давай сюда наше хозяйство, Анхен!

Она вынула обшивку панели, достала из тайника рацию, генератор, укрепила антенну. Зорге набросал текст, протянул Максу…

— Передавай, Макс!

Клаузен быстро зашифровал текст. Потом надел наушники и, сидя на постели, начал передавать.

— Все!

— Как приняли?

Радист снова застучал по ключу, выслушал ответ:

— Отлично! Слышимость нормальная.

Потом снял наушники, протянул их Зорге. Донесся голос далекого московского диктора: "…Дорогие радиослушатели! Композитор Дмитрий Шостакович написал две части Седьмой симфонии, посвященной Великой Отечественной войне. Работа над Седьмой симфонией идет интенсивно. В боевой обстановке обороняющегося Ленинграда композитор работает изо дня в день. Предлагаем вашему вниманию начало первой части симфонии. Она рисует картину мирной, счастливой жизни свободного народа…".

В наушниках зазвучала музыка.

Рихард нервничал. Поступавшая с Восточного фронта информация заставляла его надеяться только на то, что наши стоят насмерть.

А вот как к октябрю 1941 года складывалась военно-стратегическая обстановка по записям начальника штаба германских сухопутных войск генерал-полковника Ф. Гальдера.

Из военного дневника начальника Генерального штаба германских сухопутных войск генерал-полковника Ф. Гальдера:

На фронте сложилась следующая обстановка: кроме успешного наступления 11-й армии в Крыму и очень медленного продвижения 16-й армии в направлении Тихвина, вся наша операция по преследованию противника после двойного сражения в районе Брянск, Вязьма в настоящее время приостановилась вследствие неблагоприятной осенней погоды.

Танковая армия Клейста близко подошла к Дону в его нижнем течении и уже почти справилась с трудностями в снабжении, так что в ближайшем будущем можно будет подумать об очищении северного берега Дона от противника. Левое крыло танковой армии медленно продвигается через оставленный противником Донбасс, который большей частью разрушен. Очевидно, здесь в скором времени возникнут серьезные продовольственные затруднения для местного населения.

17-я армия медленно следует своим правым флангом вдоль южного берега Донца в юго-восточном направлении. Северный фланг армии не двигается. 6-я армия заняла Харьков и Белополье, однако дальше продвигаются вперед лишь слабые передовые отряды. Здесь из-за трудностей с подвозом снабжения и плохого состояния дорог наступательный порыв войск настолько снизился, что общий пессимизм распространился даже на командование группы армий "Юг". Явно требуются энергичные меры для подъема наступательного духа.

Группа армий "Центр" подтягивает 2-ю армию (усиленную подвижными соединениями) на Курск, чтобы в дальнейшем развить наступление на Воронеж. Однако это лишь в теории. На самом же деле войска завязли в грязи и должны быть довольны тем, что им удается с помощью тягачей кое-как обеспечить подвоз продовольствия.

Танковая армия Гудериана, медленно и с трудом продвигаясь, подошла к Туле.

4-я армия во взаимодействии с танковой группой Гёпнера прорвала оборонительную позицию противника (прикрывающую Москву) на участке от Оки (в районе Калуги) до Можайска. Однако намеченный севернее этого участка прорыв танковой группы Рейнгардта (который принял 3-ю танковую группу от Гота) на Клин из-за тяжелых дорожных условий осуществить не удалось.

9-я армия после тяжелых боев стабилизировала положение в районе Калинина и создала достаточно сильную оборону на своем северном фланге.

На фронте группы армий "Север" 16-я армия, сковав противника атаками местного значения в районе Валдайской возвышенности, продолжала медленное наступление на Тихвин. На остальных участках фронта группы армий существенных изменений не произошло.

Условия подвоза снабжения являются главным фактором, определяющим действия наших войск на всем фронте. Особо трудные условия подвоза — в 6-й армии. Однако медленное продвижение и даже отставание на этом участке фронта не имеют большого значения для общего хода операций. Положение на коммуникациях 4-й армии и танковой группы Гёпнера, идущих через Юхнов и Вязьму, сравнительно терпимое, несмотря на невероятные трудности, испытываемые нашими войсками. Условия подвоза севернее автострады Москва Минск исключительно трудны, в связи с этим возможность проведения запланированного наступления южнее Московского моря на Клин и Рыбинск представляется сомнительной.

Как сложится обстановка в районе Ленинграда, пока еще неясно. Я думаю, что противник и тут проводит эвакуацию и пытается отвести свои войска в направлении Рыбинска, чтобы сосредоточить все свои силы в районе Москвы (куда сходятся все железные дороги из Азии), и удержать этот район. Этими мероприятиями противник стремится сохранить себе возможность снова перейти в наступление в 1942 году армией, восстановленной за счет сил, собранных на Дальнем Востоке и оснащенных с помощью промышленной базы Урала. Возможно даже, что это контрнаступление последует не в 1942 году, а позже.

Организационные вопросы:

Начата подготовка к переформированию 5-й, 8-й и 28-й пехотных дивизий в горно-пехотные, а кавалерийской дивизии — в танковую. Эти дивизии будут отведены с фронта. Дивизия Шеваллери (99-я) отправится в Норвегию. Две дивизии будут переброшены из Франции в группу армий "Север" взамен дивизий, которые будут сняты с Восточного фронта.

* * *

Тем временем реальная обстановка на Восточном фронте складывалась следующим образом: 16 октября 1941 года была взята немецкими войсками Одесса; возобновилось наступление группы армий "Юг" на Крым; 11-я армия сумела прорваться через Перекоп, и значительная часть полуострова уже находилась в руках немцев.

На московском направлении немецкой группе армий "Центр" за месяц наступления удалось продвинуться на 230–250 километров, но Москва, вопреки расчетам и надеждам нацистов, по-прежнему оставалась для них лишь заветной мечтой. Организаторская деятельность Государственного комитета обороны, объединенные усилия Ставки Верховного Главнокомандования, войск Западного, Брянского и Калининского фронтов, помощь фронту трудящихся столицы, Московской, Тульской и Калининской областей при усилиях всего советского народа позволили защитникам столицы сорвать первый натиск гитлеровцев на Москву. Немцы были остановлены на огромном фронте от Селижарова до Калинина, от Волжского водохранилища до Тулы.

Для организации новой попытки захватить Москву противнику пришлось провести двухнедельную подготовку. В зоне столицы занимали позиции сибирские части.

Из записей генерала Гальдера

6 ноября 1941 г.

138-й день войны

Группа армий "Центр":

а) На участке 9-й танковой дивизии отражена атака противника, предпринятая им вдоль автострады. По предварительным данным, немецкие части, окруженные у Ефремова, вышли из окружения.

б) На участке между Тулой и Епифанью установлено наличие двух новых дивизий противника. В районе западнее Тулы через наш фронт просачиваются части противника.

в) Северо-западнее Москвы установлено действие новых одной стрелковой и одной танковой бригад противника.

г) Обстановка в районе Клина, который все еще находится в наших руках, несколько улучшилась. 2-я танковая дивизия закрыла брешь на фронте южнее 36-й моторизованной дивизии.

д) Наши войска отошли на новый рубеж в районе юго-восточнее Калинина…

Группа армий "Центр": продолжаются попытки локализовать прорыв противника на участке 34-го армейского корпуса. Однако кавалерийские части противника с артиллерией уже находятся далеко за линией фронта. Положение на участках дивизий корпуса все еще неясное. На остальных участках фронта группы армий атаки противника отражены. В районе западнее Тулы прорвались небольшие силы противника, но этот прорыв настолько глубок, что вынуждает нас оттянуть линию фронта назад. Отвод войск затрудняется гололедицей. На фронте 4-й армии усиленная боевая активность противника, местами вклинившегося в наше расположение. Наши передовые части у Клина отведены назад, и таким образом закрыта брешь в линии фронта. Намечено отойти на рубеж Ламы. В районе юго-восточнее Калинина наши войска так же отведены назад. Предпринята контратака непосредственно юго-восточнее города…

13 декабря 1941 г.

175-й день войны

Группа армий "Юг": главные силы 125-й пехотной дивизии прибыли на участок 3-го армейского корпуса, 17-я армия приводит свои войска в порядок, не испытывая особого воздействия со стороны противника. На фронте 6-й армии идут бои местного значения.

Глава V

"Мы сделали все,

что могли…".

17 октября Макс и Анна пришли к Зорге на улицу Нагадзака-мати. Рихард уже несколько дней болел гриппом, лежал в постели, но продолжал работать.

Макс был взволнован:

— Мне показалось, что за моей квартирой и конторой установлено постоянное наблюдение. Все время около дома слоняются какие-то подозрительные типы. А вчера, когда я выходил из конторы, лицом к лицу столкнулся все с тем же Аоямой.

— И когда сюда шли, мне казалось, что со всех сторон за нами ползут какие-то черные тени! — прошептала Анна.

— Выдержка и еще раз выдержка! — хотел успокоить их Зорге.

Но слова Макса лишь подтверждали его собственное ощущение того, что над ним и его группой нависла опасность. Особенно серьезных оснований для тревоги не было. Откуда же возникло это чувство? Тот случай с фотографией и пишущей машинкой? А может, оттого, что вновь уловил пристальное внимание к себе агентов тайной полиции? Так старательно следили за ним только в самые первые дни его пребывания в Японии. Теперь же, по отношению к знаменитому журналисту рейха, почтенному члену немецкой колонии, эта слежка, по меньшей мере, странна. Может, просто у него расшалились нервы? Или стала подводить интуиция, спасавшая его от стольких бед?..

И все же он не беспокоился бы так, если бы не другие, вызывавшие особую тревогу причины.

6 октября Рихард встретился с Одзаки. Они обсудили вопросы, связанные с возможностью войны между Японией и Соединенными Штатами. Прощаясь, договорились встретиться 10 октября в ресторане правления Южно-Маньчжурской железной дороги. Но Ходзуми в условленное место не пришел. Зорге навел справки: советника премьер-министра уже несколько дней не видели ни в правительственной канцелярии, ни дома.

13 октября Рихард должен был повидать Ётоку Мияги. Однако молодой художник как в воду канул. Ну что же случилось с японскими друзьями, надежными помощниками?..

— Выдержка, Макс! — повторил он теперь своему помощнику. — Главное мы сделали свое дело.

Он вынул блокнот, написал на листке несколько строчек и протянул листок Клаузену:

— Вот текст последней радиограммы, которую ты должен передать в Центр.

Макс поднял на Зорге глаза:

— Всё?

Анна заглянула через его плечо в листок, потом тоже посмотрела на Рихарда:

— Неужели — всё?

— Да, друзья! Главное задание, которое было поставлено нашей группе, выполнено. Мы победили!..

Макс растерянно посмотрел по сторонам:

— Даже не верится… Жаль, что о нашей победе не передадут на весь мир…

— Ничего мне не надо, ничего! — воскликнула Анна. — Я хочу домой, в Красный Кут!

— Скоро уже ты будешь дома, — мягко отозвался Рихард, а Максу приказал: — Как только передашь радиограмму — уничтожь все документы. А когда получишь ответ — уничтожь и рацию. Спасибо вам, друзья! Как поднимусь — забегу к вам.

Клаузены ушли. Рихард взял с полки книгу. Но читать не хотелось. Подумал: надо попросить Бранко, чтобы он любым способом узнал, куда запропастились Ходзуми и Ётоку. Теперь все смогут и передохнуть. Он разрешит Бранко вместе с женой и малышом поехать к морю. Он пошлет телеграмму Ханако…

Но почему-то теснило сердце. Неужели поднимается температура и он надолго слег? Все равно. Как бы там ни было: они победили!..

* * *

Полковник Номура торжествовал: капкан вот-вот захлопнется.

Правда, из всей этой группы пока арестованы только двое: Одзаки и Мияги. Одзаки молчит, художник сделал попытку покончить жизнь самоубийством и теперь едва дышит. Полковнику только что позвонил генерал Доихара и сообщил, что он отправляется во дворец для получения санкции на арест европейцев.

— Пока не получу — не выйду из дворца, — сказал он.

Номура хорошо знал характер генерала. В ожидании возвращения шефа он приказал поднять в ружье оперативный дивизион, вызвал агентов.

Послышался шум подъехавшей машины. Генерал Доихара вошел в кабинет. Начальник отдела ждал.

— Принц Коноэ решительно против ареста европейцев. Рвет и мечет из-за своего личного советника.

У Номуры упало сердце:

— Я так и знал… Что же теперь делать?

— А ты труслив… — Доихара смерил его взглядом и тотчас бросил: Можешь брать всю компанию.

— Вам удалось переубедить Коноэ?

— Это — бесполезно.

Полковник растерялся:

— Арестовать европейцев без разрешения премьер-министра?..

Доихара, постукивая стеком по голенищу сапога, проговорил:

— Дни принца Коноэ на посту премьера сочтены. Империи нужен теперь железный человек. И он есть…

— Вы?

— Я не люблю быть на виду. Генерал Тодзио.

— Достойная кандидатура.

— Да. И наша операция — отличное основание, чтобы свалить принца. Одзаки — его правая рука. Если мы докажем, что он действовал против интересов империи, поддерживал контакты с европейцами… — Он прервал свою мысль и решительно закончил: — Мы это докажем. Ну а Тодзио от имени правительства сам подписал ордера на арест. Остальное зависит от нас. Понимаешь? Мы, можно сказать, положили свою голову в пасть тигра.

— Я вырву у них любые признания, Доихара-сан! Когда прикажете брать?

— Вызови агентуру и командира оперативного дивизиона.

Номура нажал кнопку звонка:

— Они уже здесь.

Офицеры вошли. Среди них были Харукава, Эйдзи и Аояма.

Генерал посмотрел на часы:

— Придется прервать их сон… Брать всех одновременно.

Офицеры вышли.

— Я вызвал и француженку, — сказал Номура.

— Она надежна?

— Выполняла задания в Лондоне и Париже.

— Все равно ей доверять нельзя. Позови.

Николь вошла. Номура спросил:

— Где твой подопечный?

— Весь день был в агентстве. Вечером уехал домой. Завтра он собирался отправиться с женой и сыном к морю.

Генерал подошел к ней, начал оглядывать:

— Завтра… Завтра вечером ты придешь ко мне. — Он протянул ей визитную карточку: — Вот адрес. Я не люблю, когда опаздывают. Придешь в восемь вечера.

Она взяла карточку и низко поклонилась.

Вернувшись домой, Макс решил зашифровать последнюю радиограмму. Но отправить донесение не смог: питание в рации село, а запасных батарей не оказалось. Завтра он принесет из конторы батареи и отправит эту радиограмму. А потом весь воскресный день они будут отдыхать. Будут отдыхать и в понедельник, и во вторник — конец его фирме!

Макс и Анна заснули поздно. На рассвете их поднял стук в дверь.

Вошли двое полицейских и еще один в штатском. Маке узнал в нем все того же Аояму.

— Чем обязан? — тоном коммерсанта, покой которого нарушают по пустякам, спросил Клаузен.

— Не можете ли вы пройти с нами в полицейское управление? — голосом просителя спросил один из полицейских.

— В чем дело?

— Ничего особенного, надо выяснить тот случай с машиной.

Действительно, несколько дней назад с Клаузеном случилось происшествие. Заболевший Рихард попросил Макса привезти из аптеки лекарство. Макс взял его автомобиль, маленький "Датсон". По дороге машина потеряла управление и перевернулась на бок. Клаузен сам и поднял ее. К месту происшествия подошел полицейский. На "Датсоне" был знак германского посольства. Увидев дипломатический номер, полицейский откозырял и оставил Клаузена в покое. Макс вызвал аварийку и отправил помятую легковушку в мастерскую.

Теперь полицейские сказали, что, оказывается, следом за Клаузеном ехал велосипедист. Когда машина перевернулась, он резко затормозил, упал и сломал руку. Это дело и нужно спокойно урегулировать. По всей вероятности, придется заплатить пострадавшему какую-то небольшую компенсацию.

Макс оделся, сказал жене:

— Подожди с завтраком, я скоро вернусь, — и вышел вслед за полицейским.

В участке у дверей кабинета начальника полицейские остановились. Клаузен переступил порог. Следом за ним вошел Аояма. Снял плащ, остался в форме офицера. Любезно показал на стул перед столом:

— Прошу вас!

Потом сел сам, открыл ящик, вынул из него папку и неторопливо разложил перед Клаузеном фотографии. В отчаянии Макс узнал на снимках Мияги, Одзаки, Вукелича и Зорге. Пятой была его фотография. Та самая: из "залитых чернилами".

А в эти минуты в доме Клаузенов уже шел обыск. В тайнике за обшивкой стены был обнаружен коротковолновый радиопередатчик, несколько шифровок радиограмм и текст последней, так и не переданной в Центр и написанной рукой Зорге:

"Наша миссия в Японии выполнена…".

В квартиру Рихарда агенты тайной полиции явились во главе с государственным прокурором Ёсикавой и полковником Номурой. Когда они, бесшумно открыв двери дома и поднявшись на второй этаж, вошли в спальню Рихарда, он, лежа в кровати, листал книгу стихов древнего японского поэта…

Здесь обыск вели еще тщательнее. Перебирали каждый листок, перетряхивали каждую книгу, взламывали половицы. Подогнали автомобили и вывезли буквально все: папки с архивами, пишущую машинку, радиоприемник, проигрыватель, даже фотоаппараты и пластинки, не говоря уже о тысяче томов богатейшей библиотеки. В письменном столе обнаружили какую-то объемистую рукопись. Уже при беглом просмотре обратили внимание, что она полна японскими названиями, фамилиями, цифрами. Обрадовались: улика! Но как потом оказалось, это было сугубо научное исследование, которым Рихард занимался уже несколько лет: "История дипломатии современной Японии".

Этим же утром, 18 октября 1941 года, арестовали и Бранко Вукелича на его квартире.

Как и Клаузена, арестованных сначала доставили в местные полицейские участки, а затем в черных, без оконцев машинах перевезли в токийскую тюрьму Сугамо.

Рихард Зорге был помещен в шестую секцию тюрьмы, на втором этаже, в камеру № 20.

* * *

Известие об аресте доктора Зорге и коммерсанта Клаузена вызвало в германском посольстве страшный переполох. Поначалу даже не переполох, а всеобщую ярость: как они осмелились поднять руку на столь уважаемых представителей рейха! Гнусная провокация!

Посол Отт и его ближайшие помощники — атташе полиции Мейзингер и военный атташе Кречмер, обсудив ситуацию, оценили действия японских властей как враждебную акцию по отношению к Германии: империя не хочет выполнить требования Берлина о выступлении против Советского Союза и ищет повод для обострения с последствиями отношений между двумя странами, связанными пактом.

Особый гнев вызвал в посольстве арест Рихарда Зорге. Заподозрить в шпионаже ветерана нацистской партии, личного друга посла, человека, к голосу которого прислушиваются Риббентроп, Гиммлер и даже сам фюрер! Схватить корреспондента, которого германский МИД официально признал лучшим журналистом рейха в Восточной Азии? Неслыханное дело!.. Генерал Отт стал добиваться свидания с Зорге.

Сотрудники тайной полиции спешили вырвать признание у Зорге. В ответ на требование германского посла генерал Тодзио сообщил, что он разрешит Отту встречу с арестованным ровно через неделю — 25 октября.

И теперь японцы спешили. Инспектор Охаси, которому поручено Доихарой во что бы то ни стало добиться от Зорге признания, не останавливался ни перед чем. Инспектору было разрешено применять самые изощренные пытки: вести "допросы с пристрастием".

Зорге пытали. Его не оставляли в покое ни на час. Не давали сомкнуть глаз: камеру заливал ослепительный свет, и стоило ему задремать, как тут же его пинками будили. Его допрашивали председатель следственной коллегии Токио, государственный прокурор, другие высшие чины японской юстиции и тайной полиции. Сотрудники токко — специальной высшей полиции Министерства внутренних дел и работники кемпэйтай — военной осведомительной службы объединились в этом поразительном для них деле. Но Зорге на допросах молчал. Лишь 25 октября утром он написал на клочке бумаги: "Гитлер предатель Германии".

Японцы вынуждены были выполнить обещание, которое дали германскому послу: 25 октября ему предложили посетить арестованного.

В тюрьму Сугамо вместе с Оттом приехали посланники Штаммер и Кордт. Предварительно генералу показали листок с написанными Рихардом словами. Листок впечатления не произвел. Посол понимал, что самураи могут выжать под пытками и не такое: он был прекрасно осведомлен о методах как гестаповцев, так и здешних полицейских изуверов.

Еще заранее японские власти оговорили условия, на которых разрешат встречу: в беседе не должны задаваться вопросы о причинах ареста; разговор будет вестись в присутствии следователя; продолжительность его — не более пяти минут; посол обязан говорить первым, затем его слова переведут на японский язык, — и только в том случае, если вопрос будет одобрен японской стороной, заключенному разрешат ответить на него. Разрешено задать только три вопроса: о самочувствии арестованного, о том, считает ли он себя виновным, и спросить, в чем он нуждается.

Рихарда, закованного в наручники, привели в комнату проповедника. При Зорге находились председатель следственной коллегии Накамура, два прокурорских чина, начальник отдела особой политической полиции, начальник отдела внешних сношений и другие.

Посол ужаснулся, увидев Рихарда в кандалах, арестантской одежде, в тяжелых тюремных башмаках.

— Как ваше самочувствие? — спросил он.

Зорге стоял в окружении японских чиновников спокойно, распрямив плечи. Только необычайная бледность и воспаленные глаза свидетельствовали о целой неделе круглосуточных допросов.

— Спасибо, я ни на что не жалуюсь, — ответил Рихард, когда завершилась процедура перевода.

Генерал задал второй вопрос: считает ли он себя виновным?

— Не будем говорить об этом… К тому же эти господа запретили мне отвечать на него.

И третий вопрос: в чем он нуждается?

— Спасибо, мне ничего не надо. Передайте, господин посол, привет вашей жене и дочери.

Рихард едва успел закончить фразу, как тюремщики вывели его из комнаты. Обещание выполнено: германский посол встретился с арестованным. Уже в дверях Зорге обернулся и сказал:

— Видимо, это наша последняя встреча…

Это свидание ни в чем не убедило и не разубедило Отта. Он тут же сделал официальное заявление японским властям. Потребовал, чтобы расследование было проведено как можно скорее и в посольство тотчас сообщены его результаты. А сам, вновь посовещавшись с атташе полиции Мейзингером и другими ответственными сотрудниками посольства, приступил к составлению официального донесения в Берлин.

На основании этого донесения отдел службы прессы по делам Дальнего Востока германского МИД подготовил объяснительную записку рейхсминистру Риббентропу. В этой записке говорилось:

"Рихард Зорге — хороший специалист по Японии и талантливый журналист. Однако своими строго объективными критическими статьями он нередко навлекал на себя недовольство в стране, гостем которой являлся. По мнению компетентных немецких властей в Токио, подозрение в том, что Зорге принимает участие в коммунистической деятельности, должно считаться ошибочным. По мнению посла Отта, близко знающего Зорге, речь, вероятно, идет об акции, которую можно отнести к политической интриге, поскольку Зорге располагал конфиденциальной информацией, касающейся японо-американских переговоров, рассматривающихся как государственная тайна. За исключением короткого посещения Оттом никакие свидания с заключенным не разрешены до сих пор. Вопреки неоднократным демаршам Министерства иностранных дел японская прокуратура до настоящего времени отказывается дать для ознакомления материалы дела…".

Составил доклад шефу гестапо Гиммлеру и его представитель в Токио атташе полиции Мейзингер. В этом докладе насчитывались двадцать два пункта, и в каждом пункте виновность Зорге ставилась под сомнение. Он убежденно писал, что японская контрразведка сама состряпала это дело, так как Зорге был слишком хорошо осведомлен о закулисной политике империи, ее военных и экономических возможностях, ее дальнейших намерениях и планах. По мнению Мейзингера, японские власти решили, что терпеть такого человека опасно в стране, даже если он принадлежит к дружественной Германии и "работает на пользу общего дела".

Поначалу в Берлине согласились с мнением токийских наместников. Руководители рейха никак не могли поверить, что Рихард Зорге — человек, допущенный к тайнам фашистского государства, — советский разведчик.

Но вот в самой Германии гестапо начало тщательно проверять личность германского корреспондента. Была обследована секретная картотека, подняты "дела" в государственных архивах и Министерствах внутренних и иностранных дел. Были вызваны для дачи показаний редакторы газет, в которых сотрудничал Зорге, разысканы и допрошены родственники Рихарда. И вдруг выяснилось: выдающийся журналист рейха на самом-то деле — один из ветеранов Коммунистической партии, активный ее функционер с двадцатых годов, продолжавший свою революционную деятельность в Москве, а затем в Китае, коммунист, пребывавший в Германии и после прихода к власти Гитлера…

Всесторонним расследованием деятельности Зорге занялся непосредственно сам Гейдрих, руководитель службы безопасности рейха. Но довести расследование до конца он так и не смог: с гаулейтером оккупированной Чехословакии свели счеты в Праге чешские патриоты. Тогда изучением досье Зорге занялся лично Гиммлер. Он тщательно собирал материалы и спустя несколько месяцев составил записку № 104/42, в которой гневно обрушился на Риббентропа за то, что тот столько лет использовал журналиста, который, будучи коммунистом, вошел в доверие к высокопоставленным чиновникам немецких и японских руководящих организаций.

Более того, "из надежных источников нам стало известно, что Зорге с 30-х годов работал в советской разведке, — писал Гиммлер. — Он публично выступал как преданный сторонник Гитлера и нации, а на самом деле в сотрудничестве с югославом Вукеличем, несколькими японцами и другими иностранцами проводил разведку против Германии и Японии. Под руководством Москвы он добывал информацию о военной, политической и экономической жизни Японии…".

Свою гневную записку шеф гестапо закончил словами:

"Так как Зорге был информирован из лучших немецких источников о политике стран оси и их намечаемых шагах, то это дело стало большой политической опасностью. Вследствие этого я должен принять меры, чтобы на немецкую дипломатическую службу не попадали люди, не проверенные службой безопасности. Только так можно в будущем предотвратить подобные неприятности, которые ощутимо вредят рейху и его союзникам".

Гиммлер дал указание атташе полиции Мейзингеру, чтобы тот непременно добился выдачи арестованного в руки гестапо. Атташе несколько раз обращался к высокопоставленным японским чинам, но так ничего и не добился. "Зорге советский гражданин, и у нас нет оснований выдать его Германии", — отвечали в Токио.

И все равно главари рейха не хотели открыто признать свое дикое фиаско. Лишь спустя год генерал Отт был заменен на своем посту в Токио Штаммером, атташе полиции Мейзингер так и остался представителем гестапо в Токио до конца войны.

Совсем иначе реагировали на "дело Зорге" в самой Японии. После ареста Одзаки, Зорге и других членов группы правительство принца Коноэ подало в отставку. К власти пришел генерал Тодзио. Став премьером, он продолжал руководить еще тремя министерствами — военным, внутренних дел и военной промышленности, а еще занял пост начальника Генерального штаба — в общем, получил все, о чем мечтал. Приход к власти Тодзио означал установление в Японии открытой военно-фашистской диктатуры.

По распоряжению Тодзио для всестороннего расследования деятельности группы Зорге была создана целая организация — нечто вроде специального правительственного комитета, в который вошли ответственные чиновники МИД, Военного министерства, Генштаба, полицейского управления, прокуратуры и Министерства юстиции. Столь большой интерес к "делу Зорге" был вызван тем, что власти империи еще никогда не сталкивались с такой поразительной разведывательной группой. Ведь только подумать: несмотря на островное положение империи, которая вынуждала каждого чужеземца прибывать в страну или покидать ее лишь через тщательно охраняемые порты, несмотря на неослабное изощренное наблюдение — ни специальная тайная полиция, ни полиция гражданская, ни жандармерия и никакой другой орган безопасности в течение многих лет не заподозрили ни в чем ни Зорге, ни членов его группы. Как это удалось разведчикам?

На этот вопрос могли дать ответ только сами разведчики.

* * *

Узкая, душная камера. Под самым потолком — щель окна, забранного решеткой. В камере даже днем сумрачно. Маленькая лампочка под потолком едва освещает влажные шероховатые стены. На полу грязная циновка — татами. Деревянный откидной столик. Поднимешь доску — под ним умывальник. Под стулом — параша. Камера длиной пять шагов, шириной — три…

Подъем — в 6 часов утра. Тотчас поверка. Арестант должен встретить тюремщиков лежа на полу.

Завтрак — горстка пресного риса. В обед и ужин — то же самое, только еще чашка бурды из гнилой капусты.

Спать не давали мириады блох, они были везде: в каждой щели стены и пола, в соломе циновки.

Этот каменный склеп отгорожен от всего мира. И весь день, с 6 часов утра, узник предоставлен сам себе, отдан во власть своих мучительных дум. Когда днем его выводили на короткую, двадцатиминутную прогулку, на его голову надевали амигасу — плетеную шляпу со спускающейся на лицо частой сеткой. Узники ходили в колодце двора, разделенном на восемь секторов, по кругу и не знали, кто идет впереди, а кто — сзади. Тут они молчали. Они имели право говорить только на допросах. Отвечать, но не спрашивать…

Зорге стойко держался — духовно и физически. Его арестовали тяжелобольным. Но он пересилил болезнь. В первые дни его пытали. Рихард заставил себя не поддаваться боли.

"Но даже если им удастся сломить его тело — его воля выстоит!.." говорил он себе и героически терпел.

А сюда в камеру, даже искаженные газетным бредом, не доходили сведения о событиях в мире. В других камерах были репродукторы. Из его камеры вынесли и радио. Однако он чувствовал, что в эти дни происходили решающие события…

Да, именно в эти самые дни на укутанных в ранние снега полях и в лесах Подмосковья развертывалась величайшая битва. На знаменитом Бородинском поле дала решающий бой 32-я ордена Красного Знамени стрелковая дивизия полковника Полосухина — дальневосточная, прославившаяся еще под Хасаном, а теперь прямо с марша брошенная против гитлеровской пехоты и танков. Это были его, Зорге, солдаты…

Да, в эти дни на другом участке Западного фронта рвавшегося к столице врага отбили батальоны бригады морской пехоты Тихоокеанского флота. Это были его, Зорге, моряки…

В те дни в основном из дальневосточных и сибирских частей была образована 5-я армия генерал-лейтенанта Говорова и пополнена 16-я армия генерала Рокоссовского. Эти армии приняли на себя жестокий удар фашистской группы армий "Центр" на можайском и волоколамском направлениях — главных рубежах обороны Москвы.

К концу ноября в распоряжении Западного фронта уже имелось несколько новых стрелковых и кавалерийских дивизий, танковых бригад и артиллерийских полков. А ведь в начале октября 1941 года, как впоследствии сообщали военные историки, положение было совсем безвыходное. Спустя же полтора-два месяца общее количество советских войск по сравнению с началом октября увеличилось в стрелковых дивизиях и бригадах в один и три раза, в кавалерийских — впятеро, в артполках — вдвое, в танковых частях — в два с половиной раза. И одновременно Верховное Главнокомандование втайне от врага выводило на рубежи свежие 1-ю Ударную, 20-ю и 10-ю армии резерва…

6 декабря на всем тысячекилометровом рубеже московского стратегического направления советские армии перешли в контрнаступление. В этом контрнаступлении приняли участие три фронта, 16 общевойсковых армий, 2 фронтовые оперативные группы. И на каждом направлении шли вперед свежие дальневосточные, сибирские и среднеазиатские части. А по Транссибирской магистрали на больших скоростях, по "зеленой улице" мчались к столице все новые эшелоны: с солдатами, танками, артиллерией, самолетами…

Поражение гитлеровских армий в зимнем сражении под Москвой оказало огромное воздействие на весь дальнейший ход Великой Отечественной войны, стало началом коренного ее поворота.

"Тайфун" разбился о великий героизм советских воинов.

Свой вклад в эту победу под Москвой внесли Рихард Зорге и его разведгруппа.

Но тогда, в застенках Сугамо осенью и зимой 1941 года, Рихард и его товарищи еще ничего не знали о Московской битве.

В комнату следственного отдела тюрьмы Зорге приводили на допросы каждый день. Перед прокурором Ёсикавой лежала папка. На ее обложке иероглифами было выведено: "Охранное отделение управления безопасности Министерства внутренних дел. Дело о международной разведывательной группе во главе с Зорге".

Рихарда приводили на допрос в 9 часов утра и уводили в 3 часа дня. После обеда приводили снова и держали до ночи. Папка с "делом Зорге" сначала долго оставалась пустой: арестованный молчал. Но увидев неопровержимые доказательства, он прямо сказал, что работал на советскую разведку.

Тем временем сотрудники особой полиции не бездействовали. Ётоку Мияги, пытавшийся покончить с собой, лишь искалечился. Тюремщики подвергли художника пыткам. И он заговорил. Но заговорил, не теряя мужества и достоинства, не отрекаясь от своей деятельности, во имя которой жертвовал жизнью. Он никого не выдал.

Характеризуя своего помощника, Рихард как-то писал в Москву: "Прекрасный, самоотверженный парень… Не задумываясь, отдаст жизнь, если потребуется".

Теперь, отвечая следователям, почему он помогал Зорге, художник Мияги сказал:

— Понимая, что эта деятельность со всемирно-исторической точки зрения имеет важное значение, а также что ее главная задача заключается в том, чтобы избежать войны между Японией и СССР, я принял решение вступить в организацию как простой ее солдат… Я принял участие в ней, зная, что в военное время буду приговорен к смерти.

Через некоторое время контрразведчики Номуры наконец расшифровали радиограммы Клаузена. На одном из очередных допросов на стол перед Максом выложили копии всех донесений, которые он отправлял в течение 5 лет вплоть до самого последнего дня. Ему сообщили даже позывные "Рамзая" и принимающей станции "Висбаден", подсчитали, сколько групп цифр он передал за это время. Вышла фантастическая цифра: сотни тысяч зашифрованных слов! Только в 1940-м году было передано 29 тысяч пятизначных цифровых групп, в 1941-м — больше 30 тысяч. Макс и не думал, что работал так интенсивно.

Как бы там ни было, но японским контрразведчикам стало известно почти все о деятельности Зорге и его товарищей — и Рихарду нечего было скрывать.

Теперь с 9 часов утра и до поздней ночи следователи едва поспевали записывать то, о чем рассказывал Зорге. Допросы вел Ёсикава. Он не очень хорошо знал немецкий и английский. Но Рихард отказался от переводчика, и, когда следователь и подсудимый переставали понимать друг друга, Зорге начинал писать свои показания на листах бумаги. Ёсикава просматривал листы, а затем Рихард каждый из них подписывал.

Даже в комнату следователя Зорге приводили в наручниках, с закрытым сеткой лицом: и как узник он был для них опасен.

Поначалу, не поняв причины того, почему Зорге решил заговорить, и думая, что этим он хочет облегчить свою участь, прокурор иронически процитировал японскую пословицу:

— "Лучше один лишний день на этом свете, чем тысяча — на том"?

Зорге смерил его уничижительным взглядом и ответил тоже пословицей:

— "Солдату не миновать смерти на позициях. Нет, я не надеюсь на бамбук нынешнего года — я надеюсь на ростки будущих лет".

Следователь, ничего не поняв, покачал головой:

— Говорить о будущем — смешить мышей под полом. — И, оборвав этот казавшийся не относящимся к делу разговор, раскрыл пустую папку: — Итак, приступим или, точнее, продолжим…

Да, Зорге давал показания, но прежде всего он потребовал от Ёсикавы:

— Я прошу ни в коем случае не преследовать Исии. Она совершенно не имеет никакого отношения к моей деятельности разведчика.

Прокурор клятвенно обещал все: ему ведь нужно было получить от разведчика показания по существу дела.

Рихард взял на себя главную ответственность и "вину", чтобы хоть как-то отвести удар от своих друзей и помощников. Он утверждал, что все члены его группы были лишь исполнителями его воли и держать ответ должен только он один. В своих показаниях Зорге не раскрывал никаких тайн, которые могли бы нанести ущерб делу его жизни, ущерб Советскому государству и Красной армии. Каждое слово его показаний произносилось с достоинством.

Зорге дал прямо понять следователям, что не раскроет секреты своей работы, технологию разведывательной деятельности группы. Нет, он будет вести с ними разговор только о самом главном. И тюремщики невольно подчинились его желанию.

Отвечая на их вопрос о целях, поставленных перед группой "Рамзай" в Японии, Рихард говорил:

— Вряд ли есть смысл вновь объяснять характер моей миссии. Важность ее ясна, если не забывать усилия, которые за эти прошедшие два с половиной года употребляла Германия, чтобы вовлечь Японию в войну… В 1941 году Германия всячески подстрекала Японию на войну с Советским Союзом. Москву всегда интересовала позиция Японии во Второй мировой войне. Советский Союз испытывал необходимость в получении информации о позиции Японии после начала германо-советской войны. Что касается моей главной миссии в Японии, а именно: выяснения того, быть войне или миру между Советским Союзом и Японией, то эта миссия не имела ни к чему столь непосредственного отношения, как к ответу на вопрос, какова будет позиция Японии по отношению к вышеупомянутым двум мировым политическим событиям (Вторая мировая война и германо-советская война)…

В другой раз, поясняя задачи группы "Рамзай", Рихард говорил:

— Сам же Советский Союз отнюдь не собирался вступать в политические конфликты и военные столкновения с другими странами, особенно с Японией; не намеревался он так же совершать агрессию против нее. Следовательно, моя группа, как и я сам, прибыли в Японию вовсе не как ее враги.

Рихард изумлял тюремщиков и следователей. Ничего подобного не случалось им видеть и слышать за всю жизнь. Подсудимый не чувствовал себя виновным, не пытался каяться и вымаливать пощаду. Наоборот, он был тверд духом. Он объяснял им, что идея, которой он служит, велика и благородна. Тюремщики пытались унизить его: "Ваша группа — гнездо шпионажа, вы сами шпион". Он отвечал им, вспоминая слова, услышанные давным-давно от Старика и пронесенные им через собственную жизнь:

— К нам никак не относится то понятие, которое обычно вкладывается в слово "шпион". Еще в тридцать пятом году, когда я и Клаузен прощались перед отъездом с начальником Четвертого отдела Генштаба Красной армии, он говорил нам: "Я хотел бы, чтобы ваша деятельность создала возможность избежать войны между Японией и Советским Союзом". Советская сторона в течение многих лет занимала позицию устранения трений и столкновений с Японией. Это ясно подтверждалось целым рядом примеров. Так, во время событий в районе Халхин-Гола, хотя преимущество было на стороне советских войск, СССР согласился на заключение перемирия с Японией. Далее, во имя поддержания мира между Японией и Советским Союзом СССР передал Японии железную дорогу в Северной Маньчжурии. Или другой пример. Во время посещения Европы министром иностранных дел Мацуокой Советский Союз на основе моей информации сразу же согласился заключить договор о нейтралитете. В этом и состоит наше отличие от людей, именуемых шпионами, и от идеологических позиций, которые они занимают. Именно поэтому в тексте радиограммы, которую я намеревался послать в московский Центр вечером накануне своего ареста, я писал, что наша миссия в Японии выполнена, поскольку удалось избежать войны между Японией и СССР, и я просил, чтобы нас либо вернули в Москву, либо отправили в Германию.

Теперь, из разговоров между следователями, Зорге улавливал отрывочные сведения о положении в мире. И, когда узнал, что гитлеровские армии получили сокрушительный разгром под Москвой, уже открыто не сдержал своей радости…

В соседних кабинетах, разделенных глухими, звуконепроницаемыми стенами, в эти же часы, дни и месяцы вели единоборство со своими противниками товарищи Зорге.

Клаузен с самого начала заявил, что он был лишь техническим исполнителем, радистом, и от него следователи не пытались узнавать что-либо, выходящее за тексты радиограмм.

Не дрогнул, оказавшись в руках охранки, Вукелич. Бранко проявил исключительное мужество. В "деле о группе Зорге" прокурор вынужден был отметить, что он не смог добиться от югослава никакой информации. Прокурор не добавил, что эту информацию тюремщики пытались вырвать у Бранко страшными пытками. Югослав молчал.

Тяжелобольной, обреченный на медленное угасание в камере, художник Ётоку Мияги решительно отрицал, что его деятельность могла причинить ущерб родной стране. Его арестовали первым, 10 октября 1941 года.

— Я с самого начала хорошо понимал, что в случае войны Японии против Советского Союза моя разведывательная деятельность была бы не в интересах обороноспособности Японии, — говорил он. — Однако мы считаем, что подлинной обороной страны является политика избежания войны. В этом смысле я полагаю, что наша деятельность, скорее, отвечала интересам японского народа, чем наносила ему ущерб… Поэтому мы и вели нашу разведывательную деятельность, стремясь в конечном счете отвести нападение Японии на Советский Союз.

Точно таким же предстал во время следствия и другой японский соратник Рихарда — Ходзуми Одзаки.

Его схватили на три дня раньше, чем Зорге. Ворвались в дом и, не дав вымолвить на прощание ни слова, в наручниках отвезли в участок, продержали в застенке две недели, изуверски пытали. За эти две недели Ходзуми похудел на восемь килограммов. Затем его так же заточили в одиночной камере тюрьмы Сугамо.

* * *

Следственная машина работала. Допрашивали Анну, арестованную через месяц после того, как был схвачен Макс Клаузен. "Выбивали" показания еще из нескольких японцев, привлеченных по "делу Зорге".

В качестве свидетелей перед следователями предстали даже бывший премьер-министр принц Коноэ и министр иностранных дел Мацуока.

11 мая 1942 года министр юстиции направил императору Хирохито доклад, в котором говорилось:

"С октября 1941 года в прокуратуре Токийского районного гражданского суда под руководством полицейского управления ведется тщательное расследование деятельности международной секретной разведывательной группы. В настоящее время завершена первая стадия следствия, в результате которого стала ясной почти полная картина деятельности. Это позволило нам послать Вашему Величеству письмо о предварительном судебном следствии по отношению к главным действующим лицам. Имеем высочайшую честь докладывать Вашему Величеству об итогах дела. Так называемая международная секретная разведывательная группа состоит как из иностранных, так и японских коммунистов (слово "коммунист" было равносильно слову "враг"). Они… в течение многих лет получали в свои руки большое количество очень важных секретных материалов нашего правительства…".

Спустя шесть дней, 17 мая, сообщение о раскрытии разведывательной организации появилось во всех японских газетах. Впервые были названы имена ее участников: "Специальный корреспондент газеты "Франкфуртер цайтунг" в Японии Рихард Зорге, 47 лет; помощник заведующего токийским отделением французского агентства новостей Гавас Бранко де Вукелич, 38 лет; художник Ётоку Мияги, 40 лет; неофициальный советник токийского отделения правления Мантэцу Ходзуми Одзаки, 42 года; владелец светокопировальной мастерской в Токио Макс Клаузен, 44 года. Указанные лица обвиняются в нарушении законов "О поддержании общественного порядка", "Об обеспечении государственной обороны", "О сохранении военной тайны"…". В сообщении указывалось, что эти разведчики "прилагали большие усилия и детально исследовали всю обстановку в Японии. Они обладали обширными познаниями, позволявшими им оценивать состояние важнейших внутренних и внешних проблем империи".

Это короткое официальное сообщение потрясло всю Японию. И не только Японию.

В мае 1942-го ни Рихард, ни его товарищи почти ничего не знали друг о друге. Только дважды совершенно случайно удалось встретиться Клаузену и Одзаки. В первый раз это произошло, когда тюремный надзиратель вызвал Макса подписать бумаги для получения продуктов. Откинув сетку амигасы, Клаузен склонился над столом и вдруг услышал, как кто-то рядом тихо произнес по-английски:

— Будь готов, им известно все.

Макс повернул голову и узнал Ходзуми. Дружески улыбнулся ему и ответил:

— Пускай позабавятся.

Одзаки вывели. Случилось это в самом начале следствия. В другой раз они встретились спустя много месяцев.

Ходзуми была предоставлена возможность написать родным. Он старался, чтобы каждая строка, выведенная его рукой, дышала бодростью и нежностью.

Он старался заполнить безрадостную жизнь в тюремных стенах чтением. Писал жене: "Что касается книг, то сначала я буду читать те, что на японском языке, а потом перейду к чтению западных… Я уже составил план чтения".

И Рихард в ужасающих условиях тюрьмы так же не отказывал себе в одной самой постоянной и страстной привязанности — в книгах. Он перечитал все, что могло представить для него, историка-исследователя, интерес в тюремной библиотеке. Из мизерных средств, которыми он располагал, Рихард просил своего адвоката Асануму покупать книги, которые непременно хотел прочесть и которые могло разрешить тюремное начальство.

Исии Ханако разыскала этого адвоката — и Асанума рассказывал ей, как радуется Зорге, когда получает желанную книгу, как поглаживает рукой по ее переплету, горячо благодарит. Адвокат передавал Исии приветы и говорил, что его подопечный при любой возможности расспрашивает и о ней, и о семьях своих товарищей и соратников: он испытывает к ним чувство глубокой любви.

В полицейском деле, лишенном эмоций, была собрана о Зорге даже самая личная, конфиденциальная, интимная информация.

Интимная информация

Самую ценную информацию Зорге получал в германском посольстве в Токио, в кабинетах военного атташе, затем посла Ойгена Отта, представителей гестапо, МИД Германии и других служб. Но главным был Ойген Отт, его секретарша и его жена Хельма-Тереза. Это ей в тюрьме Сугамо при личной встрече с послом Ойгеном Оттом Рихард просил передать последний привет.

Военная карьера Ойгена Отта началась на придворных балах вюртембергского короля, где он ловко кружил в вальсе светских дам, легких на ноги и на головы, как о них говорили гвардейские офицеры двадцатых годов. В начале 30-х Отт женился на Хельме — дочери адвоката и государственного деятеля Роберта Бодевига из городка Ланштейна. В прошлом она увлеклась левыми (во всех смыслах) идеями, говорила о политике, пила сладкие вина, пела застольные песни и однажды ночью во Франкфурте оказалась в компании молодого красивого доктора. Им был Рихард Зорге. Вскоре Хельма и Рихард забыли друг о друге, но жизнь решила по-своему и свела их в Токио. В новом положении, новом качестве, но со старыми привычками и желаниями. И чем больше генерал и посол Ойген Отт восторгался военно-политической проницательностью Зорге, тем больше, со своей стороны, оценивала способности молчаливого Рихарда Хельма Отт. Супруг делал вид, что ничего не замечал.

Хельма же с гордостью иронизировала: "Что вообще может мужчина, попавший в орбиту Гитлера? Все — и ничего. Фюрер в новой берлинской рейхсканцелярии дал 29 марта 1941 года личную аудиенцию и персонально инструктировал своего посла в Японии — Ойгена Отта. С тех пор генерал знает только политику".

Хельма гордилась влиянием своего мужа, но и неистово ревновала "своего подопечного" Рихарда. В ее немилость однажды попала некая Зелла Габелин, которая сначала провинилась лишь тем, что оценила способности доктора Зорге. Где-то она так отозвалась о Рихарде: "Он умеет очень увлекательно рассказывать. Внимателен по отношению к окружающим его людям, владеет большим искусством слушать и делать точные замечания. Предупредителен".

В этом ревнивая Хельма узрела "криминал" и быстро освободилась от "соперницы".

В другой раз Хельма приревновала Рихарда к журналистке Лили Абетт, которая в ее присутствии позволила себе бросить фразу: "Он (Рихард) был очень приятен и даже мил… Если чего-либо он очень хотел, то добивался… А вообще он не любил глупцов и людей, казавшихся ему неинтересными…".

Зорге действительно быстро наскучивало общество чванливых высокопоставленных дам. Его тянула, как он говорил, реальная жизнь! Некто Фридрих Зибург познакомил Рихарда с жизнью токийского дна. И об этом полиция, конечно, знала.

Особенно привлекал Зорге район Таманои — квартал самых бедных и дешевых проституток. Наружное наблюдение, не спускавшее и здесь глаз с Зорге, затем стало смотреть благосклонно на "нормальные развлечения" холостого германского журналиста. Тут его шпики "понимали", ибо проституция в Японии была широко развита, представляя собой одну из важнейших и необходимейших сфер жизненных интересов для японских мужчин. Сексуальные ограничения считались здесь чуть ли не пороком. Зорге разделял эти точки зрения и для изучения японского "колорита" бывал в домах дорогих танцовщиц, встречался с грошовыми девицами, которых в голодные годы родители продавали из деревень в города, в их "особые кварталы" с сексуальными развлечениями. Зорге испытывал сострадание к этим недавним крестьянкам двенадцати-шестнадцатилетним, совсем девочкам, ожидавшим в деревянных хижинах любых клиентов.

Рихард и здесь умел находить информаторов. Обо всем этом задним числом стало известно послу Отту и его супруге Хельме. Оба негодовали по-своему. Тяжелее приходилось послу, который получал удар за ударом по службе и дома.

23 ноября 1942 года Ойген Отт был сражен окончательно. Он получил секретную телеграмму № 1462 от рейхсминистра Иоахима фон Риббентропа, освобождавшего его от должности; руководство посольством передавалось 50-летнему Штамеру, а Отту и Хельме не рекомендовали даже возвращаться в Германию. Гитлер и его окружение больше не доверяли ни Отту, ни Хельме, во всеуслышание названной шлюхой. 5 марта 1943 года Адольф Гитлер, однако заявил на совещании по "делу Зорге": "Тому, что говорят японцы, нельзя придавать никакого значения. Я не верю ни одному их слову!"

Ему поддакивал генерал-полковник Йодль, начштаба вермахта: "Им нельзя верить. Но Зорге-то каков?"

Знал ли Ойген Отт об истинных отношениях своей жены с Рихардом Зорге? Да, знал. Более того, он им не препятствовал. Хельма и до их свадьбы была дамой с широким замахом. С 1939 года Отт спал в отдельной от Хельмы комнате, и односпальная кровать его больше не смущала…

Знал Ойген и о связях Зорге с его личной секретаршей, которая могла предоставить Рихарду ключи от любого кабинета и большинства сейфов.

Порой секретарша под воздействием порывов любви теряла чувство самообладания и меры, звонила Рихарду по телефону, умоляла о встрече, рыдала. Все эти "порывы" перехватывало гестапо и расценивало как баловство, любовную интрижку Рихарда. Секретаршу Отт не откомандировал и после ареста Зорге в октябре 41-го. Почему? Видимо, и у самого рыльце было в пушку, но главное — боялся ее откровений в гестапо при допросах с "пристрастием".

Где жил Зорге в Токио? Теперь улица, спускающаяся у холма Роппонги, называется Отафкукдзака. Тогда, в 30-40-х, улица была тихой, зеленой и называлась Нагадзака, в квартале Адзабу, район Минато.

Двухэтажное деревянное строение под номером 30. На первом этаже располагались миниатюрные гостиная, столовая, кухня, ванная, туалет. На втором — кабинет с телефоном, спальня. Теперь этого дома нет. На его месте частный доходный дом.

Распорядок дня Зорге мало отличался от распорядка других зарубежных журналистов и тогда, и сейчас. По вечерам, если не присутствовал на приемах и встречах, Рихард бывал в баре отеля "Империал" или в пивном ресторане "Рейнгольд" Хельмута Кетеля, где работала его подруга Исии Ханако. В свой дом, кроме Исии, до мая 1941 года Зорге никого не водил…

Исии вспоминала: "В июле 1941 года меня вызвали в полицию, пытались склонить к сотрудничеству, следить за Рихардом". Исии отказалась наотрез. На все уловки и предложения полицейских у Исии был один ответ: "Я его люблю. Можете меня пытать, судить, как угодно, но я преклоняюсь перед Рихардом. Он — человек всей моей жизни"…

В квартирке Зорге с мая 1941 года стала часто бывать профессор консерватории, преподаватель по классу клавесина в Берлинском государственном высшем музыкальном училище сорокачетырехлетняя Эта Харих-Шнайдер. Она говорила, что Рихард возвращал ей воспоминания о молодости, заставлял дышать всей грудью и жить сердцем. Эта оставила со знанием дела полное описание жилища Зорге:

"В его квартире мне всегда было жарко, как в духовке. Очертания пыльных улиц расплывались в нестерпимом блеске солнечных лучей. На террасе, расположенной на крыше, даже по ночам царила невыносимая духота… Воздух был напоен запахами горячего дерева. Дом, построенный в европейско-японском стиле, выглядел неряшливо, хотя я знала, что его всегда убирала японка.

От пола до потолка — книжные полки. За дверью — спальня, которую почти целиком занимала широкая двуспальная удобная кровать. К спальне вел узкий коридорчик".

Но к профессору музыки Исии не ревновала Зорге, как, впрочем, и ни к кому другому: восточная, японская верность, особое мироощущение и восприятие окружающего…

Что больше всего радовало Исию Ханако и пятьдесят шесть лет спустя после казни Зорге в 1944 году и его реабилитации в СССР в 1964-м? Она была счастлива, что память о ее Рихарде достойно, всемирно восстановлена. Но что греха таить, сама Исии Ханако была обойдена должным официальным вниманием, несмотря на все, что она сделала для увековечения памяти о человеке ее жизни, о гражданине, вошедшем, по оценкам японской печати, в сотню самых замечательных личностей XX века.

* * *

Но вернемся к последовательному изложению событий. Следствие приближалось к концу. В толстых томах "дела Зорге" не хватало одного существенного основания: Зорге и его помощники никогда не прибегали для получения информации ни к насилию, ни к обману, а все сведения узнавали легальными методами. Тягчайшие обвинения, которые собирались предъявить им власти, выходило, были шиты белыми нитками. Нельзя их было назвать и "платными наемниками": все были трудоустроены и оплачивали свои расходы, никого не подкупали.

Прокурор Ёсикава нарушил свое обещание не трогать Исии Ханако. В августе 1943 года агенты кемпэйтай арестовали ее. Начались допросы. От нее стремились выпытать какие-либо факты, уличающие Зорге. Но, ничего не добившись, ее освободили из-под стражи. В деле она фигурировала как гражданская жена Рихарда Зорге.

* * *

Через полтора года после ареста, 31 мая 1943 года, начались заседания токийского суда, слушавшего "дело Зорге" и его соратников. Их привозили в суд в черном тюремном автомобиле, закованными в наручники, с сетками на лицах. Судьи и прокуроры были облачены в черные мантии. Зловеще алела на черной ткани красная оторочка. В сумрачном зале судебного заседания сидели лишь агенты полицейских служб.

Разбирательство продолжалось три месяца. Не всем суждено было узнать приговор, который уготовили арестованным власти. Художник Мияги не вынес пыток и тюрьмы. 3 августа он скончался. Товарищи тяжело переживали смерть своего верного друга. Одзаки писал жене из тюрьмы: "Я прошу тебя тщательно хранить все картины Мияги, имеющиеся у нас в доме". Ётоку был другом дома Одзаки, много его полотен хранилось у него. Сам он обучал маленькую дочь Ходзуми, Ёко, рисунку и живописи. Оценивая творчество погибшего друга, Ходзуми писал жене о его картинах: "Они полны какого-то очарования. Выполнены они в каком-то совершенно особенном колорите, и в каждой из них скрыта глубокая грусть. Некоторые оставшиеся после него картины отличаются большим своеобразием и отмечены печатью истинного таланта".

Кроме художника Мияги из семнадцати человек, арестованных в связи с "делом Зорге", умерли в тюрьме еще пятеро.

Допрашивали каждого в отдельности и каждому отдельно выносили приговор. Еще в июле приговорили к пожизненному тюремному заключению Бранко Вукелича. Его тотчас же перевели из Сугамо на остров Хоккайдо, в тюрьму Абасири — самую суровую и жестокую в империи.

Перед отправкой Бранко дали получасовое свидание с женой Ёсико. "Я привела и нашего маленького сына. Как могла я знать тогда, что это было наше последнее свидание?.. — вспоминала она несколько лет спустя. — Я не могла сдержать слез, когда увидела его таким худым и изможденным. Но его улыбка была полна оптимизма, и он меня успокоил, как это он делал всегда".

К пожизненному тюремному заключению приговорили и Макса Клаузена. Его жену Анну — к трем годам лишения свободы.

Незадолго до того, как должны были вынести приговор главным участникам процесса — Зорге и Одзаки, японские власти известили германское посольство, что бывший немецкий журналист настаивает на встрече с кем-нибудь из дипломатических сотрудников рейха. Он хочет сделать какие-то последние распоряжения. Работников посольства взбудоражило это сообщение: какое сенсационное заявление собирается сделать человек, который некогда был правой рукой посла?

Министерство иностранных дел империи дало разрешение на встречу с Зорге атташе полиции Мейзингеру. Но гестаповец по каким-то неведомым причинам направил вместо себя сотрудника посольства Хаммеля.

Хаммель приехал в Сугамо. Ввели Зорге. Зорге был бледен, невероятно худ. За стеклами очков — усталые воспаленные глаза. Но держался он совершенно спокойно. Что же он скажет?

Зорге попросил лишь об одном:

— Я настаиваю на том, чтобы была защищена от преследований моя восьмидесятилетняя мать, Нина Семеновна Кобелева-Зорге, проживающая в Гамбурге. Она ничего не знала о моей жизни и деятельности. Вот единственное мое желание.

Хаммелю удалось обменяться с заключенным еще несколькими словами. По возвращении в посольство чиновник доложил, что Рихард Зорге "производит впечатление человека, гордого тем, что он совершил большое дело, и вполне готового покинуть арену своей деятельности. Зорге откровенно и не без торжества говорил о том, что он доволен результатами своей деятельности".

Судебное разбирательство закончено. Прокурор потребовал для главных обвиняемых смертного приговора. Ни Зорге, ни Одзаки не заблуждались в том, какое наказание определит для них суд.

Накануне вынесения приговора Одзаки написал своей жене:

"Когда вы получите это письмо, судьба моя, я думаю, будет уже решена. Поэтому откровенно расскажу вам о моем душевном состоянии… Я вполне подготовлен к наихудшему… Смерть, однако не имеет уж столь большого значения. Особенно сейчас, когда происходит всемирная бойня рода человеческого, в результате которой уже погибло свыше десяти миллионов человек и сейчас ежедневно гибнут тысячи. Я дожил до 43 лет и провел их вместе с Эйко и Ёко. А ведь возможно, что мы могли расстаться несколько лет тому назад. Во всяком случае, если я должен буду умереть, то встречу смерть с достоинством… Может, вы думаете, что я, говоря о своем положении, только и делаю, что бравирую своим спокойным состоянием духа? Это не так. Это совсем не так! Но я думаю, что именно сейчас настало время, когда Ёко сможет понять, почему должен был умереть ее отец".

29 сентября 1943 года судья зачитал приговор. Рихард Зорге и Ходзуми Одзаки выслушали его спокойно. Приговор гласил: "Обвиняемый приговаривается к смерти".

Рихард и Ходзуми посмотрели друг на друга. Они виделись в первый раз со дня их последней встречи на воле, в октябре 1941 года. Как много прошло с той поры, как многое изменилось! Нет, их дело не было напрасным. Они дружески улыбнулись друг другу.

Из зала суда их вывели по одному. Сначала — Ходзуми, потом — Рихарда. В Сугамо их перевели в камеры-одиночки — камеры смертников. Двери за ними захлопнулись. Теперь они обречены лишь на тягостное ожидание развязки. Когда она наступит? Завтра, через неделю, через две недели?..

Они не пали духом.

Ходзуми из камеры смертников писал Эйко:

"Если вдуматься, я всегда был счастливым человеком. Всю свою жизнь я жил, ощущая любовь людей. Оглядываясь на нашу жизнь, я думаю, что то, что сверкало в ней, подобно ярким звездам, была поистине искренняя любовь. И среди них, как звезда первой величины, сверкала любовь друзей… — Он обращался к своей дочурке: — Ёко! Ты должна знать, что сияние любви тускнеет от себялюбия и эгоизма. Сам я, к счастью, с рождения был человеком, который до крайней степени не преследовал личных выгод".

Рихарду не предоставили возможности писать письма. Да и нереально было посылать их кому-либо из друзей. Но он мог бы сказать в них то же самое.

Шли дни, недели, месяцы… Власти не торопились исполнить приговор. Для обреченных потянулись дни тяжелого напряжения. Но они не меняли ни своего режима, ни своих привычек. Рихард все время проводил за чтением книг, большей частью трудов по истории. Очень много читал и Ходзуми. Он рассказывал жене в очередном письме:

"Наиболее интересная книга, которую я прочел за последнее время, — это записки Папанина об экспедиции к Северному полюсу. Это отнюдь не какая-то политическая пропаганда Советского Союза. Это дневник подлинно научного исследования. Но более всего я поражен силой сознания — через служение науке целиком отдать себя родине. Это высокий патриотизм! Именно в этом и нужно искать объяснение столь стойкому, вопреки ожиданиям, сопротивлению Советского Союза в нынешней войне… — И снова обращался к дочери: — Я думаю, что эту книгу полезно будет прочитать и Ёко".

Тюремщики оказали обреченным милость: разрешили им написать предсмертные записки. Ходзуми поверял жене летом 1944 года:

"В последнее время я больше пишу, чем читаю. С увлечением я записываю свои размышления, наблюдения. Конечно, это очень похоже на то, как если бы я писал на песке. Не знаю, задержится кто-либо, чтобы посмотреть на написанное мною…".

Рихард Зорге весь отдался работе. В полутемной камере, то налитой зноем, то превращавшейся в ледяной склеп, он долгие часы проводил над листами бумаги. Прислушиваясь к тому, что жило в нем самом, в его сердце, что запечатлелось в памяти и сформулировалось в мозгу, он писал. Это были строки, обращенные в будущее. Это были его "Тюремные записки", это было его Слово перед казнью…

* * *

Утром 7 ноября 1944 года в сопровождении коменданта тюрьмы и других официальных лиц Ходзуми Одзаки переступил порог небольшой железобетонной комнаты с голыми высокими стенами. В передней стоял алтарь Будды. Главный тюремный капеллан, склонив голову, предложил арестованному чаю или саке. Спросил:

— Кого вы желаете известить о своей смерти и как вы хотите распорядиться своим имуществом?

Одзаки неторопливо, с мягкой улыбкой на губах ответил.

Священнослужитель заговорил снова:

— Жизнь и смерть — это одно и то же для того, кто достиг высшего блаженства. Высшее блаженство может быть достигнуто, если положиться на милосердие Будды.

Ходзуми все с той же мягкой улыбкой отозвался:

— Против милосердия бессилен и меч.

Затем он встал на колени, а священник прочел молитву. Одзаки слушал внимательно, закрыв глаза и наклонив голову. Потом он поднялся, поблагодарил священника и сказал:

— Я готов.

И направился к двери, расположенной рядом с алтарем.

Прошло несколько минут. Та же группа во главе с комендантом Исидзимо вошла в другую камеру.

Навстречу поднялся с циновки высокий мужчина в роговых очках. Годы, проведенные в каменном застенке, покрыли землистой бледностью его волевое красивое лицо. Светлые глаза смотрели из-за стекол очков спокойно и даже чуть насмешливо, хотя он понимал, что должен означать этот необычно ранний визит.

Комендант, соблюдая ритуал, спросил:

— Ваше имя, заключенный?

— Рихард Зорге.

— Ваш возраст?

— Сорок девять лет.

— Вы женаты?

— Да…

Он посмотрел на потолок камеры — туда, где узкой щелью светилось окно. К счастью, он не мог знать, что уже нет в живых его Кати. Еще летом прошлого, сорок третьего года она тяжело заболела и умерла в маленькой сибирской деревне под Красноярском. Он не получил ее последнего, так и не отправленного письма, в котором Катя писала: "Милый Ика! Я так давно не получала от тебя никаких известий, не знаю, что и думать. Я потеряла надежду, что ты вообще существуешь… Все это время для меня было очень тяжелым, трудным. Очень трудно и тяжело еще потому, что, повторяю, не знаю, что с тобой и как тебе. Я прихожу к мысли, что вряд ли мы встретимся еще с тобой в жизни. Я не верю больше в это, и я устала от одиночества. Если можешь, ответь мне… Что тебе сказать о себе? Я здорова. Старею потихоньку. Много работаю и теряю надежду когда-либо увидеть тебя. Обнимаю тебя крепко. Твоя К.".

Комендант продолжал:

— У вас имеются дети?

— Нет.

— Токийским судом вы приговорены к смертной казни через повешение.

— Знаю.

— Верховный суд империи апелляцию отклонил.

— Знаю.

— Приговор должен быть приведен в исполнение 7 ноября 1944 года. То есть сегодня. Сейчас.

Наступила тишина. Зорге молча собрал со стола бумаги.

— Я готов.

Он направился к двери камеры. Тюремщики расступились. Он вышел.

Он шел твердо, прямо. Семенившие по бокам и сзади низкорослые охранники с тревогой и изумлением смотрели на него: этот человек совсем не похож на обреченного, которого ведут на смерть.

Надо было пересечь тюремный двор. Яркий свет ослепил Рихарда.

Зорге открыл глаза, неторопливо пересек двор тюрьмы, вошел в пустое помещение.

К нему приблизился буддийский священник:

— Кого вы желаете известить о смерти, сын мой?

— Никого.

— Как вы желаете распорядиться своим имуществом?

— У меня нет имущества.

Священник привычным скорбным голосом повторил формулу о жизни и смерти, о высшем блаженстве и милосердии Будды и спросил:

— Какие будут ваши последние желания?

— Я прошу сохранить в моем "деле" эту рукопись, — он протянул священнику листки своих последних записей.

— Непременно будет сделано, сын мой.

— Я прошу сказать, что стало с моими друзьями, арестованными вместе со мной.

Священник повернулся к коменданту тюрьмы:

— Я думаю, в последнюю минуту это не будет нарушением.

Комендант кивнул:

— Хорошо, я отвечу. Я знаю лишь о Ходзуми Одзаки. — Он посмотрел на часы: — Сорок шесть минут назад, в десять часов пятьдесят одну минуту, Одзаки принял смерть.

Рихард склонил голову.

— Он встретил ее достойно, — отозвался священник. — У вас есть еще желания, сын мой?

— Да. Последнее. Какие вести с русского фронта, из России?

Тюремщики пришли в замешательство. Но священник жестом показал коменданту, что желание осужденного нужно удовлетворить.

— В России германских войск уже нет, — сказал комендант.

Наступила пауза.

— Вы хотите что-нибудь сказать, сын мой?

— Да. — Зорге поднял голову. — Я хочу верить, что люди не забудут нас. Да здравствует Советский Союз! Да здравствует Красная армия!

О дальнейшем читатель уже знает.

Так в тихое утро 7 ноября 1944 года в тюрьме Сугамо оборвалась жизнь Рихарда Зорге.

Эпилог

После вынесения приговора Макса Клаузена перевели из Сугамо в тюрьму Сэндай. В этом новом застенке было еще хуже, чем в токийской тюрьме. Позже Макс вспоминал: "В камере, куда меня бросили, уже давно никто не сидел. Там не было даже циновки, а из щелей пола выползали сотни тысяч блох. Я не мог спать. Я не знал покоя ни ночью, ни днем".

Его жену Анну заключили в другую тюрьму — Точиги. Женщине давали прогулку только один раз в месяц; даже здесь, в каменном склепе, заковали в кандалы. Пищу приносили такую скудную, что Анна все время находилась на грани голодной смерти. Тюремщики делали все, чтобы она не выдержала определенного судом трехлетнего срока заточения.

В тюрьме на острове Хоккайдо томился Бранко Вукелич. Наверное, ему было еще тяжелей, чем другим. В отличие от всех островов Японии Хоккайдо расположен в зоне северных ветров. Зимой температура падает до минус тридцати градусов, свирепствуют метели.

С первого же дня Бранко тяжело заболел. Но физические страдания никак не отразились на состоянии его духа. Он писал жене: "Ты, конечно, представляешь себе, как я восхищаюсь и вместе с тем беспокоюсь о твоей напряженной жизни. Прошу тебя: хорошенько позаботься о себе ради меня, ведь я так люблю тебя…". Он успокаивал: "В отношении моего здоровья не беспокойся… В течение последнего месяца рецидивов не было, и я быстро поправляюсь. Кроме того, я переношу холод гораздо лучше, чем ожидал (вот только мой почерк становится от него хуже, чем обычно). Мы вполне можем рассчитывать на встречу в будущем году…".

Ёсико добивалась разрешения навестить его на Хоккайдо. Наконец зимой, накануне 1945 года, разрешение она получила. Но Бранко воспротивился. Он написал, что Ёсико прежде всего должна заботиться о сыне, о его здоровье и благополучии, а сейчас он еще слишком мал, чтобы оставлять его. Он просил жену отложить приезд до весны.

В середине января Ёсико получила очередное письмо: "Пожалуйста, пришли мне свою фотографию и фото нашего ребенка. Может быть, мне разрешат посмотреть на них… Мысли о вас придают мне сил. Пожалуйста, расскажи нашему мальчику, как я был рад его письму. Позаботься о своем здоровье; я постараюсь быть бодрым".

Она читала это письмо и не знала, что Бранко уже нет в живых. В ночь на 15 января ей вручили телеграмму: "Приедете ли вы сами, чтобы позаботиться об умершем, или мы должны принять необходимые меры? Тюрьма Абасири".

Много позже Ёсико собралась с силами рассказать о своем горе:

"В тюрьме я увидела его уже в гробу. Он был одет во все белое по японскому обычаю. Страшно худой, буквально — кожа да кости. Рыдания моего одинокого сердца могли бы растопить небеса… Его отвезли на автомобиле в крематорий, и я присутствовала при кремации. Видеть все это для меня было ужасно. Я хотела броситься в огонь вместе с ним, но мысль о маленьком Хироси, который ждал меня в Токио, сдержала меня…".

К декабрю 1941 года в Токио вопрос о вторжении в СССР уже считался почти решенным. В одном документе общества по изучению государственной политики и "института тотальной войны" говорилось:

"Будущее советской территории. Этот вопрос будет разрешен японо-германским соглашением. В настоящее время его решить трудно. Тем не менее Приморская область будет присоединена к территориальным владениям империи, и районы, прилегающие к Маньчжурской империи, будут включены в ее сферу влияния. Сибирская железная дорога будет поставлена целиком под контроль Германии и Японии. При этом линия разграничения между ними пройдет в Омске".

Предусматривалось, что "в рациональные границы сферы сопроцветания" входят "районы восточной части СССР, включая озеро Байкал и Внешнюю Монголию". Западную часть Советского Союза отдавали Третьему рейху.

Так в "нейтральном" Токио в декабре 1941 года по заданию правительства разрабатывались планы полного уничтожения СССР, раздела всей советской земли между Японией и Германией. В одном из разделов "плана управления" говорилось:

"Через четыре месяца после оккупации послать вооруженных колонистов, которым поручить снабжение армии необходимыми овощами и другими продуктами, и, с другой стороны, с помощью этих колонистов расширять влияние Японии. В этом смысле нужно подумать о Голландской Индии и особенно тщательно продумать вопрос о посылке колонистов в СССР".

В другой разработке того же общества — в проекте "границ и структуры великой восточноазиатской сферы сопроцветания" (февраль 1942 года) есть раздел о "мерах предотвращения концентрации в Сибири славян, изгоняемых из европейской части России". Этим проектом намечалось принудительное переселение советских людей, депортированных нацистами, в самые отдаленные и необжитые районы.

Советский обвинитель А.Н. Васильев перешел к планам, составленным "институтом тотальной войны". Они разрабатывались, как показал трибуналу директор этого института генерал-лейтенант Кэйсаку Мураками, по поручению премьер-министра Тодзио, который со скамьи подсудимых осмеливался обвинять в агрессии Советский Союз.

Так, в первоначальном проекте создания "сферы сопроцветания Великой Восточной Азии", разработанном институтом 27 января 1942 года, в разделе "восточные территории СССР" откровенно указывалось:

"Первым принципом является обеспечение потребностей Японии и Маньчжоу-Го. Военные дела находятся в руках нашей страны. После полного искоренения красного влияния в СССР может быть принята, если в этом будет необходимость, форма минимального самоуправления".

В "сводных исследовательских записках института" за 1943 год содержались детально разработанные "мероприятия по управлению Сибирью и Внешней Монголией". Здесь предусматривалось:

"В оккупированных районах должна быть введена военная администрация… Объявляются полностью недействительными прежние законы. Это делается простым и сильным военным приказом… Местные жители, в принципе, не принимают участия в политике. Если необходимо, предоставляется минимальное самоуправление… Если это необходимо в интересах обороны государства и из соображений экономики, то проводится переселение японцев, корейцев, маньчжур… В соответствии с необходимостью проводится принудительное переселение местных жителей… Имея целью внедрение нашей мощи, пользоваться строго реальной силой, не опускаясь до так называемого принципа умеренности… Жители Северного Сахалина закрепляются в качестве рабочей силы для разработки рудных ресурсов".

Таким образом, под действие террористического режима должны были подпасть все дальневосточные территории Советского Союза и значительная часть Сибири.

Все это подтвердил в своих показаниях и свидетель Мураками.

Мы всесторонне рассмотрели реальные и обширные приготовления Японии к агрессии против СССР в 1941–1942 годах. Но если у кого-нибудь все же возникнет вопрос — а почему все эти приготовления не кончились войной? — на этот вопрос ответило само тогдашнее японское правительство.

…Берлин, 6 марта 1943 года. В кабинете — Риббентроп и Осима. В который раз Риббентроп просил японское правительство вступить наконец в войну с Советским Союзом. На эти просьбы, всегда поддерживаемые Осимой, Токио неоднократно давал неопределенные ответы, ожидая решительного поворота событий в пользу Третьего рейха. А вот теперь, через месяц после окончания Сталинградского сражения, впервые пришел категорический отказ. Разумеется, в нем нет ни слова о советско-японском пакте о нейтралитете. Осима, тщательно подыскивая наименее обидные слова, не торопясь сказал:

— Предложение германского правительства о нападении на Россию обсуждалось японским правительством… Японское правительство полностью понимает опасность, которая угрожает со стороны России, и полностью понимает желание своего германского союзника, чтобы Япония так же вступила в войну против России. Однако учитывая нынешнее военное положение, для японского правительства невозможно вступить в войну.

Если вторжение в СССР не осуществилось, то причина была одна — военные поражения нацистов, высокая боеспособность вооруженных сил СССР.

Токийские правительственные органы вели военный и экономический шпионаж в пользу своего берлинского союзника, вели с первых дней войны и до дня капитуляции нацистской Германии.

Мы уже сообщали, что 10 июля 1941 года Риббентроп поручил Отту "поблагодарить японское Министерство иностранных дел за пересылку телеграфного отчета японского посла в Москве… Было бы хорошо, подчеркнул он, — если бы мы и впредь могли постоянно получать таким путем известия из России".

Давал показания на процессе в Токио генерал-майор японской армии свидетель Мацумура, работавший с октября 1942 года до августа 1943 года начальником русского отделения Генерального штаба. Он по приказанию руководства Генштаба "систематически передавал в 16-е (германское) отделение — для полковника Кречмера (германский военный атташе в Токио) сведения о силах Красной армии, о дислокации частей Красной армии на Дальнем Востоке, о военном потенциале СССР.

Все эти сведения давались на основании донесений, поступавших в японский Генштаб от японского военного атташе в Москве, и из других источников.

Информация в 16-е (германское) отделение передавалась японскими службами приблизительно один раз в месяц.

Бывший помощник германского военного атташе в Токио Петерсдорф подтвердил систематическое получение секретной военной информации о Советской Армии от японского Генштаба. Эта информация немедленно передавалась в Берлин.

Каково было содержание информации?

"Я получал всю военную информацию о русской дальневосточной армии, отмечал Петерсдорф, — а именно: дислокация войск, их численность, воинские перевозки, а так же подробности о резервах, о продвижении советских войск на европейском фронте, а так же данные о военной промышленности в Советском Союзе…".

Петерсдорф подтвердил, что эти сведения, безусловно, выходили за пределы тех данных, которые военные атташе могут добыть легальными путями. Он признал, что эти сведения имели важное значение для германской армии, что они были использованы в военных операциях против Советского Союза.

На вопрос советского обвинителя на Токийском процессе Васильева Петерсдорф ответил, что сфера японского шпионажа не ограничивалась Дальним Востоком.

"В 1942 году мы получили точную информацию о переброске русских войск из района Хабаровска на русско-германский фронт. Это была точная информация о русских авиационных частях, а так же о численности вооруженных сил. В июне 1942 года была получена точная информация о концентрации войск в районе западнее Тамбова и в районе Сталинграда. В октябре мы получили информацию о передвижениях русских войск и резервов в районе Кавказа. В августе мы получили информацию о ежемесячном производстве бронеснаряжения в России… Я был в японском Генеральном штабе более трехсот раз, и я передавал в Германию, в немецкий генеральный штаб, информацию, которую получал там. Когда в 1943 году я вернулся в Германию, то доложил о себе начальнику атташата Шугардту. И он сообщил мне, что информация, которую я получал, имела большое значение для немецкого Генерального штаба. Он заявил так же, что на основе этой информации были предприняты некоторые действия в отношении русской армии".

…Апрель 1945 года. В Берлине шли последние бои. На одной из улиц внимание советских воинов привлек человек в штатском, по внешнему виду японец. Он показался подозрительным и был задержан. У него нашли документы о военном положении СССР. Задержанный Комакити Нохара оказался сотрудником японского посольства в Берлине. На допросе он показал:

"Большинство обнаруженных при мне документов были копиями меморандумов, которые содержали секретные данные о численности и дислокации частей Красной армии, ее вооружении и снабжении, о состоянии военной промышленности СССР и выпускаемой ею продукции — о самолетах, танках, а так же о людских резервах СССР. Такого характера военные сведения об СССР японское посольство в Берлине получало с 1941 по 1945 год от японских послов в Москве Татэкава и Сато в виде зашифрованных телеграмм, которые затем советник Касахара и я обрабатывали и переводили на немецкий язык. После этого японское посольство в Берлине передавало эти сведения германскому Министерству иностранных дел…".

— Всю войну, — говорил нам Л.Н. Смирнов, — Япония нарушала соглашение о нейтралитете, наносила вред СССР.

Вот отдельные факты, приведенные в его книге "Суд в Токио".

После нападения Германии на СССР судоходство на Дальнем Востоке приобрело громадное значение для Советского Союза. Ведь, кроме Северного морского пути на Мурманск и Архангельск, который все время подвергался атакам немецкого флота и авиации, не было никаких других возможностей получать материалы, закупленные в США и Великобритании и необходимые для ведения войны. И здесь Япония продемонстрировала истинный характер своего "нейтралитета".

25 августа 1941 года, когда Япония не была еще воюющей стороной, японцы сделали Советскому правительству официальное заявление, в котором указывалось, что прибытие во Владивосток грузов из США создает для Японии "затруднительное и весьма деликатное положение". Вскоре японское правительство закрыло Сангарский пролив — кратчайший и наиболее удобный путь в Тихий океан. Предложено было следовать через пролив Лаперуза или южные проливы. Это значительно удлиняло путь, сокращало судооборот. К тому же южные проливы были небезопасны. В результате, следуя Корейским проливом, погибли от подводных лодок советские суда "Ангарстрой", "Кола", "Ильмень". Этим проливом перестали пользоваться. Пролив Лаперуза значительно удлинял путь, к тому же был покрыт льдами три-четыре месяца в году. Следовать через этот пролив японцы разрешали только днем. Путь же в Тихий океан проливом Лаперуза требовал прохода через Курильские проливы, а большинство из них были неблагоприятны для плавания океанских судов.

Советское обвинение передало трибуналу карту с изображением этих маршрутов.

— Стоит только посмотреть на эту карту, — сказал обвинитель Васильев, — чтобы убедиться, какие трудности создавались для советского судоходства в тяжелое время войны Советского Союза с фашистской Германией и ее сателлитами. Японское правительство нарушило этими действиями не только пакт о нейтралитете от 1941 года, но так же и Портсмутский договор, согласно которому Япония не имела права препятствовать свободному плаванию советских судов в этом районе. В Японии всячески старались угодить Берлину в этом отношении и, видимо, считали своей обязанностью сообщать о принятых мерах. Так, 24 июня 1942 года Осима вручил Риббентропу сведения о результатах осмотра японцами советских судов, сказав, что занятие японцами западных Алеутских островов еще больше затруднит Советскому Союзу транспортировку грузов.

В записи беседы Риббентропа с Осимой 6 марта 1943 года имеется такая фраза:

"Относительно наших донесений о русском импорте через Владивосток Осима полагает, что Япония дала возможность России только на один морской путь и что на этом морском пути осматриваются все суда в поисках оружия и боеприпасов".

Японские власти незаконно задерживали советские суда, совершали на них пиратские нападения. За период с августа 1941 года и до 1944 года включительно японскими вооруженными силами было задержано 178 советских торговых судов, некоторые — с применением оружия.

В результате, как установлено на процессе, девять советских кораблей было потоплено японскими вооруженными силами — "Кречет", "Свирьстрой", "Сергей Лазо", "Симферополь", "Перекоп", "Майкоп", "Кола", "Ангарстрой", "Ильмень".

8 декабря 1941 года утром на рейде и у пирсов Гонконгского порта стояли ясно обозначенные своими государственными флагами советские суда. Японская авиация, еще до официального объявления войны Великобритании, атаковала порт, подвергнув нападению и наши суда. Об этой возмутительной акции рассказал трибуналу американский обвинитель Хиггинс. А.Н. Васильев утверждал:

— Установленные трибуналом обстоятельства обстрела и бомбардировки советских судов исключают предположение, что отдельные подразделения японских вооруженных сил могли действовать на свой страх и риск в каждом отдельном случае. Известно, например, что пароходы "Майкоп" и "Перекоп" были потоплены большими группами японских самолетов в дневное время при хорошей видимости, когда нельзя было ошибиться в национальной принадлежности пароходов.

* * *

Советский Союз объявил войну Японии, и 9 августа 1945 года между двумя странами начались военные действия. Еще 5 апреля 1945 года В.М. Молотов сделал японскому послу Сато заявление о намерении Советского правительства денонсировать пакт о нейтралитете, в полном соответствии со статьей третьей этого договора, за год до истечения срока его действия. В этом заявлении содержались ясно изложенные претензии Советского Союза правительству Японии, которые давали СССР основание считать пакт о нейтралитете не имеющим силы:

"С того времени (со времени заключения пакта) обстановка изменилась в корне. Германия напала на СССР, а Япония, союзница Германии, помогает последней в ее войне против СССР".

Обвинение это было полностью обоснованно. 8 августа 1945 года Молотов вручил японскому послу для передачи японскому правительству заявление Советского правительства об объявлении войны с 9 августа 1945 года. В нем содержалось прямое обвинение Японии в агрессии против США и Великобритании, что в силу статьи второй договора так же освобождало СССР от каких-либо обязательств по пакту о нейтралитете:

"Учитывая отказ Японии капитулировать, союзники обратились к Советскому правительству с предложением включиться в войну против японской агрессии и тем сократить сроки окончания войны, сократить количество жертв и содействовать скорейшему восстановлению всеобщего мира".

В обращении И.В. Сталина к народу 2 сентября 1945 года (в день подписания Японией акта о безоговорочной капитуляции) так же содержалось прямое обвинение Японии в агрессии:

"Два очага мирового фашизма и мировой агрессии образовались накануне нынешней мировой войны: Германия — на западе и Япония — на востоке. Это они развязали Вторую мировую войну. Это они поставили человечество и его цивилизацию на край гибели".

История именем Международного военного трибунала, представлявшего одиннадцать государств, установила истину, нерушимо вписав в свой приговор:

"…Несмотря на пакт о нейтралитете c СССР, Япония считала себя связанной с Германией как участник заговора против СССР и выжидала благоприятного момента для того, чтобы воспользоваться им. Во всяком случае, она намеревалась приурочить свое нападение на СССР к наиболее благоприятному моменту в советско-германской войне…

Очевидно, что Япония не была искренней при заключении пакта о нейтралитете с Советским Союзом и, считая свои соглашения с Германией более выгодными, подписала пакт о нейтралитете, чтобы облегчить себе осуществление планов нападения на СССР".

"Нейтралитет" Японии в войне между Германией и СССР в действительности служил и, скорее всего, был предназначен для того, чтобы быть ширмой для оказания помощи Германии до нападения самой Японии на СССР…

В разоблачении этих планов Токио особую роль сыграла советская разведка, и, в частности, группа "Рамзай" Рихарда Зорге.

Пёрл-Харбор

Третья Гаагская конвенция 1907 года установила: "Договаривающиеся Стороны признают, что военные действия между ними не должны начинаться без заблаговременного и ясно выраженного предупреждения, сделанного либо в форме объявления войны, либо в форме ультиматума с условным объявлением войны". Войны, начинающиеся без объявления, иначе говоря, вероломные нападения, квалифицируются этим соглашением как международные преступления.

В преамбуле конвенции подчеркивались два обстоятельства, придающие особое значение предварительному объявлению войны. Во-первых, забота о сохранении мира и взаимном доверии. Вот почему "для обеспечения мирных отношений важно, чтобы военные действия не начинались без предварительного предупреждения". Во-вторых, такое предупреждение важно, дабы своевременно обеспечить права, интересы наконец безопасность нейтральных стран и их подданных. Поэтому необходимо, "чтобы о состоянии войны были без замедления оповещены нейтральные державы".

Правда, конвенция не устанавливает конкретный срок, который должен отделять момент вручения ноты об объявлении войны от фактического начала военных действий. Но, так или иначе, война должна быть объявлена, и только потом заговорят пушки. Напав на США, Великобританию и Голландию, токийское правительство нарушило эту конвенцию. Оно нарушило конвенцию в целом, ибо послы Номура и Курусу вручили свою ноту государственному секретарю США Хэллу только через 45 минут после начала японской атаки на Пёрл-Харбор, через 3 часа 20 минут после нападения на британские владения в Шанхае и через 2 часа 25 минут после начала военных действий против Великобритании в Кота-Бару (Малайя). При этом Великобритании вообще никакой официальной ноты никогда предъявлено не было.

Наконец, сам текст ноты, врученной Хэллу, тоже совершенно не соответствовал предписаниям Гаагской конвенции. Хотя США о многом знали, они не приняли никаких реальных мер к обороне. План нападения на Пёрл-Харбор остался для американского правительства и его разведки абсолютным секретом вплоть до момента его реализации.

Бывший министр иностранных дел Японии Того рассказывал, как развернулись события после того, как 1 декабря 1941 года было принято окончательное решение о нападении на США, Великобританию и Голландию:

"Между тем оставался нерешенным еще один важный вопрос, а именно: каким образом и когда известить США о начале военных действий?.. Впервые этот вопрос обсуждался на совещании комитета по координации действий, которое состоялось после совещания в присутствии императора (2 декабря 1941 года). На этом совещании был задан вопрос о том, когда начнутся операции. Начальник Генерального штаба армии генерал Сугияма сказал: "Примерно в следующее воскресенье". После этого было предложено совершить общепринятую процедуру извещения о начале военных действий… Однако начальник Генерального штаба военно-морского флота адмирал Нагано заявил, что флот хочет провести неожиданное нападение, а заместитель начальника Генерального штаба военно-морского флота Ито потребовал не прекращать переговоры, чтобы можно было начать войну с максимально возможной эффективностью.

На следующий день перед началом совещания комитета по координации действий адмирал Ито заявил, что флот не возражает против отправки извещения о прекращении переговоров в Вашингтон, и просил, чтобы это извещение было передано в 12 часов 30 минут 7 декабря по вашингтонскому времени. Никто не возражал против этого предложения. Ито спросили, оставалось ли еще время до начала атаки. Он ответил утвердительно. Таким образом, этот вопрос был решен".

Но было установлено, что японские послы получили указание передать последнюю японскую ноту Хэллу не в 12 часов 30 минут, а в 13 часов по вашингтонскому времени.

Если бы Курусу и Номура выполнили это распоряжение вовремя, то и тогда, как подтвердили события, в распоряжении Вашингтона оставалось всего двадцать минут до нападения на Пёрл-Харбор. Но господин Того сделал все, что мог, дабы его собственное распоряжение стало для послов невыполнимым. Доказательства? Извольте!

Несмотря на то что окончательная нота японского правительства, как установил трибунал, была одобрена Комитетом по координации действий 30 ноября, Того только 6 декабря сообщил Номуре, что Токио даст ответ на ноту Хэлла и что вручение японского ответа может затянуться до 7 декабря. Наконец, Того указал, что точный срок вручения будет передан по телеграфу позднее. Он так же предупредил Номуру, чтобы тот хранил меморандум в строжайшем секрете и "при его расшифровке ни в коем случае не прибегал к помощи машинисток".

Но препоны, воздвигнутые Того на пути к своевременному вручению ноты, этим не ограничились. Это ярко показано в заключительной речи обвинителя Тавеннера, который на основе собранных доказательств утверждал:

"Хотя трудно полностью понять то положение, которое существовало в японском посольстве в Вашингтоне утром 7 декабря, но, учитывая все… становится совершенно ясно, что положение там частично, если не целиком, было результатом действий заговорщиков в Токио. Именно Того приказал Номуре отказаться от услуг машинисток, поручив подготовку окончательной ноты членам посольства, которые, как предполагалось, были незнакомы с машинописью. Именно в Токио были допущены ошибки, требовавшие исправлений и перепечатывания частей ноты некомпетентными "машинистками", что грозило срывом намеченных сроков вручения ноты. Именно Министерство иностранных дел во главе с подсудимым Того определяло степень важности различных посланий, которые были получены посольством в то воскресенье утром. Именно Министерство иностранных дел определило четырнадцатую часть окончательной ноты только как "очень важную", рассматривая в то же время менее серьезные документы как более срочные, видимо ожидая, что посольство в Вашингтоне будет расшифровывать в первую очередь послания с пометкой "срочно". Не посольство, а Министерство иностранных дел в Токио определяло как исключительно важные, например, приветственные телеграммы от Того и Ямамото, считая менее срочной телеграмму, содержащую четырнадцатую часть окончательной ноты. Тот факт, что обычные правительственные телеграммы считались более важными, чем документ, который означал разрыв дипломатических отношений и войну, конечно, не свидетельствует о стремлении вовремя вручить эту ноту".

Но предусмотрительный Того не ограничился даже этим. На случай если бы Номура и Курусу преодолели все воздвигнутые им барьеры и вручили ноту, как приказывалось, в 13 часов, то есть за 20 минут до нападения на Пёрл-Харбор, то и тогда Хэлл из этой ноты понял бы только то, что там написано. Ведь, как мы уже знаем, японская нота не содержала ни ультиматума, ни объявления войны. Следовательно, если бы послы все же вручили ноту, то и тогда нападение на США явилось бы стратегической внезапностью. Уместно напомнить, что и в этом случае нападение на британские владения в Кота-Бару и в Шанхае произошло значительно раньше, чем Хэллу была вручена японская нота. В то же время Великобритании, как уже подчеркивалось, нота об объявлении войны вообще не вручалась.

Чья же редакторская рука прошлась по последней японской ноте, уничтожив в ней то, что могло расцениваться как ультиматум или объявление войны? Это всплыло на поверхность, причем источником таких сведений оказался не кто иной, как начальник американского бюро японского МИД, а в дальнейшем, на процессе в Токио, свидетель защиты своего бывшего шефа Кумаити Ямамото. В ходе перекрестного допроса он признал, что составил первоначальный проект окончательной ноты и что в этот проект включил слова, которые обычно употребляются в ультиматумах. Однако эти чрезвычайно важные слова были выпущены из текста окончательной ноты. Кем? На это Ямамото не дал ответа, сославшись на плохую память. Но это ясно и так: кто, как не сам Того, мог это сделать? Ведь Ямамото был настолько высокопоставленным чиновником, ведавшим взаимоотношениями Японии и США, что вмешиваться в его действия, да еще по такому важнейшему вопросу, как объявление войны, разумеется, мог лишь сам министр иностранных дел.

Адвокат Брэннон от имени Симады допрашивал Того — экс-министра иностранных дел. И любопытно, что первый вопрос адвоката свидетельствовал о признании некоторых неоспоримых фактов, которые в своих показаниях упомянул Того.

Вопрос. Имеется достаточное количество показаний, что Генеральный штаб военно-морского флота хотел осуществить нападение на Соединенные Штаты без всякого предупреждения. Говорил ли вам адмирал Симада, в то время военно-морской министр, что он планирует нападение на США, не согласуясь с международным правом?

Ответ. Насколько я помню, когда происходило обсуждение этого вопроса, Симада сидел молча и не сказал ни одного слова.

Вопрос. А вице-адмирал Ито, заместитель начальника Генерального штаба военно-морского флота, в то время, как вы говорите, настаивал на нападении без предупреждения. Это верно?

Ответ. Я помню, что Нагано был первым, кто упомянул о внезапном нападении. После этого Ито заявил, что переговоры должны быть оставлены незаконченными.

Вопрос: Скажите, этот разговор произошел на совещании Комитета по координации действий?

Ответ. Да.

Известный нам Ямамото из японского МИД был допрошен трибуналом и 10 августа 1947 года показал, что присутствовал 2 декабря 1941 года на совещании Комитета по координации действий и что там адмирал Ито настаивал, чтобы нападение на США было произведено без предупреждения.

По этому вопросу наряду с участниками событий свидетельствовали и документы. В руках судей секретная телеграмма германского посла в Токио Отта, отправленная Риббентропу в конце ноября 1941 года:

"В Министерстве иностранных дел обсуждается вопрос, каким образом Япония должна начать конфликт, которого невозможно избежать. Они придерживаются мнения… что нужно объявить о существовании состояния войны или объявить войну против Америки одновременно или после начала военных действий…".

Прошла неделя после нападения на Пёрл-Харбор, и 14 декабря 1941 года Гитлер принимал посла Хироси Осиму. На беседе присутствовал Риббентроп. Вот запись о встрече, обнаруженная в МИД Германии:

"Прежде всего фюрер наградил посла Осиму орденом Большого Креста с золотым орлом. В теплых словах он описал его заслуги в деле достижения германо-японского сотрудничества, которое в настоящий момент достигло своей кульминационной точки в тесном братстве по оружию.

Генерал Осима выразил свою благодарность за большую честь и подчеркнул, что он очень рад, что это братство по оружию теперь существует между Германией и Японией.

Фюрер продолжал: "Вы правильно начали войну. Это единственно правильный метод. Япония следовала ему раньше, и эта система соответствует моей собственной системе… Если вы видите, что другая сторона заинтересована только в затяжке дела… а не желает приходить к соглашению, тогда следует нанести удар такой силы, как только возможно, и, конечно, не тратить времени на объявление войны".

Далее фюрер отметил, что "ему было очень приятно услышать о первой операции японцев. Он сам вел переговоры с бесконечным терпением… но, если не удавалось прийти к соглашению, наносил внезапный удар без соблюдения формальностей. Он будет продолжать придерживаться этого способа в будущем…".

Можно не сомневаться, что фюрер, высказывая свое удовлетворение, был хорошо информирован о том, как в действительности развернулись события, и не в последнюю очередь самим Осимой. Разумеется, не случайно и заявление Гитлера, что "Япония следовала и раньше этому единственно правильному методу": здесь недвусмысленный намек на коварное, без объявления войны, нападение Японии на Россию в 1905 году, на Китай — в 1931 году и в последующие годы.

Поражением Японии завершилась Вторая мировая война. 2 сентября 1945 года на борту линкора "Миссури", ставшего на якоря в Токийском заливе, был подписан акт о безоговорочной капитуляции островной империи.

Подобно тому как в Нюрнберге перед судом народов предстали главари Третьего рейха и понесли заслуженную расплату, их японские "братья по духу" предстали перед судом Международного военного трибунала. Принц Коноэ покончил жизнь самоубийством. Тодзио, Хирота, Араки были повешены. Справедливость восторжествовала.

Пришла пора узнать правду и о тех, кто являлся истинными друзьями японского народа, кто сделал все, чтобы предотвратить беды, к которым влекли этот народ его собственные правители.

Посмотрим, как продолжилось "дело Зорге".

После краткого официального сообщения в мае 1942 года о том, что раскрыта международная разведывательная организация, больше о ней публично не упоминали ни словом. Некоторая часть документов "дела Зорге" сгорела в конце войны во время пожара в Министерстве юстиции от бомбы, сброшенной с американского самолета. Часть сохранившихся документов уничтожили сами японцы в момент подписания ими капитуляции. И наконец, оставшиеся документы конфисковал начальник разведывательного отдела штаба американских войск генерал Уиллоуби тотчас же после оккупации Токио. Затем документы переправили в США.

Живыми из главных участников группы остались Макс и Анна Клаузены. Когда они наконец встретились, то сначала не узнали друг друга: так были измождены. Клаузены выехали в Советский Союз, а спустя некоторое время — в Германскую Демократическую Республику. Их рассказы помогли частично восстановить действительную картину работы резидентуры "Рамзай".

В Соединенных Штатах, уже после беглого ознакомления с вывезенными документами по "делу Зорге", создали под эгидой Пентагона большую группу, состоящую из высших офицеров и специалистов, для изучения деятельности советских разведчиков. Группа выехала в Токио и работала в течение полугода, а затем представила в военное министерство США доклад — две тысячи страниц машинописного текста. Этот доклад обсуждался на секретных заседаниях комиссии по расследованию антиамериканской деятельности палаты представителей Соединенных Штатов. Позднее небольшие выдержки из этого доклада появились в американской прессе. В преамбуле было указано: "Министерство национальной обороны. Для опубликования в 7.00 в четверг 10 февраля 1949 г. МЕМОРАНДУМ ДЛЯ ПЕЧАТИ. Прилагается доклад штаба Дальневосточного командования. Разведывательная организация Рихарда Зорге".

В этом меморандуме отмечалось, что в целях сохранения государственной тайны из первоначального текста изъяты некоторые разделы. И далее говорилось:

"Мощная организация советских разведчиков была раскрыта в Японии как раз перед нападением на Пёрл-Харбор. Вероятно, никогда в истории не существовало столь смелой и столь успешной организации… В течение восьми напряженных лет дерзкая и искусная группа разведчиков работала в Японии на свою духовную родину — Советскую Россию. Несмотря на энергичную деятельность и громадные успехи, она находилась вне всяких подозрений и поэтому не была обнаружена… Организация была раскрыта не по своей оплошности, а из-за простой случайности… Зорге сумел… информировать Советский Союз о японских военных и промышленных возможностях и намерениях с 1933 по 1941 год…".

Этот меморандум, опубликованный в американской печати, был выдержан в духе самого яростного антикоммунизма. Но при всем этом осведомленные люди, несмотря на свою идейную враждебность к СССР, вынуждены были отдать должное Рихарду Зорге. Дуглас Макартур, командующий американскими войсками на Дальнем Востоке, отмечал:

"Рихард Зорге… обладал всеми качествами великого человека — силой духа, даром остроумно оценивать события, смелостью, соединенной с осторожностью и непоколебимой решимостью. Он бы мог быть отличным полководцем или необыкновенным дипломатом".

Пришло время — и сами японцы, на чьей земле действовала группа "Рамзай", оценили подвиг Зорге, поняли, что все свои силы, свою жизнь он отдал во имя мира.

"Даже в высших кругах Японии не было человека, который был бы так хорошо осведомлен о секретной информации, как Зорге, — писала газета "Токио симбун". — Создается впечатление, что это… научный труд. Это объясняется, вероятно, твердыми взглядами Зорге и непоколебимым мировоззрением… Данная книга (имеются в виду опубликованные в Японии материалы судебного процесса по "делу Зорге"), можно смело сказать, является страстным и грустным посмертным трудом человека по имени Зорге, имевшего необыкновенные способности и необыкновенный характер".

Другая газета — "Ниппон токусё симбун" отмечала:

"Нечего и говорить, что Зорге сам по себе является выразителем эпохи он великий борец во Второй мировой войне… Может быть, это будет некоторым преувеличением, но стоит сказать, что его жизнь воплотила в себе мировую историю, начиная с конца Первой мировой войны и кончая Второй мировой войной".

Память

По сей день продолжается сбор сведений о Рихарде Зорге. Крупица по крупице, факт за фактом помогают правдивее воссоздать его образ, полнее рассказать о его жизни, его работе, о его верных друзьях.

Важные свидетельства о Рихарде сохранили многие люди. Его двоюродная сестра Мария Тимофеевна Прокофьева вспоминала о семье, в которой он родился, о его матери, о раннем детстве Рихарда. Духовный мир Зорге-публициста раскрывают хранящиеся по сей день на полках библиотек его брошюры, его многочисленные статьи в журналах и других изданиях за 1925–1929 годы. В начале 1970-х годов в издательстве Московского университета вышел сборник его журналистских работ. О первых шагах этого великого разведчика рассказывали соратники Берзина и Урицкого. О деятельности Зорге в Шанхае вспоминали его помощница Любовь Ивановна Римм, немецкая писательница, бывшая советская разведчица Рут Вернер. Богатейший документальный материал, освещающий следствие и судебный процесс по "делу Зорге", собрал и обнародовал в своей книге, выпущенной издательством "Наука", крупный ученый-японовед Сергей Леонидович Будкевич. (Документы, собранные в книге Будкевича, авторы с благодарностью использовали в своей работе.)

Волнующие воспоминания хранила в своем сердце верная подруга, гражданская супруга Рихарда — японская общественная деятельница Исии Ханако.

Ханако не раз бывала в Советском Союзе. Она отдыхала и лечилась в здравнице на берегу Черного моря. Шаг за шагом, день за днем она восстанавливала в памяти события, участницей и свидетельницей которых была.

Она узнала об аресте Рихарда на второй день, когда в ее дом заявились с обыском полицейские. Но смысл напряженной и опасной деятельности Зорге она поняла лишь после того, как прочитала в токийских газетах официальное сообщение о раскрытии разведывательной группы.

Долгое время Ханако ничего не знала о судьбе Рихарда и других его товарищей. Лишь после окончания войны, в октябре 1945 года, она нашла его имя на страницах газеты американских оккупационных войск "Старс энд страйпс", но и это была лишь короткая информация. И снова никаких сведений в течение нескольких лет. Только в 1948 году в сентябрьском номере журнала "Секей-джип" увидела первый подробный рассказ о Зорге. В журнале, в частности, сообщалось, что советский разведчик похоронен в общей могиле на кладбище Дзосигая; на месте захоронения был установлен деревянный столбик с фамилиями погребенных. Но во время войны жители собирали такие столбики на дрова, и уже нельзя было найти это место.

Однако Исии решила: "Буду искать! Я должна обязательно найти!"

Наступил 1949 год. Ханако обратилась к адвокату Асануме — тому самому, который выступал официальным защитником на процессе. Адвокат подсказал, как нужно действовать. Исии пришла в тюрьму. Ей показали место "сёдо" — общую могилу на краю кладбища, отведенную для казненных и умерших в тюрьме, для бездомных и нищих. В ноябре, она точно помнит — шестнадцатого числа, безымянную могилу разрыли. И среди останков она сразу узнала прах Зорге. Он выделялся: сросшиеся после перелома кости бедра свидетельствовали о полученной им ране в Первую мировую войну, переломы челюсти — о мотоциклетной катастрофе в Токио. Ханако узнала его очки — их Рихард стал носить незадолго перед арестом. Узнала пряжку его пояса…

Останки Зорге были доставлены в крематорий "Симонтиайно Касоба". Прах поместили в урну. Ханако завернула урну в белый платок и принесла домой. Целый год прах Зорге хранился у нее дома. 8 ноября 1950 года она установила урну в самом красивом парке-кладбище Токио — Тама. В этом парке тенистые аллеи, цветут вишни. Сюда приходят гулять влюбленные. Исии обложила могилу каменными плитами. Японскими иероглифами вывела на столбике имя Зорге.

Ханако написала три книги о своем друге. Одну назвала "Человек Зорге", другую — "Все о встречах с человеком по имени Зорге". Эти книги вышли в токийском издательстве "Масу сёбо". Известнейший художник Текай Сейджи оформил обложки. Он нарисовал на одной обложке женщину, сидящую со склоненной головой и скорбно сложенными на коленях руками… Третья книга вышла незадолго до смерти Исии Ханако, последовавшей на 89-м году жизни, летом 2000 года, от воспаления легких.

На кладбище Тама был установлен мраморный обелиск с высеченными на нем словами: "Здесь покоится герой, отдавший свою жизнь в борьбе против войны, за мир во всем мире. Родился в Баку в 1895 году. Приехал в Японию в 1933 году. Был арестован в 1941 году. Казнен 7 ноября 1944 года".

Рядом на каменных плитах высечены имена его товарищей — Ходзуми Одзаки, Бранко Вукелича, еще нескольких их верных помощников. Был найден и торжественно перезахоронен прах художника Ётоку Мияги.

Прогрессивные деятели Японии учредили "Общество оказания помощи жертвам по делу Зорге — Одзаки". Каждый год 7 ноября к этому обелиску приходят те, кому дороги имена Зорге и его соратников, для кого вечно свята память о них. Вместе с Исии Ханако каждый год возлагали цветы у надгробья Эйко Одзаки и ее дочь Ёко, преподавательница истории в университете.

На кладбище Тама установлен надгробный камень. На квадрате черного гранита по-русски высечено: "Герой Советского Союза Рихард Зорге".

Советское правительство наградило орденом Отечественной войны I степени Бранко Вукелича, орденом Красного Знамени — Макса Клаузена и орденом Красной Звезды — Анну Клаузен.

* * *

Японская газета "Асахи" 6 сентября 1998 года среди "ста людей ХХ века" назвала имя Рихарда Зорге — советского разведчика, историка и международного журналиста. Зорге знаменит тем, что за полгода до нападения Германии на СССР, писала журналистка Еситака Сасаки, "сообщил из Токио о возможности начала агрессии. Сталин не доверял информации Зорге и в конце концов бросил его группу на произвол судьбы. Зорге, отдавший жизнь за Советский Союз, был предан Москвой".

Кто такой Рихард Зорге, какова его биография, кто входил в его окружение: друзья и союзники, враги и предатели, — об этом в приложениях.

Приложение I

Биографические и другие данные

о Рихарде Зорге, псевдонимы, клички, имена, комментарии

* 4 октября 1895 г. в семье Густава Вильгельма Рихарда Зорге, 43 лет, и Нины Семеновны Кобелевой, 28 лет, в Баку родился четвертый сын — Рихард. В 1898 г. семья переехала в Германию.

* В 1912 г. родители отдали Рихарда в особое реальное училище в берлинском районе Лихтерфельде.

* 1 августа 1914 г. кайзеровская Германия объявила войну царской России. Зорге оказался в рядах добровольцев. Прошел подготовку в запасном батальоне 91-го пехотного полка, где властвовал девиз: "Пулю — в лоб французу, штык — Ивану в пузо".

* Войну Рихард начал во Фландрии, где застряла 4-я германская армия. Зорге был в составе студенческого батальона 3-го полка полевой артиллерии.

* После трех ранений, в звании унтер-офицера, Зорге демобилизован из кайзеровской армии в январе 1918 г.

* Летом 1918 г. в городе Киль Зорге вступил в Независимую социал-демократическую партию Германии.

* В лице 30-летнего доцента, затем профессора, доктора философии Курта Альберта Герлаха Зорге в Киле обрел для себя преподавателя экономических дисциплин.

* В марте 1921 г. Зорге переехал в Золинген, поселился в доме № 19 по улице Виден.

* С 22 по 26 августа 1921 г. Зорге — делегат Йенского съезда КПГ.

* В анкете сотрудника Исполкома Коминтерна, заполненной Зорге 17 декабря 1924 г. (на немецком языке), он указал, что его имя и отчество Ika Richard. В учетной карточке члена ячейки РКП(б), заполненной на русском языке в 1926 году, Зорге назвал себя "Ика Рихардович". Ика было домашним именем с детства Рихарда и партийной кличкой в Германии.

* В 1921 г. в Шанхае возникла Компартия Китая.

* С японцами — членами группы "Рамзай" Зорге говорил по-английски. Донесения в Центр составлял по-английски, аналитические материалы направлял на немецком языке. В библиотеке Зорге было около 800-1000 книг только по Японии.

* Р. Зорге был принят в информотдел ИККИ 7 октября 1924 г. и приступил к работе 15 декабря 1924 г. Вместе с Кристиной (своей первой женой) поместился в коминтерновской гостинице "Люкс" на Тверской, 36, в комнате № 20. Рекомендовал Рихарда Зорге в Коминтерн Отто Куусинен.

* В 1925 г. Зорге стал членом РКП(б). Рекомендации ему дали Иосиф (Осип) Пятницкий, Дмитрий Мануильский, Отто Куусинен.

* В апреле 1926 г. Зорге перешел на работу в Секретариат ИККИ. Работал вместе с Эрколи (итальянским коммунистом Пальмиро Тольятти).

* Сунь Ятсен, скончавшийся в 1925 г., еще в 1923 г. пригласил в Китай советских военных представителей.

* В апреле 1927 года Чан Кайши организовал путч и сформировал в Нанкине правительство, проводившее антикоммунистический курс во внешней и внутренней политике. Под ружьем в Китае было 2,2-миллионная армия, 70 процентов которой подчинялось Чан Кайши. Остальные 30 процентов входили в состав так называемых "домашних армий" крупных китайских землевладельцев.

* В 1929 г. после подготовки и заключительной беседы с Яном Берзиным Рихард Зорге выехал в Китай, имея перед собой поставленные Центром определенные задачи.

1. Определить и дать характеристику социальной и политической деятельности нанкинского правительства и отдельных его фракций.

2. Выявить военный потенциал чанкайшистов.

3. Изучить внешнюю и внутреннюю политику нанкинского правительства.

4. Дать социальную и политическую характеристику всех оппозиционных сил правительству Чан Кайши.

5. Определить политику Англии и США в Китае.

6. Определить военную мощь иностранных держав в Китае.

7. Проблема статуса экстерриториальности иностранцев в Китае.

8. Уровень развития хозяйства и промышленности в Китае.

* 10 января 1930 г. Зорге прибыл в Шанхай, на борту японского океанского пассажирского лайнера.

* На первой визитной карточке Зорге было написано: "Д-р Рихард Зорге, почтовый ящик 1062, Шанхай".

* Деньги приходили из нью-йоркского "Нэшнл сити бэнк" на имя Зорге на счет в "Мэньюфэкчерерс бэнк оф Чайна".

* В архивах шанхайской полиции остались свидетельства: "С июля 1931 по январь 1932 г. Зорге находился под наблюдением полиции. Проверяли его абонементный почтовый ящик № 1062, следили так же за его квартирой. Было установлено: он лишь изредка выходил из дома, проводил свободное время за игрой в шахматы с друзьями".

* В ноябре 1932 г. Зорге вернулся в СССР из Шанхая.

* Расстояние, покрытое Зорге за время его поездок по Китаю, составило в общей сложности более 10 тысяч километров.

* С 15 февраля 1932 по октябрь 1941 г. Рихард Зорге был резидентом нелегальной разведгруппы "Рамзай" в Японии.

* В Японии 30-х годов действовала Конституция 1889 г.

* 25 ноября 1936 г. — подписание антикоминтерновского пакта между Германией и Японией.

* 27 сентября 1940 г. — в Берлине подписан "Тройственный союз".

* 13 апреля 1941 г. в Москве (Кремль) подписан пакт о нейтралитете между СССР и Японией.

* 18 октября 1941 г. Рихард Зорге арестован в Токио.

* 7 ноября 1944 г. Рихард Зорге казнен в токийской тюрьме.

* 5 ноября 1964 г. Указом Президума Верховного Совета СССР Рихарду Зорге присвоено звание Героя Советского Союза.

Приложение II

Именной список с комментариями

Бельведер — Берберов Тодор — источник болгарской резидентуры Разведуправления.

Бранд — Ермолов Михаил Дмитриевич — начальник 2-го отделения Информационного отдела Разведуправления Генштаба (1940–1941).

Георгиев Димитр — резидент группы Разведуправления Красной армии в Болгарии.

Голиков Ф.И. (1900–1980) — начальник Разведуправления Красной армии (1940–1941).

Грек — источник берлинской резидентуры из группы Харнака Арвида.

Дарья — источник римской резидентуры НКВД в 1941 г.

Диана — источник швейцарской резидентуры Разведуправления Красной армии.

Друг — Стеннес Вальтер (1896-?) — советник при Чан Кайши, эксперт по разведке. До 1942 г. сотрудничал с советской разведкой, давал информацию о положении в Германии и на Дальнем Востоке.

Захар — Кобулов А.З. (1906–1953) — резидент группы от НКВД-НКГБ СССР в Берлине в 1939–1941 гг. Расстрелян по приговору.

Зевс — Середа Л.А. - резидент группы от Разведуправления РККА в Софии.

Корсиканец — Харнак Арвид (1901–1942) — референт рейхсминистерства экономики Германии. Агент советской разведки. Казнен по приговору имперского военного трибунала.

Коста — Павел Шатев — источник болгарской резидентуры.

Лицеист — Берлинге Орестес (1913–1973) — латыш, провокатор, внедренный в берлинскую резидентуру А. Кобулова.

Майский И.М. (1884–1975) — посол СССР в Великобритании (1932–1943).

Марат — источник бухарестской резидентуры Разведуправления Генштаба Красной армии.

Марс — Ляхтеров Н.Г. полковник, военный атташе СССР в Венгрии, резидент военной разведки в Будапеште (1940–1941).

Март — источник бухарестской резидентуры Разведуправления РККА.

Марта — источник римской резидентуры внешней разведки КА.

Отто — Одзаки.

Радо Шандер (1899–1981) — нелегальный резидент Разведуправления Генштаба Красной армии в Швейцарии под "крышей" руководителя картографического агентства. Дора.

Софокл — Самохин А.Г. - военный атташе СССР в Югославии (1940–1941).

Старшина (С) — Шульце-Бойзен Харро (1909–1942) обер-лейтенант, сначала сотрудник отдела внешних сношений главного штаба ВВС Германии, затем работник Министерства авиации Германии (1941–1942). Казнен по приговору гиммлеровского суда.

Антонеску Йон (1882–1946) — диктатор в Румынии, выступивший на стороне гитлеровской Германии против СССР. Казнен по приговору Народного трибунала Бухареста.

Берия Л.П. (1899–1953) — нарком внутренних дел СССР (1938–1945). В 1953 г. расстрелян.

Галеаццо ди Кортеллаццо Чиано (1903–1944) — министр иностранных дел Италии (1936–1944), зять Б. Муссолини, расстрелян по приказу дуче.

Геббельс Йозеф (1897–1945) — имперский министр пропаганды. Покончил жизнь самоубийством.

Геринг Герман (1893–1946) — рейхсмаршал. Приговорен к смертной казни на Нюрнбергском процессе. Покончил жизнь самоубийством.

Гесс Рудольф (1894–1987) — заместитель Гитлера по партии.

Гиммлер Генрих (1900–1945) — рейхсфюрер СС. Покончил жизнь самоубийством.

Гитлер Адольф (1880–1945) — с января 1933 г. рейхсканцлер Германии. Покончил жизнь самоубийством.

Иден Антони (1897–1977) — министр иностранных дел Великобритании (1940–1945).

Коноэ, принц Фуминеро (1891–1945) — премьер-министр Японии (1940–1941).

Лоуренс Томас Эдвард (1888–1935) — английский разведчик.

Мацуока Ёсукэ (1880–1946) — министр иностранных дел Японии (1940–1941).

Молотов (Скрябин) В.М. (1890–1986) — нарком иностранных дел СССР (1939–1949; 1953–1956).

Отт Ойген (Eugen) — генерал-майор, военный атташе, затем посол Германии в Японии.

Ошима (Осима) Хироси — посол Японии в Германии (1941–1945).

Петен Анри Филипп — маршал Франции, с 11 июля 1940 г. глава Французского государства.

Поскребышев А.Н. (1891–1965) — с 1934 г. заведующий Особым сектором ЦК ВКП(б).

Риббентроп Иоахим фон (1893–1946) — министр иностранных дел Германии (1938–1945). Казнен по приговору Нюрнбергского трибунала.

Роммель Эрвин (1891–1944) — фельдмаршал, участник антигитлеровского заговора.

Россо Аугусто — посол Италии в Москве с 1936 по 1941 г.

Рудольф Вейзе — представитель Германского информационного бюро — ДНБ в Токио.

Учида Ясупури — министр иностранных дел Японии в 30-х годах.

Хаусхофер Альбрехт (1903–1945) — генерал, один из идеологов геополитики.

Хиранума Киипиро — японский государственный деятель.

Чан Кайши (1887–1975) — генералиссимус (1940), председатель исполкома Гоминьдана в Китае; на острове Тайвань в 1949 г.

Чемберлен Невилл Артур (1869–1940) — премьер-министр Великобритании (1937–1940), подписал Мюнхенское соглашение.

Шелленберг Вальтер (1910–1952) — начальник VI управления (внешняя разведка) РСХА.

Шолль — военный атташе Германии в Токио с апреля 1938 г.

Шуленбург Фридрих Вернер фон (1875–1944) — граф, германский посол в Москве (1939–1941). Казнен по приговору трибунала в ноябре 1944 г. как участник антигитлеровского заговора 20 июля 1944 г.

"Berliner Borsen-Courier"

Вот, например, что в этой газете писал Зорге: "Создание Маньчжоу-Го открыло новые возможности для развития тяжелой промышленности Японии, которая до сих пор считалась серьезным минусом всей японской экономики. Отныне становится важным развитие японской алюминиевой промышленности, а в сельском хозяйстве — разведение хлопка. Наконец, возникнет и достаточная продовольственная база для японской империи. С точки зрения Зорге-аналитика Маньчжоу-Го становилось для Японии стратегической базой дальнейшей экспансии в Азии, важным сырьевым хозяйственным источником в хозяйственных и военных планах Токио не только узко на Дальнем Востоке…

* К самому слову "фашизм" в своих печатных работах Зорге относился крайне осторожно или вообще его не употреблял, высказывая свое мнение о процессах общественно-экономической и военной действительности Японии. Думается, он понимал разницу между фашистскими режимами в Германии, Италии, Японии и ряде других стран мира. Сам же Рихард Зорге для конспирации своей разведдеятельности, получения более широких возможностей вступил в НСДАП нацистскую партию еще 1 октября 1934 года, т. е. почти через год после приезда в Токио. "Прикрытие" сработало. За умелую пропагандистскую работу его сделали редактором информационного бюллетеня для германской колонии в Японии, выделили даже кабинет на втором этаже в здании посольства.

* 23 августа 1930 года, по данным Смедли, иностранных канонерок и крейсеров, плававших в водах Янцзы, насчитывалось: 16 японских, 10 американских, 5 британских, 2 итальянских военных корабля.

* В марте 1933 г. Япония вышла из Лиги Наций. Через полгода ее примеру последовала Германия.

* Бранко Вукелич женился на Ёсико в январе 1940 года.

* На содержание разведсети группа "Размай" с 1937 по 1941 годы израсходовала 40 тысяч американских долларов.

* В середине 1930-х годов были репрессированы сталинской охранкой те руководители Разведуправления Генштаба РККА, которые оценили в свое время особые способности Рихарда Зорге и пригласили его из международного и орготдела Коминтерна в военную разведку, обговорили с ним формы, условия и возможности нелегальной разведработы в Китае и Японии. Не стало Яна Карловича Берзина (Берзиня), С. Урицкого, А. Артузова.

* Зорге был первым из европейцев, казненных в Японии. Приговор был приведен в исполнение 7 ноября в 10 часов 36 минут. Посла Германии Штамера известили об этом устно.

* Перечень мер наказания, вынесенных членам группы "Рамзай" 29 января 1943 г.

1. Д-р Рихард Зорге — смертная казнь.

2. Д-р Ходзуми Одзаки — смертная казнь.

3. Макс Кристиансен-Клаузен — пожизненное заключение.

4. Бранко Вукелич — пожизненное заключение (умер в тюрьме в 1945 г.).

5. Ёсинобу Косиро — 15 лет тюрьмы.

6. Сиге Мидзуно — 15 лет тюрьмы (умер в тюрьме в 1945 г.).

7. Угенда Тагути — 13 лет тюрьмы.

8. Масадзане Ямана — 12 лет тюрьмы.

9. Сумио Фунакоси — 10 лет (умер в тюрьме в 1945 г.).

10. Тэйкити Каваи — 10 лет тюрьмы.

11. Фусако Кудзуми — 8 лет тюрьмы.

12. Анна Клаузен — 7 лет тюрьмы.

13. Томо Китабаяси — 5 лет тюрьмы.

14. Кинкадзу Сайондзи — 3 года тюрьмы условно.

15 Токутаро Ясудо (антрополог, доктор медицины, автор "Истории человечества") — 2 года тюрьмы.

* "Договор девяти держав" о Китае. Подписан 6 февраля 1922 г. правительствами США, Великобритании, Франции, Японии, Италии, Бельгии, Голландии, Португалии и Китая на Вашингтонской конференции 1921–1922 гг.

* "Мюнхенская сделка" — конференция, или совещание, в Мюнхене, в которой принимали участие премьер-министр Англии Н. Чемберлен, премьер-министр Франции Э. Даладье, фашистские лидеры А. Гитлер и Б. Муссолини и приняли 29–30 сентября 1938 г. решение о расчленении Чехословакии. Сделка подготавливала гитлеровскую агрессию против СССР, ускорила развязывание новой мировой войны.

* Пёрл-Харбор. 7 декабря 1941 года японская авианосная авиация нанесла удар по американскому военному порту и гавани на Гавайских островах. Потоплено 19 боевых кораблей. Погибли 2700 американских моряков.

* Чан-Куфын, или события при Чан-Куфыне. В российскую и советскую историографию вошли как события на озере Хасан летом 1938 г.

О состоянии войны с СССР объявили:

22 июня 1941 г. — Италия;

26 июня 1941 г. — Финляндия;

27 июня 1941 г. — Венгрия;

26 июня 1941 г. — Румыния;

1 июля 1941 г. — румынские войска форсировали реку Прут,

— Словакия.

* * *

Заявления о нейтралитете:

13 апреля 1941 г. — пакт о нейтралитете между СССР и Японией;

25 июня 1941 г. — нейтралитет провозгласила Турция;

26 июня 1941 г. — о соблюдении полного нейтралитета объявило правительство Ирана.

Приложение III

Лица, имевшие отношение к Рихарду Зорге и к деятельности разведгруппы "Рамзай"

Айзентрегер Лотар (псевдоним: Людвиг Эрхардт) — полковник фашистской разведки, под видом особого уполномоченного при посольстве Германии в Нанкине руководил шанхайской секретной военной организацией "Дальний Восток" управления разведки и контрразведки при верховном командовании вермахта, при поддержке японского Генштаба вел подрывную работу против СССР.

Айслер Герхарт (1897–1968) — профессор, доктор наук; 1918 вступил в компартию Австрии, в 1920 г. переехал в Германию, вступил в КПГ и впоследствии стал одним из ее ведущих функционеров, подвергался политическим преследованиям, находился на нелегальном положении. Принимал участие в деятельности братских коммунистических партий. С 1933 г. находился в эмиграции, сражался в рядах антифашистов в Испании, организатор и впоследствии комментатор подпольной немецкой радиостанции "29,8"; в 1941–1949 г. пребывал в США, где неоднократно арестовывался на незаконном основании, в 1949 г. принужден американскими властями к реэмиграции в ГДР, затем вплоть до кончины занимал пост председателя Госкомитета по радиовещанию ГДР.

Акемине Мийе — сотрудник Бюро информации при Совете министров Японии, член разведгруппы "Рамзай", информатор Фусако Кудзуми, в возрасте 32 лет арестован японской тайной полицией.

Акияма Кодзи (род. 1889) — японский переводчик, член разведгруппы "Рамзай", информатор Ётоку Мияги, в возрасте 53 лет арестован японской тайной полицией и осужден на 7 лет тюремного заключения, освобожден 10 октября 1945 г.

Асанума — японской адвокат, защитник Бранко Вукелича по назначению суда, после войны сообщил о нарушениях судопроизводства в ходе процесса против д-ра Зорге и его соратников.

Арита — министр иностранных дел Японии в 1939 г.

Баслер Хильмар — агент СД в фашистском Министерстве иностранных дел, где работал секретарем миссии в отделе зарубежной информации и прессы сектор П VIII (Восточная Азия, Австралия, Новая Зеландия, Индокитай и Голландская Индия), до 1957 г. генеральный консул в Гонконге. С 1958 г. боннский дипломат в Индонезии. С 1964 г. референт-советник миссии и руководитель сектора Восточной Азии в политическом отделе Министерства иностранных дел ФРГ, с 1969 г. Чрезвычайный и Полномочный посол ФРГ в Индонезии.

Берзин Ян Карлович (наст. имя и фамилия: Петерис Кюзис, псевдонимы: Янис Берзиньш, Павел Иванович, с 1936 — Гришин) (1889–1938) — латышский коммунист, член РСДРП с 1905 г., при царизме бежал из пожизненной ссылки в Иркутскую губернию, в 1917 г. член партийного комитета в Выборгском районе, участник штурма Зимнего дворца, с марта по май 1919 г. заместитель комиссара внутренних дел Латвии, впоследствии начальник политотдела 11-й Петроградской стрелковой дивизии, затем начальник особого отдела 15-й армии. В ноябре 1920 г. по поручению Дзержинского приступил к формированию аппарата советской военной разведки. Окончил Пролетарский университет и Социалистическую академию общественных наук в Москве, двухгодичные курсы политэкономии в Риге. В 1924–1935 гг. начальник Разведуправления РККА, с 1935 г. — заместитель главнокомандующего Особой Краснознаменной Дальневосточной армией В.К. Блюхера, впоследствии в качестве главного военного советника принимал участие в борьбе испанского народа против фашизма. С 1937 г. (июнь) вновь возглавил Разведуправление РККА. Генерал, кавалер ордена Ленина и двух орденов Красного Знамени. Жертва культа личности, после 1956 г. реабилитирован.

Блюхер Василий Константинович (1890–1938) — член РСДРП с 1916 г., испытанный революционер, Маршал Советского Союза. В 1923–1927 гг. главный военный советник при китайском революционном правительстве в Кантоне, в 1929–1938 гг. командующий Особой Краснознаменной Дальневосточной армией.

Борх Герберт Куно фон, д-р — до 1928 г. советник посольства Германии в Токио, с 1929-го генеральный консул в Шанхае, невольный помощник д-ра Зорге в ходе выполнения им задания в Китае.

Браун Отто (1900–1974) — член КПГ с 1919 г., участник боев за Баварскую Советскую республику в 1919 г. и мартовских боев 1921 г. в Средней Германии, с 1921 г. — член ЦК КПГ, занимался военно-политической работой, в 1928-м уехал в СССР, принял советское гражданство, служил в Красной армии, в 1929–1932 гг. учился в Военной академии им. Фрунзе, в 1932 г. по приглашению ЦК КПК в качестве военного советника выехал в Китай, участвовал в боях против гоминьдановской армии, в Великом походе и в войне с японскими захватчиками, в 1939 г. возвратился в Москву, в 1954 г. вернулся на родину, в Берлин, работал в Институте марксизма-ленинизма при ЦК СЕПГ.

Бютов Ганс, д-р — сотрудник восточноазиатского отдела редакции "Франкфуртер цайтунг", редактировал статьи Рихарда Зорге. После 1945 г. заместитель главного редактора газеты "Франкфуртер нойе прессе".

Вайзе Рудольф — шеф германского телеграфного агентства ДНБ в Токио, некоторое время возглавлял токийскую партийную организацию НСДАП землячества Германии, невольный информатор д-ра Зорге.

Ван Цзинвэй (1884–1944) — китайский политический деятель, в 1924 г. член Центрального исполнительного комитета Гоминьдана, с 1927 г. его председатель, в 1932–1935 гг. министр иностранных дел в нанкинском правительстве, невольный информатор д-ра Зорге. В 1940–1944 гг. возглавлял прояпонское марионеточное правительство в Нанкине.

Венкер Пауль Вернер — в 1933–1937 гг. капитан 2-го ранга и атташе военно-морских сил Германии в Токио, в 1937–1938 гг. командир броненосца "Дойчланд". В 1940–1945 гг. контр-адмирал, атташе ВМС в Токио и Маньчжоу-Го, невольный информатор д-ра Зорге. В январе 1945 г. получил из рук Гитлера Рыцарский Крест. В 1956 г. арестован в Гамбурге по подозрению в совершении убийства, в 1966 г. оправдан, умер в 1979 г.

Вернер Рут (подпольная кличка — Соня) (род. 1907 г.) — дочь берлинского ученого-статистика Рене Кучински, в 1924 г. вступила в Коммунистический союз молодежи Германии, член КПГ с 1926 г., с 1928 г. работала в США, в 1930–1932 гг. неоднократно встречалась в Шанхае с Рихардом Зорге, Максом Кристиансеном-Клаузеном и Ходзуми Одзаки, с 1933 г. находилась в СССР, прошла курс подготовки разведчиков и радистов Разведуправления РККА, в 1935 г. выехала в Китай, в 1936–1950 гг. на разведработе в Польше, в вольном городе Данциге, в Швейцарии и Англии, кавалер двух орденов Красного Знамени. С 1950-го жила в ГДР, писательница, кавалер ордена Карла Маркса, лауреат Национальной премии ГДР.

Вильгельм Рихард (1873–1930) — профессор, доктор наук, германский синолог, в 1899–1921 гг. — миссионер в Цивдао, с 1922 г. консультант дипломатического представительства Германии в Пекине, с 1924 г. профессор университета во Франкфурте-на-Майне, с 1925 г. издатель журнала "Хинезише блеттер фюр виссеншафт унд культур", с 1928 г. издатель журнала "Синика".

Винаров Иван — болгарский коммунист, сподвижник Георгия Димитрова, препятствовал проведению поставок оружия белогвардейским контрреволюционерам в Болгарии, после ареста бежал в СССР, сотрудник Разведуправления РККА, с 1926 г. входил в состав группы советских военно-политических специалистов, приглашенных в Китай Сунь Ятсеном, с 1928 г. консультант Рихарда Зорге во время выполнения им задания в Китае, в 1936 г. участвовал в борьбе испанского народа против фашистов, во время Великой Отечественной войны — разведчик и командир партизанского отряда, с 1965 г. жил в НРБ. Генерал-лейтенант, скончался в 1969 г.

Вукелич Бранко (Бранко де Вукелич, подпольная кличка Жиголо) (1904–1945). Владел десятью языками, югославский коммунист. С 1924 г. студент Высшего технического училища в Загребе, арестовывался за марксистскую пропаганду, затем студент в Брно. С 1926 г. учился в Париже, организовал забастовку парижских типографских рабочих, отбыл тюремное заключение. Затем сотрудничал в электротехнической компании графа де ля Рока, с 1933-го корреспондент французского агентства печати Гавас в Японии, затем заместитель руководителя агентства в Токио, разведчик РККА, член разведгруппы "Рамзай", в возрасте 37 лет арестован японской тайной полицией, осужден на пожизненное заключение, скончался в тюрьме 13 января 1945 г. В 1964 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР награжден орденом Отечественной войны I степени посмертно.

Вукелич Ёсико; см. Ямасаки-Вукелич.

Вукелич Славко — брат Бранко Вукелича, коммунист, инженер, с 1933 г. разведчик РККА.

Вукелич Эдит — датчанка, преподаватель гимнастики, до 1939 г. супруга Бранко Вукелича. В сентябре 1941 г. покинула Японию.

Габленц Карл Август фон (1893–1942) — барон, во время Первой мировой войны командир эскадрильи бомбардировщиков, с 1926 г. заместитель председателя правления германской авиакомпании "Люфтганза АГ" и начальник летной службы, испытывал самолеты большого радиуса действия концерна "Юнкерс" в сверхдальних перелетах в Японию. Рихард Зорге ездил вместе с ним в Маньчжурию. Невольный информатор Зорге, член НСДАП, генерал-майор, начальник отдела планирования Имперского министерства воздушного флота Германии, командир особой транспортной эскадрильи люфтваффе.

Гиллэн Робер (род. 1908), д-р — кавалер ордена Почетного легиона Франции, руководитель агентства печати Гавас в Токио, начальник по службе и друг Бранко Вукелича, после 1945 г. руководящий сотрудник редакции парижской "Ле монд".

Гиммлер Генрих (1900–1945, покончил с собой) — с 1929 г. рейхсфюрер СС, с 1936 г. начальник фашистской полиции, с 1944 г. министр внутренних дел рейха и главнокомандующий армией резерва; 27 октября 1942 г. лично завершил расследование гестапо по делу Рихарда Зорге, в связи с последним выступил с серьезными обвинениями в адрес министра иностранных дел рейха обергруппенфюрера СС фон Риббентропа.

Гиптнер Рихард (1901–1972) — в 1916–1918 гг. член партийной группы левых радикалов в Гамбурге, там же являлся одним из основателей КПГ в конце 1918 г., в 1920–1922 гг. секретарь Коммунистического Союза молодежи Германии, в 1924–1928 гг. секретарь Коммунистического интернационала молодежи, в 1928–1933 гг. секретарь Западноевропейского бюро Коминтерна в Берлине, в 1935–1943 гг. помощник Георгия Димитрова в Коминтерне, в 1945 г. входил в "группу Ульбрихта", до 1949 г. руководитель отдела ЦК СЕПГ, в 1949–1950 гг. заместитель начальника народной полиции Берлина, в 1951–1953 гг. начальник отдела в ведомстве информации ГДР, в 1955–1958 гг. посол ГДР в КНР, в 1958–1961 гг. уполномоченный правительства ГДР в арабских странах, в 1961–1963 гг. посол ГДР в ПНР.

Гооссенс, Генрих; генеральный представитель Дуйсбургского машиностроительного концерна ДЕМАГ, невольный информатор Рихарда Зорге.

Гото Нориаки — японский служащий Южно-Маньчжурской железнодорожной компании в Мукдене, информатор Ходзуми Одзаки, в возрасте 44 лет арестован по подозрению в причастности к разведгруппе "Рамзай".

Гронау Ганс Вольфганг фон (род. 1893) — во время Первой мировой войны летчик морской авиации в чине капитан-лейтенанта, впоследствии президент Германского аэроклуба, в 1932 г. совершил кругосветный перелет, в 1939–1945 гг. атташе ВВС Германии в Токио и Маньчжоу-Го, подполковник. С 1945 г. генерал-майор, отвечал за развертывание производства реактивного истребителя Ме-163 и самолета-снаряда Фау-1 в Японии, невольный информатор Рихарда Зорге.

Зете Пауль (род. 1901), д-р — в 1934–1943 гг. редактор "Франкфуртер цайтунг", редактировал статьи Зорге, в 1949–1955 гг. один из издателей "Франкфуртер альгемайне цайтунг", затем руководитель отдела в редакции газеты "Ди вельт", член редколлегии газеты "Ди цайт".

Зиблер Герман (род. 1901) — рабочий-металлист, в 1921 г. вступил в КПГ, в 1923 г. один из организаторов забастовочного движения в Верхней Силезии, в 1930 г. уехал в СССР, прошел курс подготовки радистов Разведуправления РККА, в 1932–1934 гг. в качестве радиста выполнял задание в Китае, курьер разведгруппы Рихарда Зорге в Шанхае и Мукдене, в 1936 г. принимал участие в борьбе испанского народа против фашизма, будучи радистом Я.К. Берзина и командования интербригад, в 1937 г. ранен, вернулся в СССР, с 1967 г. живет на родине, в Берлине.

Зибург Фридрих (род. 1893), профессор — во время Первой мировой войны военный летчик, с 1930 г. корреспондент "Франкфуртер цайтунг" в Париже и Лондоне, писатель и публицист. Сопровождал Рихарда Зорге в поездках по Японии, в 1948–1955 гг. один из издателей газеты "Гегенварт" во Франкфурте-на-Майне, с 1953 г. профессор, с 1956 г. действительный член Академии искусств Западного Берлина.

Зорге Герман (1887–1958), д-р — старший брат Рихарда Зорге, химик в Мюнхене, издал труды отца, в 1941 г. гестапо грозило ему арестом на основании закона об ответственности всей семьи за деяния одного из ее членов, принятого в фашистской Германии; скончался в Тулузе в 1958 г.

Зорге (Максимова) Екатерина Александровна (1905–1943) — супруга Рихарда Зорге во втором браке, в 1926 г. окончила Ленинградский институт театрального искусства, обучала Зорге в Москве русскому языку, после 1929 г. работала на московским заводе "Точизмеритель", прошла путь от работницы до начальника цеха, погибла в эвакуации в Красноярской области в результате несчастного случая.

Зорге Фридрих Адольф (1828–1906) — двоюродный дед Рихарда Зорге, учитель музыки, соратник Карла Маркса и Фридриха Энгельса, один из революционных вожаков Баденско-Пфальцского восстания 1849 г., был приговорен реакционным судом к смертной казни, бежал в Швейцарию, затем эмигрировал в США. Руководитель американской секции I Интернационала, впоследствии его генеральный секретарь.

Ивамура Митио (род. 1883); в 1941 г., будучи министром юстиции Японии, отдал распоряжение об аресте членов разведгруппы "Рамзай". В 1945 г. осужден как военный преступник, после освобождения из заключения работал адвокатом в Токио.

Икома Ёситоси — профессор германистики в Токийском институте иностранных языков, официально назначенный переводчик на японский язык тюремных записок Рихарда Зорге, после 1945 г. профессор одного из токийских вузов.

Инукаи Кен (род. 1896) — землевладелец из Сендаи, депутат японского парламента, сын убитого в 1932 г. премьер-министра Японии Цуёси Инукаи, специалист по Китаю, информатор Ходзуми Одзаки, в возрасте 46 лет арестован по обвинению к причастности к деятельности разведгруппы "Рамзай", однако оправдан ввиду высокого положения в обществе, после 1945 г. один из руководителей демократической партии, десять раз избирался депутатом парламента, в 1953 г. назначен министром юстиции.

Но Хироси — японский прокурор, вел дело Анны и Макса Кристиансен-Клаузен, отчасти так же и дело Зорге.

Иосикава Мицусада (род. 1907) — в 1938–1946 гг. японский прокурор, руководил следствием по делу Зорге и Одзаки, готовил им смертные приговоры, в 1948 г. был начальником специальных следственных органов генерального прокурора Японии, являлся доверенным лицом генерала американской разведки Уиллоуби, в 1951 г. в Вашингтоне давал показания на заседании комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, в 1965 г. руководитель отдела политической полиции в Министерстве юстиции Японии.

Иосиока Кейиси (род. 1909) — руководитель отдела японского Министерства внутренних дел, в 1941 г. провел расследование по делу Ётоку Мияги, в 1952 г. вице-губернатор префектуры Сидзуока.

Исидзима — директор токийской тюрьмы Сугамо; 7 ноября 1941 г. руководил казнью Рихарда Зорге и Ходзуми Одзаки.

Исии (Мияке) Ханако — гражданская жена Рихарда Зорге в Японии, в августе 1941 г. кемпэйтай принуждала ее шпионить за д-ром Зорге, в августе 1943 г. арестована, через некоторое время выпущена на свободу. В ноябре 1949 г. благодаря ее настойчивости останки Рихарда Зорге были эксгумированы, идентифицированы и после кремации перезахоронены на кладбище Тама близ Токио. Написала три книги о Зорге, жила в Токио, член японского "Общества оказания помощи пострадавшим по делу Зорге-Одзаки". Умерла в 2000 г.

Каваи Тэйкити (род. 1901) — японский репортер в Шанхае, в 1932 г. вернулся в Японию, организатор "Китайско-японской лиги борьбы", коммунист, с 1931 г. соратник Рихарда Зорге и Ходзуми Одзаки, член разведгруппы "Рамзай", выполнял задания в Маньчжурии, в возрасте 40 лет арестован кемпэйтай, осужден на 10 лет тюремного заключения, освобожден в октябре 1945 г. 8 ноября 1964 г. в Токио выступил на митинге, посвященном 20-летию казни Рихарда Зорге и Ходзуми Одзаки.

Кавамура Иосио (1911–1942) — японский корреспондент в Маньчжурии, руководитель китайского филиала газеты "Маньчжу нити-нити симбун", член разведгруппы "Рамзай", информатор Ходзуми Одзаки, в возрасте 31 года арестован кемпэйтай и осужден, 15 декабря 1942 г. умер от последствий тюремного заключения.

Кайеда Хисатака — японский служащий Южно-Маньчжурской железнодорожной компании в Мукдене, информатор Ходзуми Одзаки, в возрасте 35 лет арестован кемпэйтай по подозрению в причастности к деятельности разведгруппы "Рамзай".

Кальбаум — представитель германских химических концернов в Японии, невольный информатор Рихарда Зорге.

Каров — корреспондент германского телеграфного агентства ДНБ в Японии, невольный информатор Рихарда Зорге.

Карш — гауптман нацистского вермахта в отставке, в 1939–1945 гг. помощник военного атташе при посольстве Германии в Токио, невольный информатор Зорге.

Кикути Хасиро — японский журналист и военный корреспондент, информатор Ётоку Мияги, в возрасте 31 года арестован кемпэйтай по подозрению в причастности к деятельности разведгруппы "Рамзай".

Киршбаум Ганс Г. фон — руководящий сотрудник германской фирмы "Иллис и К°" в Японии, руководитель партийной организации НСДАП землячества Германии в Маньчжоу-Го.

Киси Митидзо — в 1937–1939 гг. личный секретарь премьер-министра Японии, передавал Ходзуми Одзаки копии протоколов заседаний кабинета министров и копии правительственных документов.

Китабаяси Ёсисабуро — информатор Томо Китабаяси, в возрасте 61 года схвачен кемпэйтай в ходе повальных арестов среди членов разведгруппы "Рамзай".

Китабаяси Томо — дамская портниха, информатор Ётоку Мияги, в возрасте 57 лет первой из членов разведгруппы "Рамзай" арестована кемпэйтай, приговорена к 5 годам тюрьмы, вскоре после окончания войны умерла от последствий тюремного заключения.

Кокс Медвилл Джеймс — корреспондент агентства Рейтер в Токио, друг Бранко Вукелича, был знаком с Рихардом Зорге, в июле 1940 г. арестован кемпэйтай по обвинению в шпионаже в пользу Великобритании, из страха перед пытками покончил с собой.

Коноэ Фумимаро (1891–1945) — князь, японский государственный деятель, в 1918 г. член делегации Японии на Парижской мирной конференции, в 1931 г. вице-председатель палаты пэров японского парламента, в 1933–1937 гг. председатель палаты пэров, в 1937–1939 гг. премьер-министр и председатель Тайного государственного совета. Одобрил план нападения на Китай. В июле 1940 г. вновь стал премьер-министром, подписал германо-японо-итальянский Тройственный пакт; в июле 1941 г. вновь назначен премьер-министром, президент Ассоциации помощи трону, Общества по культурным связям с зарубежными странами, Индокитайского общества, Сиамского общества и общества "Тоа-Добункаи"; женат на княгине Таканори Мори; в октябре 1941 г. ушел в отставку; невольный информатор Ходзуми Одзаки. В 1945 г., страшась ответственности, покончил с собой.

Кордт Эрих (род. 1903) — профессор, штурмбаннфюрер СС, нацистский дипломат, в 1938–1940 гг. референт-советник миссии и начальник "канцелярии Риббентропа" в Министерстве иностранных дел, впоследствии посланник в германском посольстве в Токио, невольный информатор Рихарда Зорге. В 1943–1945 гг. поверенный в делах Германии в Нанкине, после 1945 г. — в ФРГ посланник в отставке, в 1951 г. преподаватель в Дипломатическом корпусе ФРГ, профессор Кёльнского университета и заведующий отделом министерства, председатель комиссии по вопросам отношений между Востоком и Западом при Министерстве иностранных дел ФРГ.

Корренс Эрих (1896–1981) — профессор, д-р наук; в 1915 г. фронтовой друг Рихарда Зорге; ученый-химик, член Академии наук ГДР, лауреат Национальной премии ГДР, президент Национального совета Национального фронта Демократической Германии.

Косиро Иосинобу (подпольная кличка Мики) (род. 1909) — унтер-офицер японской армии, переводчик с английского, в 1936 г. участвовал в боях в Маньчжурии, в 1937 г. — в Северном Китае, в 1941 г. — в Южном Китае; член разведгруппы "Рамзай", информатор Ётоку Мияги, в возрасте 33 лет арестован кемпэйтай, приговорен к 15 годам тюрьмы, освобожден из заключения в октябре 1945 г.

Крапф Франц — унтерштурмфюрер СС, агент СД, в 1940 г. дипломат в посольстве Германии в Токио, невольный информатор Рихарда Зорге, в 1955 г. референт-советник миссии в Министерстве иностранных дел ФРГ, в 1958-м советник посольства ФРГ в Париже, в 1960 г. посланник в Вашингтоне, с 1962 г. заведующий отделом министерства и руководитель отдела "Запад III", позднее — отдела "Восток" Министерства иностранных дел ФРГ, в 1966–1970 гг. посол ФРГ в Японии, в 1971 г. посол в НАТО.

Кречмер Альфред (род. 1894) — офицер рейхсвера, в 1937 г. преподаватель фашистской военной академии, в 1939 г. обер-квартирмейстер 10-й армии, в 1940 г. обер-квартирмейстер 1-й танковой группы Клейста, в 1940–1945 гг. военный атташе в Токио и Маньчжоу-Го, невольный информатор Рихарда Зорге, в звании генерал-лейтенанта вермахта находился в рядах японских вооруженных сил.

Кристиансен-Клаузен Анна (1899–1978) (урожд. Жданкова) — родом из Новониколаевска (ныне Новосибирск), коммунистка. Первый муж — рабочий Михаил Афанасьев, погибший в Первую мировую войну. Курьер разведгруппы "Рамзай", в возрасте 42 лет арестована кемпэйтай, приговорена к 7 годам тюрьмы, освобождена в октябре 1945 г., с 1946 г. жила в Берлине. В 1964 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР награждена орденом Красной Звезды.

Кристиансен-Клаузен Макс (1899–1979) — немецкий коммунист, летом 1922 г. за участие в забастовке судовых механиков приговорен к трехмесячному тюремному заключению. Разведчик и радист РККА, соратник Рихарда Зорге в Китае и Японии. В целях маскировки основал в Токио фирму по изготовлению множительной техники "М. Клаузен сокаи", в возрасте 42 лет арестован кемпэйтай и приговорен к пожизненному тюремному заключению, освобожден 9 октября 1945 г. С 1946 г. жил в Берлине. В 1964 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР награжден орденом Красного Знамени.

Кудзуми Фусако — японская коммунистка, в 1929–1934 гг. вместе с другими руководителями КПЯ находилась в заключении, затем работала в аппарате Социальной партии масс Японии. Член разведгруппы "Рамзай", имела доступ в канцелярию японского премьер-министра, информатор Ётоку Мияги, в возрасте 53 лет арестована кемпэйтай и приговорена к 8 годам тюремного заключения усиленного режима, освобождена 8 октября 1945 г.

Куусинен Айно (1893–1970) — финская коммунистка, супруга Отто Куусинена, в 1924–1933 гг. сотрудник аппарата Коминтерна, референт по Скандинавии, в 1926 г. познакомилась с Рихардом Зорге, в 1931–1933 гг. находилась на партийной работе в США, в 1934–1937 гг. разведчик РККА в Японии, в Токио неоднократно встречалась с Зорге.

Куусинен Отто Вильгельмович (1881–1964) — финский коммунист, с 1904 г. возглавил революционное крыло Финляндской социал-демократической партии, в 1907–1916 гг. редактор ее центрального органа, газеты "Тиёмиес" ("Рабочий"), в 1921–1939 гг. секретарь Исполкома Коминтерна, с апреля 1924 г. друг Рихарда Зорге, в 1940–1964 гг. депутат Верховного Совета СССР, в 1940–1957 гг. председатель Президиума Верховного Совета Карело-Финской ССР, зам. Председателя Президиума Верховного Совета СССР, в 1941–1964 гг. член ЦК КПСС, в 1957–1964 гг. член президиума и секретарь ЦК КПСС.

Лёрс — капитан германского блокадопрорывателя "Оденвальд", покинул Йокогаму в августе 1941 г., невольный информатор Рихарда Зорге.

Лисснер Ивар (подлинные имя и фамилия Роберт Хиршфельд) (1909–1967) сын рижского биржевого маклера, в 1918 г. эмигрировал в Германию, в 1933 г. вступил в НСДАП, выпускник школы юнкеров CG, в 1936 — защитил кандидатскую диссертацию в Эрлангене, нацистский писатель, автор передовых статей в фашистских газетах "Фёлькишер беобахтер" и "Ангрифф", в 1938 г. специальный дальневосточный корреспондент этих газет в Токио, доверенное лицо посла Ойгена Отта, атташе по делам пропаганды при посольстве фашистской Германии в Токио. В 1940 г. военный корреспондент и антисоветский агент "восточного отдела" шпионской группы "Люфт" абвера в оккупированной японцами Маньчжурии, переводчик с русского в японской армии, организатор антисоветских актов саботажа и диверсий в Сибири, в 1941 г. награжден фашистским орденом "За военные заслуги" II степени с мечами, в 1942 г. направил в абвер донос на сотрудников посольства Германии в Токио, передававших информацию Рихарду Зорге, в июне 1942 г. в Харбине штандартенфюрер СС Мейзингер донес на него японцам как на лицо, занимающееся промышленным шпионажем в пользу иностранных государств, в июне 1943 г. арестован японской полицией как германский шпион, выпущен на свободу в начале 1945 г., в 1947 г. уехал в ФРГ, там являлся главным редактором иллюстрированного журнала "Кристалл", принадлежавшего концерну Шпрингера, с 1956 г. публиковал книги.

Литцманн Иоахим — в 1937–1940 гг. капитан 1-го ранга и атташе военно-морских сил при посольстве Германии в Токио и в Маньчжоу-Го, передал Рихарду Зорге свой личный дневник и сообщил ему секретный код военно-морских сил Германии.

Людде-Нойрат Курт (род. 1911) — нацистский дипломат в посольстве Германии в Токио, штурмфюрер СА, невольный информатор Рихарда Зорге, в 1958 г. посланник ФРГ в Гаити, в 1966 г. посол в Индонезии, с 1968 г. посол в Новой Зеландии.

Магнус Альбрехт, д-р — немецкий журналист, представитель бюро экономической информации Германии в Токио, невольный информатор Рихарда Зорге, в 1963 г. руководитель отдела экономики в посольстве ФРГ в Токио.

Майзингер Йозеф Альберт (1899–1947) — в 1934 г. унтерштурмфюрер СС, в руководстве гестапо заведовал отделом по борьбе с гомосексуализмом и наблюдению за членами гитлеровской партии, в 1939 г., будучи начальником полиции безопасности в оккупированной Варшаве, совершал преступления против человечества, в 1940 г. полицей-атташе и шеф СД в посольстве Германии в Токио, офицер-посредник между СД и секретными службами Японии, выдал японской тайной полиции 21 гражданина Германии, невольный информатор Рихарда Зорге, в 1943 г. штандартенфюрер СС, в 1947 г. в Варшаве осужден и казнен как военный преступник.

Мачсснер Ганс-Отто, д-р — нацистский дипломат, до 1939 г. третий секретарь посольства и начальник протокола в посольстве Германии в Токио, до начала войны консул в посольстве в Лондоне, с 1941 г. сотрудник управления разведки и контрразведки при верховном командовании вермахта, опубликовал политически тенденциозную, бульварного пошиба книгу о Рихарде Зорге, в 1950 г. в ФРГ консул 1 категории.

Маки — полковник кемпэйтай, шеф отдела прессы в японском Военном министерстве, невольный информатор Зорге.

Мануильский Дмитрий Захарович (1883–1959), профессор — член РСДРП с 1903 г., в 1911 г. закончил юридический факультет Сорбонны, в 1918 г. член Всеукраинского ревкома, нарком земледелия Украинской ССР, в 1920–1923 и 1949–1952 гг. член политбюро и в 1921–1922 гг. первый секретарь ЦК КП(б) Украины, в 1922 г. деятель Коминтерна, в 1922–1923 гг. кандидат и в 1923–1952 гг. член ЦК РКП(б) и ВКП(б), в 1924–1928 гг. член президиума и в 1928–1943 гг. секретарь Исполкома Коминтерна, в апреле 1924 г. познакомился с Рихардом Зорге, впоследствии дал ему рекомендацию для вступления в партию; депутат Верховного Совета СССР, в 1944–1946 гг. народный комиссар иностранных дел, в 1944–1953 гг. заместитель председателя СНК УССР, заместитель Председателя Совнаркома, член Академии наук СССР.

Мархталер Ганс Ульрих фон, д-р — нацистский дипломат, руководитель политического отдела в посольстве Германии в Токио, награжден орденом "За военные заслуги", невольный информатор Рихарда Зорге, с 1949 г. на дипломатической службе ФРГ, в 1951 г. советник посольства ФРГ в Бразилии, в 1955 г. руководитель отдела в Министерстве иностранных дел.

Матцки Герхард (1894–1983) — принимал участие в создании "черного рейхсвера", офицер Генштаба рейхсвера, в 1938–1940 гг. полковник действительной службы, военный атташе и атташе ВВС в Токио и Маньчжоу-Го, невольный информатор Рихарда Зорге, впоследствии обер-квартирмейстер верховного командования сухопутных сил (отделы сухопутных сил стран Востока и Запада, а так же отдел атташата), командир 21-й стрелковой дивизии, в 1944 г. генерал-лейтенант, награжден Рыцарским Крестом, в 1951 г. инспектор пограничной охраны ФРГ, в 1956–1960 гг. генерал-лейтенант бундесвера, затем командующий 1-м корпусом бундесвера, в 1970 г. председатель Союза немецких солдат ФРГ.

Мацумото Ицуо — сотрудник японского научно-исследовательского института Китая, информатор Ходзуми Одзаки, в возрасте 21 года арестован кемпэйтай по обвинению в причастности к деятельности разведгруппы "Рамзай".

Мацунага — агент японской тайной полиции, установил слежку за Рихардом Зорге, пытался заставить шпионить за ним Ханако Исии.

Мидзуно Сиге (1910–1945) — публицист и издатель, коммунист, в 1936 г. арестован за участие в восстановлении КПЯ, занимался историей молодежного движения в Японии, член разведгруппы "Рамзай", информатор Ходзуми Одзаки, предоставлял информацию о деятельности японского тайного общества "Черный дракон", в возрасте 31 года арестован кемпэйтай, осужден на 13 лет тюрьмы, умер от последствий заключения.

Мирбах-Гельдерн Л. фон, граф — дипломат нацистской Германии, секретарь посольства и шеф отдела прессы посольства Германии в Токио.

Мияги Ёстоку (подпольные клички Джо, Интелли) (1903–1943); родился на о. Окинава в крестьянской семье, учился в педагогическом институте, затем семья переехала в Калифорнию, в 1925 г. выпускник Высшей школы искусств в Сан-Франциско; под руководством коммуниста профессора Сиромо Такахаси в Лос-Анджелесе изучал социальные проблемы, один из основателей Пролетарского общества искусств, коммунист, по обвинению в "коммунистической пропаганде" провел несколько месяцев в следственной тюрьме в США, член разведгруппы "Рамзай", в возрасте 38 лет арестован кемпэйтай, после попытки покончить с собой брошен в тюрьму, погиб 2 августа 1943 г.

Мияниси Иосио — сотрудник исследовательского бюро Южно-Маньчжурской железнодорожной компании в Токио, информатор Ходзуми Одзаки, в возрасте 33 лет арестован кемпэйтай по обвинению в причастности к деятельности разведгруппы "Рамзай".

Мор Анита — супруга Билли Мора, невольный информатор Рихарда Зорге.

Мор Билли — представитель концерна "Сименс" и других германских электротехнических компаний в Японии, невольный информатор Рихарда Зорге.

Морин Релмэн Пат (род. 1907) — в 1930 г. учеба в одном из китайских университетов, американский специалист по Дальнему Востоку и военный корреспондент, репортер в Шанхае, в 1934 г. корреспондент Ассошиэйтед Пресс в Лос-Анджелесе, затем шеф филиала этого агентства в Токио и Сайгоне, невольный информатор Рихарда Зорге и Бранко Вукелича, в 1942 г. интернирован японцами по подозрению в шпионаже, в 1945–1951 гг. шеф отделений Ассошиэйтед Пресс в Париже и Вашингтоне, в 1965 г. специальный корреспондент Ассошиэйтед Пресс в Нью-Йорке.

Муто — генерал, начальник Главного управления Военного министерства Японии, невольный информатор Рихарда Зорге.

Мусянокодзи — посол Японии в Германии в 1936 г.

Мацуока Ёсукэ — дипломат, военный советник.

Накамура Тонео — начальник следственного отдела токийского окружного суда, координировал слежку за членами разведгруппы "Рамзай" и расследование по их делу.

Накано Сейго (1886–1943) — японский журналист, государственный и партийный деятель, в 1933 г. основал фашистскую организацию "Тохокаи", в 1940 г. генеральный секретарь "Движения единства за укрепление трона", невольный информатор Рихарда Зорге; покончил жизнь самоубийством.

Немитц — летчик люфтваффе, инженер, с 1937 г. помощник атташе ВВС Германии в Токио, невольный информатор Рихарда Зорге.

Ньюмен Джозеф — корреспондент "Нью-Йорк геральд трибюн" в Токио, невольный информатор Бранко Вукелича, в 1950 г. работал в парижской редакции "Нью-Йорк геральд трибюн".

Одзаки Ходзуми, д-р (подпольные клички Отто, Инвест; литературный псевдоним Сиракава Дзиро; в профсоюзной прессе — Кусано Генкити) (1901–1944) — журналист, писатель и поэт, в 1922–1925 гг. учеба в Токио, в 1926 г. работа в редакции газеты "Токио асахи симбун", с 1927 по 1941 г. автор 68 статей в японских газетах и журналах, а так же 5 публикаций на английском языке, в 1927 г. работал в редакции "Осака асахи симбун", в 1928 г. корреспондент в Шанхае, с 1930 г. близкий друг Рихарда Зорге, с 1931 по 1941 г. автор 11 книг на японском языке, в 1934 г. вновь сотрудничество с Рихардом Зорге в Японии, член разведгруппы "Рамзай", работал в газете "Токио асахи симбун" и в Обществе исследования проблем Восточной Азии, в августе 1936 г. участвовал в конференции тихоокеанских стран в Йосемите, США, в 1937 г. сотрудничал в исследовательском обществе "Сева", в 1938 г. назначен князем Коноэ советником кабинета по вопросам Китая, одновременно консультант исследовательского бюро Южно-Маньчжурской железнодорожной компании, в возрасте 40 лет арестован тайной полицией, в 1943 г. смертный приговор, казнен 7 ноября 1944 г.

Окаи, Ясумаса; японский студент, информатор Ходзуми Одзаки, арестован тайной полицией по делу разведгруппы "Рамзай".

Осаки — японский полковник, начальник контрразведки в Токио, в 1939 г. отдал приказ о перехвате радиопередач разведгруппы "Рамзай".

Осима Хироси — посол Японии в Берлине, генерал.

Ота Кодзо (род. 1889) — японский государственный чиновник, профессор юриспруденции, главный секретарь в Совете министров Японии, шеф японской политической полиции токко в Министерстве юстиции, участвовал в арестах и допросах членов разведгруппы "Рамзай", в 1945 г. арестован как военный преступник, а в 1948 г. после освобождения из заключения адвокат.

Отт Ойген (род. 1889) — в 1907 г. флаг-юнкер, в 1909 г. лейтенант 65-го Вюртембергского полка полевой артиллерии, в 1914 г. полковой адъютант, в 1916-м служба в главном Генштабе Германии, в 1923–1933 гг. служба в ведомстве Министерства обороны, в 1933 г. командирован в Нагою, в 3-й императорский артиллерийский полк японской армии в чине подполковника, участвовал в операциях в Маньчжоу-Го, в 1933 г. отозван в Германию, в 1934–1938 гг. полковник, военный атташе, в 1935–1938 гг. одновременно и атташе ВВС в Токио, в 1937 г. генерал-майор, с апреля 1938 г. по ноябрь 1942 г. посол Германии в Японии, невольный информатор Рихарда Зорге, до окончания Второй мировой войны оставался в Пекине в качестве посла в отставке, после 1949 г. посол в отставке в ФРГ.

Omm Хельма — дочь германского государственного деятеля, адвоката д-ра Хартмана Бодевига, с 1921 г. супруга Ойгена Отта, с 1933 г. невольный информатор Рихарда Зорге.

Охаси Такео (род. 1904) — высокопоставленный полицейский офицер в Министерстве внутренних дел Японии, в 1941 г. руководил расследованием деятельности разведгруппы "Рамзай", в 1949 г. генеральный прокурор Японии, в 1951 г. государственный министр, партийно-политический функционер, публицист антикоммунистической ориентации.

Петерсдорфф Фриц Юлиус фон, д-р (род 1900) — подполковник, в 1938 г. помощник военного атташе в германском посольстве в Токио и Маньчжоу-Го, тесно сотрудничал с японским Генштабом, невольный информатор Рихарда Зорге.

Пигготт Фрэнсис Стюарт (род. 1883) — генерал-майор британской армии, в 1921–1926 гг. и в 1936–1939 гг. военный атташе при посольстве Великобритании в Токио, невольный информатор Рихарда Зорге и Бранко Вукелича, в 1958–1961 гг. президент Японского общества в Лондоне.

Пятницкий Осип Аронович (1882–1938) — с 1898 г. принадлежал к революционному крылу РСДРП, в 1919–1920 гг. председатель профсоюза железнодорожников России, в 1918–1922 гг. член Исполкома Моссовета и ВЦИК, в 1920 г. секретарь МК РКП(б); в 1920–1921 гг. кандидат в члены ЦК, с 1923 г. секретарь Исполкома Коминтерна, с 1924 г. друг Рихарда Зорге, в 1924–1927 гг. член Центральной контрольной комиссии, в 1927–1938 гг. член ЦК ВКП(б).

Райфенберг Бенно, д-р — редактор и заведующий отделом редакции "Франкфуртер цайтунг", обрабатывал статьи д-ра Зорге, в 1945 г. главный редактор западногерманского журнала "Гегенварт", в 1961 г. ответственный редактор газеты "Франкфуртер альгемайне цайтунг".

Райхерт Франц, д-р — руководящий сотрудник телеграфного агентства ДНЕ, заместитель Вильгельма фон Ритгена, агент СД.

Риббентроп Иоахим фон — рейхсминистр.

Римм Карл (подпольные клички Клаас Зельман и Пауль) — сын эстонского батрака из Антсла, учился в Тарту, сельский учитель, с 1917 г. коммунист, красногвардеец, член местного совета, член военного совета в Вологде, в качестве командира пулеметной роты участвовал в боях с контрреволюционерами и империалистическими интервентами под Екатеринбургом, Архангельском и Нарвой, начальник курсов командиров РККА, начальник штаба дивизии, в 1930 г. заместитель и военный консультант Рихарда Зорге в Китае.

Римм Люба Ивановна — дочь грузчика, эстонская коммунистка, гимназисткой примкнула к революционной ячейке, впоследствии гувернантка в княжеском доме, медсестра в московском Институте матери и ребенка, в 1930 г. шифровальщица, член разведгруппы Зорге в Шанхае.

Саиго — японский майор, невольный информатор Рихарда Зорге.

Сайда — агент японской тайной полиции, в 1941 г. в Токио следил за Бранко Вукелячем.

Сайондзи Кинкадзу (род. 1906) — сын князя Киммоти Сайондзи, внешнеполитический советник в Совете министров Японии; в 1936 г. учеба в США, президент японского Общества исследования социальных проблем, неоднократно сопровождал в поездках министра иностранных дел Японии Ёсуке Мацуоку, невольный информатор Ходзуми Одзаки, в возрасте 36 лет арестован по делу разведгруппы "Рамзай", ввиду высокого происхождения и занимаемого поста осужден всего на три года условно, после 1945 г. один из основателей японского Общества исследования проблем тихоокеанских стран, в 1947 г. депутат парламента.

Сёдербаум Георг — шведский коммерсант, путешествовал по Восточной Азии, спутник Рихарда Зорге в поездках.

Синодзука Торао (подпольная кличка Специалист) — директор фабрики, информатор Ётоку Мияги; в возрасте 41 года арестован по делу разведгруппы "Рамзай".

Смедли Агнес (1894–1950) — пролетарская публицистка, родом из штата Миссури, США; специалист по Китаю, автор нескольких книг, в 1920–1928 гг. жила в Берлине вместе со своим спутником жизни индийским коммунистом Вирендранатом Чаттопадьяя, в 1929–1933 гг. корреспондент "Франкфуртер цайтунг" в Шанхае, в 1930–1932 гг. знакомство с Рихардом Зорге, которого она свела с Ходзуми Одзаки, в 1929–1933 гг. была в Нанкине, Кантоне и на Филиппинах; после установления финансового контроля над "Франкфуртер цайтунг" со стороны концерна "ИГ Фарбен" уволена; едет в СССР, в 1934 г. в Японию, в 1936 г. репортер в Северном Китае, в 1938 г. корреспондент "Манчестер гардиан" в Ханькоу, в 1941 г. поселилась в США, преподавала в колледже.

Судзуки Каменосуке — японский маклер, информатор Ётоку Мияги, в возрасте 55 лет арестован по делу разведгруппы "Рамзай".

Сэнсом Джордж Бэйли, сэр, профессор — британский экономист и дипломат, во время Первой мировой войны служил в британской разведке, в 1925–1940 гг. торговый атташе при посольстве Великобритании в Токио, невольный информатор Рихарда Зорге, в 1941–1942 гг. советник в Министерстве военной экономики, член военного совета по Дальнему Востоку, в 1942–1947 гг. посол Великобритании в Вашингтоне, в 1949–1958 гг. профессор, директор Института Восточной Азии при Колумбийском университете, США, в 1951 г. член Академии наук Японии.

Тагути Угенда (род. 1902) — японский маклер, в 1928 г. осужден на 3 года тюремного заключения за принадлежность к коммунистической партии, член разведгруппы "Рамзай", информатор Ётоку Мияги, в возрасте 39 лет арестован кемпэйтай, осужден на 13 лет тюрьмы, освобожден из заключения 6 октября 1945 г.

Таката — бывший школьный товарищ Ходзуми Одзаки, судья, выносивший жестокие приговоры; в 1943 г. председатель суда на тайном процессе против Ходзуми Одзаки.

Такахаси Иу — служащий Южно-Маньчжурской железнодорожной компании, информатор Ходзуми Одзаки, в возрасте 32 лет арестован по делу разведгруппы "Рамзай".

Такеда Тосико — рабочий, информатор Ётоку Мияги, в возрасте 31 года арестован по делу разведгруппы "Рамзай".

Тамадзава — японский прокурор, вел следствие по делу Одзаки и Мияги, отчасти так же по делу Рихарда Зорге.

Танака Синъиро — руководитель отдела экономической политики в редакции "Токио асахи симбун", информатор Ходзуми Одзаки, в возрасте 43 лет арестован по делу разведгруппы "Рамзай".

Тельман Эрнст (1886–1944) — с 1917 г. член НСДПГ, с 1920 г. член КПГ, в 1921 г. председатель КПГ Гамбурга, депутат гамбургского парламента, делегат III Всемирного конгресса Коминтерна в Москве, в октябре 1923 г. организатор вооруженного восстания гамбургского пролетариата, после запрещения КПГ и постановления об аресте Тельмана Рихард Зорге был его тайным курьером, с 1924 г. член ЦК КПГ, руководитель Союза красных фронтовиков, в 1925 и 1932 гг. кандидат на выборах рейхспрезидента, с 1933 г. находился в фашистских застенках, в 1944 г. убит в концлагере Бухенвальд.

Тихи Алоиз, д-р (род. 1906) — дипломат фашистской Германии, консультант по правовым вопросам заграничной организации гитлеровской партии в Токио, в 1937 г. секретарь посольства в Токио, невольный информатор Рихарда Зорге; в 1945 г. советник дипломатического представительства, в 1949 г. референт отдела экономики Министерства иностранных дел ФРГ, в 1951 г. сотрудник политического отдела Министерства иностранных дел.

Тодзио Хидеки (1884–1948) — сын генерал-лейтенанта японской армии, в 1915-м выпускник Академии Генштаба, в 1919 г. атташе в Германии, в 1922 г. преподаватель Академии Генштаба, в 1934–1935 гг. начальник отдела мобилизации, командир 1-го императорского пехотного полка японской армии, начальник отдела Генерального штаба, в 1937 г. командир жандармского корпуса в ставке главного командования и шеф полицейской службы Квантунскои администрации, начальник штаба японской Квантунскои армии, в 1938 г. заместитель военного министра Японии, генеральный директор военной авиации, с июля 1940 г. военный министр, с октября 1941 г. премьер-министр Японии. Настаивал на вынесении смертных приговоров членам разведгруппы Зорге, в 1948 г. осужден Международным военным трибуналом в Токио как главный военный преступник и казнен.

Томпсон Гарольд О. - американский журналист, до 1941 г. корреспондент Юнайтед Пресс в Японии, невольный информатор Рихарда Зорге и Бранко Вукелича, с 1964 г. руководящий сотрудник компании "Эрейбиен Америкен ойл".

Урах Альбрехт Эберхард Карл Геро фон, князь (род. 1903) — до 1945 г. корреспондент гитлеровской партийной газеты "Фёлькишер беобахтер" в Японии, шеф сектора П VIII отдела прессы и печати Министерства иностранных дел; сопровождал в поездках Рихарда Зорге, с 1965 г. шеф отдела прессы концерна "Даймлер-Бенц АГ".

Урицкий Семен Петрович (1895–1937) — племянник убитого в 1918 г. начальника Петроградской чека Моисея Урицкого, член РСДРП с 1918 г.; владел четырьмя языками, боевой соратник Ленина; в 1915 г. служил в драгунском полку царской армии, вел революционную работу, во время Октябрьской революции организатор и командир красногвардейских отрядов в Одессе, командир и комиссар кавалерийских соединений 3-й армии, начальник штаба дивизии, командир кавалерийской бригады 2-й Конной армии, в 1920 г. начальник оперативного отдела в штабе военной разведки Красной армии, в 1921 г. участвовал в подавлении контрреволюционного мятежа в Кронштадте, выпускник Военной академии; впоследствии разведработа за границей, начальник интернационального пехотного училища в Москве, командир различных дивизий и корпусов. В 1935 г. сменил генерала Берзина на посту начальника Разведуправления Красной армии, до 1937 г. курировал миссию Рихарда Зорге в Японии, в 1937 г. участвовал в боях против фашистов в Испании; пал жертвой культа личности.

Усиба Томохико — секретарь канцелярии премьер-министра Японии, передавал Ходзуми Одзаки копии протоколов заседаний кабинета и иные правительственные документы.

Уцуномия — полковник японской армии, невольный информатор Рихарда Зорге.

Уэда Тосиро, профессор, д-р наук — японский германист, в 1943 г. присяжный переводчик на тайном процессе против Рихарда Зорге и Ходзуми Одзаки в Токио, с 1965 г. профессор университета Хитоцубаси в Токио.

Фишер Мартин — дипломат нацистской Германии, генеральный консул в Шанхае, невольный информатор Рихарда Зорге, в 1954 г. посланник в Министерстве иностранных дел ФРГ, в 1958 г. генеральный консул ФРГ в Гонконге.

Фовинкелъ Курт — с 1923 г. издатель, до 1945 г. главный редактор "Цайтшрифт фюр геополитик", невольный помощник Рихарда Зорге; впоследствии владелец двух издательств милитаристско-неофашистской литературы в Неккаррмюнде и Берге-ам-Зее, ФРГ.

Фунакоси Сумио (1902–1945) — японский газетный репортер, руководитель пекинского филиала японского Института проблем Китая, член разведгрупппы "Рамзай", информатор Ходзуми Одзаки; в 1925 г. пребывание в Циндао, в 1927 г. — в Шанхае, позднее — в Ханькоу и Тяньцзине; в 1936 г. основал Институт исследования проблем Китая, в 1938–1941 гг. советник в ставке японских сухопутных сил в Ханькоу, в возрасте 40 лет арестован в Пекине японской тайной полицией, осужден па 10 лет тюрьмы, умер от последствий заключения 27 февраля 1945 г.

Фусе Кендзи — японский прокурор, вел следствие по делу Бранко Вукелича.

Хага Иу (род. 1897) — ассистент по научно-исследовательской работе, уполномоченный правительства по вопросам экономики, информатор Ходзуми Одзаки, в возрасте 44 лет арестован по делу разведгруппы "Рамзай".

Харих-Шнайдер Эта (род. 1897) — в 1939–1940 гг. профессор по классу клавесина в Берлинском государственном высшем академическом музыкальном училище, в апреле 1941 г. едет в Токио по политическим мотивам, в мае 1941 г. знакомится с Рихардом Зорге, с которым поддерживала дружеские отношения вплоть до его ареста; в 1945 г. преподаватель музыки при штабе 8-й американской армии, в 1954 г. в США получила степень магистра, в 1956–1972 гг. профессор Венской консерватории, артистка с мировым именем.

Хаусхофер Карл (1869–1946) — генерал-майор, по поручению Генштаба кайзеровской армии Германии объездил Японию, Китай, Индию, Корею и азиатскую часть России, временно состоял в Народной партии Германии, в 1913 г. автор "Дай нихон. Об армии, обороноспособности, позиции на мировой арене и будущем великой Японии" (на нем. языке); в 1934–1937 гг. президент Немецкой академии в Мюнхене, председатель фашистского "Объединения в защиту немцев за границей" в Баварии, специалист по Дальнему Востоку, издатель журнала "Цайтшрифт фюр геополитик", в 1946 г. покончил с собой.

Хениш Эрих (род. 1880) — в 1904–1911 гг. учитель в Китае, с 1920 г. профессор, преподаватель восточно-азиатской культуры и языков в различных университетах Германии, в 1928 г. едет в Монголию, в 1932 г. директор синологического семинара в Берлинском университете, в 1936 г. едет в Монголию вместе с Рихардом Зорге; член Прусской, Саксонской и Баварской академий наук, почетный член Восточноазиатского общества в Токио.

Хильманн Рудольф — офицер Генштаба рейхсвера, президент правления германской внешнеторговой фирмы "Иллис и К°", в 1935 г. руководитель организации НСДАП землячества Германии на Дальнем Востоке, в 1940 г. представитель Акционерного пароходного общества Гамбург-Америка в Японии, в феврале 1943 г. снят с должности за присвоение 215 000 иен.

Хирано — агент японской полиции в Токио, в феврале 1941 г. провел в квартире Рихарда Зорге несанкционированный обыск, организовал слежку за ним и Максом Кристиансеном-Клаузеном.

Хубер Франц (род. 1912) — в 1934 г. унтерштурмфюрер СС, начальник отдела буржуазных партий и церквей в главном управлении гестапо, в 1938 г. оберштурмбаннфюрер СС, правительственный советник и криминальрат, до 1940 г. шеф СД в Японии и полицей-атташе в германском посольстве в Токио, невольный информатор Рихарда Зорге, в 1940 г. шеф гестапо в Вене, в 1942 г. бригадефюрер СС, генерал-майор полиции, в 1944 г. инспектор полиции безопасности и СД в Вене, с 1968 г. коммерсант-экспортер в Мюнхене.

Хэлл Корделл — госсекретарь США.

Цермайер — японский корреспондент германского агентства Трансоупш Пресс, невольный информатор Рихарда Зорге.

Цзян Цзупин — китайский коммунист, член "Творческого общества", боевой соратник Ходзуми Одзаки в Шанхае, в 1930–1932 гг. помощник и информатор Рихарда Зорге.

Шарфф — в 1934 г. руководитель партийной группы НСДАП в Токио-Йокогаме землячества Германии в Японии, выписал Рихарду Зорге партийный билет члена НСДАП.

Шелленберг Вальтер (1910–1952) — начальник гестапо, с 1941 г. начальник VI отдела СД (разведка за границей) РСХА, группенфюрер СС, отдал приказ об установлении слежки за Рихардом Зорге; в 1949 г. в Нюрнберге американским судом военного трибунала приговорен как военный преступник к 6 годам тюремного заключения.

Шолль — майор вермахта, в 1935–1939 гг. помощник военного атташе в посольстве Германии в Токио, невольный информатор Рихарда Зорге, в 1941–1945 гг. подполковник, военный атташе в Таиланде.

Шоттхёфер Фриц — руководитель отдела по Восточной Азии в редакции "Франкфуртер цайтунг", обрабатывал статьи Рихарда Зорге.

Штайн Гюнтер (подпольная кличка Густав) — коммунист, корреспондент газет "Берлинер тагеблатт" и "Бритиш файнэншл ньюс" в Мюнхене, до 1939 г. сотрудничал с Рихардом Зорге.

Штайнкрауз — капитан германского блокадопрорывателя "Бенно", невольный информатор Рихарда Зорге.

Штамер Генрих Георг (род. 1892) — дипломат нацистской Германии, в 1935 г. генеральный консул и главный референт по Дальнему Востоку в шпионской "канцелярии Риббентропа", в 1940 г. особый уполномоченный фашистской Германии в Восточной Азии, активно участвовал в подготовке Тройственного пакта, за что в 1940 г., будучи посланником в посольстве в Токио, награжден японцами "Большим крестом ордена Святых Реликвий", в 1941 г. посол по особым поручениям в Министерстве иностранных дел, с сентября 1941 г. посол Германии в Нанкине, в 1942–1945 гг. посол Германии в Токио, после 1945 г. посол в отставке и консультант по делам Японии министерства иностранных дел ФРГ.

Штарк Оскар — заведующий редакционной коллегией "Франкфуртер цайтунг", в 1941 г. после ареста Зорге подготовил его характеристику по линии Министерства иностранных дел, после 1950 г. руководящий сотрудник редакции газеты "Бадише цайтунг".

Штумм Густав Браун фон (1890–1963) — дипломат фашистской Германии, в 1939 г. заместитель начальника отдела печати и прессы Министерства иностранных дел, посланник, в 1941 г. вел расследование по делу Зорге, после 1945 г. посланник в отставке, глава концерна в Бребах-Сааре.

Шульце Вильгельм — японский корреспондент "Дойче альгемайне цайтунг", невольный информатор Рихарда Зорге.

Ямагата — майор японской армии, невольный информатор Рихарда Зорге.

Ямана Масадзане (род. 1902) — специалист по сельскому хозяйству, член Крестьянского союза, в 1928 г. арестован и приговорен к 5 годам каторги как коммунист, член разведгруппы "Рамзай", информатор Ётоку Мияги, в возрасте 39 лет арестован кемпэйтай и приговорен к 12 годам тюрьмы, освобожден 7 октября 1945 г.

Ямасаки-Вукелич Ёсико (род. 1915) — с августа 1939 супруга Бранко Вукелича

Ямасаки-Вукелич Хироси Лавослав (род. 1941) — сын Бранко Вукелича от второго брака, в 1964 г. студент экономического факультета в Белграде, инженер-экономист.

Янков-Яблин Николай (1896–1977) — в 1915 г. гимназист, член нелегальной ячейки социалистов, во время Первой мировой войны лейтенант в штабе радиосвязи болгарской царской армии, в 1918-м организатор забастовок в Ямболе, в 1920 г. член БКП, работал в группе радистов нелегальной военной организаци БКП, в 1923 г. командир революционной пролетарской сотни в Софии, в 1923 г. эмиграция в Югославию, Австрию, Германию и СССР. Разведчик РККА, выполнял задания во Франции в 1925–1927 гг., в 1927 г. учеба в техническом вузе, в 1928 г. готовил радистов военной разведки при советском Генштабе, обучал радиоделу Макса Кристиансена-Клаузена, в 1931 г. член научно-технической комиссии при Генштабе РККА, в 1932–1933 гг. сотрудник Института ядерной физики СССР, в 1935 г. принял советское гражданство, в 1946 г. вернулся в Болгарию, технический директор Государственного радио, затем директор Гостелерадио Болгарии, заслуженный деятель в области техники, награжден несколькими медалями.

Ясуда Токутаро, д-р (род. 1897) — японский врач, член разведгруппы "Рамзай", информатор Ётоку Мияги, в возрасте 45 лет арестован японской тайной полицией, приговорен к 21 годам тюремного заключения.

Коки Хирота — министр иностранных дел Японии, глава кабинета в 1936 г.

Арита — министр иностранных дел Японии в 1939 г.

Литвинов М.М. - нарком иностранных дел СССР.

Хиранума, барон Кипциро — глава кабинета Японии в мае 1939 г.

Риппо — генерал, участник боев на Халхин-Голе.

Курусу — японский посол в Берлине в 1940 г.

Номура — министр МИД Японии в 1939 г.

Ёсида — военно-морской министр Японии в 1940 г.

Тюити Охаси — зам. министра МИД Японии в 1940 г.

Тосю Сиратори — главный советник Мациоки, генерал (1940).

Ямасита — генерал-лейтенант, сторонник создания воздушно-десантных соединений в Японии.

Кэйсаку Мураками — генерал-лейтенант, директор Института тотальной войны.

Приложение IV

Рихард Зорге — журналист

"Цайтшрифт фюр геополитик". 1938, № 7, 8.

Введение

Тому, кто едет сегодня из Японии через Шанхай в Южный Китай мимо все еще безлюдных, растерзанных Усуна и Чапэя, трудно удержаться от глубоких размышлений. Великая Китайская стена опять оказалась недостаточной защитой от чужеземных захватчиков. Весь Северный Китай, то есть пять северокитайских провинций, контролируется японской армией. Даже Желтая река, дугой опоясывающая плато Ордос во Внутренней Монголии, преломляющаяся у города Туньгуань на стыке провинций Шаньси, Шэньси и Хэнань коленом, которое сыграло такую важную роль в истории, и пересекающая на пути к морю всю провинцию Шаньдун, перестала быть непреодолимым препятствием для японских войск. Центрально-китайская область в устье реки Янцзы, между Шанхаем, Нанкином и Ханчжоу, так же находится в руках японцев.

Приходишь к мысли, что у японской стороны может возникнуть желание или даже чувство необходимости оккупировать так же, по крайней мере, важнейшие области Южного Китая в провинциях Фуцзянь и Гуандун и поставить их под контроль Японии, учредив власть сомнительных "временных или иных правительств".

Подобная попытка военного захвата Китая с юга исторически стала бы совершенно новым событием, ибо даже роль Гонконга в открытии Китая для мировой торговли не могла бы быть использована здесь в качестве параллели. Однако Япония в своей экспансии никогда не ориентировалась только на северное и северо-западное направления. Формоза, первый плод этого продвижения, а позднее захват островов в Южно-Китайском море породили у Японии столько интересов к Южному Китаю, что вторжение в Южный Китай и даже военные операции оттуда против Северного Китая отнюдь не являются чем-то невообразимым. Возможность такого развития событий становится даже все более… вероятной благодаря полностью изменившемуся отношению Японии к Англии. Для японских притязаний на ведущую роль в дальневосточных областях, притязаний, о которых Япония заявляла неоднократно, Гонконг, непосредственно прилегающий к Южному Китаю, представляется большой помехой. И чем ближе пароход, за которым ведется настороженное наблюдение с голубовато-серых японских военных кораблей, приближается к колонии британской короны Гонконг, тем сомнительнее, в связи с предполагаемым наступлением японцев, кажется будущая судьба Южного Китая… и так тесно связанного с ним Гонконга.

Внимательное исследование положения в Гонконге и Южном Китае подтверждает эти теоретические размышления. Довольно быстро убеждаешься в том, что роль британской королевской колонии и ее… связи с Южным Китаем могли бы дать довольно действенный толчок японской экспансии.

1. РОЛЬ ГОНКОНГА В ЯПОНО-КИТАЙСКОМ КОНФЛИКТЕ

Географическое и политическое положение британской колонии

Гонконг расположен на восточной стороне большой бухты при входе в Кантонскую дельту Жемчужной реки. На западной стороне этой бухты лежит португальская колония Макао. Пароходом до Кантона можно добраться всего за шесть-семь часов. Железной дорогой при нормальных условиях ехать менее трех часов. Гавань Гонконга, расположенная в бухте между главным островом колонии и материком, считается лучшим естественным портом во всей Восточной Азии. Обилие питьевой воды, отличная защита от ветров, созданная горами различных островов, придают гонконгской гавани особую притягательную силу во время больших тайфунов. К этому следует добавить, что Кантон, единственный крупный китайский торговый город на южнокитайском побережье, благодаря водной системе Северной и Западной* рек, отнюдь не незначительной, является естественным партнером Гонконга. Ни одна из южнокитайских гаваней не в состоянии принимать большие океанские суда; в Гонконг же они входят и перегружаются без всяких трудностей. Таким образом, Гонконг в симбиозе с Кантоном играет роль перевалочного пункта во всей южнокитайской торговле.

Британская королевская колония включает собственно остров Гонконг со столицей Виктория, расположенные к юго-западу от него острова Ламма и далее на запад остров Лантао, наибольший из всех островов. Южная граница королевской колонии проходит южнее вышеназванных островов по южному побережью маленьких островов Соко и Путайцюндао.

* Северная река — река Бэйцзян, Западная река — река Сицзян.

Севернее острова Гонконг королевская колония занимает область "новой территории", то есть южной оконечности китайского континента между бухтами Дип Бэй и Мэре Бэй*. Северная граница этой континентальной части проходит на западе вдоль устья реки Кэн-Кан**, затем сворачивает на восток и в районе города Шацзинтоу снова упирается в бухту Мэре Бэй. Мэре Бэй и Дип Бэй считаются еще территориальными водами британской королевской колонии.

Благодаря такому великолепному географическому положению и тому, что ее территория охватывает и острова и материк, б р и т а н с к а я к о р о л е в с к а я к о л о н и я я в л я е т с я с е г о д н я в а ж н е й- ш и м з а г р а н и ч н ы м о п о р н ы м п у н к т о м к и т а й- с к о г о ц е н т р а л ь н о г о п р а в и т е л ь с т в а в е г о б о р ь

б е п р о т и в Я п о н и и. Это утверждение остается справедливым даже при учете возрастающего значения Французского Индокитая и северных связей центрального правительства с Советской Россией.

Сегодняшнее значение Гонконга тем более впечатляет, что королевской колонии во время ее основания, приблизительно сто лет назад, отводилась прямо противоположная роль. Гонконг был ключевой позицией англичан, откуда можно было совершать набеги на самоизолировавшийся Китай. Только после успешной борьбы англичан против Кантона стало возможным преодоление замкнутости и быстрое политико-хозяйственное проникновение в Китай "западных варваров". Из Гонконга китайцам сначала был навязан опиум, потом военная и политическая воля западных держав. Эту его роль китайцы все еще не могли забыть даже в 1925 году, когда тогдашнее гоминьдановское правительство Кантона, по своему составу все еще частично равнозначное сегодняшнему центральному правительству, довольно успешно боролось путем бойкотов и стачечного движения с самым крупным "империалистическим врагом" Китая.

Однако тесная… связь Гонконга с Южным Китаем характеризуется отнюдь не только противоречиями. Выступление Японии, от которой должны защищать свои интересы не только Китай, но теперь так же Англия и другие западные державы, вынуждает Гонконг и Китай к самому тесному сотрудничеству. Нынешнее значение королевской колонии для китайского сопротивления базируется не только на географическом положении, усиливается не только из-за потери Тяньцзин и Шанхая как перевалочных пунктов в снабжении Китая заграничными товарами, но имеет предпосылкой весьма однозначное п о л и- т и ч е с к о е отношение гонконгских англичан и Британской империи к разразившемуся японо-китайскому конфликту.

* По-китайски — Шэньчуань-ванг и Шитахэкоу.

** Сетуа.

Б е з я с н о г о п о л и т и ч е с к о г о р е ш е н и я А н г л и и в п о л ь з у к и т а й с к о г о ц е н т р а л ь н о г о п р а в и т е л ь- с т в а или вообще в пользу китайской стороны в этом конфликте Г о н к о н г, н е с м о т р я н а с в о е б л а г о п р и я т н о е г е о- г р а ф и ч е с к о е п о л о ж е н и е, н и к о г д а н е п р и о б р е л б ы с в о е г о н ы н е ш н е г о з н а ч е н и я.

Эта британская позиция, судя по многочисленным высказываниям англичан в Гонконге, может быть сформулирована следующим образом.

Хозяйственные, политические и военные интересы Англии в Китае, а так же в южной части Тихого океана требуют ограничить японскую экспансию областями севернее Желтой реки. Так как Англия ни сегодня, ни в ближайшем будущем не в состоянии с помощью собственных средств ограничить японскую экспансию названной территорией и так как сил одного Китая для этого тоже недостаточно, Англия оказывает Китаю через свою королевскую колонию Гонконг совершенно легальную транспортно-техническую, хозяйственную и политическую помощь для усиления сопротивления китайского центрального правительства.

При этом интерес англичан вовсе не ограничивается только тем, чтобы воспрепятствовать вооруженному продвижению Японии за пределы упомянутой границы. Для Англии важнее, поддерживая сопротивление Китая, в такой мере ослабить Японию, чтобы она была вынуждена после ликвидации конфликта признать такие границы своей экспансии, какие желательны Англии, как, впрочем, и некоторым другим государствам. При этом Англия очень ясно дает понять, что она при определенных обстоятельствах охотно сохранила бы благожелательный нейтралитет по отношению к любой японской экспансии севернее Желтой реки и что она не считает противоречащими вышеизложенной точке зрения определенные уступки Японии в районе Шанхая.

Один из пределов помощи центральному правительству, оказываемой Англией, ставит опасность военного столкновения с Японией. Высший принцип состоит в том, чтобы всеми средствами избежать этой опасности. Англичане в один голос настойчиво заявляют, что в случае объявления Японией войны Китаю они запретят торговлю и транспортировку военного снаряжения через Гонконг, чтобы не подвергать себя опасности быть втянутыми в войну. При этом они вполне ясно сознают, что такое решение очень тяжело отразилось бы на экономике Гонконга.

Но так как этот предел, эта опасность вовлечения в войну с Японией являются зыбкими, зависящими не только от силы или слабости Японии или от одного международного положения, но так же и от степени военной готовности Англии на Дальнем Востоке, это порождает для Англии новую необходимость ускоренно провести работы по дальнейшему укреплению Гонконга и Сингапура; эта работа ведется с удивительной энергией.

Таковы, пожалуй, основные соображения всех англичан, проживающих в Гонконге. Их целиком разделяют прочие иностранные торговцы, американцы и европейцы, в том числе и немцы. Они удивительно единодушны с англичанами и с точки зрения симпатий в конфликте, и с точки зрения желанной цели. Одинаковая экономическая заинтересованность в китайском рынке — лучшее тому объяснение.

В Гонконге нет собственной промышленности или сельского хозяйства, продукция которых имела бы значение для экспорта в Китай. Он играет роль исключительно торгового и перевалочного пункта в международной торговле, и особенно в торговле с Китаем. Сейчас в условиях военных действий это его значение особенно возрастает потому, что в противоположность Шанхаю, Тяньцзиню и другим крупным торговым центрам Китая Гонконг не находится на китайской земле; он является суверенной британской территорией, а тем самым — "нейтральной заграницей".

Значение Гонконга как международного торгового центра, возросшее в результате японо-китайского конфликта, видно из следующих показателей торгового оборота. По совокупному объему товарный экспорт и импорт Гонконга составлял:

в 1935 г. — 636 миллионов гонконгских долларов;

в 1936 г. — 803 миллиона гонконгских долларов;

в 1937 г. — 1084 миллиона гонконгских долларов.

(Английский фунт стерлингов равен 14 гонконгским долларам.)

Китайско-японский конфликт, который начался во второй половине 1937 года и превратил большую часть Китая в театр военных действий, не смог задержать рост гонконгского товарооборота, наметившийся несколько лет назад. По сравнению с 1936 годом в 1937 году торговый оборот возрос на 35 %. Правда, следует заметить, что в 1937 году импорт в Гонконг увеличивался быстрее, чем его экспорт. Первый вырос на 36,4 %, второй — на 33,2 %. Это связано с ростом собственного потребления Гонконга, который очень сильно вооружается, а так же увеличивает и улучшает свой технический перевалочный аппарат.

Для настоящего исследования, однако важнее вопрос о том, какую роль играет Гонконг в торговле с Китаем, и особенно в снабжении Китая иностранными товарами. Экспорт из Гонконга в Китай (учитывая весь Китай) увеличился довольно значительно, хотя и не в таком объеме, как общий экспорт Гонконга. В 1937 году он вырос по сравнению с 1936 годом на 30 % (общий экспорт Гонконга — на 33,2 %), а по сравнению с 1935 годом — на 45 % (общий экспорт за соответствующее время — на 72,4 %).

Доля китайского экспорта в общем экспорте Гонконга составляла в 1937 году примерно 41 %, то есть намного превосходила экспорт в любую другую страну. Следующим партнером по объему отправляемых через Гонконг товаров являются США, однако их доля в экспорте Гонконга составляет только 8,8 %. В рамках экспорта в Китай, составившего в 1937 году почти 200 миллионов гонконгских долларов, главную роль играет экспорт в Южный Китай. В 1937 году, то есть включая и первые пять месяцев конфликта, экспорт в Южный Китай составил 66 % от всего экспорта в Китай, а в конце года, в декабре, он вырос почти до 70 %. Удивительно, что экспорт из Гонконга в Северный и Центральный Китай в цифровом отношении отнюдь не уменьшился, хотя стоимость экспорта в Южный Китай — особенно в последние месяцы 1937 года — росла быстрей и в декабре превысила 14 миллионов.

В нынешней торговле Гонконга с Китаем можно отметить д в а с у щ е с т в е н н ы х к а ч е с т в е н н ы х и з м е н е н и я. Если по сумме своей соотношение между экспортом в Южный Китай и экспортом в другие области Китая, оккупированные в настоящее время Японией, изменилось мало, то ассортимент товаров решительно изменился. Те товары, которые идут сегодня в Северный и Центральный Китай, то есть в Тяньцзинь и Шанхай, не могут иметь никакого отношения к войне. Об этом позаботятся японцы. Бойкая торговля важными в военном отношении материалами, которая шла преимущественно через Шанхай, теперь переместилась в Южный Китай. Можно безошибочно утверждать, что экспорт, идущий из Гонконга в Южный Китай, имеет почти исключительно военно-хозяйственное значение, чего вовсе не было перед конфликтом. Под экспортом, имеющим военно-хозяйственное значение, мы понимаем военные товары в широком смысле, то есть включаем сюда грузовые автомашины, которые занимают важное место в южнокитайском торговом балансе, а так же материалы для строительства дорог, которые сегодня представляют один из важнейших элементов продления боеспособности центрального правительства, почти столь же важный, как поставки собственно боеприпасов и оружия, идущие исключительно через Гонконг.

Второе значительное смещение в значении Гонконга заключено в том, что он взял на себя решение такой чрезвычайно трудной задачи, как переброска большинства важных в военном отношении товаров со своей нейтральной территории в Южный Китай, находящийся в военных условиях, то есть переброска через кольцо японских военных кораблей и через области, подвергающиеся налетам японской авиации.

Оба этих новых момента: изменение характера экспортируемых товаров и необходимость доставки этих товаров с нейтральной территории на военную делают Гонконг чрезвычайно важным для сопротивляемости центрального правительства. Следует указать на то, что месячный ввоз в Южный Китай, стоимостью в 12–14 миллионов гонконгских долларов, слишком невелик, чтобы решительно повлиять на ведение войны Китаем. Уже не останавливаясь подробно на примитивном характере ведения войны китайцами, здесь можно только выдвинуть утверждение, что, хотя заграничные военные поставки не очень велики количественно, они по своему качеству включают материалы, без которых невозможно продолжение войны. Массовые товары, такие как патроны, ручные гранаты, винтовки, китайцы изготовляют в достаточном количестве в собственных мастерских и на предприятиях фабричного типа. Важнейшие предметы ввоза составляют химикаты для производства боеприпасов, автомобили, самолеты, специальные марки стали для изготовления пулеметов, зенитные орудия.

Конечно, не должно создаваться впечатления, что Гонконг является единственным местом на земле, откуда подобные военные материалы идут в Южный Китай и дальше, в Центральный Китай. Несомненно, что самолеты, танки, автомобили, материалы для строительства шоссейных и железных дорог находят свой путь в Китай и через Индокитай. Наверняка и Советы каждый месяц поставляют некоторые важные виды вооружения по железной дороге из Сибири в Центральный Китай. Объем этих поставок трудно определить; во всяком случае, сегодня, они еще не играют столь большой роли, как поставки из Гонконга, организуемые кратчайшим путем из наилучшего и наиудобнейшего перевалочного пункта.

Можно было бы подумать, что англичане монополизировали выгодные военные поставки. Это не так. Они поставляют только часть самолетов, противотанковых орудий, материалов для строительства шоссейных и железных дорог. Гонконгские англичане зарабатывают, кроме того, на перегрузочных операциях и на финансовых трансакциях, связанных с военными поставками из других стран. И наконец у них, вероятно, полно дел с поставками для вооружения Гонконга. В коммерческих делах, связанных с войной, участвуют торговцы всех стран без исключения.

Задачу доставки предназначенных для Южного Китая товаров в Кантон можно решить только при активнейшей помощи Гонконга. Китайским торговым судам всех типов, будь то пароходы или джонки, только до тех пор не угрожает опасность нападения японских военных кораблей или самолетов, пока они находятся в территориальных британских водах. За их пределами они в любой момент на пути в Кантон могут подвергнуться нападению. Поэтому пароходное сообщение с Кантоном возможно только под иностранным флагом. Наиболее часто такие рейсы осуществляются под английским флагом. Но можно видеть так же корабли под португальским и американским флагами. Корреспондент, плывя в Кантон на пароходе, видел два шедших встречным курсом американских грузовых судна, принадлежавших, по-видимому, американским нефтяным компаниям, в то время как два больших английских грузовых парохода плыли вверх по течению. Пассажирские пароходы, которые регулярно совершают по одному рейсу в день, не перевозят военных материалов в узком смысле слова. Однако на подобные рейсы часто отваживаются китайские пароходы и джонки; однако многочисленные обломки кораблей на Жемчужной реке свидетельствуют о том, что подобные рейсы для китайских кораблей далеко не безопасны. Количество товаров, которое поставляется в Кантон по воде, невозможно учесть. Создается впечатление, что в процентном отношении оно не превышает количества товаров, которые перевозятся по железной дороге и по новому шоссе Коулун-Кантон.

Железная дорога, которая идет в Кантон прямо из Коулунского порта, это китайская дорога, построенная на английские деньги, на основе английских организационных принципов и обслуживаемая на наиболее важных участках англичанами. Значительнейшей фигурой среди них является английский майор Уокер, в руках которого сосредоточено все организационное руководство.

До самой границы владений королевской колонии, то есть до реки Кэн-Кан, движение поездов абсолютно безопасно. Однако тотчас же по выходе за эти пределы транспорт подвергается постоянным воздушным налетам японцев. Поэтому поезда начинают ходить только с наступлением темноты — даже пассажирские поезда, которые, как постепенно выяснилось, японцы не бомбят, когда могут разобрать, что они пассажирские. После значительных пробок, вызывавшихся на первых порах воздушными налетами, регулярное ночное движение теперь полностью обеспечено. При этом противовоздушная защита чрезвычайно слаба. Имеется только несколько зенитных орудий на важнейших железнодорожных мостах и станциях. Обычные станции лишены какой бы то ни было защиты. Так как японцы очень редко предпринимают налеты на железную дорогу ночью, а поезда в таких исключительных случаях, заблаговременно получив предупреждение, укрываются, соблюдая затемнение, в туннелях либо на станциях, всего лишь однажды выступавшая из туннеля часть состава подверглась повреждению. В общем японцы ограничиваются дневными бомбежками железнодорожного полотна.

Сейчас все организовано так, что даже при прямом попадании в мост ремонт, благодаря умелому ведению ремонтных операций, длится не более двух-четырех часов. Перебои в движении на линии Кантон-Ханькоу продолжительнее, потому что среди руководящего персонала там нет ни англичан, ни других иностранцев.

Таким же образом поддерживается сообщение на новом Коулунском шоссе. Здесь, как и на железной дороге, автомобили загружаются в полной безопасности в пределах территории королевской колонии. И здесь перевозки осуществляются главным образом ночью.

Однако поскольку трасса большей частью не имеет твердого покрытия и колея врезается в глинистую землю, машины часто ломаются и застревают. Обусловленные этим попытки поддерживать-таки движение днем побудили японцев атаковать движущиеся грузовики с бреющего полета, что, по описаниям китайцев, ведет к очень большим помехам. Сообщение по этой дороге осуществляет компания, которая до февраля имела автопарк приблизительно в сто грузовиков.

Растет и значение воздушного сообщения, которым располагает Гонконг. "Евразия" (авиационная компания, установившая прямое воздушное сообщение между Европой и Азией) сделала Гонконг центром регулярных воздушных перевозок. За семь часов можно преодолеть путь в Ханькоу, которым в значительной мере пользуются члены центрального правительства. В Гонконге можно пересесть на самолеты таких авиакомпаний, как "Пан-Пасифик", "Импириал Эр Лайнс", а так же на самолеты индокитайской и европейской линий французских авиакомпаний. Таким образом, это идеальное средство связи во всех международных экономических и политических переговорах центрального правительства. Однако Гонконг предоставляет свой аэродром так же частным самолетам членов центрального правительства. Редкая неделя обходится без подобного визита "высокой персоны".

Политико-финансовая поддержка

Известно, что примерно два года назад англичане, в какой-то мере вопреки сопротивлению различных китайских и особенно японских банковских кругов, стабилизировали китайскую денежную единицу. Известно и то, что нынешняя китайская валюта может существовать только благодаря английской помощи. Последний визит в Гонконг китайского министра финансов Куня и его постоянные переговоры Суня с английскими банковскими кругами в феврале, во время пребывания там корреспондента, связывались англичанами с вопросом дальнейшей поддержки курса китайской валюты.

Финансово-политическое значение Гонконга достаточно ясно характеризуется импортом и экспортом серебра. В 1936 году, то есть перед конфликтом, Гонконг импортировал из Китая 72 миллиона долларов серебром, а экспортировал в Америку и Лондон 143 миллиона для выравнивания торгового баланса и для стабилизации своей валюты. Но в 1937 году, в связи с конфликтом, Гонконг ввез 386 миллионов долларов и вывез 395 миллионов — это означает, что Китай финансировал свою борьбу ценой своих больших серебряных запасов, которые создали в Лондоне основу для иностранных заказов и стабилизации валюты. Стало так же известно, что наряду с этими суммами в Лондоне уже депонировано китайского серебра более чем на 300 миллионов долларов. Вопрос, сколько времени Китай сможет нести финансовые расходы на войну, зависит от количества серебряных запасов в стране и от готовности Англии признать их как основу китайской платежеспособности. Только Гонконг и Лондон могут ответить на этот вопрос.

Немаловажное значение для финансового положения китайского правительства имеет увеличение экспорта из Южного Китая. Несмотря на трудности военного времени китайцам удалось значительно поднять этот вывоз, почти удвоив его по сравнению с 1936 годом. Тем самым пассивный торговый баланс снизился до нескольких миллионов. Кроме того, часть импорта была оплачена на основе прямого товарообмена посредством экспорта таких важных материалов, как вольфрам, цинк, свинец, растительные масла. Помощь, организованная в Гонконге, особенно способствовала этому.

Англичане постоянно подчеркивают безупречную международно-правовую основу всех исходящих из Гонконга мероприятий. Однако они знают лучше многих других народов, что вопросы международного права в большинстве случаев являются вопросами могущества. Поэтому-то они и пытаются наверстать то, что было упущено прежде в отношении обороноспособности Гонконга.

Сегодня Гонконг снова начинает играть военную роль. Приблизительно сто лет назад, во время основания королевской колонии, голый, почти безлюдный остров имел значение лишь как база британского морского флота и крепость против Кантона. Лишь постепенно он стал торговым центром, превзойдя Макао, традиционный торговый центр, где все нации вели торговлю с Китаем. После заключения Вашингтонских соглашений о флотах Гонконг как крепость утратил последнее значение. Уже сами по себе устаревшие крепостные сооружения быстро превратились в развалины. Кроме того, система оборонительных сооружений Гонконга в соответствии со старой идеей противостояния Кантону была направлена почти исключительно на север. Таким образом, королевская колония встретила последние события в Китае, то есть японо-китайскую войну, располагая укреплениями, состоявшими всего лишь из нескольких устаревших сооружений на северной границе "новой территории" и пары тяжелых орудий на горе Дэвис со стволами, направленными на север.

Неожиданное расширение японо-китайского конфликта, активная поддержка Китая Гонконгом, усиливающиеся антибританские настроения в Японии и в особенности передвижения японского военного флота возбудили сильное опасение, что Япония нападет на Гонконг. Ведущиеся теперь с поразительной энергией работы по укреплению Гонконга обусловлены ежедневной констатацией того факта, что японский военно-морской флот запер Гонконг с трех сторон, и, далее, тем, что в случае военных действий придется считаться с возможностью высадки японцев на материке вблизи "новой территории", а так же ожидать нападения на сухопутную границу колонии на континенте. Таким образом, новые оборонительные сооружения должны учитывать возможность нападения неприятеля со всех сторон.

Из разговоров с многочисленными заинтересованными англичанами выяснилось, что по меньшей мере на двух направлениях оборонительные сооружения удалось довести до определенной степени совершенства. Это северная граница на материке и вход в бухту Гонконга с юга. Сооружение северной укрепленной полосы облегчается рекой Семчун, которая представляет естественный защитный рубеж для половины границы. Оборонительные сооружения возводились с учетом опыта "точика" (земляная огневая точка. — яп.). Любопытно, что этот термин пришел в японский язык из русского военного лексикона — "точка" и "филлбокс" (долговременная огневая точка — англ., дот). Рисовые поля так же затрудняют приближение неприятеля. Общая протяженность этого "фронта" составляет приблизительно 20 км. Западная часть этой оборонительной линии холмиста и создает значительные преимущества для обороны.

Оборону южного входа в бухту Гонконга (через пролив Датон) образуют огневые позиции, размещенные на обращенных к входу в порт склонах гор самого острова Гонконг. Речь идет о побережье длиной в 7 км. Чтобы усилить оборонительные сооружения этого участка, сильно укреплены материковые полуострова, сужающие вход в бухту.

Краткость сроков, очевидная нехватка дальнобойных тяжелых крепостных орудий, учет возможности нападения с воздуха привели к решению дополнить стационарную оборонительную систему подвижными моторизованными соединениями. Может быть, наибольшее впечатление производит сооружение дорог, которые пересекают сегодня все части Гонконга.

Уже в прошлом корреспондент находил строительство дорог в Гонконге удивительно развитым. Сегодня едва ли найдешь группу холмов или косу, сколь бы пустынны они ни были, которые великолепное шоссе не связывало бы с главными автомагистралями Гонконга. Англичане прямо заявляют, что развитие сети путей сообщения этой, конечно, сравнительно небольшой королевской колонии является одной из важнейших задач оборонного характера. Уже сегодня подвижные воинские соединения в очень короткое время могут быть переброшены в любую часть главного острова и в важнейшие пункты гораздо большей "новой территории". Правда, утверждается, что численность гарнизона королевской колонии не превышает нескольких тысяч человек, помимо небольшого количества добровольцев из числа жителей Гонконга. Однако в случае критической ситуации рассчитывают на подкрепление из Индии, выделяющей резерв и для военно-воздушных сил, которые при необходимости могут быть усилены несколькими эскадрильями из Сингапура. О применении против японцев в случае войны крупных военно-морских соединений едва ли думают. На подкрепление флотом из Сингапура не рассчитывают, ибо его было бы далеко не достаточно для того, чтобы противостоять всему японскому флоту. Находящиеся в Гонконге корабли по их боевым качествам совершенно ничего не значат.

Сегодня, конечно, еще нельзя судить о степени обороноспособности Гонконга. И все же беседа корреспондента с одним ответственным английским военным дает некоторые основания для выводов. Этот офицер признал без обиняков, что еще осенью прошлого года ни о каком оказании сопротивления Японии не могло быть и речи. Англия могла бы лишь пытаться с помощью политических средств уменьшить катастрофическое впечатление такого падения престижа. Сегодня же даже общее внешнеполитическое положение Англии лучше; подозрительность американцев относительно японских намерений снова-таки создала-де атмосферу "англосаксонской солидарности". И наконец обороноспособность Гонконга сейчас-де такова, что за него пришлось бы вести у п о р н у ю б о р ь б у. Каким бы ни был исход борьбы, она, в л ю б о м с л у ч а е о з н а ч а л а б ы в о з н и к н о в е н и е б о л ь ш о й а н г л о-я п о н с к о й в о й н ы. Есть надежда, заявил упомянутый офицер, что японцы отдают себе отчет в том, что означает война с Б р и т а н с к о й и м п е р и е й.

Рост уверенности королевской колонии отчетливо выражается во всем поведении не только англичан, но и жителей других национальностей, которые все больше верят в обороноспособность Гонконга и считают, что каждый месяц оборонительных работ значительно увеличивает его военную силу. Можно даже снова слышать голоса, предостерегающие Японию от каких-либо намерений высадить десант в Южном Китае, то есть за пределами английской колонии. Если еще несколько месяцев назад высадка японцев была бы принята как должное, сегодня многие иностранцы считают, что пришло время заявить об ущемлении крупных интересов иностранных государств в Южном Китае; они все чаще намекают, что высадка японцев очень легко могла бы привести к увеличению числа неприятных инцидентов, последствия которых могли бы быть не меньшими, чем последствия инцидента на Янцзы. И в этой позиции выражается вновь ожившее самосознание англичан. В этом отношении удивительное моральное воздействие произвел ввод в эксплуатацию сингапурской базы, — которое несомненно превосходит сегодняшнюю ценность Сингапура для королевской колонии Гонконг.

2. КАНТОН И ЮГО-ЗАПАДНЫЙ КИТАЙ В ЯПОНО-КИТАЙСКОМ КОНФЛИКТЕ

Кантон

Тот, кто собирается сегодня ехать из британской королевской колонии Гонконг в Кантон, должен — чего не случалось в былые времена приготовиться ко всякого рода неожиданностям и неудобствам. О тех и других заботится японский военно-морской флот. Наиприятнейшим и сулящим меньше всего помех является путешествие на судне вверх по Жемчужной реке до Кантона. Однако даже эти речные пароходы под английским флагом вынуждены иногда, не достигнув цели, поворачивать назад, в Гонконг. Дело в том, что китайские власти из страха перед тем, что к Кантону продвинутся японские канонерки, перекрывают иногда самое узкое место Жемчужной реки специальными заграждениями. Нередко поездка затягивается из-за того, что пароходу приходится на почтительном удалении ожидать окончания оживленной дуэли между японскими военными кораблями и китайскими речными фортами Бокка-Тигрис. По опыту известно, что перестрелки длятся не очень долго и протекают почти всегда без ущерба для обеих сторон. Время от времени можно бывать и ошарашенным свидетелем авиационных налетов на китайские джонки, заподозренные японцами в том, что они везут в Кантон военные материалы. Множество торчащих из воды обломков свидетельствует о том, что во время налетов используются отнюдь не холостые заряды.

Уже сама по себе неудобная езда по железной дороге из Коулуна (материкового района колонии британской короны) в Кантон стала сегодня еще менее приятной. Пассажирский поезд из Кантона или в Кантон идет только раз в сутки, причем только после наступления темноты. И в то время как раньше на этот отрезок не требовалось полных трех часов, теперь приходится настраиваться на четырех-шестичасовую поездку. Все зависит от того, не придется ли поезду в связи с воздушной тревогой стоять в каком-нибудь туннеле или на какой-нибудь станции, или от того, не окажется ли железнодорожная колея повреждена редким прямым попаданием бомбы. Даже столь мастерски организуемые (с британской помощью) ремонтные работы все-таки задерживают прибытие в конечный пункт на несколько часов. Так уже до прибытия в Кантон не остается никаких сомнений в том, что столица Южного Китая тоже втянута в японо-китайские распри. Интерес японцев к Кантону, конечно, очень легко понять. Кантон сегодня — это значительно больше, чем просто столица Южного Китая. Это важнейший партнер Гонконга, играющего роль самого значительного иностранного опорного пункта Китая в его борьбе против Японии.

На южнокитайском побережье нет другого портового города, который хотя бы с мало-мальски подобным успехом мог взять на себя выполнение этой задачи. Еще только строящиеся дороги через Индокитай и Бирму, вероятно, никогда не окажутся в состоянии взять на себя роль Кантона в снабжении Китая, после того как Северный Китай и район Шанхая попали в руки японцев.

И житель Кантона полностью сознает свое новое значение. Не говоря уже об удовлетворении его ярко выраженной потребности показать себя, о его традиционной враждебности к иностранцам, и сегодня особенно к японцам, он сознает материальные выгоды своего положения как решающего звена в связях Китая с внешним миром. Уже более ста лет назад он умел отлично использовать монополию исключительной связи с "западными варварами". Почти вдвое увеличившийся товарооборот как ввозимых, так и вывозимых товаров дает значительно большую возможность заработать всем — от кули до правительственного чиновника. Это точно так же относится и к ускоренно ведущимся работам по расширению всей сети путей сообщения с соседними юго-западными провинциями, с севером в направлении Ханькоу, с штаб-квартирой Чан Кайши и с югом, с прибрежными районами провинции Гуандун. Здесь возникает становящаяся все более густой сеть дорог, которая является необходимым условием успешной обороны в случае возможной высадки японцев. Снова возрастает и значение кантонских банков, которые в течение многих лет были обречены на роль второстепенных по сравнению с банками "чжэцзянской клики", господствовавшей в банковском деле Шанхая и Нанкина.

Целью Японии в Южном Китае является отторжение провинции Гуандун от центрального правительства. Чуть ли не ежедневные воздушные налеты на Южный Китай, особенно на Кантон, должны вызвать, кроме транспортных затруднений, усталость от войны и разложение. Одновременно из Гонконга в Кантон для подготовки "государственных переворотов" протянулись нити тайных связей с различными политическими и гангстерскими элементами. В качестве последнего средства может быть применена крупная высадка в Южном Китае, живая угроза которой постоянно маячит перед глазами кантонцев и иностранцев-гонконгцев.

Первые воздушные налеты на Кантон (в конце лета 1937 года), казалось, привели к ожидаемым результатам. Бомбы, безжалостно сбрасывавшиеся на перенаселенные кварталы города, производили ужасающее психическое и моральное действие. Многие кантонцы уверяли корреспондента, что решительное продолжение этих налетов на открытый город неизбежно привело бы к величайшей панике и тем самым к капитуляции Кантона. Страстная кампания протеста, особенно со стороны английских телеграфных агентств и газет, принесла свои плоды. Японцы отказались от такого способа ведения войны, ограничившись намного более безобидными целями для воздушных налетов. Насколько эти ежедневные бомбардировки, воздушные тревоги в городе и ограничение движения затрудняют жизнь каждого жителя, настолько невелико значение налетов японских эскадрилий, насчитывающих до 40 бомбардировщиков. С не совсем понятной регулярностью они сбрасывают 500-килограммовые бомбы на давно покинутые аэродромы, снова и снова перепахивая уже развороченную землю; не менее безрезультатны и бомбардировки давно бездействующего военного завода, оборудование которого большей частью уже вывезено и установлено на других заводах в глубоком тылу. Иностранцы и богатые китайцы, живущие в несколько более современных пригородах Кантона, уже давно оборудовали бомбоубежища на случай, если японские летчики вдруг изберут в качестве мишеней частные дома высокопоставленных китайских чиновников. Помехи движению транспорта и тем самым военным перевозкам тоже невелики.

Попытки вызвать "стихийные государственные перевороты" пока не принесли успеха. Об одной из таких попыток стало известно корреспонденту. В феврале был раскрыт подготовленный до мелочей заговор, который, по крайней мере по словам губернатора провинции У Дэ-чжэня, был организован японской стороной. Да было бы и странно, если бы японцы не пытались достигнуть своей цели посредством столь часто применявшегося до сих пор "внутреннего государственного переворота" и заполучить в свои руки Кантон и юг страны. При этом японцы рассчитывают не только на силу денежного подкупа. Они надеются использовать старые противоречия между южными и северными китайцами, между руководящими деятелями в Кантоне, которые отнюдь не образуют единую, абсолютно доверяющую друг другу группу. Первую попытку переворота должен был осуществить один старый генерал, оставленный без внимания сегодняшним руководством. Однако в Китае очень многое переменилось, и сколь бы ни были велики противоречия между этим генералом и сегодняшними правителями, их оказалось недостаточно, как оказалось недостаточно и крупных денежных сумм, чтобы превзойти противоречие между китайцами и японцами. Старый генерал обстоятельно сообщил правительству о всех подробностях заговора. Когда в день запланированного переворота армада японских самолетов беспрерывно кружила над Кантоном и ждала условленного сигнала об успехе задуманного предприятия, участники заговора уже давно сидели за решеткой.

Японцы, кажется, и здесь не видят изменений в отношении к японской политике, которые произошли с 1931–1932 годов в сознании даже простого китайца. Однако можно впасть в противоположную ошибку, если при оценке внутриполитического положения оставлять без внимания имеющиеся противоречия и трения между правящими группировками Китая.

Сегодня слабейший пункт в единстве Кантона нужно усматривать, пожалуй, в том недоверии, которое существует между верховным главнокомандующим провинциальной армии и политическими руководителями провинции Гуандун и Кантона. Это недоверие приводит не только к частым интригам, но и к очень опасным экспериментам. Так, например, очень широко осуществленное в провинции Гуандун вооружение крестьян, создание из них локальной гражданской милиции было ускоренно проведено большей частью с прицелом на то, чтобы смочь предотвратить последствия ненадежности военного руководства, которая может принять опасные размеры с помощью независимых вооруженных сил. Однако в истории Китая крестьяне часто применяли оружие ради целей, которые не всегда целиком отвечали намерениям сиюминутных владык.

Страх китайцев перед высадкой японцев на юге в последние месяцы уменьшился, хотя и не прошел полностью. Частые обстрелы китайского побережья, попытки высадок морской пехоты на многочисленные прибрежные острова держат Кантон в постоянном напряжении. Ибо не первый месяц опасаются, что все эти японские акции следует рассматривать только как подготовительные мероприятия к широко организованной высадке на юге, целью которой будет уничтожение единственной коммуникации, связывающей Кантон с заграницей, то есть с Гонконгом, и оккупацию самого Гонконга. По поводу пунктов, в которых могут высадиться японцы, в общем и целом существует известная ясность. В качестве особо подходящих для этого мест рассматриваются бухта Байэс и район к северо-западу от Гонконга. Успешная высадка тотчас поставила бы под угрозу с двух сторон железную дорогу Коулун-Кантон, причем для этого не понадобилось бы вторгаться на британскую территорию.

Естественно, китайцы предприняли широкие контрмеры; различные пункты сосредоточения войск связаны с прибрежными районами, находящимися под угрозой вторжения, автомобильными дорогами. В Кантоне приведены в готовность особые колонны грузовиков, дабы в случае нужды на предельной скорости перебросить в пункты, подвергнутые угрозе, дополнительные войска. Уверенность китайцев в том, что они смогут защитить свое побережье, постепенно растет. Во всяком случае, пожалуй, правильно считать, что с каждой неделей промедления должно возрастать число дивизий, которые надобны японцам для успешного проведения десантного маневра.

Дать какую-либо оценку кантонским войскам трудно. Многие иностранцы считают, что они лучше, чем солдаты центральной армии, и ссылаются на пример 1932 года, когда китайцы с юга сумели одни на протяжении недель сдерживать атаки японцев на Шанхай. Говорят так же о том, что южнокитайские дивизии неплохо показали себя в последнее время в Центральном Китае. Внешнее впечатление от солдат на улицах Кантона хорошее; о южнокитайских военно-воздушных силах не удалось узнать ничего. Видимо, они были уничтожены еще в первые недели конфликта.

Юго-западные провинции

Роль Кантона не стала бы такой большой, если бы не произошли значительные изменения во всех провинциях Юго-Западного Китая. К юго-западным провинциям, кроме провинции Гуандун, относятся провинции Гуанси, Юньнань и Гуйчжоу. Становится заметным широкое перемещение хозяйственных и особенно военно-хозяйственных предприятий из провинций, которые война подвергла угрозе или которые уже оккупированы. Многие арсеналы переведены из зоны военных действий в провинцию Гуанси, труднодоступную для японской авиации. Новые аэродромы, построенные в провинциях Гуанси, Юньнань, Гуйчжоу взамен кантонских, разрушенных в результате бомбежек, могут быть использованы в любое время и для воздушного сообщения с Гонконгом. Оборудованы даже заводы по сборке самолетов и ремонтные мастерские для переправляемых через Гонконг иностранных машин, сборка которых не производится на английской территории и которые так же не имеют права перелетать оттуда в Китай в качестве боевых самолетов, предназначенных для формирования центральной армии. Кроме того, в этих провинциях идет оживленная разработка источников сырья на экспорт. Эта эвакуация и развертывание новых предприятий, важных в военном отношении, требует в качестве предпосылки создания густой транспортной сети в этих провинциях. И одним из значительнейших достижений центрального правительства вкупе с администрацией провинций остается пример удивительного размаха, преподанный при строительстве шоссейных и железных дорог национального значения в особо тяжелых условиях военного времени. Большая автомагистраль Гонконг-Кантон-Ханькоу не единственная коммуникация, связывающая юг страны с Центральным Китаем. Юньнань-фу, столица одноименной провинции, уже давно соединена с Ханькоу автомагистралью, которая имеет выход к индокитайской железнодорожной сети французских владений. В качестве третьего и новейшего достижения к этому добавилось шоссе, которое идет от бирманско-индийской границы — с подключением к британско-индийской железнодорожной сети — в провинцию Сычуань, обеспечивая на заключительном этапе связь с Ханькоу на Янцзы. Несомненно, здесь говорится не об автострадах в нашем смысле. Они большей частью не имеют твердой подушки, и сообщение едва ли может регулярно поддерживаться при всех погодных условиях. И все же значение этих дорог едва ли можно недооценивать при трудновообразимых огромных расстояниях и былой обособленности всех этих областей от международных коммуникаций и транспортной сети на Янцзы в Центральном Китае.

Однако дело не ограничивается строительством шоссейных дорог на скорую руку. Параллельно шоссе Гонконг — Ханькоу идет уже вступившая в строй действующих железная дорога. А перечисленные новые магистрали рассматриваются лишь как предшественники уже строящихся железнодорожных линий, которые должны обеспечить лучшую и более быструю связь Индокитая и Британской Индии с Центральным Китаем. Отдельные участки этих железных дорог даже уже действуют. Важные поперечные связи между этими тремя названными главными транспортными линиями, каждая из которых выходит к иностранным линиям сообщения, имеются в большом количестве и делают возможным быстрое сообщение между важнейшими городами юго-западных провинций и с Кантоном. Этим объясняется и удивительный факт, что экспорт вольфрама, свинца и цинка вовсе не пострадал из-за войны и даже осуществляется китайской стороной в увеличенном объеме. Естественно, было бы трудно получить ясный ответ на вопрос, откуда поступают материалы для сооружения этих новых железных дорог. Напрашивается мысль, что английские и французские заинтересованные круги предоставили для этого в распоряжение центрального правительства товарные кредиты большого объема.

Таким образом, пока в Северном и Центральном Китае бушует японо-китайская борьба, внутри Китая имеют место весьма заметные транспортно-политические и хозяйственные преобразования. Юго-Запад Китая успешно осуществляет попытку заменить коммуникации, попавшие в руки японцев, и важные международные торговые центры. Эти считавшиеся обычно столь отдаленными провинции, которыми и нанкинское правительство сильно пренебрегало, предпочитая им провинции Чжецзян и Цзянсу, стали отныне важными ключевыми провинциями, с помощью которых вообще только и можно организовать дальнейшее сопротивление Японии. И можно со значительной гарантией полагать, что это новое значение Юго-Запада сохранится большей частью и на период после окончания военных действий и возобновления сообщения по Янцзы.

Такое развитие, естественно, было бы невозможным, если бы Англия с помощью своей королевской колонии Гонконг и Франция с ее индокитайской колонией не осознали тотчас хозяйственное и транспортно-политическое значение Юго-Запада и не взяли его под энергичнейшую опеку.

Их готовность в этом направлении, которая уже гарантирует значительные торговые прибыли, а в будущем и политические выгоды, является предпосылкой роста значения юго-западных провинций в пределах китайской территории, еще не оккупированной японскими войсками. Соответственно превосходят пределы уже достигнутого объема финансовые связи Гонконга — Англии с Юго-Западом и тем самым с китайским центральным правительством. И без того существовавшее желание Франции и Англии увидеть Японию ослабленной в результате борьбы с Китаем приобретает благодаря увеличению финансовых и торговых интересов более сильное материальное основание. Сегодня Франция, а в особенности Англия больше, чем когда-либо, заинтересованы в сохранении Центрального и Южного Китая, не входящего в сферу японского господства, и ищут здесь достаточную замену Северному Китаю, считаемому потерянным, и району Шанхая, международное значение которого уменьшилось. И для немецких торговых интересов, которым в Шанхае нанесен ущерб, здесь, на юге, открывается широкое поле деятельности.

В связи с вышеобрисованным процессом можно констатировать усиление военной мощи Юго-Запада. Сегодня это военное усиление отдельных провинций осуществляется не столько вопреки воле центрального правительства, сколько даже при его согласии и помощи. Правда, в этом кроется известный опасный момент для Чан Кайши, однако в настоящее время перевес на стороне выгод, связанных с продолжением борьбы против Японии. Старые военные соперники проявили себя особенно искусными в борьбе и представляют значительную помощь центральному правительству. В этом отношении следует особо указать на армию провинции Гуанси. Она приняла выдающееся участие в боях за Шанхай, а позднее так же в обороне Центрального Китая. Увеличение численности гуансийской армии, несмотря на известные сомнения в надежности ее командующего Юй Ханьмо, тоже расценивается как усиление центрального правительства, ибо она во все возрастающих размерах обретает способность защитить Южный Китай от высадки японцев. Опасность такой высадки и связанного с ней прекращения ввоза материалов из-за границы представляется центральному правительству намного большей, нежели ненадежность высшего командования этой провинциальной армии.

С другой стороны, центральное правительство способствует новому единению Юго-Запада с центральными областями путем денежных субсидий, материальных поставок, усиленного привлечения руководящих провинциальных деятелей к решению важных политических вопросов. И ряд этих "провинциальных милитаристов" в ходе войны с Японией переросли размеры мелких провинциальных генералов. И здесь выделяются оба руководителя бывшей "гуансийской клики" Бао Чжунши и Ли Цзужэнь, которым Чан Кайши с успехом доверил большие участки фронта. Губернатор провинции Гуандун в противоположность многим своим предшественникам, хорошо зарабатывавшим на сепаратизме, слывет безусловным сторонником центрального правительства.

В этом бегло рассматриваемом, бегло очерченном, охватывающем почти все области провинциальной жизни изменившемся положении Юго-Запада в общих рамках сопротивляющегося Китая содержится в значительной мере ответ на так часто задаваемый вопрос о том, как долго просуществуют сплоченность и единство китайских провинций, еще остающихся под контролем центрального правительства. Можно, пожалуй, считать, что не все противоречия, раздиравшие ранее по преимуществу формально объединенный под контролем нанкинского правительства Китай, исчезли. И Юго-Запад еще будет преследовать некоторые собственные цели и намерения, которые нельзя полностью согласовать с политикой центрального правительства. Поэтому было бы рискованно уже сегодня объявлять новый откол или самостоятельное конституирование южной провинции полностью невозможным.

Однако следует подчеркнуть, что именно Юго-Запад Китая, поддерживая связь с центральным правительством, твердо сохраняя курс на оказание сопротивления Японии, добился быстрейшего и значительнейшего прогресса в своем развитии и может продвинуться еще дальше. Под эгидой центрального правительства он смог провести и осуществить желания и планы, каких отдельная провинция никогда не смогла бы выполнить обособленно от центрального правительства или наперекор ему, а уж под японским владычеством и подавно. Кроме того, отделение от центрального правительства и ограничение узкими провинциальными рамками очень скоро привело бы к резкому оживлению старых противоречий между юго-западными провинциями. Корреспонденту кажется, что самое серьезное испытание выковываемого в борьбе практического единства Юго-Запада с остальным Китаем наступит только после окончания борьбы с Японией. Центральное правительство, придавленное во многих отношениях грузом той политики, которую оно проводило до конфликта, окажется тогда перед лицом двух больших группировок, и ему придется иметь дело с их руководящими деятелями, новыми путями экономического развития и политическими течениями. Это, с одной стороны, Северо-Запад Китая, находящийся под влиянием коммунистов, а с другой антикоммунистический, приобретающий все большее значение Юго-Запад.

Приложение V

Нам часто задают вопрос: остался ли в живых к началу XXI века кто-либо из тех людей, кто работал с Зорге в Японии или курировал деятельность группы "Рамзай" в Москве?

В поисках ответа на этот вопрос ушло немало времени. И наконец мы нашли такого человека. Его зовут Борис Игнатьевич Гудзь, 1902 года рождения. Ему мы посвящаем заключительный очерк. Он — человек из того великого времени. Последний из тех "могикан"…

Судьба репрессированного резидента

Живет в Москве, неподалеку от Лужников, на улице Усачева, казалось бы, ничем не приметный человек. Аккуратно подстрижен, с тонкой полоской усов над верхней губой. Невысокого роста, с палочкой. Но заметна офицерская выправка. Ни тени сутулости, сохранилась статность. А человеку-то этому… 98 лет. Почти ровесник века. Родился в Уфе 18 августа 1902 года.

— Лев по гороскопу, — улыбнулся я.

— Не возражаю, — ответил на эту шутку любящий и понимающий юмор Борис Игнатьевич Гудзь.

Но жизнь его отнюдь не была веселым сюжетом.

— А почему все-таки вы решили написать обо мне очерк, корреспонденцию, репортаж, статью или, не знаю, что там выйдет? — прищурил глаза (он только работает в очках) Борис Игнатьевич. — Ведь в системе, где я имел честь состоять, есть немало настоящих героев с Золотой Звездой на груди, а я…

— А вы нам скажите, многих ли вы знаете людей, которым бы исполнилось почти сто лет и они начали бы службу в ВЧК, в системе контрразведки, а затем разведки, в погранслужбе сразу после образования Чрезвычайной комиссии. И это восемьдесят лет тому назад? — не отступались мы.

— Немногих. Возможно, есть еще один-два. Но я их не знаю, — признал Борис Игнатьевич и начал рассказ о своей длинной и сложной жизни, полной самыми драматическими событиями.

Отец мой, Игнатий Корнилиевич участвовал в революционной деятельности еще со студенческих лет в Херсоне. Царская охранка его выследила, арестовала. Затем отца судили, держали под особым наблюдением. Он был вынужден вместе с семьей (моя мать Антонина Эдуардовна Гинце — из обрусевших немок — работала на фирме "Зингер") переезжать из города в город, где мог только с согласия губернатора (был земским служащим) получать работу.

Так Гудзь-отец, член РСДРП с 1908 года, и курсировал с места на место — в Симбирске и Перми, Ярославле и Харькове, Самаре и Архангельске, Уфе и Николаеве, Твери и Пензе… Тринадцать городов он сменил за 22 года с 1895 по 1917-й…

…Февральская революция 1917 года застала семью Гудзей в Туле. И там Гудзь-младший вместе с группой студентов поучаствовал в аресте местного начальника жандармского управления генерала фон Вольского. Не имея представления о необходимости иметь при себе ордер на арест, четырнадцатилетний Борис ломким юношеским голосом произнес тогда фразу: "Именем революции вы арестованы!" Фразу, которая в будущем так часто прозвучит в его жизни и профессиональной работе. Он навсегда связал себя с революцией.

В семнадцать лет Борис Гудзь — на Западном фронте, в восемнадцать учится в школе военных мотористов (водителей автотранспорта), в двадцать лет приглашен на работу в органах безопасности самим Артузовым Артуром Христиановичем — членом коллегии, начальником контрразведывательного отдела ОГПУ.

Рекомендации молодому чекисту дали А.Х. Артузов (Фраучи), А.Д. Цюрупа и контрразведчик С.И. Хайбулин.

— Артузов знал нашу семью с начала девятисотых годов, был другом отца. Собираясь по вечерам, они вместе пели: у Игнатия был баритон, у Артура тенор. А.Д. Цюрупа — ближайший друг отца со студенческих лет в Херсоне ныне Херсонский государственный аграрный университет имени А.Д. Цюрупы. Вместе они участвовали в революционной деятельности, вместе были арестованы, сидели в одной тюрьме, их койки стояли рядом в общежитии…

Борис Игнатьевич показывает мне завизированную копию документа на старой серой бумаге. Документ от 28 марта 1923 года. Это письмо зампреда СНК Цюрупы зампреду ГПУ И.С. Уншлихту: "…Позвольте рекомендовать Гудзя Б.И. Знаю лично как честного, преданного и старательного работника…". Виза Уншлихта.

Гудзь бережно сворачивает дорогой документ, кладет в заветную красную папку, в которой многое о его жизни.

Вот Борис Игнатьевич — сотрудник 5-го отделения контрразведки ОГПУ, занимается агентурно-оперативной работой по охране государственной границы (погранвойск тогда еще не было). Его непосредственным руководителем был Артузов — настоящий интеллигент, интеллектуал, великий импровизатор, непревзойденный мастер психологического анализа и оперативных разработок. В Артузове было редкое смешение кровей. Отец — швейцарец итальянского происхождения; мать — эстоно-латышка по фамилии Яндрикиль. Одна сестра была, кажется, замужем за М.С. Кедровым, другая — за Н.И. Подвойским.

— В Пятом отделении я постигал стиль работы Артузова, который предполагал не только непреложное следование букве и духу закона, четкую детальную разработку каждой операции, но и такую энигматическую игру ума, которая не только запутывала противника, но и пускала его по ложному следу, непременно приводила в сети, расставленные чекистами. Так было, например, при проведении знаменитой операции "Трест", в которой мне пришлось принимать определенное участие. В частности, готовил документы при разработке генерала Кутепова, Сиднея Рейли, работая в Шестом отделении (борьба с контрреволюционной деятельностью).

Помню яркое дело поручика Потехина и Потте. Это было активное противостояние белому террору, проводимому зарубежными белогвардейскими центрами. Главной целью террора было физическое уничтожение крупных государственных и общественных деятелей на территории страны и за ее пределами. В данном случае из донесения источника и стало известно, что в Москву для проведения терактов направляется окончивший спецкурсы некто Потехин, у которого где-то в Калуге жила сестра-учительница, чей дом может быть использован террористами как явочная квартира или место собраний.

За сестрой было установлено наблюдение. Ниточка расследования привела к дому в одном из подмосковных дачных поселков, где скрывались основные силы группы, были склады с оружием, боеприпасы, контрреволюционная литература. Захват Потехина наметили в Москве у входа в Николаевский (ныне Ленинградский) вокзал.

Руководить опергруппой захвата было поручено мне, — говорит Гудзь. В его тонких пальцах карандаш словно указка.

— Я никогда не забуду его лица, — продолжал Борис Игнатьевич. — Он очень боялся ареста. В загранцентре его убедили: лучше пуля в сердце или в висок, чем застенки ОГПУ. Там все равно смерть под пытками или расстрел по приговору суда. Конец один, а ущерб белому делу — колоссальный… К этому времени, — говорил Борис Игнатьевич Гудзь, — у меня уже был немалый опыт. Окончил двухгодичный университет (философский факультет) при Институте красной профессуры, был секретарем парторганизации отделения, в двадцать пятом году был командирован на разоружение Чечни в горах Хунзахского района, в двадцать шестом году работал в Дагестане, где собирали оружие остатки Гражданской войны на Кавказе…

— А первая работа за границей? Куда вас направила Лубянка?

— Это было в двадцать шестом году. Под видом корреспондента меня командировали на пароходе по транспортной линии Одесса-Стамбул-Порт-СаидПирей-Смирно-Одесса. На поездку отводилось полтора месяца, за которые я должен был изучить деятельность контрразведок, собрать документы о полицейском режиме в портах и районах, где могли выходить пассажиры и останавливаться советские суда.

Успешно выполнив это задание, я вернулся в Центр и два года (с двадцать седьмого по двадцать девятый) работал в непосредственном подчинении Артузова, в секретно-оперативном управлении ОГПУ. Сюда поступали самые секретные материалы "альбомного характера": фотографии из иностранных посольств, компроматы, ложившиеся в основу разработок. Здесь я начал изучать методы деятельности японской разведки против нас. Это в значительной степени определило мой интерес и обосновало просьбу об отправке на работу в тридцать втором году на Восток, в Иркутск. Там возникла сложная оперативная военно-политическая и хозяйственная обстановка. Захват японцами Маньчжурии, образование марионеточного государства Маньчжоу-Го превратили почти шестисоткилометровый участок Забайкалья и Восточной Сибири в обширный пограничный край…

Гудзь работал по контрразведывательной и разведывательной линиям при штабе 53-го погранотряда, осуществлял ряд острых, масштабных операций, использовал опыт успешно проведенных действий по типу "Трест" и "Синдикат". Многие сомневались, что на Востоке, как в прошлом на Западе, вновь удастся реализовать план создания фиктивного "антисоветского центра", в который поверят на той стороне границы, и японская военная миссия в Харбине сколотит спецгруппу для ведения шпионско-диверсионной деятельности на Дальнем Востоке и станет засылать к нам свою агентуру. Так была выявлена и захвачена группа полковника Топхаева, бурята по национальности, выполнявшего карательные функции в банде атамана Семенова. Успешно провели чекисты вместе с Гудзем операцию "Мечтатель". Но в это время Бориса Игнатьевича отзывают в Москву, а в феврале 1933 года направляют в Токио резидентом по линии политической разведки.

— В составе резидентуры было нас всего четверо: резидент, его помощник (зам), оперативный работник и шифровальщик, — вспоминал Борис Игнатьевич Гудзь. — За три года удалось приобрести трех важных агентов из числа японских сотрудников жандармского управления и особой полиции токко. Работа резидентуры носила главным образом контрразведывательный характер, чтобы воспрепятствовать проискам японских милитаристов против нашей страны и ее граждан, но и включала в себя военно-политические функции.

В этот период в Москве в чекистских органах начинал насаждаться "новый метод": фабриковались дела, совершались тайные покушения, старые кадры с легкостью стали заменяться новыми, подготавливалась почва для будущих громких процессов, на которых так кощунственно разоблачались и карались "враги народа".

Из Японии Б.И. Гудзь вернулся в 1936 году. К этому времени в столице произошли большие перемены. Ягода Генрих Григорьевич спровадил Артузова с поста начальника Иностранного отдела и отправил его из органов ОГПУ в 4-е управление Генштаба под предлогом "усиления" Разведупра РККА. Новый начальник ИНО Слуцкий отнесся к Гудзю более чем холодно: он отправил его в отпуск, не выслушав даже отчета о положении дел в резидентуре и в самой Японии, где Гудзь под фамилией-псевдонимом Гинце проработал в очень трудный период международных отношений (антикоминтерновский пакт, укрепление связей империалистических стран, в частности, Германии, Японии, Италии).

После "отпуска" Гудзь был переведен из органов госбезопасности в звании полкового комиссара (полковника) в Разведупр — в 4-е управление ГШ РККА, во 2-й (Восточный) отдел, где под началом Карина проработал 13 месяцев, курируя проведение операции группы Рихарда Зорге "Рамзай" в Токио.

В должности резидента ИНО в Токио Гудзя заменил его бывший помощник Иван Иванович Шабека. Он продержался до 1939 года, затем был отозван, а по приезде в Москву допрошен на Лубянке. Легко признался, что был завербован в Токио и стал японским шпионом. Он был расстрелян.

В 1937 году была арестована Александра — старшая сестра Бориса Игнатьевича. Тень от "врага народа" пала и на бывшего резидента. И снова перед моими глазами документ тех лет: "Гудзь Б.И. уволен из РУ РККА за невозможностью использования. Работа на секретных объектах нежелательна". Далее подписи начальника Второго отдела Хабазова и парторга Котляревского… И дата: 11 августа 1937 года. До дня рождения — 35-летия оставалась всего неделя. И это, если разобраться, был подарок судьбы: он выжил. Позже стало известно, что не без ведома Сталина, по требованию Ежова, был составлен список тех лиц, кто перешел в Разведуправление Генштаба вместе с Артузовым. Таковых оказалось 16 человек. Среди них Карин, Штейнбрюк, Меер-Захаров, Гудзь… Большинство расстреляны. Артузова арестовали примерно одновременно с сестрой Бориса Игнатьевича.

— Артура Христиановича успел оговорить и С. Урицкий, объявив верного бойца революции немецким шпионом. Начальник ИНО Слуцкий погиб при странных, невыясненных обстоятельствах, — заметил Гудзь.

— Но кто же был все-таки после смерти Артузова вашим ангелом-хранителем? Как далее сложилась ваша судьба, жизнь вашей сестры?

— Ангелы-хранители, наверное, есть. Но мне они неизвестны, — улыбается Борис Игнатьевич. — Сестру осудили на восемь лет каторжных работ за контрреволюционную деятельность: в ее дневнике нашли имена "врагов народа", на которых она не донесла сталинской охранке. Она не выдержала мучений, покоится в братской могиле где-то на Колыме.

Дело сестры вел мой товарищ еще по КРО Федор Дегтярев. Он сделал все возможное, чтобы спасти Александру. Позже погиб и он. Прекрасный пловец. Утонул в реке. Это был смелый и честный человек, кавалер ордена Красного Знамени…

Что было со мной? Я шел по улице и случайно встретил старого знакомого, товарища по работе в Сибири — Сурена Аршакуни. Я сказал ему, что выгнан отовсюду, исключен из партии, тщетно ищу любую работу и не могу ничего найти. Везде обещают, но…

— Приходи ко мне в "Дальстрой"! Что-нибудь придумаем, — пригласил Сурен, и не обманул.

Через неделю я пришел в контору "Дальстроя", узнал, что принят на работу. Хотел повидать и поблагодарить Сурена. Но… Его уже не было в управлении. Аршакуни арестовали, далее след его пропал… Заканчивался 1937 год…

В 1938-м Борис нашел работу водителя в Первом Московском автобусном парке. Обслуживал линию "Белорусский вокзал — Черемушки", маршруты 3, 5, 36…

— После начала Великой Отечественной войны был командирован с колонной из девяноста одного автобуса на фронт — ржевское направление. Попали в окружение, но прорвались. Вывели семьдесят шесть автобусов, доставили в Калинин и сдали в военную комендатуру все имущество и документы погибших. В сорок третьем меня восстановили в партии, но о работе в разведке следовало забыть и не вспоминать даже в моменты откровений. А их уже почти не бывало. Целых полвека…

— Что вы делаете сейчас?

— Я — скромный пенсионер. Работаю над книгами. У меня, несмотря на возраст, свежая память, работал в архивах, располагаю многими неизвестными или малоизвестными документами. Еще тряхнем стариной!..

— О вас теперь известно не только в России, но и за границей. Например, в Японии. Интересуются ли вашей бывшей работой японские журналисты, и что вы им рассказываете?

— Я рассказываю о Рихарде Зорге, о том, как работал этот великий разведчик, стремившийся предотвратить, по крайней мере "отодвинуть" начало войны между Японией и СССР. Что же касается нашей работы в Японии, то подчеркиваю: она носила тогда главным образом контрразведывательный характер по обеспечению безопасности нашего посольства и граждан, но и задачи разведки выполняли достойно. Перенести пришлось многое. Но мы выстояли. Это — главное.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Хотя Гонконг и Юго-Запад имеют большое значение для оказания центральным правительством сопротивления Японии, последняя ограничилась применением на Юге незначительных и не очень действенных мер. Судя по всему, требование решительных действий против Гонконга, то есть против Англии, выдвигавшееся в Японии различными кругами, окончательно снято. В нынешней стадии японо-китайского конфликта Япония, по-видимому, решила ни в коем случае не разрывать развертыванием военных действий против английской королевской колонии и без того неудовлетворительные отношения с Англией. Я п он и я с ч и т а е т, ч т о н е м о ж е т п о з в о л и т ь с е б е в р а ж- д е б н ы х о т н о ш е н и й с С о в е т с к и м С о ю з о м и А н- г л и е й о д н о в р е м е н н о с в е д е н и е м б о е в ы х д е й- с т в и й в С е в е р н о м и Ц е н т р а л ь н о м К и т а е. Намного труднее сделать прогноз о вероятности проведения японцами крупных военных операций на юге Китая. Очевидно одно: ни сегодняшнее правительство, ни командование вооруженных сил не имеют какой-либо склонности к такому обострению китайского конфликта. Однако нельзя и полностью выпускать из виду двух возможностей, которые включают в себя подобное расширение фронта боевых действий. Первая заключается в таком неудовлетворительном развитии японских намерений решительно сломить сопротивление центрального правительства, когда только большое наступление с юга может принести желанный успех. Стало быть, если бои в Северном и Центральном Китае не приведут к конечному успеху, возникнет необходимость (с военной точки зрения — явная) применения последней меры — операции против Юга. Вторая возможность состоит во внутриполитических изменениях в японском правительстве, которые могут быть предприняты в пользу радикально-национальных групп. Усиление влияния этих течений могло бы легко привести к более резким военным мерам, необходимость выступления против Юга была бы признана созревшей скорее, чем при сегодняшнем руководстве.

После путча

Токийский корреспондент "Берлинер бёрзенцайтунг" пишет о нынешнем положении Японии.

Японские биржи ответили снижением курсов акций на образование нового правительства после военного заговора от 26 февраля. Эти круги предвидели, что "хорошие времена Такахаси" прошли. При нем банки и крупный капитал пользовались особым попечением. Возложенные на них тяготы составляли незначительную часть их действительной налоговой способности. Но Такахаси оставлял им их крупные прибыли и штопал дыры в бюджете при помощи казначейских обязательств. Эта финансовая политика была одной из главнейших причин февральского заговора. Поэтому крупный финансовый капитал относится к новому кабинету очень сдержанно.

Разочарованы новым кабинетом все левые круги. Они полагали, что после неудачи государственного переворота, подготовленного праворадикальными кругами, наступит эра либерально-парламентская. Вместо этого генералитет под диктовку военных образовал кабинет, соответствующий пожеланиям правых…

В течение четырнадцати дней — с 26 февраля по 10 марта — Япония завершила свой путь от парламентаризма к авторитарно-военному государству. По этому пути Япония начала идти осенью 1931 г., с момента захвата Маньчжурии. Тогда у власти были еще политические партии, но армия захватила в свои руки право действия. Последний парламентский кабинет пал 15 мая 1932 г., когда премьер-министр и руководитель партии Инукаи был убит офицерами. Следующие два кабинета — Саиты и Окады — были "ни рыба, ни мясо". Наполовину они зависели от парламента, наполовину они были послушны военным. Результаты этой половинчатости сказались преимущественно в области внешней и финансовой политики. Когда армия требовала дипломатического наступления против Китая и СССР, в дело вмешивались парламентско-финансовые влияния, и в результате происходило дипломатическое отступление. Когда военные, ссылаясь на мощь Советского Союза и на военно-морской флот Англии и США, требовали увеличения военных ассигнований, парламентские круги отвечали ей устами министра финансов Такахаси: "Наоборот, мы и так тратим уже слишком много денег на военные нужды. Именно этим мы дразним других, которые хотят только мира".

Когда правые настаивали на оказании помощи крестьянам, то в большинстве случаев дело кончалось новыми подарками для избалованной промышленности. Такое положение в конечном итоге должно было быть насильственно устранено, или оно поставило бы под удар будущее Японии. Военный заговор от 26 февраля решил этот вопрос: правительство было свергнуто, частично при помощи убийств. В эти 14 дней было свергнуто не только правительство, но и вся система. Япония захлопнула за собой двери парламентского строя. Новая форма еще не найдена. Она пока больше всего напоминает тот кабинет, который образовал Пилсудский после майского переворота 1926 г. в Польше. И в Японии решающее влияние оказывает сейчас военный министр. Хотя нынешний кабинет называется кабинетом Хироты, но управление государством сосредоточено в руках военного министра генерала Терауци, который как при выборе министров, так и при определении правительственной программы провел требования военных. Казалось бы, что военный министр должен был сам занять пост главы правительства. Перед лицом общественности было признано более целесообразным прикрыть военный характер нового кабинета именем штатского и популярного Хироты, тем более что армия после восстания 26 февраля отягчена случившимся, и прежде всего необходимо было восстановить в ней дисциплину.

Армия находится сейчас в довольно своеобразном и чрезвычайно тяжелом положении. 1400 человек первой дивизии, участвовавших в заговоре, обвиняются в неповиновении и бунте. Но они пользуются, бесспорно, симпатиями, и их поступок частично оправдан политическим эффектом. Правительство Окады было устранено и заменено другим, которое обязано эволюционным путем осуществить то, что заговорщики пытались осуществить при помощи государственного переворота. Свыше 500 высших офицеров после заговора должны были добровольно уйти с действительной военной службы, ибо они считали себя ответственными за происшедшие события. Среди них — почти все высшие командиры японской армии, как, например, командующий Квантунской армией генерал Минами, члены Высшего военного совета и командующие армией на случай войны генерал Хаяси, генерал Мазаки, генерал Араки, генерал Абе. Затем ушли с действительной военной службы почти все начальники управлений Военного министерства и Генерального штаба, затем все командующие дивизиями, бригадами, полками и батальонами первой и гвардейской дивизий. Одним словом, небывалая массовая отставка… В будущем, в случае войны все они вновь будут на своих постах. Еще трудно сказать, какой будет найден выход из нынешних затруднений. В армии господствует попятное беспокойство. Активные силы внутри и вне армии толкают вперед по линии программы Сеова… И если они будут требовать, чтобы крупный капитал был привлечен к несению жертв в пользу голодающего сельского населения и для военных целей, то такая программа будет встречена далеко идущим пониманием.

"Известия",

15 апреля 1936 года.

(Эта заметка была опубликована Радеком в "Известиях". Редактор ИНО не мог знать, что автор статьи — советский разведчик-нелегал.)

Content

Голяков Сергей & Ильинский Михаил
Рихард Зорге — Подвиг и трагедия разведчика

От авторов

Пролог

Глава I

Китай. Соратники

Создание резидентуры

Связник из Центра

Глава II

Парадокс Яна Берзина

Возвращение ненадолго

В бой пойдут одни знатоки

Глава III

Хризантемы и дзайбацу

Кемпэйтай и токко

"Соловьиный пол"

Катя

Урицкий

Неизвестный Рихард Зорге

Кристина Герлах из Золингена

Катя Максимова

Анита Мор и Джульетта Пигготт

Особая роль Агнес Смедли

Рут Вернер, она же Соня и Урсула Кучинска

Китаянка Цинь

Клаузены

Глава IV

Под опасным прикрытием

За кулисами схватки

Дом на Софийской

Будни разведчиков

Ось Берлин-Токио

Авария

Загадка Халхин-Гола

Схватка над пропастью

Утечка информации из кабинета министров

Курьер в Гонконг

Черные дни

Глава V

Эпилог

Пёрл-Харбор

Память

Приложение I

Приложение II

Приложение III

Приложение IV

Приложение V

ЗАКЛЮЧЕНИЕ