Корнуэлл Бернард

Ярость стрелка Шарпа

"Ярость Шарпа" - Эрику Сайксу

Часть первая

РЕКА

Глава первая

В Кадисе море всегда было рядом. Запах его ощущался в воздухе постоянно и почти так же сильно, как вонь от помоек. В южной части города, когда с юга дул сильный ветер, о набережную бились волны, и брызги стучали в оконные ставни.

После Трафальгарского сражения шторма целую неделю осаждали город. Ветер доносил хлопья пены до самого собора и срывал леса с недостроенного купола. Накатывавшие волны швыряли на камни куски разбитых кораблей, а потом стали выносить на берег тела. Но то было почти шесть лет назад, и теперь Испания воевала на одной стороне с Англией, да вот остался от Испании всего лишь только Кадис. Остальная территория находилась под управлением Франции или не управлялась никем. В горах хозяйничали партизаны-guerrilleros, на улицах правила бал нищета; вся страна погрузилась в уныние и мрак.

Февраль 1811 года. Поздний вечер. Еще одна буря обрушилась на город, бросая на мол громадные волны. Притаившемуся в темноте человеку их белые шапки напоминали клубы порохового дыма, что выбрасывают жерла орудий. В разгуле стихии была такая же непредсказуемость. Стоило лишь подумать, что самое худшее уже позади, как две или три волны порывисто бросались на берег, взметнувшаяся вода расцветала над волноломом белым дымом, а подхваченные ветром брызги колотили по городским стенам не хуже картечи.

Человек, наблюдавший за всем этим, был священником. Отец Сальвадор Монсени носил сутану, плащ и черную широкополую шляпу, защищавшую от порывов ветра. Высокий, лет тридцати с лишним, с суровыми чертами истового проповедника, Монсени стоял в темном проходе под аркой, явно кого-то ожидая. Жизнь забросила его далеко от дома, где он рос нелюбимым сыном вдового стряпчего, отправившего отпрыска в церковную школу. Монсени стал священником, потому что не знал, кем еще должен стать, а теперь жалел, что не сделался солдатом. Наверное, из него получился бы хороший солдат, но судьбе было угодно сделать Монсени моряком, точнее, капелланом на испанском корабле, захваченном в Трафальгарской битве.

В темноте над ним затрещали, напомнив звуки сражения, защищавшие недостроенный купол паруса. Когда-то эти паруса реяли над боевым испанским флотом, однако после Трафальгара их сняли с немногих добравшихся до порта кораблей. Потом отец Сальвадор Монсени оказался в Англии. Большинство пленных испанцев в скором времени вернулись домой, но капеллан адмирала вместе со своим хозяином отправился в далекую туманную страну, и их поселили в Гемпшире, где он смотрел, как падает дождь и как устилает луга снег, и где научился ненавидеть.

А еще отец Монсени научился терпению. Сейчас оно ему пригодилось. Шляпа и плащ промокли насквозь, но он не уходил и даже не шевелился. Он ждал. За поясом у Монсени был пистолет, хотя порох, скорее всего, отсырел. Не важно, есть кинжал. Священник коснулся рукоятки, прислонился к стене, увидел еще одну разбившуюся в конце улицы волну и пронесшуюся мимо тускло освещенного окна водяную пыль, а потом услышал шаги.

Кто-то бежал по Калле-Кампанья.

Отец Монсени ждал — тень, слившаяся с другими тенями. Он увидел, как кто-то подходит к двери напротив. Она была открыта. Человек шагнул за порог, и священник быстро последовал за ним, придержав дверь, которую незнакомец уже закрывал.

— Gracias.

Они оказались в коротком туннеле, ведущем во двор и освещенном фонарем в алькове. Увидев священника, незнакомец облегченно вздохнул.

— Живете здесь, святой отец?

— Позвали для последнего напутствия,— ответил Монсени, отряхиваясь.

— Ах да, та несчастная наверху…— Незнакомец перекрестился.— Ужасная ночь.

— Бывали хуже, сын мой. Пройдет и эта.

— Верно.— Они вошли во двор и поднялись по ступенькам к балкону.— Вы каталонец, святой отец?

— Как вы догадались?

— По произношению.— Незнакомец достал ключ и открыл переднюю дверь. Священник прошел мимо него к ступенькам, идущим на второй этаж.

Незнакомец открыл дверь в свое жилище, однако закрыть ее уже не успел, потому что отец Монсени внезапно повернулся и толкнул его в спину. Мужчина упал. У него был с собой нож, и он попытался достать оружие, но священник сильно ударил его в челюсть. Дверь захлопнулась, и они оказались в темноте. Непрошеный гость наступил упавшему коленом на грудь и поднес к его горлу кинжал.

— Ничего не говори, сын мой.— Запустив руку под мокрую одежду лежащего, он вытащил нож и отбросил его в сторону.— Говорить будешь только с моего позволения, когда я попрошу ответить. Твое имя Гонсало Хурадо?

— Да,— выдохнул Хурадо.

— Письма шлюхи у тебя?

— Нет,— прохрипел Хурадо и пискнул, потому что острие кинжала, проколов кожу, наткнулось на челюстную кость.

— Солжешь — будет больно,— предупредил священник.— Итак, письма у тебя?

— У меня, да!

— Покажи их мне.

Отец Монсени позволил Хурадо подняться. Вместе они вошли в комнату, окно которой выходило на улицу, где священник провел в ожидании несколько часов. Сталь ударила о кремень. Загорелась свеча. Теперь Хурадо смог получше рассмотреть своего гостя, который скорее походил на переодетого солдата, чем на служителя церкви. В резких чертах мрачного лица не было и намека на сострадание или милосердие.

— Письма предназначены для продажи,— сказал Хурадо и охнул, потому что отец Монсени ударил его в живот.

— Я же сказал: говорить, только отвечая на вопрос. Показывай.

Комната была маленькая, но очень уютная — Гонсало явно любил комфорт. Два дивана расположились напротив пустого камина, над которым висело зеркало в позолоченной оправе. Пол устилали ковры. На стене, противоположной окну,— три картины с обнаженными женщинами. Под окном — бюро, один из ящиков которого и выдвинул испуганный хозяин. Достав пачку перевязанных черной лентой писем, он положил их на бюро и отступил.

Отец Монсени перерезал ленточку и разложил письма перед собой.

— Здесь все?

— Все пятнадцать.

— А шлюха? Сколько еще у нее?

Хурадо ответил лишь после того, как стальной клинок блеснул в колеблющемся свете.

— У нее шесть.

— Она их сохранила?

— Да, сеньор.

— Почему?

Гонсало пожал плечами.

— Может быть, потому что и пятнадцати достаточно? Может быть, ей захочется продать остальные позже? Может быть, он все еще дорог ей? Кто знает? Кто поймет женщин? Хотя…— Гонсало хотел задать вопрос, но побоялся наказания.

— Продолжай.— Отец Монсени взял наугад одно из писем.

— Как вы узнали о письмах? Я не говорил никому, кроме англичанина.

— Твоя девка приходила на исповедь.

— Катерина? Приходила исповедоваться?

— Один раз в год она все мне рассказывает,— ответил отец Монсени, пробегая глазами письмо.— В день своей святой. Она пришла в собор, поведала Господу о своих многочисленных грехах, и я от Его имени даровал ей отпущение. Сколько ты хочешь за эти письма?

— По двадцать английских гиней за каждое из пятнадцати. — Хурадо почувствовал себя увереннее и успокоился. В нижнем ящике бюро лежал заряженный пистолет. Пружину он проверял каждый день, а порох менял по меньшей мере раз в месяц. Теперь, когда Хурадо убедился, что гость и впрямь священник, страх понемногу проходил. Конечно, вид у гостя зловещий, но все же Божий человек… — Если предпочитаете испанские деньги, то письма ваши за тринадцать сотен долларов.

— Тринадцать сотен долларов? — рассеянно переспросил священник, просматривая письмо. Написано оно было по-английски, однако этот факт его не смутил — язык он выучил в Гемпшире. Автор письма не только имел глупость влюбиться, так вдобавок еще и доверил свои чувства бумаге. Он не скупился на обещания, а женщина, которой давались эти обещания, оказалась шлюхой. Хурадо был ее сутенером, и вот теперь сутенер вознамерился шантажировать влюбленного дурачка.

— Я получил ответ,— сообщил, осмелев, сутенер.

— От англичанина?

— Да, святой отец. — Хурадо указал на нижний ящик бюро. Отец Монсени кивнул. Хурадо открыл ящик и вскрикнул — священник врезал ему так, что незадачливый шантажист отлетел на пару шагов, ударился о дверь и распростерся на полу спальни. Гость взял из ящика пистолет, открыл замок, выдул порох и бросил бесполезное оружие на обитый шелком диван.

— Ты сказал, что получил ответ? — как ни в чем не бывало спросил священник.

— Они обещали заплатить,— ответил, дрожа от страха, Хурадо.

— Вы уже договорились об обмене?

— Еще нет.— Он помолчал, потом осторожно спросил: — Вы с англичанами?

— Слава богу, нет. Я со святейшей римской церковью. Как ты сообщаешься с англичанами?

— Я должен оставить записку в Чинто-Торрес.

— Адресованную кому?

— Некоему сеньору Пламмеру.

Кофейня Чинто-Торрес находилась на Калле-Анча.

— Итак, в своем следующем сообщении ты должен назвать этому Пламмеру место встречи? Место, где состоится обмен?

— Да, святой отец.

— Ты очень помог мне, сын мой. — Отец Монсени протянул руку, как бы желая помочь Хурадо подняться, и тот лишь в последний миг увидел в другой руке священника направленный ему в горло кинжал. Все получилось не так легко, как ожидал священник, тем не менее отточенная сталь сделала дело, разрезав глотку, артерию и мышцы. Сутенер дернулся и захрипел. Монсени придержал умирающего. Крови было много, но на черной сутане она будет не видна. Часть ее просочилась через пол в расположенную ниже мастерскую шорника. Хурадо наконец затих. Монсени перекрестил мертвеца и произнес короткую молитву по отошедшей душе. Потом убрал кинжал, вытер руки об одежду убитого и шагнул к бюро. В одном из ящиков он нашел пачку денег, которую засунул за голенище левого сапога. Собрал и перевязал письма. Завернул их в снятую с подушки наволочку и, чтобы не промокли, спрятал поближе к телу, под рубашку. Налил из графина хересу. Потягивая вино, он думал о девушке, которой были адресованы письма. Монсени знал, что она живет неподалеку, через две улицы. Знал, что у нее осталось шесть писем. У него было пятнадцать. Более чем достаточно, решил он. К тому же обладательница писем, скорее всего, не дома, а обслуживает какого-нибудь богатого клиента.

Священник задул свечу и вышел в ночь, туда, где волны взбивали пену, обрушиваясь на волнолом, и где в кромешной тьме хлопали огромные паруса. Отец Сальвадор Монсени, убийца, священник и патриот, только что спас Испанию.

Все начиналось так хорошо.

В сиянии лунной ночи река Гвадиана лежала перед легкой ротой Южного Эссекского батальона окутанной туманом лентой расплавленного серебра, медленно изливающегося между черными холмами. На ближайшем к роте холме располагался форт Жозеф, названный так в честь брата Наполеона, французской марионетки на испанском троне, тогда как на другом берегу поместился форт Жозефина, прославлявший отвергнутую супругу императора. Форт Жозеф находился в Португалии, форт Жозефина — в Испании, и их соединял мост.

Шесть легких рот были посланы сюда из Лиссабона под командованием бригадного генерала сэра Барнаби Муна. Для бригадира Муна, набирающего популярность генерала, офицера с большим будущим, то было первое самостоятельное предприятие. Если все пройдет как надо, если мост будет взорван, то и будущее Муна развернется перед ним такой же блестящей рекой, как та, что катилась сейчас между холмами.

И все начиналось так хорошо. На рассвете под прикрытием тумана шесть рот переправились через Тежу и прошли маршем по Южной Португалии, находившейся формально под контролем французов, но в действительности, как уверяли партизаны, оставленной ими за исключением нескольких гарнизонов. Теперь, через четыре дня после выхода из Лиссабона, они вышли к реке и мосту. Близилась заря. Британские войска находились на западном берегу Гвадианы, там, где навис над рекой форт Жозеф, очертания которого вырисовывались в свете костров за огневыми позициями. Занимающаяся заря приглушала этот свет, но в амбразурах то и дело проступали человеческие силуэты.

Французы не спали. Британцы знали об этом, потому что слышали возвещающие побудку звуки горнов сначала в дальнем форте Жозефина, потом в форте Жозеф, хотя это еще не значило, что противник проснулся. Мужчины, когда их день изо дня будят в предрассветной прохладе, научаются уносить сны с собой, на укрепления. Со стороны кажется, что они бдительно и зорко всматриваются в сереющие сумерки и готовы отразить утреннюю атаку, а на самом деле солдаты думают о женщинах: о женщинах, оставшихся во Франции, о женщинах, спящих в бараках, о женщинах, с которыми им хотелось бы спать сейчас в форте, о женщинах, о которых они могут только мечтать, о женщинах… Они еще дремлют.

К тому же на протяжении всей зимы их никто не беспокоил. Да, в горах есть guerrilleros, но они редко приближаются к фортам, в амбразуры которых выглядывают пушки, а крестьяне вооружены только мушкетами — слишком слабым оружием против артиллерии. Португальские и испанские партизаны либо устраивали засады на французских фуражиров, обеспечивавших продовольствием войска, осадившие Бадахос в тридцати милях к северу, либо нападали на отряды маршала Виктора, окружившие Кадис в ста пятидесяти милях к югу.

Когда-то Гвадиану пересекали пять каменных мостов, соединявших Бадахос с морем, но их взорвали соперничающие армии, так что остался только один, сооруженный французами, понтонный, единственное звено между ведущими осаду силами императора. Пользовались им нечасто, потому что французы опасались не знающих пощады партизан, но раз в две или три недели переправа прогибалась под тяжестью артиллерийских батарей, а иногда по ней проносился конный посыльный в сопровождении драгун. Местные ходили по мосту редко, поскольку немногие могли позволить себе внести назначенную за переправу плату да еще рисковать жизнью ради сомнительного удовольствия испытать на себе враждебность обоих гарнизонов. Война казалась далекой, и солдаты на стенах предпочитали мечтать о женщинах, а не выискивать врага, спускающегося козьей тропой с холмов в еще погруженную во тьму долину к западу от форта Жозеф.

Капитан Ричард Шарп, командир легкой роты Южного Эссекского полка, в долину не спускался, а стоял со своей ротой на холме севернее форта. Ему поручили самое легкое задание — провести отвлекающий маневр, и это означало, что никому из его подчиненных не угрожала смерть. Предполагалось, что никто даже не должен быть ранен. Капитан был рад, хотя и понимал, что такое дело поручили роте не в качестве поощрения, а вследствие неприязненного отношения к нему лично со стороны Муна. Бригадир ясно дал это понять в тот же день, когда шесть рот поступили в его распоряжение, совершив переход из Лиссабона.

— Меня зовут Мун,— сказал он,— а за вами, капитан, закрепилась определенная репутация.

Встреченный подобным образом, Шарп не смог скрыть удивления.

— Репутация, сэр?

— Вы со мной не скромничайте.— Бригадир ткнул пальцем в значок с посаженным на цепь орлом. Орла этого Шарп и его сержант, Патрик Харпер, отбили у французов под Талаверой, и такой подвиг, как заметил Мун, не мог не создать человеку определенной репутации. — Мне героизм не нужен.

— Так точно, сэр.

— Войны выигрываются тем, что каждый делает порученное дело, исполняет обязанности. Это главное, а не геройские подвиги.— Бригадир был, несомненно, прав, хотя слышать такое от сэра Барнаби Муна, человека, прославившегося именно нестандартными приемами, было странно. Муну едва перевалило за тридцать, и в Португалии он находился чуть больше года, однако и за столь короткий срок генерал успел сделать себе имя. В сражении при Буссако он командовал батальоном и спас двух стрелков, промчавшись верхом через свой строй и зарубив саблей французов, схвативших его солдат. «Мои фузилеры чертовым лягушатникам не достанутся!» — объявил генерал, приведя стрелков в строй, а когда солдаты отозвались на это заявление приветственными криками, снял треуголку и раскланялся перед ними. Кроме того, Мун заслужил славу страстного игрока и большого охотника до прекрасного пола, а поскольку был не только богат, но и хорош собой, то и на этом поприще одержал немало громких побед. Лондон, как говорили знающие люди, стал гораздо более безопасным городом после того, как сэр Барнаби отбыл в Португалию, а вот в Лиссабоне вполне могло народиться с десяток детишек, которые, повзрослев, напоминали бы лихого англичанина сухощавым лицом, светлыми волосами и пронзительными голубыми глазами. Короче говоря, в установленные регламентом рамки этот человек никак не вписывался, однако ж требовал того от Шарпа, и Шарп, надо признать, ничего не имел против.— Со мной, капитан, о своей репутации можете забыть,— сказал сэр Барнаби.

— Я постараюсь, сэр,— пообещал Шарп, за что удостоился хмурого взгляда, после чего Мун вообще перестал обращать на него внимание.

Джек Буллен, служивший у Шарпа лейтенантом, выразил мнение, что бригадир завидует.

— Не пори чушь, Джек,— ответил капитан на такое предположение.

— В любой драме, сэр,— глубокомысленно произнес Буллен,— есть место только для одного героя. Для двоих сцена слишком мала.

— А ты у нас знаток драмы, Джек?

— Я знаток всего, за исключением тех вещей, о которых вам известно,— заявил лейтенант, что вызвало у Шарпа смех. Скорее, полагал он, все дело было в том, что Мун разделял бытующее в офицерской среде предубеждение в отношении тех, кто поднялся с самого низу. Шарп вступил в армию рядовым, потом служил сержантом, а теперь был капитаном, и сей факт раздражал тех, кто видел в его успехе вызов установленному порядку. Что ж, как есть, так и есть. Шарп ничего не имел против. Он отвлечет противника, позволит остальным пяти ротам повоевать, а потом вернется в Лиссабон, к своему батальону. Через пару месяцев, когда в Португалию придет весна, они выйдут из-за оборонительной линии Торрес-Ведрас и погонят армию маршала Массены назад, в Испанию. Вот тогда все и навоюются, даже выскочки.

— Свет, сэр,— сказал сержант Харпер, лежавший рядом и всматривавшийся в долину.

— Уверен?

— Вот… снова. Видите?

У бригадира был с собой закрытый фонарь, открывая одну сторону которого он мог подавать невидимый для французов сигнал. Заметив очередную вспышку, Шарп повернулся к роте.

— Пора, ребята.

От них требовалось одно: показаться противнику. Не в строю, не развернувшись в шеренгу, а просто разбредясь по вершине холма, чтобы походить на партизан. Цель заключалась в том, чтобы заставить французов смотреть на север и пропустить неприятеля, подкрадывающегося с запада.

— И это все? — спросил Харпер. — Просто поболтаемся там и уйдем?

— Примерно так. Подъем, парни! Надо показаться лягушатникам! Пусть посмотрят на нас! — Небо уже посветлело, и темные силуэты достаточно ясно проступали на его фоне, чтобы французы их заметили. У офицеров в гарнизоне, конечно, были подзорные трубы, но Шарп приказал солдатам надеть шинели, скрывшие форму, и снять кивера, чтобы больше напоминать партизан.

— Может, стрельнем пару раз? — спросил Харпер.

— Не стоит их слишком беспокоить. Просто покажемся и посмотрим, что будет дальше.

— Но потом-то можно попалить?

— Когда они увидят других — да. Угостим лягушатников зеленым завтраком.

Рота Шарпа была уникальна в своем роде и отличалась от остальных уже тем, что, хотя большинство в ней носили красные мундиры британской пехоты, имелось и немало таких, кто был одет в зеленые куртки стрелкового полка. Случилось это из-за элементарной ошибки.

Отрезанные от своего полка во время отступления из Ла-Коруньи, стрелки самостоятельно пробились на юг, к Лиссабону, где их временно прикрепили к пехотному полку Южного Эссекса. Прикрепили, да так и оставили. Зеленые куртки, как их называли в армии, были вооружены винтовками. В глазах большинства винтовка всего лишь укороченный мушкет, но разница все же есть, и скрыта она в стволе. В стволе бейкеровского штуцера нарезаны семь дорожек, которые придают пуле вращение. Точность нарезного оружия намного выше, чем гладкоствольного. Мушкет легче и быстрее заряжается, но на расстоянии свыше шестидесяти шагов из него можно с равными шансами стрелять как с открытыми, так и с закрытыми глазами. Винтовка же бьет в три раза точнее. У французов их не было, поэтому стрелки Шарпа могли залечь на холме и стрелять в защитников форта, не опасаясь ответного огня.

— Вон и они,— сказал Харпер.

Пять легких рот наступали вверх по склону. В утренних сумерках красные мундиры казались черными. С собой солдаты несли короткие лестницы. Работа их ждала тяжелая. Перед фортом находился сухой ров, и расстояние от дна рва до парапета составляло по меньшей мере десять футов. К тому же верх парапета был утыкан острыми кольями. Красномундирникам предстояло пересечь ров, установить лестницы между кольями и подняться под мушкетным огнем противника. Мало того, их мог встретить и артиллерийский огонь. Французские пушки были, конечно, заряжены, но вот только чем? Ядрами или картечью? Если картечью, то атакующие могли понести тяжелые потери уже после первого залпа. Потери от ядер были бы значительно меньше. Впрочем, Шарпа это уже не касалось. Он шел по вершине холма, привлекая к себе внимание французов, которые — вот же чудо! — до сих пор не заметили, что с запада к форту приближаются четыре сотни солдат!

— Ну же, парни, давайте,— пробормотал Харпер, обращаясь не ко всем атакующим, а только к легкой роте 88-го полка, коннахтским рейнджерам.

Шарп отвернулся. Ему почему-то вдруг втемяшилось в голову, что если он будет наблюдать за приступом, то атака сорвется. Глядя на реку, Шарп считал понтоны, выглядевшие темными тенями в стелющемся над водой тумане. Сосчитать понтоны и повернуться только после выстрела. Понтонов оказалось тридцать один, то есть по одному на каждые десять футов реки, ширина которой составляла более ста ярдов. Они представляли собой большие, неловкие, тупоносые баржи, поверх которых настелили доски. Зима в южной части Португалии и Испании выдалась сырая, дождливая, река поднялась, и Шарп видел, как пенится вода, ударяясь о баржи. Каждый понтон удерживался на якорях, и соседние соединялись между собой канатами. Все сооружение весило добрую сотню тонн, и Шарп знал, что работа будет считаться выполненной только тогда, когда они уничтожат переправу.

— Сонные болваны,— с ноткой удивления заметил Харпер, вероятно имея в виду защитников форта Жозеф.

Шарп не оглянулся. Глядя на форт Жозефина за рекой, он видел собравшихся у орудий людей. Вот они отступили, и пушка выстрелила, выбросив в редеющий туман грязноватое облако дыма. Стреляли картечью. Набитый пулями снаряд взорвался, вылетев из жерла, и над холмом засвистели полудюймовые железки. Звук выстрела раскатился по долине.

— Раненые есть? — крикнул Шарп.

Никто не отозвался.

Выстрел заставил защитников ближнего форта присмотреться к происходящему на холме. Французы даже попытались приподнять пушку с тем расчетом, чтобы пройтись картечью по его вершине.

— Не высовываться,— предупредил Шарп. Внизу затрещали мушкеты, и он все же решился приподняться и посмотреть, как развивается атака.

Она уже почти закончилась. Красномундирники заполнили ров, бросили на стены лестницы и уже перелезли через парапет и пустили в ход штыки. Для стрелков дела не нашлось.

— Не лезьте под чертову пушку! — крикнул Шарп, и несколько его парней скатились с вершины. Вторая пушка пальнула из форта через реку; одна шрапнелина хлестнула по кромке шинели, вторая чиркнула по траве, стряхивая росу, но уже в следующий момент он перевалился на тыльный склон холма.

А вот артиллерия форта Жозеф молчала. Застигнутый врасплох гарнизон не оказал красномундирникам ни малейшего сопротивления; французы в панике выбегали через восточные ворота и устремлялись к мосту, надеясь найти спасение в форте Жозефина, на испанском берегу. Мушкетный огонь стихал. С десяток французов попали в плен, остальные, подгоняемые воинственными криками и штыками красномундирников, бежали. Еще не все британцы залезли на стену, а форт уже перешел в их руки, о чем свидетельствовало исчезновение с мачты триколора. Вот так быстро все случилось.

— Мы свое дело сделали,— сказал Шарп.— Спускаемся в форт.

— Лихо получилось,— довольно заметил лейтенант Джек Буллен.

— Это еще не конец.

— Вы имеете в виду мост?

— Да. Его нужно взорвать.

— Все равно самое трудное сделано.

— И то верно,— согласился Шарп. Ему нравился Джек Буллен, добродушный парень из Эссекса, трудолюбивый и терпеливый. И солдаты тоже относились к нему с симпатией. Он обращался с ними по справедливости и держался с рожденной осознанием своего превосходства уверенностью, которая смягчалась жизнерадостностью и общительностью. Шарп считал Буллена хорошим офицером.

Они спустились с холма, перешли каменистую долину и сбегавшую с гор холодную речушку и поднялись на другой холм, к парапету, у которого еще стояли лестницы. Пушки форта Жозефина время от времени еще постреливали, но ядра ударялись о наполненные землей плетеные корзины и, не причинив никакого вреда, скатывались вниз.

— А, это вы, Шарп,— приветствовал его бригадир Мун. Неожиданно дружеский тон объяснялся, должно быть, радостью от легко достигнутой победы.

— Поздравляю, сэр.

— Что? А, да. Спасибо. Весьма любезно с вашей стороны. — Скупая похвала капитана явно смягчила его обычную холодность. — Все прошло даже лучше, чем я надеялся. У нас тут чай закипает; пусть ваши парни погреются.

Посредине форта сидели пленные французы. В конюшне обнаружили с десяток лошадей, и сейчас их седлали — вероятно, бригадир, совершив пеший марш от Тежу, решил, что заслужил право проделать обратный путь верхом. Захваченный офицер стоял одиноко у колодца, хмуро наблюдая за тем, как победители потрошат найденные в бараках рюкзаки.

— Свежий хлеб! — Майор Гиллеспи, один из адъютантов Муна, бросил Шарпу еще теплую буханку.— Неплохо устроились паршивцы, верно?

— Они же вроде бы должны голодать.

— Только не здесь. Этот форт прямо-таки райский уголок.

Мун, поднявшись на обращенную к мосту восточную стрелковую ступень, принялся проверять лежащие за орудиями ящики с боеприпасами. Заметив человека в красном, артиллеристы форта Жозефина открыли огонь. Картечь стучала по парапету, свистела над головой, но бригадир не обращал на это внимания.

— Шарп! — крикнул он. Капитан поспешил на зов. — Пора, пора отрабатывать жалованье. — Шарп промолчал. Бригадир задумчиво оглядел ящики с боеприпасами. — Ядра, крупная картечь, снаряды.

— Мелкой картечи нет, сэр?

— Только крупная. Полагаю, из флотских запасов. Кораблей у этих сволочей не осталось, вот они и притащили всю картечь сюда.— Он опустил крышку ящика и повернулся к мосту.— Снаряды тут не помогут. Вот что, Шарп. Внизу, в бараках, сидят женщины. Пусть ваши парни проводят их к мосту. Верните бедняжек французам. Остальных людей отправьте на помощь Старриджу. Ему нужно подорвать мост у дальнего края.

Лейтенант Старридж был сапером, и уничтожить мост предстояло именно ему. Он заметно нервничал и, похоже, откровенно боялся Муна.

— У дальнего края, сэр? — переспросил Шарп, желая убедиться, что не ослышался и верно понял приказ.

Мун раздраженно посмотрел на него.

— Если мы взорвем мост у этого края,— объяснил он с преувеличенной терпеливостью взрослого, разговаривающего с не очень сообразительным юнцом,— вся эта чертовщина поплывет вниз по течению, но с той стороны все равно останется приличная часть. И тогда французы запросто соберут все понтоны. Раз уж мы забрались так далеко, не стоит оставлять лягушатникам наполовину разрушенный мост, который они могут легко восстановить. Но если мы подорвем мост с испанской стороны, понтоны приплывут к нашему берегу, а здесь мы их просто сожжем.— Над головой прошумел град картечи, и Мун бросил в сторону форта Жозефина недовольный взгляд. — Давайте, Шарп. Покончим с этим. Я хочу уйти отсюда к завтрашнему рассвету.

Восемнадцать женщин охранял пикет из легкой роты 74-го полка. Шесть из них были офицерскими женами и держались особняком, стараясь не подать виду, что им страшно.

— Отведешь их,— сказал Шарп Джеку Буллену.

— Я, сэр?

— Ну да. Ты ж ничего не имеешь против женщин?

— Нет, сэр.

— И к тому же говоришь по-ихнему, так?

— Говорю, сэр. И очень хорошо.

— Ну вот. Бери дамочек и веди их через мост к тому форту.

Пока лейтенант Буллен убеждал женщин, что им ничего не угрожает и что они должны собрать свои вещи и спуститься к мосту, Шарп отправился на поиски Старриджа, которого обнаружил у главного склада боеприпасов.

— Порох,— сказал лейтенант, подняв крышку с бочки и пробуя содержимое на вкус.— Французский. — Он сплюнул и скривился. — Вот же дрянь. Пыль, да и только. К тому же еще и сырой.

— Сгодится?

— Должен,— мрачно ответил Старридж.

— Я переведу вас через мост.

— Я где-то видел повозку. Она нам пригодится. Пяти бочек должно хватить. Даже этого дерьма.

— Запал есть?

Старридж расстегнул свой синий мундир — вокруг пояса у него было намотано несколько ярдов огнепроводного шнура.

— Вы ведь думали, что это я такой кругленький, а? И почему он не хочет взорвать мост с этой стороны? Ну или хотя бы на середине?

— Чтобы нельзя было восстановить.

— Его в любом случае уже не восстановить. Эти мосты не так-то просты, нужны знающие люди. Развалить нетрудно, а вот построить… Задача не для любителей. — Старридж опустил крышку. — Французам ведь это не понравится, верно?

— Еще бы.

— Вот, значит, где мне суждено умереть за Англию?

— Меня для того и посылают. Чтобы с вами ничего не случилось.

— Только это и утешает,— вздохнул Старридж и бросил взгляд на Шарпа, который, сложив руки на груди, стоял у стены. Лицо капитана скрывала тень от кивера, но глаза горели ярко. Лицо твердое, даже жесткое, в шрамах, настороженное… — Я на вас надеюсь. — Лейтенант вздрогнул — со двора долетел громкий голос бригадира, желавшего знать, куда запропастился Старридж и почему чертов мост до сих пор еще не взорван. — Чтоб его…

Шарп спустился вниз. Мун гарцевал по двору на трофейной лошади, красуясь перед француженками, которые собрались у восточной стены, куда Буллен распорядился прикатить тележку. Шарп приказал снять узлы и подать тележку к складу с боеприпасами, где Харпер с полудюжиной парней загрузил ее порохом. Сверху порох замаскировали тряпками.

— Это чтоб они бочки не увидели,— объяснил капитан.

— То есть для маскировки? — уточнил сержант.

— Да. Если лягушатники увидят, что мы везем по мосту порох, что, по-твоему, они сделают?

— Им это не понравится, сэр.

— Точно, Пэт, не понравится. И тогда они попрактикуются в стрельбе по живым мишеням.

К тому времени, как все было готово, солнце поднялось уже достаточно высоко. Из форта Жозефина больше не стреляли. Шарп ожидал, что французы, беспокоясь о женщинах, пошлют через реку человека, но никто не пришел.

— Три дамы из Восьмого, сэр,— сообщил Буллен.

— Это еще что такое? — спросил Шарп.

— Французский полк, сэр. Стоял в Кадисе, а потом их послали на усиление под Бадахос. Полк стоит за рекой, сэр, но несколько офицеров со своими женами спали прошлой ночью здесь. Наверное, тут постели помягче. — Лейтенант сделал паузу, ожидая реакции Шарпа. — Не понимаете, сэр? Там весь их полк. Восьмой. То есть не только гарнизон, но и боевая часть. О господи… — Последнее относилось к двум женщинам, которые, отделившись от подруг по несчастью, обратились к нему на испанском, явно чего-то требуя. Буллен успокоил их улыбкой.— Говорят, что они испанки, сэр,— объяснил он Шарпу, — и не хотят идти в тот форт.

— А что они здесь делают?

Женщины тут же повернулись к Шарпу, треща как сороки, перебивая друг дружку и едва ли не хватая его за руку. Из всего сказанного капитан понял лишь, что французы взяли их насильно и заставили жить с какими-то солдатами. Может, так оно и было.

— И куда вы хотите пойти? — спросил он на ломаном испанском.

Обе снова загалдели разом, указывая в сторону реки, куда-то на юг, и утверждая, что они оттуда.

Шарп жестом заставил их замолчать.

— Вот что, Джек, пусть делают, что хотят.

Ворота форта распахнулись, и Джек Буллен прошел через них, широко раскинув руки и показывая французам за рекой, что никакой опасности он для них не представляет. Женщины последовали за ним. Дорога, что вела к реке, называлась так только по ошибке, и шли они медленно, пока не ступили на настеленные поверх понтонов доски. Шарп и его люди замыкали шествие. Харпер, поправив висевшую на плече семистволку, кивнул в сторону французов.

— Нас уже встречают, сэр. — Он имел в виду трех конных офицеров, выехавших из ворот форта Жозефина. Теперь они ждали там, настороженно наблюдая за идущими по мосту женщинами и солдатами.

Несколько человек во главе с лейтенантом Старриджем с трудом толкали повозку, которая из-за перекошенной оси постоянно кренилась влево. Правда, на мосту им стало полегче. А вот женщины заметно нервничали, потому что настил то и дело подрагивал под давлением набухшей за зиму реки, с шумом катившей воды между громадными, похожими на баржи понтонами. Сбившиеся с левой стороны ветки и прочий мусор только усиливали это давление. Понтоны удерживались на месте благодаря толстым якорным цепям, и Шарп надеялся, что пяти бочонков пороху хватит, чтобы развалить эту массивную конструкцию.

— Думаете о том же, о чем и я? — спросил Харпер.

— Порто?

— Да, сколько их там, бедолаг, потонуло.— Сержант покачал головой, вспомнив жуткий эпизод на реке Дору, когда такой же понтонный мост не выдержал иод тяжестью людей, спасавшихся от наступавших французов, и сотни человек утонули. Шарп до сих пор видел во сне гибнущих детей.

Между тем трое французов спустились к дальнему краю моста и остановились там. Шарп поспешил им навстречу.

— Джек! — крикнул он. — Мне нужен переводчик.

Вдвоем они подошли к испанскому берегу. Женщины робко последовали за ними. Когда Шарп подошел ближе, один из офицеров снял треуголку.

— Меня зовут Лекруа,— представился он на английском. Это был молодой человек в тщательно подогнанном мундире, с приятным тонким лицом и очень белыми зубами. — Капитан Лекруа. Из Восьмого полка.

— Капитан Шарп.

В глазах француза мелькнуло удивление — на капитана Шарп не тянул. Форма на нем была грязная и многократно латанная, и хотя на поясе висела сабля, полагающаяся только офицерам, тяжелый кавалерийский палаш больше подходил для рубки, чем для изящного фехтования. Болтающаяся на плече винтовка тоже нарушала привычный образ офицера. Да и лицо, загорелое, со шрамом, могло скорее принадлежать обитателю зловонных переулков, чем завсегдатаю модных салонов. Это было страшное, пугающее лицо, и Лекруа, хотя и не был трусом, невольно поежился, наткнувшись на откровенно враждебный взгляд.

— Полковник Вандал,— продолжал Лекруа, делая ударение на втором слоге, — просит разрешения забрать наших раненых, — он сделал паузу, бросив взгляд на повозку, с которой уже сняли узлы с вещами,— прежде чем вы попытаетесь взорвать мост.

— Попытаемся? — нахмурился Шарп.

Лекруа решил не обращать внимания на презрительный тон собеседника.

— Или вы собираетесь оставить наших людей на потеху португальцам?

Шарп хотел было сказать, что раненые французы вполне заслужили, чтобы с ними именно так и поступили, но все же сдержался. Передача раненых была делом обычным, так поступали обе стороны, поэтому он отвел Буллена в сторонку, чтобы французы их не слушали.

— Возвращайся и скажи бригадиру, что они хотят вернуть своих людей до того, как мы взорвем мост.

Буллен повернулся и побежал по мосту назад. Два французских офицера в свою очередь зашагали к форту Жозефина, сопровождаемые толпой женщин. Две испанки, босые и в рваных платьях, примеру остальных не последовали, устремившись на юг по каменистому берегу. Лекруа проводил их взглядом.

— Они что же, не захотели остаться с нами? — удивленно заметил он.

— Сказали, что их забрали насильно.

— Гм, может быть.— Француз достал из кармана кожаный портсигар с длинными тонкими сигарами и предложил Шарпу угоститься. Шарп покачал головой. Лекруа долго возился с трутницей и, раскурив наконец сигару, сказал: — А вы хорошо сработали утром.

— Ваш гарнизон проспал.

Француз пожал плечами.

— Что еще от них ждать? Старые, больные, усталые люди. — Он сплюнул. — Но, думаю, больше у вас сегодня уже ничего не получится. Мост вы не взорвете.

— Не взорвем?

— Пушка,— коротко ответил Лекруа, кивая в сторону форта Жозефина. — К тому же мой полковник твердо настроен сохранить мост, а он всегда получает то, чего хочет.

— Полковник Вэндал?

— Вандал,— поправил Лекруа. — Полковник Вандал. Командир Восьмого полка. Вы ведь слышали о нем?

— Никогда.

— А следовало бы, капитан,— улыбнулся француз. — Почитайте отчеты об Аустерлице. Вы узнаете много интересного. Полковник Вандал — человек редкой смелости.

— Аустерлиц? — переспросил Шарп. — А что это?

Лекруа лишь пожал плечами. Солдаты перенесли на берег узлы и мешки, и Шарп, отправив их назад, подошел к лейтенанту Старриджу, который со злостью пинал доски настила над четвертым понтоном. Дерево местами прогнило, и ему удалось пробить небольшую дыру. Снизу пахнуло застойной водой.

— Если расширим дырку, может, что и получится.

— Сэр! — подал голос Харпер, и Шарп оглянулся.

Из ворот форта Жозефина выходила французская пехота. Солдаты пристегивали штыки и строились в шеренги. Сомнений быть не могло, они собирались идти к мосту. Французские батальоны подразделялись не на десять рот, как британские, а на шесть, и потому спускающаяся по склону с примкнутыми штыками рота выглядела весьма грозной силой. Проклятье, подумал Шарп, если лягушатникам хочется подраться, им стоит поспешить, потому что Старридж с помощью солдат уже содрал несколько досок настила, а сержант Харпер как раз подкатывал к месту закладки первый бочонок с порохом.

С португальской стороны донесся дробный стук копыт, и капитан, повернув голову, увидел бригадира, скачущего к мосту в сопровождении двух офицеров. Высыпавшие из форта красномундирники уже спускались по дороге на подмогу Шарпу и его людям. Конь бригадира закапризничал было на шатком мосту, но Мун, прекрасный наездник, справился с лошадью и подъехал к Шарпу.

— Что, черт побери, происходит?

— Они сказали, что хотят забрать своих раненых, сэр.

— Тогда что тут делает вся эта пехота?

— Полагаю, сэр, они хотят помешать нам взорвать мост.

— Чтоб им провалиться! — фыркнул бригадир, бросив на Шарпа недовольный взгляд, словно именно капитан был виноват в неуступчивости противника.— Либо они с нами дерутся, либо разговаривают. Нельзя же делать и одно, и другое одновременно! На войне, будь они прокляты, есть свои правила! — Дав коню шпору, он понесся дальше. За бригадиром, сочувственно взглянув на Шарпа, поскакал и его адъютант, майор Гиллеспи. Третьим всадником был Джек Буллен.— Ну же, лейтенант,— окликнул его Мун,— догоняйте! Будете моим переводчиком. Я в лягушачьем не силен.

Харпер закладывал уже вторую бочку, а лейтенант Старридж разматывал фитиль. Шарпу дела не нашлось, и он отправился в конец моста, где бригадир орал на Лекруа. Причиной несдержанности Муна был, очевидно, тот факт, что французская пехота спустилась до середины склона и разворачивалась в шеренгу в сотне шагов от моста. Солдатами командовали три конных офицера.

— Непозволительно говорить о передаче раненых и грозить нам оружием! — горячился Мун.

— Полагаю, сэр, они всего лишь вышли, чтобы забрать тех самых раненых,— примирительно отвечал Лекруа.

— Забрать раненых? С оружием? Нет, так не пойдет. И какого дьявола они пристегнули штыки?

— Уверен, это какое-то недоразумение,— гнул свое Лекруа. — Может быть, вы окажете нам честь и обсудите этот вопрос с моим полковником? — Он кивнул в сторону одного из всадников за французской шеренгой.

Мун не желал отправляться на переговоры с каким-то полковником.

— Пусть подъедет сюда,— потребовал он.

— Тогда, может быть, пошлете парламентера? — предложил Лекруа, пропуская мимо ушей прямой приказ бригадира.

— Ради бога! — рыкнул Мун. — Майор Гиллеспи! Поезжайте туда и вразумите этого полковника. Передайте, что он может прислать за ранеными одного офицера и двадцать солдат. Я разрешаю взять носилки, но никакого оружия не потерплю. Лейтенант! — Бригадир повернулся к Джеку Буллену. — Поезжайте с майором, будете переводить.

Гиллеспи с Булленом отправились за Лекруа вверх по склону. Между тем легкая рота Восемьдесят восьмого полка вышла на мост, который был теперь запружен солдатами. Шарп с беспокойством огляделся. Его рота прикрывала Старриджа, и теперь к ней присоединилась еще и легкая рота Восемьдесят восьмого. Вместе они представляли удобные мишени для выстроившихся в три шеренга французов. К тому же со стен форта за всем происходящим внизу наблюдали французские пушкари, несомненно уже зарядившие орудия картечью. Мун, приказавший роте Восемьдесят восьмого встать на мосту, теперь, похоже, понял, что она не столько помогает, сколько мешает.

— Отведите своих людей на берег,— крикнул он капитану Восемьдесят восьмого и повернулся к приближающемуся в одиночестве французскому офицеру. Гиллеспи и Буллен остались в тылу неприятельской роты.

Француз осадил коня шагах в двадцати от Шарпа, и капитан решил, что это, наверное, и есть прославленный полковник Вандал, командир Восьмого полка,— по крайней мере, у него были золотые эполеты на синем мундире, а треуголку венчал белый помпон, выглядевший несколько фривольно для человека столь мрачной наружности. Хмурое, неприятное лицо с застывшей на нем презрительно-враждебной миной украшали тонкие черные усы. Был он примерно одного с Шарпом возраста, между тридцатью и сорока, и от него исходило ощущение силы, что свойственно только уверенным в себе людям.

— Отведите своих людей на дальний берег,— резко, не утруждая себя любезностями, потребовал он на хорошем английском.

— А вы кто такой, черт возьми? — разозлился Мун.

— Полковник Анри Вандал,— ответил француз. — Вы отведете своих людей на дальний берег и оставите мост нетронутым.— Он достал из кармана часы, откинул крышку и показал циферблат Муну. — Даю вам одну минуту, после чего открываю огонь.

— Так дела не ведут,— с жаром возразил бригадир.— Хотите драться, полковник, будьте столь любезны вернуть моих парламентеров.

— Ваших парламентеров? — Вандал усмехнулся.— Я не видел белого флага.

— Ваш капитан тоже был без флага! — запротестовал Мун.

— Капитан Лекруа доложил, что вы доставили на мост порох, прикрываясь женщинами. Я не мог, разумеется, остановить вас, не убив при этом женщин. Вы рисковали их жизнями, а не я, поэтому у меня есть все основания считать, что это вы нарушили правила цивилизованного ведения войны. Тем не менее я верну ваших офицеров, когда вы уйдете с моста. У вас одна минута, мсье.— С этими словами полковник Вандал развернул коня и поскакал к своей пехоте.

— Вы что же, оставите их в плену? — крикнул ему вслед бригадир.

— Да! — бросил через плечо француз.

— Есть же правила! — взревел Мун.

— Правила? — Полковник придержал коня и на мгновение повернулся. На его красивом самоуверенном лице мелькнула гримаса отвращения. — Вы верите в то, что на войне есть правила? Думаете, война это что-то вроде вашего крикета?

— Ваш капитан попросил прислать парламентеров! Мы прислали. Такие вопросы решаются по определенным правилам. Даже вы, французы, должны их знать.

— Да, мы французы. И я скажу вам, мсье, кое-что о правилах. Мне приказано перейти по этому мосту с артиллерийской батареей. Если моста не будет, я не смогу перебраться через реку. Поэтому мое правило состоит в том, чтобы сохранить мост. Короче говоря, мсье, на войне есть только одно правило: победить. Во всех прочих отношениях, мсье, у нас, французов, правил нет.— Он снова развернулся и поскакал вверх по склону.

Некоторое время Мун, явно озадаченный такой бесцеремонностью француза, только смотрел ему вслед.

— Правила есть! — крикнул он, но ответа уже не последовало.

— Взрывать мост, сэр? — бесстрастно поинтересовался Шарп.

Мун как будто не слышал.

— Он должен их вернуть,— пробормотал бригадир.— Гиллеспи и вашего лейтенанта. Есть же, черт возьми, правила.

— Нам взрывать мост, сэр? — снова спросил Шарп.

Мун нахмурился. Похоже, такой поворот дела стал

для него полнейшей неожиданностью, и он не знал, как быть.

— Они не имеют права их задерживать!

— Он задержит их, сэр, если только вы не отмените приказ взорвать мост.

Еще секунду-две Мун колебался, потом, вероятно вспомнив, что вся его блистательная карьера зависит от того, будет разрушен мост или нет, коротко кивнул.

— Взрывайте.

— Назад! — крикнул Шарп, повернувшись к своим людям.— Всем назад! Мистер Старридж! Поджигайте шнур!

— Чтоб его! — Бригадир вдруг понял, что находится на неприятельском берегу. Французы откроют огонь, и он может не успеть вернуться из-за того, что на мосту полно народу. Развернув коня, Мун понесся назад. Стрелки и красномундирники уже бежали, и Шарп последовал за ними, оглядываясь на французов, с винтовкой в руке. Большой опасности не было. Французская пехота стояла довольно далеко и пока еще не попыталась приблизиться, но зато он увидел, как полковник Вандал повернулся к форту и махнул рукой.

— Чтоб его! — вслед за бригадиром выругался Шарп, и в следующую секунду мир содрогнулся — это шесть орудий разом изрыгнули из жерл заряд картечи. Черный дым стеганул небо, пули засвистели вокруг, стуча по мосту, хлеща по людям, взбивая в пену воду. Шарп услышал за спиной крик и увидел, что французская рота бежит к мосту. После залпа наступила странная тишина. Из мушкетов никто пока не стрелял. Река, получив порцию картечи, успокоилась. Кто-то снова вскрикнул, и на этот раз Шарп оглянулся — раненный в шею жеребец полковника встал на дыбы, заржал и сбросил наездника в людскую гущу.

Еще меньше повезло Старриджу. Шарп обнаружил его шагах в двадцати за бочонками с порохом. Пуля попала лейтенанту в голову и сразила наповал. Запальный шнур лежал рядом. Старридж размотал его, но не успел поджечь, а французы были уже почти на мосту. Шарп схватил трутницу, метнулся к бочонкам, укоротил шнур, оставив не больше полутора ярдов, и ударил кремнем о сталь. Искра вспыхнула и потухла. Он ударил еще раз; теперь клочок сухого холста занялся, и капитан осторожно подул на него. Пламя перепрыгнуло на фитиль и проворно, потрескивая и разбрасывая искры, побежало к бочке. Первые французы подскочили к мосту, сдвинули в сторону мешавшую им повозку, упали на колено и вскинули мушкеты. Шарп скосил глаза на фитиль. Огонь, казалось, едва полз. Первыми ударили винтовки; звучали они суше и резче, чем мушкеты. На груди одного из французов как будто расцвел красный цветок, он кувыркнулся с моста с возмущенным выражением на лице, но тут его товарищи дали залп, и воздух вокруг Шарпа прошили десятки пуль. А чертов фитиль все горел и горел. Французы были уже совсем близко, и тогда Шарп оторвал еще кусок шнура и поджег им оставшийся огрызок. Снова ударили винтовки. Офицер-француз прокричал что-то своим людям. Шарп раздул огонек и, убедившись, что он не погаснет, повернулся и помчался к западному берегу.

Раненого Муна подобрали двое парней из 88-го, так что бригадиру ничто не угрожало.

— Быстрее, сэр! — крикнул Харпер.

За спиной уже громыхали французские сапоги, когда сержант сорвал с плеча семистволку, оружие залпового огня, созданное для морского боя, но так и не получившее широкого распространения. Его предполагалось использовать против вражеских снайперов, стреляя с боевых платформ полудюймовыми пулями, однако сила отдачи оказалась настолько велика, что управляться с ним умели лишь немногие. Одним из этих немногих был Патрик Харпер.

— Ложитесь, сэр! — проревел он, и капитан бросился на землю. Семистволка громыхнула, и переднюю шеренгу французов разорвали семь пуль, но один уцелевший чудом сержант побежал-таки к бочке, у крышки которой уже шипел догорающий фитиль. Шарп не успел подняться, зато успел сорвать винтовку, повернуть ее в сторону врага и спустить курок. Сквозь дым он увидел, как лицо француза исчезло за пеленой красных брызг, и его отбросило от бочки. Больше он ничего не увидел, потому что запал догорел и мир раскололся.

Бочки с порохом грохнули так, что небо вздрогнуло и потемнело. Дым, огонь и щепки взлетели в воздух, но основную силу взрыва принял на себя мост. Понтон ушел под воду, настил не выдержал напряжения, доски трещали и ломались. Французов отбросило назад; кого-то убило, кого-то обожгло, кого-то оглушило. Еще мгновение — и разбитый понтон выскочил из-под воды, и удерживавшие его якорные цепи не выдержали. Мост качнуло так, что Харпер не удержался на ногах. Они с Шарпом вцепились в доски. Река ревела, напирая, расширяя брешь, взбивая пену. Повсюду валялись горящие щепки. Оглушенный взрывом, Шарп с трудом поднялся и, шатаясь, побрел к португальскому берегу, и тут якорные цепи начали рваться одна за другой, и чем больше их рвалось, тем больше напряжения приходилось на оставшиеся. Французская пушка снова сыпанула по мосту картечью, и один из солдат, несших бригадира Муна, как будто споткнувшись, упал лицом вниз. На спине у него расплывалось темное пятно. Беднягу вырвало кровью, и бригадир Мун вскрикнул от боли — его уронили. Мост качался, как ветка на ветру, и Шарп, чтобы не свалиться в воду, упал на колени и схватился за помост. С испанского берега стреляли из мушкетов, но расстояние было слишком велико, чтобы рассчитывать на эффективность такого огня. Коня бригадира швырнуло в реку, и он после недолгой борьбы за жизнь пошел ко дну.

В дальний конец моста врезался снаряд. Скорее всего, французские пушкари старались удержать британцев на разваливающейся переправе, где их можно было посечь картечью. Неприятельская пехота отступила на восточный берег, откуда палила из мушкетов. Долину затягивало дымом. Вода перехлестнула через понтон, за который держались Шарп и Харпер, потом он содрогнулся, а настил раскололся. Шарп испугался, что мост перевернется. Пуля щелкнула по доске сбоку от него. Второй снаряд разорвался у дальнего края, оставив после себя клуб грязно-серого дыма, который поплыл вверх по течению. Над берегом пронеслась стайка каких-то сорвавшихся в панике белых птиц.

Мост еще содрогнулся и затих. Центральная его часть оторвалась и поплыла вниз по течению. Последняя якорная цепь лопнула, и все шесть понтонов закружились и медленно сдвинулись с места. Вода забурлила под градом картечи. Шарп смог наконец подняться на колени. Он зарядил винтовку, прицелился и выстрелил. Харпер, забросив на плечо семистволку, тоже взялся за винтовку. Их поддержали стрелки Слэттери и Харрис, выбравшие своей целью конных офицеров. Впрочем, когда дым рассеялся, оба офицера по-прежнему сидели в седле. Подхваченные течением, понтоны дрейфовали все быстрее и быстрее, сопровождаемые кусками настила, обугленными щепками и прочим мусором. Бригадир, лежавший на спине, попытался приподняться на локтях.

— Что случилось?

— Плывем, сэр,— отозвался Шарп.

На пустившемся в самостоятельное плавание плоту оказалось шесть человек из 88-го полка и пять стрелков из Южного Эссекского. Остальная часть его роты либо успела добраться до берега до взрыва, либо оказалась в воде. Итого, в распоряжении бригадира и капитана осталось тринадцать человек, тогда как около сотни французов бежали по берегу, стараясь держаться наравне с плотом. Оставалось только надеяться, что на путешественников не падет проклятие числа тринадцать.

— Попробуйте отгрести к западному берегу! — распорядился Мун.

Несколько британских офицеров, воспользовавшись захваченными лошадьми, тоже пытались не отстать от плота, преследуя его по другому берегу.

Однако приклады мушкетов и винтовок оказались негодной заменой весел — понтоны были слишком тяжелыми и продолжали путь на юг, не обращая внимания на тщетные потуги людей. Еще один снаряд упал в реку, и хотя запал его тут же погас, бригадир занервничал.

— Гребите же, Христа ради! — взорвался он.

— Они делают все, что в их силах, сэр,— сказал Шарп. — Что у вас с ногой? Сломали?

— Похоже, берцовая кость.— Мун моргнул от боли. — Слышал, как она треснула, когда лошадь упала.

— Потерпите минутку, сэр,— успокоил его Шарп,— сейчас мы ее поправим.

— Ничего подобного! Даже и не думайте! Я хочу, чтобы меня доставили к врачу.

Шарп промолчал, потому как никакой гарантии доставки бригадира куда-либо, кроме как еще дальше вниз по течению, дать не мог. Впереди река огибала могучий утес, возвышавшийся на испанской стороне, и капитан надеялся, что это препятствие остановит французов. Он попытался грести винтовкой, но плот упрямо шел своим курсом. Миновав утес, река расширялась, поворачивала к западу и немного замедляла ход.

Французы отстали. Британцы преследование не прекратили, но и на португальском берегу препятствий тоже хватало. Пушка форта Жозефина продолжала палить, однако поскольку плот был уже не виден, били артиллеристы, должно быть, по неприятелю на западном берегу. Шарп вооружился широкой доской, которую использовал в качестве руля — не потому что надеялся на какую-то пользу от нее, а чтобы не дать бригадиру повода для обвинения всех в бездействии. Несмотря на предпринимаемые усилия, проклятый плот упорно держался вблизи испанского берега. Шарп подумал о Буллене и стиснул от злости кулаки. Какая несправедливость!

— Я его убью! — прохрипел он.

— Что? Кого вы собираетесь убить? — спросил Мун.

— Того чертова француза, сэр. Полковника Вандала.

— Прежде всего, Шарп, вам надлежит доставить меня на берег и сделать это как можно скорее.

В этом месте понтоны проскрежетали по дну и остановились, уткнувшись в берег.

Крипта находилась под собором и представляла собой лабиринт, вырубленный в скале, на которой стоял Кадис. В углублениях под плитами пола покоились в ожидании воскрешения отошедшие в мир иной бывшие епископы Кадиса.

Два пролета каменных ступенек вели в большую подземную часовню, круглый зал высотой в два человеческих роста и в тридцать шагов шириной. Если бы кто-то, встав посредине зала, хлопнул в ладоши, эхо повторило бы хлопок пятнадцать раз.

Пять каверн открывались из часовни. Одна вела в другую круглую часовенку, поменьше размером, помещенную в самый конец лабиринта, тогда как четыре другие не вели никуда и просто примыкали к главному залу. Глубокие и темные, они соединялись между собой посредством скрытого коридора, проходившего вокруг всей крипты. Каверны ничем не украшались. Собор над ними мог сиять светом свечей, сверкать мрамором и похваляться раскрашенными святыми, серебряными дарохранительницами и золотыми подсвечниками, но в крипте не было ничего, кроме камня. Красили только алтари. В меньшей из часовен печальная Богоматерь грустно взирала через длинный проход на своего страдающего сына, висящего на серебряном кресте в главной палате.

Давно стемнело, и собор опустел. Последний священник сложил наплечник и ушел домой. Женщин, часами стоявших у алтарей, вывели, пол подмели, двери заперли. Свечи гасить не стали, и красноватый огонек еще мерцал под лесами на переходе, где трансепты соединялись с нефом. Достроить собор так и не успели: еще предстояло возвести святилище с алтарем и завершить купол, а к колокольням даже не приступали.

У отца Монсени имелся ключ от одной из восточных дверей. Ключ со скрипом повернулся в замке, и петли протестующе заскрежетали, когда он толкнул дверь. Священник пришел не один, компанию ему составили еще шесть человек. Двое остались у незапертой двери собора. Вооруженные мушкетами и имея приказ воспользоваться ими только в самом крайнем случае, они отступили в тень.

— Эта ночь для ножей,— сказал Монсени сопровождающим.

— В соборе? — обеспокоенно спросил один из них.

— Я отпущу вам любые грехи,— успокоил его священник.— К тому же люди, которые должны умереть здесь, еретики. Протестанты. Англичане. Их смерть только порадует Господа.

Четверо других вошли за ним в крипту. В главной часовне Монсени поставил на пол и зажег несколько свечей. Свет задрожал, запрыгал по выпуклому потолку. Священник отправил двоих в восточную часовню, сам же с двумя оставшимися укрылся в часовне напротив.

— А теперь — тихо,— предупредил он. — Ждем.

Англичане пришли раньше, чем ожидал Монсени. Сначала он услышал скрип петель открывающейся двери, затем осторожные шаги по длинному нефу. Священник знал: двери уже заперты, и те двое, что остались у входа, проследуют за англичанами в крипту.

Три человека появились на западных ступеньках. Шли они медленно, осторожно. Один, самый высокий, нес в руке сумку. Вступив в круглый зал, он остановился, всматриваясь в темноту, и никого не увидел.

— Эй!

Брошенный отцом Монсени плотный, перевязанный бечевкой пакет упал на середину комнаты.

— Вот что вы сейчас сделаете,— сказал он на английском, который выучил в плену. — Положите деньги рядом с письмами, возьмете письма и уйдете.

Англичанин обвел взглядом темные арки, пытаясь определить, из которой доносится голос. Это был розовощекий, плотного сложения здоровяк с приплюснутым носом и густыми черными бровями.

— За дурака меня принимаете? — спросил он — Сначала я должен увидеть письма.

— Можете посмотреть, капитан,— сказал Монсени.

Капитан Пламмер служил в британской армии и был прикомандирован к посольству, где следил за тем, чтобы слуги не воровали, чтобы на окнах были надежные решетки, а ставни запирались на ночь. На взгляд священника, Пламмер был ничтожеством, неудавшимся солдатом. Войдя в круг света, капитан приблизился к лежащему на полу пакету и опустился на корточки. Тугой узел не поддавался, и капитан сунул руку в карман, наверное, за ножом.

— Покажите золото,— приказал Монсени.

Категоричный тон не понравился Пламмеру; он нахмурился, однако спорить не стал и потянулся за сумкой, развязав которую достал пригоршню золотых монет.

— Здесь три сотни. Как и уговаривались.— Голос, прозвучав глухо в пустом помещении, отдался эхом от стен.

— Пора,— бросил священник, и его люди выступили из темных ниш с мушкетами на изготовку. Спутники Пламмера подались вперед, и в тот же момент за спиной у них выросли те двое, которых Монсени оставил у дверей.

— Какого черта? Что еще…— начал Пламмер и осекся, увидев в руке Монсени пистолет. — Вы священник?

— Полагаю, нам всем стоит проверить, что именно мы покупаем,— не отвечая на вопрос, сказал Монсени, стоявший теперь в окружении трех своих людей.— Я пересчитаю деньги, а вы — на пол. Лежать и не шевелиться.

— Ну уж нет! — возмутился Пламмер.

— На пол,— повторил священник уже по-испански, и его люди, закаленные годами службы на флоте, легко уложили всех троих на каменный пол крипты. Монсени подобрал туго перевязанный пакет и, отодвинув ногой золото, положил его в карман. — Убейте их.

Сопровождавшие Пламмера были испанцами, служившими в британском посольстве, и они, услышав приказ, попытались протестовать. Сам Пламмер ухитрился подняться, но священник просто выставил кинжал, позволив англичанину напороться на него. Лезвие прошло между ребер и отыскало сердце. Двое других умерли так же легко. Все произошло быстро и практически бесшумно.

Каждому из подручных Монсени вручил по пять золотых гиней — щедрое вознаграждение.

— Англичане,— объяснил он, — намеревались прибрать к рукам Кадис. Они называют себя нашими союзниками, а на самом деле предают Испанию. Сегодня вы защитили своего короля, свою родину и святую церковь. Адмирал будет доволен, а Господь вознаградит вас.

Обыскав тела, священник нашел несколько монет и нож с костяной рукояткой. У Пламмера под одеждой был пистолет, старый, тяжелый, ненадежный, и Монсени отдал оружие одному из моряков.

Три тела втащили наверх по ступенькам, проволокли по нефу и отнесли к ближайшему молу. Отец Монсени прочел короткую молитву, после чего убитых сбросили в море. Они упали на камни, туда, где бушевали, взбивая белую пену, волны Атлантики. Священник запер дверь собора и отправился домой.

На следующий день в крипте обнаружили кровь. Поначалу никто не мог дать вразумительного объяснения ее появления там, а потом женщины, пришедшие в собор молиться, начали говорить, что это, должно быть, кровь святого Сервандо, одного из небесных покровителей Кадиса, покоившегося некогда здесь, но перевезенного затем в Севилью, оккупированную ныне французами. Кровь, утверждали женщины, была верным доказательством того, что святой чудесным образом покинул захваченный врагом город и вернулся домой. Их убежденности в этом не поколебала даже страшная находка у волнолома трех изувеченных тел. Чудо, говорили они, и весть о чуде распространилась вскоре по всему городу.

Капитана Пламмера опознали, и тело его перенесли в посольство. В скромной часовенке торопливо провели заупокойную службу, после чего капитана предали земле на песчаном перешейке, связывавшем Кадис с островком Исла-де-Леон. На следующий день отец Монсени написал еще одно письмо британскому посланнику, в котором объяснил смерть Пламмера тем, что капитан попытался, получив письма, прикарманить и золото. Тем не менее, продолжал он, англичане все еще могут получить письма, только теперь уже за более крупную сумму. Подписывать письмо он не стал, зато вложил в конверт испачканную кровью гинею. Это была своего рода инвестиция, которая должна была принести целое состояние, достаточное для исполнения мечты отца Монсени. А мечтал он об Испании — великой, в блеске возвращенной славы и свободной от чужеземцев. Англичане сами заплатят за свое поражение.

Глава вторая

— И что теперь? — спросил бригадир Мун.

— Мы застряли, сэр.

— Господи, да вы вообще можете хоть что-то сделать как надо?

Шарп промолчал. Оставив оружие и боеприпасы, они с Харпером спрыгнули в реку и оказались по грудь в воде. Попытка снять понтон с мели успеха не имела — с таким же результатом они могли бы толкать Гибралтарскую скалу. Плот застрял намертво всего в пятидесяти или шестидесяти футах от восточного берега, по которому их преследовали французы, и примерно в ста пятидесяти ярдах от западного, находившегося в руках британцев. Шарп призвал на помощь остальных солдат, но и их усилий было недостаточно. Громадные понтоны уверенно обосновались на галечной отмели и, похоже, не стремились продолжать путешествие.

— А если оторвать хотя бы один, а, сэр? — предложил Харпер.

Шарп кивнул. Оторвав один понтон от остальных, они получили бы в свое распоряжение достаточно легкое и управляемое плавсредство. Проблема заключалась в том, что баржи соединялись не только канатами, но и толстыми брусьями, которые и держали на себе дощатый настил.

— У нас уйдет на это полдня, если не больше,— сказал он. — Да и лягушатникам такое вряд ли понравится.

— Что вы собираетесь делать, Шарп? — подал голос лежащий на плоту бригадир.

— Сойдем на берег, сэр,— решил капитан. — Все.

— Но почему?

— Потому, сэр, что через полчаса здесь будут французы, и, если мы останемся на плоту, они или перестреляют нас как собак, или возьмут в плен.

— У вас есть план?

— Уйдем в горы, сэр, и подождем, пока они уберутся. Потом вернемся и оторвем один понтон.— Шарп еще не представлял, как они сделают это без инструментов, но в любом случае попытаться стоило.

Мун явно не пришел в восторг от такого варианта, однако ничего лучше предложить не смог и после некоторых раздумий позволил Харперу доставить его на берег. Остальные последовали за сержантом, держа над головой оружие и боеприпасы. На берегу из двух мушкетов и пары мундиров наскоро соорудили носилки, и Харрис со Слэттери потащили бригадира на вершину ближайшего холма. Шарп, прежде чем уйти, собрал вынесенные на берег обрывки сетей и прихватил несколько коротких веток. Поднимаясь по склону, он оглянулся и увидел, что французы уже вскарабкались на утес. Расстояние в полмили не помешало одному из них разрядить в британцев мушкет. Пуля упала где-то в долине, и даже звук выстрела долетел, изрядно ослабнув.

— Достаточно,— проворчал Мун, когда они достигли первого уступа. Путешествие на самодельных носилках

причиняло ему немалую боль, и бригадир держался из последних сил.

— На самый верх.— Шарп посмотрел на вершину, туда, где голый склон венчала груда камней.

— Ради бога…— начал Мун, но Шарп покачал головой.

— Французы скоро будут здесь, сэр. Если хотите, я оставлю вас на склоне. В форте, наверное, есть врач.

Предложение выглядело соблазнительным, и бригадир задумался, но потом вспомнил, что пленников высокого ранга обменивают очень редко. Возможно, рано или поздно британцы захватили бы французского бригадира и после долгих переговоров согласились его обменять, однако это заняло бы недели, если не месяцы, и за это время другие заняли бы место Муна и, не исключено, даже обошли бы неудачника в состязании на карьерной лестнице.

— Ладно, раз уж так нужно,— неохотно согласился он. — А что потом?

— Подождем, пока французы уйдут, спустимся, оторвем один понтон, переправимся через реку и доставим вас домой.

— Тогда на кой черт вы притащили эти ветки?

Ответ на свой вопрос бригадир получил уже на вершине. Рядовой Гехеган из 88-го заявил, что его мать занималась вправлением костей и он сам еще ребенком не раз помогал ей в этом деле.

— Все, что требуется, сэр,— объяснил он, — это потянуть кость.

— Потянуть кость? — удивился Шарп.

— Так точно, сэр. Потянуть быстренько, чтоб он и пискнуть не успел. А потом мы ее подвяжем. Вы не знаете, сэр, джентльмен, случаем, не протестант?

— Думаю, что протестант.

— В таком случае святая вода не понадобится, сэр. И без двух молитв тоже обойдемся. Можете не сомневаться, сэр, будет целехонек.

Бригадир протестовал. Почему бы, вопрошал он, не подождать, пока они не переберутся на другой берег. Шарп ответил, что ждать, возможно, придется еще пару дней. Бригадир побледнел.

— Чем скорее вправим, сэр, тем скорее зарастет,— убеждал его рядовой Гехеган. — А если не поторопиться, сэр, то и нога может выйти кривая. Только вот штаны, сэр, извините, придется разрезать.

— Разрезать? Ну уж черта с два! — Мун даже привстал от волнения. — Они у меня от Уиллоуби! Лучшего портного во всем Лондоне!

— Тогда, сэр, придется вам их снять. Уж как хотите, но придется.

Вид у Гехегена был малость диковатый, как и у всех коннахтских парней, однако голос он имел мягкий, располагающий и говорил уверенно, что несколько рассеяло опасения бригадира. Тем не менее потребовалось минут двадцать, дабы убедить Муна предаться в руки костоправа-самоучки. Чашу весов склонил страх перед перспективой провести остаток жизни с кривой ногой. Он представил, как входит, хромая, в какой-нибудь модный салон, как с завистью смотрит на кружащихся в танце соперников, как неуклюже садится в седло, и тщеславие победило все сомнения. Шарп между тем наблюдал за французами. Человек сорок перебрались через утес и направлялись теперь к севшим на мель понтонам.

— Похоже, собираются спасать свое добро,— заметил Харпер.

— Возьми стрелков, спустись до середины склона и постарайся им помешать.

Сержант ушел, взяв с собой Слэттери, Харриса, Хэгмана и Перкинса. Из роты Шарпа на понтонах остались только они. Немного, зато все — отличные стрелки. Лучшего солдата, чем сержант Патрик Харпер, Шарп вообще не встречал. Харпер был ирландцем и ненавидел англичан, захвативших его страну, но все равно дрался как герой. Слэттери, парень из графства Уиклоу, отличался спокойным нравом, добродушием и надежностью. Харрис, в прошлом школьный учитель, был умен, сообразителен и начитан, только вот слишком любил джин, из-за чего и ходил до сих пор в рядовых. Дэну Хэгману, самому старшему из всех, перевалило за сорок. В своем родном Чешире он занимался браконьерством, пока не попался и не отправился по приговору судьи в армию. В роте он стрелял лучше всех. Самый младший, Перкинс, годился Хэгману во внуки, но, как и сам Шарп, прошел школу жизни в лондонских закоулках. Теперь паренек учился быть солдатом и уже усвоил, что самое главное в армии — дисциплина. Все они были хорошими, надежными солдатами, и Шарпу повезло, что они оказались рядом. Размышления его нарушил приглушенный вскрик бригадира, не сумевшего сдержать долгий, мучительный стон. Гехеган стащил сапог, должно быть причинявший бригадиру сильную боль, стянул каким-то образом штаны и уже приложил к сломанной голени две палочки. Теперь он крутил ногу, как делает женщина, выкручивая мокрую тряпку, и в какой-то момент бригадир зашипел сквозь стиснутые зубы.

— Не поможете, сэр? Надо взять генерала за лодыжку и держать. А когда я скажу, хорошенько потянуть.

— Господи…— только и пробормотал бригадир.

— А вы молодцом, сэр,— похвалил Муна костоправ. — Ей-богу, сэр, впервые такого вижу.— Он ободряюще кивнул Шарпу. — Готовы, сэр?

— Сильно тянуть?

— Тяните, сэр, примерно так, как тянут ягненка, который не хочет вылезать на свет божий. Готовы? Возьмите покрепче, сэр. Обеими руками. И… раз!

Капитан потянул, бригадир пронзительно вскрикнул, Гехеган повернул злосчастную ногу, и Шарп отчетливо услышал, как скрипнула, становясь на место, кость. В следующее мгновение Гехеган уже поглаживал Муна по ноге.

— Вот и все, сэр. Сделали в лучшем виде. Будете как новенький.

Мун не отвечал, и Шарп решил, что он либо потерял сознание, либо не в состоянии говорить от боли.

Гехеган прижал к голени палочки и закрепил их с помощью куска сети.

— Ходить он пока не сможет, сэр, но мы сделаем ему костыли, так что скоро будет отплясывать, что тот пони.

Внизу ударили винтовки, и Шарп побежал вниз, туда, где его парни стреляли с колена по французам, залезшим в воду и пытавшимся сдвинуть понтоны с мели. До реки было сотни полторы ярдов, и первые же пули заставили противника забыть о понтонах и искать укрытия. Забежавший на мелководье офицер что-то кричал, требуя, наверное, чтобы солдаты поднялись и повторили попытку. Шарп вскинул винтовку, взял его на мушку и спустил курок. Приклад ударил в плечо, а искра от кремня впилась в правый глаз. Когда дым рассеялся, капитан увидел, что офицер бежит к берегу, высоко вскидывая ноги, придерживая одной рукой саблю и сжимая в другой кивер. Пуля Слэттери ударила в понтон, отколов щепку, а вот Харперу повезло больше: после его выстрела француз упал. Тело забилось, вода окрасилась кровью. Еще выстрел, и французы метнулись к берегу в надежде спрятаться за камнями.

— Там их и держите,— сказал Шарп. — Сунутся к понтонам — убивайте.

Он снова поднялся на вершину. Бригадир уже сидел, прислонившись спиной к камню.

— Что там происходит?

— Лягушатники пытаются снять с мели понтоны, сэр. Мы не даем.

Над рекой раскатилось гулкое эхо — в форте Жозефина громыхнули французские пушки.

— Почему они стреляют? — раздраженно спросил бригадир.

— Думаю, сэр,— предположил Шарп, — кто-то из наших хочет захватить понтоны и поискать нас на реке. А лягушатники их отгоняют.

— Будь они прокляты! — Мун закрыл глаза и состроил страдальческую гримасу. — У вас бренди найдется?

— Нет, сэр. Извините.— Шарп поставил бы пенни против всех драгоценностей короны за то, что по крайней мере у одного из его парней плескался во фляжке ром или бренди, но стараться ради бригадира не собирался. — Есть вода, сэр.— Он предложил фляжку.

— К дьяволу вашу воду.

Предстояли часы ожидания, и Шарп рассчитывал, что его ребята не натворят за это время глупостей и будут вести себя разумно, а вот в отношении шести рейнджеров из 88-го такой уверенности не было. Коннахтские рейнджеры считались самым боевым полком во всей армии, но славились необузданностью и пренебрежением к дисциплине. Старшим у них был беззубый сержант, и Шарп, понимая, что если перетянет его на свою сторону, то обезопасит себя от возможных выходок остальных, направился к нему.

— Как вас зовут, сержант?

— Нулан, сэр.

— Я хочу, чтобы вы приглядывали вот за этим направлением.— Шарп указал на север, в сторону утеса. — Полагаю, лягушатников стоит ждать оттуда. Когда они появятся, подайте знак. Пропойте что-нибудь.

— Можете не сомневаться, сэр,— пообещал Нулан, — пропою. Не хуже какого-нибудь хора пропою.

— Если они придут,— продолжал Шарп, — нам придется отойти на юг. Я знаю, вы, парни, хороши, но вас все-таки маловато, чтобы драться с целым французским батальоном.

Сержант Нулан посмотрел на свою пятерку, пожевал губами, обдумывая заявление капитана, и с серьезным видом кивнул.

— Вы правы, сэр. Нас и впрямь маловато. Можно вопрос, сэр? Что вы собираетесь делать?

— Надеюсь, что лягушатникам надоест нас караулить и они уберутся в форт. Тогда мы спустимся к реке и попытаемся оторвать один понтон и перебраться на другой берег. Так и скажите вашим людям. Я хочу, чтобы мы все вернулись домой, а для этого нужно прежде всего набраться терпения.

Внизу снова затрещали выстрелы, и Шарп поспешил спуститься к Харперу. Французы предприняли еще одну попытку освободить плот. На сей раз они сделали канат из мушкетных ремней, и трое смельчаков залезли в реку, чтобы привязать его к брусу, соединявшему соседние понтоны. Одного удалось подстрелить, и он, прихрамывая, ковылял к берегу. Шарп начал перезаряжать винтовку, но тут и двое других рванули к укрытию, волоча за собой самодельный канат. Ремни натянулись и поднялись из воды. За дело, должно быть, взялись все, но при этом французов скрывали камни, и Шарп ничего не мог сделать. Канат задрожал, и один из понтонов вроде бы шевельнулся — возможно, ему только показалось,— но уже в следующий момент ремни лопнули, и стрелки на холме заулюлюкали.

Шарп посмотрел вдаль. Когда мост взорвался, на британской стороне осталось семь или восемь понтонов, и он не сомневался, что кому-нибудь придет в голову идея воспользоваться ими для организации спасательной экспедиции. Тем не менее время шло, а никто не появился. Либо французские пушки продырявили оставшиеся понтоны, либо спасателей просто не подпустили к берегу. В таком случае надежда на помощь со стороны таяла, и рассчитывать приходилось только на себя.

— Вам это ничего не напоминает? — спросил Харпер.

— Напоминает. Только я стараюсь не думать.

— Как те речки назывались?

— Дору и Тежу.

— Там ведь, сэр, лодок тоже не было,— бодро заметил Харпер.

— Потом-то мы их нашли,— сказал Шарп.

Два года назад его рота попала в ловушку на занятом неприятелем берегу Дору, а годом позже им с Харпером пришлось задержаться на Тежу, но в обоих случаях они вернулись к своим, а значит, вернутся и сейчас. И все-таки было бы лучше, если бы лягушатники ушли. Однако уходить французы не собирались и даже отправили посыльного в форт Жозефина. Гонец вскарабкался на холм, и стрелки вскинули винтовки, но парень так прыгал и метался из стороны в сторону, что ни у кого не поднялась рука спустить курок.

— Далековато,— объяснил, пожав плечами, Харпер. Хэгман, пожалуй, мог бы свалить посыльного и на таком расстоянии, но, сказать по правде, стрелкам просто не хватило духу стрелять по несчастному французу, проявившему немалую храбрость и рискнувшему собственной жизнью.

— Его отправили за подкреплением,— сказал Шарп.

Долгое время ничего не происходило. Обе стороны выжидали. Шарп лежал на спине, гладя на кружащего в высоком небе ястреба. Время от времени из-за камней высовывался француз, но, увидев стрелков, тут же прятался. Примерно через час какой-то парень помахал рукой, потом осторожно выступил из-за укрытия и жестом показал, что расстегивает штаны.

— Отлить приспичило,— заметил Харпер.

— Пусть его,— сказал Шарп, и стрелки подняли винтовки дулом вверх. Несколько французов подошли к реке и, сделав дело, вежливо помахали британцам в знак благодарности. Харпер помахал в ответ. У одного из рейнджеров нашлись три засохшие лепешки. Их смочили водой и поделили на всех, но обед, конечно, получился скудный.

— Без продуктов нам не протянуть,— пожаловался Мун, наблюдая за дележкой лепешки. Судя по голодному блеску в глазах, он собирался потребовать для себя увеличенную пайку, поэтому Шарп во всеуслышание объявил, что каждый получит по равной доле. Настроение у Муна заметно испортилось; от обычной бодрости не осталось и следа. — И как вы собираетесь нас кормить? — обратился он к Шарпу.

— До утра придется поголодать, сэр.

— Господи…— простонал Мун.

— Сэр! — подал голос сержант Нулан, и Шарп обернулся. Возле утеса появились две французские роты. Шли они рассеянным строем, чтобы не стать легкой мишенью для стрелков.

— Пэт! — крикнул Шарп. — Отходим! Поднимайтесь!

Положив бригадира на носилки, они торопливо двинулись на юг, поднимаясь и спускаясь по крутым склоном, но стараясь не упускать из виду реку. Французы следовали за ними на протяжении часа, не пытаясь приблизиться, и, похоже, поставили цель отогнать британцев подальше от понтонов.

— Ну и что дальше? — недовольно осведомился Мун.

— Подождем здесь, сэр.— Они остановились на защищенной камнями верхушке холма с хорошим обзором на все стороны. К западу несла свои воды река, а к востоку, петляя между взгорьями, пролегала дорога.

— И сколько ждать? — ехидно поинтересовался бригадир.

— Дотемна, сэр. Потом я спущусь и посмотрю, на месте ли понтоны.

— Не сомневаюсь, что их там не будет,— фыркнул Мун, подразумевая, наверное, что только дурак может придерживаться другого мнения. — Хотя, конечно, посмотреть стоит.

Далеко идти не пришлось. Ближе к сумеркам они увидели поднимающийся над рекой дым, а когда стемнело, на склон холма упало зарево далекого пожара. Взяв с собой сержанта Нулана и двух парней из Восемьдесят восьмого, Шарп двинулся на север. Вскоре они увидели, что французы, не сумев снять понтоны с отмели, сделали так, чтобы и британцы не смогли ими воспользоваться. Баржи горели.

— Жаль,— сказал Шарп.

— Бригадир не обрадуется, сэр,— бодро заметил Нулан.

— Не обрадуется,— согласился Шарп.

Сержант сказал что-то своим людям на гэльском.

— Они что же, по-английски не говорят?

— Фергал не говорит.— Нулан кивком указал на одного. — А Падрейг говорит, только если на него наорать. Если не орать, он и слова не вымолвит.

— Скажите, я рад, что вы с нами.

— А вы и впрямь рады? — удивился сержант.

— Мы стояли рядом с вами при Буссако.

Нулан ухмыльнулся в темноте.

— Неплохая вышла драчка, да, сэр? Те все лезли и лезли, а мы их все били и били.

— А теперь, сержант,— продолжал Шарп,— все указывает на то, что нам придется продержаться вместе не один день.

— Похоже, что так, сэр,— согласился Нулан.

— А поэтому вам следует знать мои правила.

— У вас есть правила, сэр? — осторожно спросил сержант.

— Не красть у гражданских, если только не подыхаешь с голоду. Не пить без моего разрешения. И драться так, как будто у вас за спиной сам дьявол.

Нулан ненадолго задумался.

— Что будет, если мы нарушим эти правила, сэр?

— Вы их не нарушите, сержант,— хмуро ответил Шарп. — Вы их просто не нарушите.

С этим они и вернулись, огорчив бригадира принесенным известием.

Где-то посреди ночи бригадир послал Харпера разбудить Шарпа, который, в общем-то, и не спал, потому что замерз. Свою шинель капитан отдал Муну, оставшемуся в одном мундире и потребовавшему шинель у одного из солдат.

— Что там? — спросил Шарп.

— Не знаю, сэр. Просто его превосходительство желает вас видеть, сэр.

— Я тут подумал,— начал бригадир, когда Шарп предстал перед ним.

— Да, сэр?

— Не нравится мне, что эти парни говорят по-ирландски. Скажите им, чтобы перешли на английский. Вы меня поняли?

— Так точно, сэр.— Он выждал немного, но Мун молчал. И что, ради этого бригадир его разбудил? — Я им скажу, сэр, но некоторые совсем не знают английского.

— Так пусть научатся, черт бы их побрал! — бросил раздраженно Мун. Боль мешала ему уснуть, и он хотел поделиться своим несчастьем с остальными. — Им нельзя доверять, Шарп. Они что-то затевают.

Ну как такому что-то объяснишь, если у него голова по-другому устроена? Пока Шарп раздумывал, в разговор вмешался рядовой Харрис.

— Разрешите сказать, сэр? — почтительно осведомился он.

— Ты ко мне обращаешься, стрелок? — изумился бригадир.

— Прошу прощения, сэр. Если позволите… со всем уважением…

— Валяй.

— Дело в том, сэр, что, как сказал мистер Шарп, они не говорят по-английски, поскольку сами совсем темные. Паписты, одним словом. И речь они, сэр, ведут про то, возможно или нет построить плот. Дело тонкое, и для него у них свои слова, если вы меня понимаете, сэр.

Сбитый с толку невнятным объяснением Харриса, бригадир задумался.

— И ты понимаешь их чертов язык? — спросил он с некоторым недоверием.

— Так точно, сэр,— отрапортовал Харрис. — А еще португальский, сэр, французский, испанский и немного латынь.

— Святые угодники,— пробормотал Мун и несколько секунд молча рассматривал Харпера. — Но ты же англичанин?

— Конечно, сэр. Чем и горжусь.

— Правильно делаешь. Ладно. Значит, я полагаюсь на тебя. Будешь докладывать мне, о чем они там толкуют. И если эти головорезы затеют недоброе, предупредишь. Понял?

— Головорезы, сэр? А, ирландцы! Да, сэр, конечно. С удовольствием, сэр. Рад стараться, сэр.

Перед рассветом со стороны реки донеслись взрывы. Шарп долго всматривался в темноту, но так ничего и не рассмотрел. Когда рассвело, он увидел поднимающийся над долиной густой дым и отправил Нулана с двумя рейнджерами на разведку.

— В низинах не задерживайтесь,— предупредил Шарп сержанта, — и будьте осторожны, не нарвитесь на патруль.

— Чертовски глупое решение,— прокомментировал бригадир, когда ирландцы ушли.

— Почему, сэр?

— Помяните мое слово, вы их больше не увидите.

— Думаю, что увижу, сэр,— спокойно ответил Шарп.

— Не обольщайтесь. Знаю я этих разбойников. Начинал службу в Восемнадцатом. Потом, когда стал капитаном, сбежал к фузилерам.

Другими словами, подумал Шарп, бригадир перекупил должность, променяв ирландский полк на более близких по духу фузилеров, набиравшихся из англичан.

— Полагаю, сэр, сержант Нулан скоро вернется,— упрямо повторил капитан.— И пока мы его ждем, я пройдусь на юг. Поищу чего-нибудь съестного, сэр.

Взяв с собой Харриса и еще двоих стрелков, Шарп направился вдоль реки.

— Ты знаешь гэльский, Харрис? — спросил он.

Стрелок пожал плечами.

— Три слова, сэр, да и те поостерегся бы произносить в почтенной компании.

Шарп рассмеялся.

— Так что будем делать, сэр? — спросил Харрис.

— Надо перебраться через чертову речку.

— Как, сэр?

— Не знаю.

— А если не сможем?

— Тогда пойдем дальше на юг.— Шарпу доводилось видеть карты Южной Испании, и он помнил, что Гвадиана вроде бы впадает в море где-то к западу от Кадиса. О том, чтобы добраться до Кадиса по дороге, нечего было и думать, поскольку этот важный порт уже давно находился под осадой французов, но в устье реки можно было бы найти суденышко, которое доставило бы их в Лиссабон. Побережье патрулировали британские военные корабли, и другие суда, кроме союзных, здесь просто не появлялись. Да, конечно, такое путешествие заняло бы немало времени, зато, попав на корабль, они почти гарантировали бы себе возвращение домой.— А если идти к морю,— добавил Шарп,— то уж лучше по другому берегу.

— Потому что там Португалия?

— Потому что там Португалия, а еще потому, что португальцы дружелюбнее испанцев. И еще потому, что на этой стороне больше лягушатников.

Надежды на то, что через реку удастся переправиться, возросли через пару миль. Холмы вдруг закончились, и перед ними открылась широкая долина, растекшись по которой Гвадиана напоминала настоящее озеро. С востока сюда бежала небольшая речушка, и в том месте, где два потока соединялись, расположился маленький городок с белыми домиками.

— Там должен быть паром,— сказал Харрис.— Или рыбацкие лодки.

— Если только французы не сожгли все.

— Тогда переплывем на каком-нибудь столе,— пожал плечами Харрис.— В крайнем случае, сэр, хотя бы найдем чего-нибудь съестного да порадуем его светлость.

— Ты имеешь в виду, что бригадиру Муну такой план понравится,— мягко поправил рядового Шарп.

— Да и место неплохое.— Харрис указал на большой дом с конюшнями, стоявший в миле от городка. Дом был двухэтажный, выкрашен белой краской, на каждом этаже по дюжине окон. С востока к нему примыкала старинная крепостная башня, от которой остались только руины. Из труб поднимался дымок.

Шарп достал подзорную трубу и присмотрелся к дому повнимательнее. Окна были закрыты ставнями. В одном из многочисленных виноградников, покрывавших ближайшие склоны, несколько мужчин чинили террасную стену. Еще один колдовал над плугом в садике неподалеку от Гвадианы. Других признаков жизни не наблюдалось. Шарп перевел трубу в сторону и увидел на берегу строение, похожее на лодочный сарай. Он передал трубу Харрису.

— Я бы, пожалуй, спустился в город.

— Зачем, сэр? — спросил Харрис, разглядывая дом.

— Потому что дом не разграбили. Посмотри сам, сад ухоженный и чистенький. О чем это говорит?

— О том, что хозяин якшается с лягушатниками?

— Похоже на то.

Харрис задумчиво почесал затылок.

— Если они водят дружбу с лягушатниками, то в том сарае у реки, может, и лодочка найдется, а?

— Возможно,— с сомнением сказал Шарп. Выходящая в сад дверь открылась, и из дома кто-то вышел. Он толкнул Харриса в бок, и тот перевел трубу.

— Какая-то бабенка,— пробормотал стрелок.— Стирать пошла.

— Заодно и наши рубашки постирает. Пошли за бригадиром.

Вернувшись на место стоянки, они застали бригадира Муна в прекрасном настроении — сержант Нулан и его рейнджеры так и не вернулись.

— Ну что я вам говорил! — торжествовал Мун.— Им нельзя доверять. Тот сержант сразу показался мне подозрительным малым.

— Как ваша нога, сэр?

— Болит, черт бы ее побрал. Да тут уж ничего не поделаешь. Так вы говорите, нашли городок?

— Скорее, сэр, большая деревня. Две церкви.

— Будем надеяться, там есть хоть один врач. Пусть бы посмотрел на эту проклятущую ногу. И чем скорее, тем лучше. Давайте трогаться, Шарп. Мы впустую теряем здесь время.

Тут вдалеке появился Нулан со своими рейнджерами, и бригадиру пришлось умерить прыть и подождать, пока троица из 88-го поднимется на холм. Вытянутая физиономия Нулана не предвещала ничего хорошего.

— Форт взорвали, сэр,— сообщил он, обращаясь к Шарпу.

— Докладывайте мне, сержант! — крикнул Мун.— Докладывайте мне. Я здесь командую.

— Извините, ваша честь.— Нулан сорвал с головы потрепанный кивер.— Наши, сэр, взорвали форт. Взорвали, сэр, и ушли.

— Форт Жозеф? Вы о нем говорите?

— Это так он называется, сэр? Я говорю про тот, что на другой стороне реки, сэр. Подорвали, сэр. Разнесли вчистую! Пушки сбросили с парапета, так что не осталось ничего. Кроме хламишка всякого.

— Кроме чего?

Нулан беспомощно взглянул на Шарпа.

— Кроме кусков, сэр,— попытался объяснить он.— Всяких там обломков. Кроме мусора, сэр.

— Так вы говорите, они ушли? А с чего это, черт возьми, вы решили, что они ушли?

— С того, сэр, что там теперь лягушатники. Повсюду, сэр. Плавают на лодке, сэр. Туда-сюда. Мы сами видели.

— Святые угодники! — пробормотал Мун, не скрывая раздражения.

— Хорошо, Нулан,— похвалил сержанта Шарп.— Молодцы.

— Спасибо, сэр.

— А мы теперь в заднице,— сокрушенно вздохнул бригадир.— Они ушли, а про нас забыли.

— В таком случае, сэр, стоит поторопиться. Чем скорее попадем в город и раздобудем съестного, тем лучше.

Харпер, как самый сильный, взялся за передние ручки носилок, задние достались самому высокому из рейнджеров. Путь до городка занял добрых три часа, и к тому времени, когда они вышли на высотку, с которой открывался вид на большой белый дом, солнце уже стояло высоко в небе.

— Вот туда мы и пойдем,— объявил Мун, едва увидев дом.

— Думаю, сэр, хозяева могут быть affrancesados,— поделился своими опасениями Шарп.

— Говорите по-английски, капитан.

— Полагаю, сэр, они могут симпатизировать французам.

— С чего вы так полагаете?

— Дом не разграблен, сэр. Лягушатники его не тронули.

— Ну, это слишком поспешный вывод,— возразил бригадир, хотя и без особой уверенности. Слова Шарпа заставили его призадуматься, но большой и красивый дом притягивал к себе как магнит, обещая комфорт и достойное общество.— Мы ведь не знаем наверняка, так? И проверить можно только одним способом. Так что — вперед! А там посмотрим.

— И все-таки я предлагаю спуститься в город, сэр,— уперся Шарп.

— А я предлагаю вам помолчать, капитан. Выполняйте приказ.

Шарп замолчал. Они спустились с пригорка, прошли через виноградник, миновали оливковую рощицу, переправили носилки с бригадиром через невысокую каменную стену и приблизились к дому со стороны широкого сада с кипарисами, апельсиновыми деревьями и заброшенными клумбами. От большого, полного бурых листьев пруда тянуло запахом стоячей воды. Дальше шла аллея со статуями, изображавшими корчащихся в предсмертных муках святых. Тут Себастьян схватился за древко пронзившей ему грудь стрелы; там Агнесса невозмутимо уставилась в небеса, словно не замечая воткнувшегося ей в горло меча; рядом с ней, на кресте, висел головой вниз Андрей. Повсюду, куда ни посмотри, сжигали мужчин, выпускали кишки женщинам, и это все сохранялось в белом мраморе, попорченном лишайниками и птичьим пометом. Оборванные солдаты взирали на сии сцены широко открытыми глазами, а те из них, кому случилось быть католиками, осеняли себя крестным знамением. Шарп между тем пытался обнаружить в доме признаки жизни. Окна все еще были закрыты ставнями, но из каминной трубы тянулся дымок, а потом большая дверь открылась, и на широкую, с балюстрадой, террасу выступил человек в черном. Выступил и остановился, словно и ждал именно их.

— Будем соблюдать приличия,— сказал Мун.

— Сэр? — не понял Шарп.

— Господи, Шарп, неужели не ясно! Здесь живут приличные люди! Вряд ли им понравится, если в гостиную завалится грязная солдатня. Войдем мы с вами, а остальные пусть поищут себе что-нибудь на половине слуг.

— Носилки оставить у ступенек, сэр? — невинным тоном осведомился Шарп. За спиной у него кто-то хмыкнул. Похоже, Харпер.

— Будьте серьезнее, капитан. Пусть сначала внесут меня, а потом уходят.

— Есть, сэр.

Оставив солдат на террасе, Шарп вслед за носилками вошел в просторную комнату, заставленную темной мебелью и увешанную мрачными картинами в тяжелых рамах, продолжающими в большинстве своем тему мученичества. Святые здесь сгорали в огне или с восторгом взирали на пронзающих их мечами и копьями гонителей. Центральное место, над камином, занимала картина со сценой распятия. По бледному телу Иисуса стекала кровь, а за спиной у него грозная туча уже метала молнии в съежившийся от страха город. В другом конце комнаты висело распятие, вырезанное из какого-то темного, почти черного дерева, под ним на задрапированном черным постаменте лежала между двумя незажженными свечами сабля.

Человек, встретивший их на террасе, оказался слугой. Он сообщил бригадиру, что маркиза будет в самом скором времени, и осведомился, не нуждаются ли гости в чем-либо. Шарп объяснялся с ним как мог, чередуя испанские слова с португальскими.

— Скажите ему, что мне нужен завтрак,— распорядился бригадир,— и врач.

Шарп передал просьбу, добавив от себя, что его люди хотят есть и пить. Слуга поклонился и ответил, что проводит солдат в кухню, и вышел, оставив Шарпа наедине с устроившимся на диване бригадиром.

— Чертовски неудобная мебель,— пожаловался Мун, скорчился от боли и прошелся взглядом по мрачным картинам на стенах.— И как они только живут среди всего этого?

— Верующие, сэр.

— Мы, черт возьми, тоже верующие, но картины с такими пытками на стены не вешаем! Жуть какая! Ладно

бы пейзажи или семейные портреты.— Бригадир покачал головой.— Он вроде бы сказал, что маркиза здесь?

— Да, сэр.

— Ну, будем надеяться, что на нее смотреть приятнее, чем на эти ужасы, а, капитан?

— Я пойду, сэр. Посмотрю, как устроились ребята.

— Правильно, Шарп. Идите.— Мун одобрительно кивнул, как бы намекая, что Шарпу будет удобнее разместиться на половине слуг.— И не спешите. Тот парень понял, что мне нужен врач?

— Понял, сэр.

— И завтрак?

— Он и об этом знает, сэр.

— Хорошо бы получить и то, и другое до вечера. И вот что еще, Шарп, пришлите мне того парнишку. Ну, который знает языки. Только скажите, чтобы привел себя в порядок.— Бригадир кивнул, давая понять, что капитан может быть свободен.

Шарп вышел на террасу, прошел по аллее, пересек конюшенный двор и оказался в кухне, увешанной окороками и пропитанной соблазнительными запахами дыма, сыра и свежевыпеченного хлеба. Огромных размеров распятие висело над плитой, возле которой суетились две женщины. Третья раскатывала тесто на длинном столе. Встретивший капитана ухмылкой Харпер кивком указал на сыры, ветчину и два пузатых бочонка с вином.

— И не подумаешь, что где-то идет война, а, сэр?

— Вы кое о чем забыли, сержант.

— И о чем же, сэр?

— О батальоне французской пехоты.

— Да, что есть, то есть.

Подойдя к бочкам с вином, Шарп постучал по ближайшей пальцем. Солдаты повернулись.

— Правила вам известны,— сказал он.— Кто напьется, пожалеет, что родился. Это я обещаю.— Они смотрели на него серьезно и молча. Лучше всего было бы выкатить бочонки из кухни да выбить днище, но если солдат хочет напиться, то найти выпивку в таком большом доме для него труда не составит. Оставьте британского вояку в глухом лесу или пустыне, и он отыщет пивную, ориентируясь только на собственный нюх.— Возможно, нам придется уносить отсюда ноги уже через час, поэтому с пьяными возиться будет некогда. Обещаю по возвращении в Лиссабон заправить вас ромом так, что и за неделю не очухаетесь. Но сегодня, парни, вы должны оставаться трезвыми.

Они закивали. Шарп закинул винтовку за плечо и повернулся к Харперу.

— Я постою в карауле, пока вы поедите. Потом возьмешь двоих и заступишь на смену. Видел старую башню?

— Такое не пропустишь, сэр.

— Я буду там. Да, Харрис… Придется тебе побыть переводчиком при бригадире.

Харрис скривился.

— Это обязательно, сэр?

— Да, черт бы тебя подрал. Обязательно. Только сначала приведи себя в порядок.

— А как же иначе, сэр.

— И еще, Харрис,— окликнул его сержант Харпер.

— Сержант?

— Не забудь доложить его светлости, если наши головорезы замышляют недоброе.

— Я так и сделаю, сержант. Обещаю.

Шарп направился в башню, составлявшую восточную стену конюшенного двора, и взобрался на парапет, с которого открывался отличный вид на дорогу, бежавшую на восток вдоль меньшей из двух рек. Если французы придут, то именно по этой дороге. Но придут ли? Да, они знали, что где-то на испанском берегу затерялась горстка британских солдат, но захочется ли им тратить силы на преследование? Может, просто пошлют отряд фуражиров? Дом, в котором они расположились, определенно пощадили, а сделали это потому, что маркиза симпатизировала французам и, должно быть, снабжала провизией ближайшие гарнизоны. А вот пощадили ли они также и город? Если да, то можно ли там найти лодку? Раздобыв лодку, они смогли бы перебраться на другой берег сразу после того, как бригадира осмотрит врач. Если, конечно, таковой найдется. Ладно, допустим, им удастся пересечь реку. Что дальше? Взорвав форт Жозеф, отряд Муна, очевидно, отступает на запад, к Тежу. Догнать его, имея на руках раненого, невозможно. Впрочем, это уже не его дело, решил Шарп. Пусть бригадир и беспокоится. В конце концов, он здесь старший офицер, а дело Шарпа ждать приказов и исполнять их. Надо только смастерить для бригадира какие-нибудь костыли.

Он посмотрел на восток, туда, где раскинулись виноградники. Несколько человек укрепляли каменную стену, коей надлежало удерживать террасу. По дороге скакал одинокий всадник. Мальчуган гнал по обочине двух коз. И больше ничего и никого. Никакого движения, если не считать парящего в вышине ястреба. Весна еще не наступила, но солнце уже припекало. Обернувшись, Шарп увидел за домом полоску реки и дальше, на другой стороне от Гвадианы, португальские холмы.

Харпер пришел сменить его с Хэгманом и Слэттери.

— Харрис вернулся, сэр. Хозяйка вроде бы говорит по-английски, так что его услуги не понадобились. Как тут? Все тихо?

— Все тихо. Что за хозяйка?

— Маркиза. Старая перечница.

— Думаю, бригадир рассчитывал на что-то посвежее да послаще.

— Мы все на это рассчитывали. Так что будем делать, если увидим французов, сэр?

— Спустимся к реке.— Шарп снова посмотрел на восток.— Если придут, то вот по этой дороге. Думаю, мы их заметим где-то за пару миль.

— Будем надеяться, что не придут.

— А еще будем надеяться, что если придут, то у нас не найдется пьяных.

Харпер удивленно посмотрел на капитана, потом понял, что его тревожит, и кивнул.

— Насчет коннахтских парней беспокоиться не стоит, сэр. Они все сделают, что вы им скажете.

— Думаешь?

— Я переговорил с сержантом Нуланом. Сказал, что вы были не так уж и плохи, пока вас не окрестили. А еще обрисовал вас как сущего дьявола. Мол, у вас отец ирландец и все такое. Может, и не соврал, а?

— Выходит, я теперь один из вас, так, что ли? — Шарп покачал головой.

— Нет, сэр, нет. Для ирландца вы недостаточно хороши собой.

Вернувшись в кухню, Шарп увидел, что Гехеган нашел себе интересное занятие — взбивать тесто, а двое его товарищей складывают хворост у печи.

— Подождите, сэр,— сказал Нулан.— Сейчас вам приготовят яичницу с ветчиной. Мы уже научили их, как правильно заваривать чай.

В ожидании яичницы Шарп устроился на стуле с краюхой свежего хлеба и куском твердого сыра.

— Бритва у ваших парней найдется? — спросил он.

— У Л иама точно есть,— ответил Нулан, кивая в сторону одного из парней у плиты.— Этот себя блюдет, старается ради дамочек.

— Так вот,— сказал Шарп,— я хочу, чтобы все побрились и чтобы никто не выходил за пределы конюшенного двора. Если лягушатники нагрянут, ждать и искать никого не будем. И вот что, Харрис. Загляни в конюшню. Посмотри, нет ли каких деревяшек для костылей.

Харрис усмехнулся.

— Костыли у него уже есть, сэр. Хозяйка нашла. Сказала, от ее мужа остались.

— Ты имеешь в виду маркизу?

— Ее, сэр. Старая карга. А уж какой у нее язычок, сэр! Так отчихвостит, что под руку лучше не попадаться.

— Бригадира покормили?

— Так точно, сэр. И врач уже выехал. Скоро будет.

— Не нужен ему никакой врач,— проворчал Шарп.— Гехеган лучше всякого костоправа справился.

Гехеган довольно улыбнулся.

— Верно, сэр. После меня переделывать не надо.

— Я пойду огляжусь,— сказал Шарп,— так что, если лягушатники нагрянут, несите бригадира к реке.— Что они будут делать дальше, оказавшись у реки с раненым бригадиром на руках и французами на пятках, капитан представлял смутно и надеялся больше на авось.

— Думаете, нагрянут, сэр? — забеспокоился Нулан.

— Одному богу известно, что у этих гадов на уме.

Шарп вышел из дому, пересек террасу и оказался в огороде. Работавшие на свежей грядке двое мужчин выпрямились и встретили его недобрыми взглядами. Не обращая на них внимания, Шарп направился к лодочному сараю. Это было деревянное строение на каменном фундаменте и замком на двери. Замок был старый, размером с яблоко, и Шарп даже не стал пытаться его открыть, а просто прижал дужку к двери и ударил по основанию замка прикладом винтовки. Внутри что-то щелкнуло, и он дернул за дужку и распахнул дверь.

Лодка была на месте.

И не просто лодка, а прекрасная лодка с шестью гребными скамейками, широкой кормовой банкой и двенадцатью аккуратно сложенными длинными веслами. Планшир, транец и кормовая банка были когда-то покрашены белой краской, но теперь краска шелушилась, повсюду лежала пыль и висела паутина. Шорох в темном углу выдавал присутствие крыс.

Услышав шаги за спиной, Шарп обернулся и увидел вошедшего в сарай садовника. В руке испанец держал охотничье ружье. Направив оружие на капитана, он сказал что-то резким, отрывистым голосом и мотнул головой, очевидно требуя, чтобы Шарп вышел из сарая.

Капитан пожал плечами. Дуло у ружья было не меньше пяти футов, и выглядело оружие совершенно древним, однако это еще не означало, что оно не стреляет. Садовник был лет сорока с небольшим, высокого роста, крепко сложен и держался уверенно. Он повторил приказ выйти из сарая, и Шарп повиновался. Испанец продолжал что-то говорить, но так быстро, что из десяти слов ухо улавливало только одно. Тем не менее смысл был понятен, тем более что садовник подкрепил требование жестом — ткнул дулом в спину. Шарп схватил ружье левой рукой и ударил противника правой. Не давая ему опомниться, врезал ногой между ног и забрал ружье.

— Никогда не грози британскому офицеру оружием,— сказал он, хотя испанец вряд ли понял совет, а может быть, даже и не услышал его, потому что катался по полу, поджав ноги и негромко поскуливая.

Шарп выдул с полки остатки пороха и несколько раз ударил дулом о стену, чтобы выбить пулю. Потом растер порох ногой и, чтобы ружье уже наверняка не выстрелило, оторвал от замка собачку и бросил ее в реку.

— Тебе повезло, что остался жив.— Он бросил ружье на живот притихшему испанцу, едва удержавшись, чтобы не дать ему хорошего пинка. Злость требовала выхода. Второй садовник с поклоном отступил.

Бригадир все еще лежал на диване с повязанным вокруг шеи полотенцем. Молодой слуга аккуратно выбривал ему щеку.

— А, это вы, капитан. А я, знаете ли, открыл секрет приятного бритья.

— Неужели, сэр?

— Надо добавить в воду немного сока лайма. Хитро, да?

Что тут скажешь?

— Мы выставили часовых, сэр. Люди приводят себя в порядок. И я нашел лодку.

— Зачем нам теперь лодка?

— Чтобы переплыть реку, сэр. Можно взять на буксир лошадь, если, конечно, найдется чем заплатить за нее, и тогда, сэр, вы поехали бы дальше верхом и мы, может быть, догнали бы наших.— Шарп сильно сомневался, что у них есть шансы настичь шесть рот, отступивших из форта Жозеф, но ему хотелось ободрить бригадира. Мун подождал, пока слуга сполоснет ему лицо и вытрет его насухо теплым полотенцем.

— Мы не тронемся с места, капитан, пока меня не осмотрит врач. Маркиза говорит, что местный костоправ заслуживает полного доверия. Она, конечно, чертовски занудливая особа, но помочь не отказалась, и, полагаю, ее врач получше какого-то сомнительного солдатишки. Согласны?

— Думаю, сэр, чем скорее мы уберемся отсюда, тем лучше.

— Не раньше, чем мою ногу осмотрит настоящий врач,— твердо повторил бригадир.— Его уже известили, и он скоро будет здесь. А потом уйдем. Готовьте людей.

Прежде всего Шарп отправил Нулана и его парней к лодочному сараю.

— Охраняйте эту треклятую лодку,— напутствовал он сержанта, после чего поднялся на башню, с которой Харпер, Хэгман и Слэттери наблюдали за окрестностями.— Будь готов, Пэт. Я раздобыл лодку. Осталось только дождаться бригадира.

— Вы раздобыли лодку? Вот так взяли и раздобыли?

— Вот так взял и раздобыл.

— И что нам с ней делать?

Шарп ненадолго задумался.

— Сомневаюсь, что мы сможем догнать остальных, так что самое верное — спуститься вниз по реке. Найдем на побережье британский корабль. И дней через пять будем в Лиссабоне. А оттуда до местоположения полка всего-то день пути.

— Да, было бы неплохо,— закивал Харпер.

Шарп усмехнулся.

— Спешишь к Жоане? — Жоаной звали португальскую девушку, которую Харпер спас в Коимбре и которая с тех пор жила с ним.

— Привязался к девчонке,— беззаботно согласился Харпер.— Она молодец. И готовит, и стирает, и штопает. Никакой работой не брезгует.

— И это все?

— Говорю вам, сэр, она хорошая девушка,— повторил сержант.

— Ну, тогда тебе надо жениться на ней,— сказал Шарп.

Харпер встревожился.

— Невозможно, сэр.

— Вот вернемся, и я поговорю с полковником Лоуфордом.

Официально каждую роту могло сопровождать только шесть жен, но полковник мог дать разрешение на дополнительное место.

Харпер долго смотрел на капитана, пытаясь определить, шутит тот или говорит серьезно, но на лице Шарпа сохранялось непроницаемое бесстрастное выражение.

— У полковника, сэр, и без того забот хватает,— осторожно сказал он.

— Какие у него заботы? Всю работу мы делаем.

— Он же полковник. Значит, должен обо всем думать. Обо всем беспокоиться.

— А я вот, Пэт, о тебе беспокоюсь. Меня беспокоит, что ты грешник. Что попадешь в ад после смерти.

— По крайней мере, сэр, составлю вам компанию.

Шарп рассмеялся.

— И то верно. Что ж, тогда я, пожалуй, не стану обращаться к полковнику.

— Что, сержант, пронесло, а? — заметил, качая головой, Слэттери.

— Теперь все зависит от бригадира,— продолжал Шарп.— Захочет перебраться на тот берег и догонять наших, будем догонять. Захочет плыть вниз по реке, поплывем. Но так или иначе, а через неделю мы должны вернуть тебя Жоане.— Он заметил появившегося на холме всадника и потянулся за подзорной трубой, однако всадник уже исчез. Может, охотник? — Так что, Пэт, будьте готовы. И еще тебе придется нести бригадира. У него теперь костыли, но, если лягушатники свалятся на голову, уходить придется быстро, так что понесешь его к реке.

— В конюшенном дворе есть тачка, сэр,— сказал Хэгман.— На ней навоз возили.

— Поставлю на террасе,— кивнул Шарп.

Отыскав тачку за кучей конского навоза, он прикатил ее на террасу и поставил у двери. Сделал все, что мог. Нашел лодку, выставил охрану, оповестил людей — оставалось только ждать приказа Муна.

Шарп сел у двери, рядом с тачкой, и стянул кивер, подставив лицо теплым лучам солнца. Вздохнул устало, закрыл на минутку глаза и мгновенно уснул. Снилось что-то приятное, но досмотреть сон до конца не получилось — кто-то ударил его по голове. И не во сне, а наяву. Капитан протянул руку за винтовкой и получил еще один удар.

— Наглец! Щенок! — пронзительно завопил кто-то. Шарп открыл глаза. Перед ним стояла старуха, совершенно древняя, с высохшим коричневым лицом, напоминающим потрескавшуюся на солнце глину, и злобными глазками. Одета она была во все черное, и даже седые волосы прикрывала черная вдовья вуаль. Шарп поднялся, потер макушку, на которую пришелся удар костылем.— Ты напал на моего слугу! — крикнула старуха.— Хам!

— Мэм…— Ничего другого Шарп не придумал.

— Вломился в мой лодочный сарай! — проскрипела она.— Ударил моего слугу! Будь мир приличным местом, тебя бы выпороли. Мой муж так бы и сделал.

— Ваш муж, мэм?

— Да, мой муж. Маркиз де Карденас. Он имел несчастье быть посланником при Сент-Джеймсском дворе. Целых одиннадцать лет. Мы жили в Лондоне. Ужасный город. Порочный город. Почему ты напал на моего садовника?

— Потому что он угрожал мне оружием, мэм.

— Он говорит другое.

— Будь мир приличным местом, мэм, слово офицера ставилось бы выше слова слуги.

— Бесстыжий нахал! Я дала тебе приют, я тебя накормила, а ты платишь мне ложью и грубостью. Да еще собираешься украсть лодку моего сына!

— Не украсть, мэм, а позаимствовать.

— Нет! — рявкнула она.— Ты ее не получишь. Лодка принадлежит моему сыну.

— Он здесь, мэм?

— Его здесь нет, да и вас быть не должно. Убирайтесь! Как только врач осмотрит вашего бригадира, так и убирайтесь. Вам позволено взять костыли и ничего больше.

— Да, мэм.

— Да, мэм,— передразнила старуха.— Какой смирный.— Где-то в глубине дома звякнул колокольчик, и она повернулась.— El mеdico.

— Сэр…— Шарп тоже повернулся и увидел запыхавшегося Гехегана.— Сэр… там какие-то… люди…

— Где?

— Возле лодочного сарая, сэр. Человек десять или двенадцать. Все с ружьями. Не подпускают нас к сараю, сэр. Сержант Нулан спрашивает, что делать.

— Они охраняют лодочный сарай?

— Так точно, сэр. Охраняют. Не дают нам к нему подойти. Так вот… Господи, что это?

Бригадир издал громкий вопль — по-видимому, вызванный маркизой врач приступил к осмотру.

— Скажи Нулану, чтобы ничего пока не делал. Пусть остается на месте. Главное, чтобы они не забрали лодку.

— Понял, сэр. Смотреть, чтобы не забрали лодку. А если попытаются?

— Не давать, черт возьми. Пристегните штыки и медленно наступайте на них, целя штыками в пах. Думаю, этого будет достаточно.

— Есть, сэр.— Гехеган ухмыльнулся.— Но вы серьезно, сэр, насчет того, чтобы ничего не делать?

— Обычно это самое лучшее.

— Бедняга…— Гехеган украдкой взглянул на дверь, из-за которой донесся протяжный стон.— Не трогали бы, и все бы было хорошо. Спасибо, сэр.

Солдат убежал, а Шарп выругался про себя. Найдя лодку, он подумал, как легко все получается. А ведь надо бы знать, легко не бывает никогда. Если маркиза вызвала каких-то людей из города, случиться может что угодно. Начнется стрельба. Прольется кровь. Шарп не сомневался, что его солдаты прогонят горожан, но опасался возможных потерь.

— Черт бы их побрал! — пробормотал он и, поскольку заняться было нечем, вернулся в кухню и поднял сидевшего за столом Харриса.— Встанешь возле двери у комнаты бригадира и, как только врач уйдет, дашь мне знать.

Из кухни Шарп отправился к башне, где нес службу Харпер.

— Все тихо, сэр,— доложил сержант.— С полчаса назад я вроде бы видел вон там,— он протянул руку в сторону северных холмов,— какого-то всадника, но он исчез.

— Я, кажется, его тоже видел.

— Сейчас его нет.

— Подождем, пока костоправ закончит с бригадиром, и уйдем.— Шарп не стал говорить о появившихся возле лодочного сарая горожанах, решив, что займется ими в свою очередь.— Ну и стерва здесь живет,— сказал он.

— Маркиза?

— Эта карга огрела меня костылем!

— Значит, не совсем еще пропащая,— пробормотал Харпер и, заметив, что Шарп нахмурился, поспешно добавил: — Странно, что лягушатники ничего здесь не тронули, да? Я к тому, что провизии тут хватит на целый батальон! А уж их фуражиры такое богатство точно бы не пропустили.

— Она договорилась с лягушатниками. Наверняка продает им продукты, а они взамен ее не трогают. Старуха не на нашей стороне, это точно. Нас она ненавидит.

— Думаете, она уже сообщила лягушатникам, что мы здесь?

— Могла. И это меня беспокоит.— Шарп прошелся взглядом по дороге. Что-то было не так. Уж больно все спокойно. Тихо. Мирно. Что же его насторожило? Известие о том, что маркиза пытается не позволить им взять лодку? Сержант Нулан сказал утром бригадиру, что французы переправились через реку. На чем? Либо построили лодку из понтона, либо лодка была в форте Жозефина. Но если у французов была лодка, то подойти сюда они могли не только по дороге…— Черт!..

— Что такое, сэр?

— Они спустятся по реке.

— Вон, опять тот парень.— Слэттери указал на север, где на фоне неба ясно обрисовался силуэт всадника. Привстав на стременах, он активно махал руками.

— Пошли!

Должно быть, всадник наблюдал за ними весь день, но задача его была не в том, чтобы наблюдать, а в том, чтобы подать сигнал полковнику Вандалу, когда спускающийся по реке отряд приблизится к дому. И тогда Вандал выступит по дороге. Западня. Французы на реке, французы на дороге, а он, Шарп, между ними, и ему некуда деться. Еще не успев довести мысль до конца, он уже слетел по рассыпающимся каменным ступенькам, крича на бегу дремлющим у кухни солдатам, чтобы спускались к реке.

— Надо захватить бригадира!

Маркиза была в гостиной, где наблюдала за тем, как врач накладывает новую повязку на шину, которой он заменил самодельный лубок. Увидев тревогу на лице Шарпа, зловредная старуха сухо рассмеялась.

— Французы идут,— ехидно прокаркала она.— Французы идут.

— Уходим, сэр! — сказал Шарп, не обращая на нее внимания.

— Но он еще не закончил,— возмутился Мун.

— Уходим! — твердо повторил Шарп.— Сержант!

Харпер оттолкнул костоправа и подхватил бригадира на руки.

— Моя сабля! — воскликнул Мун.— Костыли!

— На выход!

— Моя сабля!

— Французы идут! — злорадно хихикала маркиза.

— Это ты за ними послала, сука скисшая! — Шарпу так и хотелось врезать прикладом по мерзкой, ухмыляющейся физиономии, тем не менее он сдержался и выскочил из дому вслед за Харпером, который уже загрузил бригадира в навозную тачку.

— Моя сабля! — умолял Мун.

— Слэттери, кати тачку к реке. Пэт, приготовь свою пушку.— Грозная семистволка могла произвести куда большее впечатление, чем любые штыки. По крайней мере, вставшие на защиту лодочного сарая горожане ничего подобного еще видели.— Сержант Нулан!

— Сэр! — окликнул его Харрис.— Вон они!

Вот же дьявол. Два понтона с французами медленно ползли вниз по течению.

— Стреляй по ним, Харрис! Нулан!

— Сэр?

— Вперед… Марш! — Шарп и сам встал на фланг крохотной шеренги коннахтских рейнджеров. Горожан было больше, но красномундирники выставили штыки, да тут еще и Харпер присоединился к ним со семистволкой. Стрелки ударили по французам с берега. С понтонов им ответили мушкеты. Одна пуля попала в крышу лодочного сарая, и его защитники дрогнули.

— Vayase! — крикнул Шарп, надеясь, что его испанский достаточно понятен.— Уо le matare.

— Что это значит, сэр? — спросил Нулан.

— Уходите, или мы вас убьем.

Еще одна пуля врезалась в сарай, и, наверное, именно это, а не ощетинившаяся штыками горстка британцев лишило горожан остатков мужества. Они разбежались, и Шарп облегченно вздохнул. Слэттери подкатил бригадира. Харпер распахнул двери сарая.

— Бригадира в лодку! — распорядился Шарп и побежал к берегу, где Харрис и еще трое стрелков палили по понтонам. Неуклюжие суденышки быстро приближались. Шарп вскинул винтовку, прицелился и выстрелил. Дым скрыл неприятеля, и он потянулся было за новой пулей, но потом решил, что времени на перезарядку сейчас нет.

— К лодке! — крикнул Шарп и побежал вместе со всеми.

Нулан уже обрубил швартовы и, как только стрелки свалились в лодку, оттолкнул ее от берега. Рейнджеры разобрали весла. Французы дали залп с понтонов, и один из парней Нулана захрипел и завалился на бок. Пули ударили по планширу. Бригадира посадили на нос. Пока остальные рассаживались на банках, Харрис вставил в уключины два весла. Течение подхватило лодку и понесло. Французы дали еще залп, и Шарп, перегнувшись через кого-то, схватил семистволку и, не целясь, выстрелил по ближайшему понтону. Бухнуло так, что эхо отлетело от португальских холмов. Преследователи начали отставать.

— Уф, ну и ну,— облегченно выдохнул Шарп.

— Сэр, он вроде как умирает,— сказал Нулан.

— Кто?

— Конор. Вот бедняга.

Раненый харкал кровью; на губах у него пузырилась розовая пена.

— Вы оставили мою саблю! — пожаловался Мун.

— Мне жаль, сэр.

— Ее сам Беннет сработал! Другой такой не найти.

— Я же сказал, сэр, мне очень жаль.

— А в тачке был навоз!

Шарп молча посмотрел бригадиру в глаза. Мун первым не выдержал и отвел взгляд.

— Хорошо, что вовремя убрались,— неохотно пробормотал он.

Шарп повернулся к парням на веслах.

— Гехеган? Подвяжи бригадиру шину. Молодцы, ребята! Отлично сработали. Могли бы и не успеть.

Они уже оторвались на приличное расстояние, и французы на понтонах отказались от дальнейшего преследования и повернули к берегу. Но впереди, там, где речушка поменьше впадала в Гвадиану, появилась небольшая группа всадников. Скорее всего, это были офицеры Восьмого полка, опередившие свои основные силы, которые шли по дороге. Теперь им оставалось только провожать взглядами уплывающую добычу. Но нет, не только наблюдать. Увидев у нескольких всадников мушкеты, Шарп повернулся к корме.

— Держись подальше от берега! — сказал он стоявшему у румпеля Нулану и перезарядил винтовку.

Четыре всадника спешились, подошли к реке и, опустившись на колено, подняли мушкеты. Расстояние было небольшое, около тридцати ярдов.

— Стрелки! — Шарп прицелился. И увидел Вандала. Французский полковник был одним из четверки. Он тоже держал мушкет у плеча и целился, казалось, прямо в Шарпа. Ах ты, сволочь, подумал капитан и слегка сместил дуло, метясь Вандалу в грудь. Лодка дрогнула, рука шелохнулась, но он тут же поправил прицел. Что ж, сейчас лягушатник на собственной шкуре испытает преимущество винтовки. Шарп уже начал тянуть курок, держа мушку строго на груди француза, когда из дул мушкетов вылетел дымок, и голова его как будто наполнилась светом. Слепящим белым светом, который тут же покраснел. Боль прошила мозг, как удар молнии, и в следующий момент свет потемнел, как свертывающаяся у трупа кровь, и Шарп уже ничего не видел и не чувствовал. Ничего.

Глава третья

Двое высоких мужчин неспешно шагали по крепостному валу. Впечатляющих размеров оборонительное сооружение окружало город со всех сторон, защищая его как от моря, так и от неприятеля. Выходящая к заливу стена была такой ширины, что по ней могли проехать в ряд три кареты. Горожане любили прогуливаться здесь в хорошую погоду, но этим двоим не мешал никто. Трое слуг шли впереди, расчищая им путь, еще по трое охраняли с каждой стороны, и еще несколько следовали сзади, внимательно наблюдая за тем, чтобы никто не потревожил хозяев.

На том, что повыше, была форма испанского адмирала: белый шелковый чулок, красные бриджи, красный же пояс и темно-синий сюртук с красным воротником, отороченным золотыми кружевами. Шел он, прихрамывая, поскольку левую ногу ниже колена заменял изготовленный из эбенового дерева протез. Из того же материала была сделана и палка с золотой рукояткой, помогавшая адмиралу при ходьбе.

Спутником его был отец Сальвадор Монсени — в черной сутане, с серебряным крестом на груди. После Трафальгара они вместе провели месяцы заключения в английской глуши и иногда, при необходимости, переходили на английский. Впрочем, сегодня такой нужды не возникло.

— Так, значит, девчонка рассказала вам все на исповеди? — спросил адмирал.

— Да. Она приходит на исповедь один раз в год, в день своей святой, тринадцатого января.

— И зовут ее Вероника?

— Катерина Вероника Бласкес. Сам Господь привел ее ко мне. В тот день в соборе принимали исповедь еще семь священников, но ее направили ко мне.

— И потом вы убили ее сводника, англичанина и его слуг. Надеюсь, Всевышний простит вас за это, святой отец.

Что касается мнения Господа, тут у отца Монсени никаких сомнений не было.

— Господь хочет видеть Испанию твердой в вере и могучей. Он хочет, чтобы наш флаг развевался над всей Южной Америкой, чтобы в Мадриде восседал католический король и чтобы слава и величие его отражались в нашем народе. Я всего лишь исполняю волю Божью.

— И вам это нравится?

— Да.

— Хорошо.— Адмирал помолчал, остановившись у глядящей в сторону залива пушки.— Мне нужны деньги.

— Вы их получите, господин.

— Деньги,— презрительно процедил маркиз де Карденас. Он родился в семье, где никогда не испытывали недостатка в средствах, и сам преумножил семейное богатство, но денег никогда не бывает много. Адмирал постучал палкой по пушке.— Деньги нужны на подкуп, потому что эти люди лишены как мужества, так и чести. Законники и политиканы. Вот с кем приходится иметь дело. С ничтожествами. Подонками.

Ничтожествами и подонками адмирал называл депутатов кортесов, испанского парламента, заседавшего сейчас в Кадисе и пытавшегося создать для Испании новую конституцию. Некоторые, liberales, хотели, чтобы страна управлялась кортесами, чтобы каждый гражданин мог сам решать свою судьбу, и эти люди говорили о свободе и демократии. Адмирал ненавидел их. Он хотел видеть Испанию прежней, ведомой королем и церковью, твердой в вере, в блеске величия и славы. Он хотел видеть Испанию свободной от чужаков, французов и британцев, и ради достижения этой цели был готов подкупить депутатов и сделать предложение французскому императору. Оставьте Испанию, сказал бы он ему, и мы поможем вам победить британцев в Португалии. Адмирал знал, что французы согласятся на эти условия, потому что положение у Наполеона было отчаянное. Император желал как можно скорее закончить войну в Испании. Со стороны могло показаться, что французы уже победили. Их войска заняли Мадрид и захватили Севилью, вынудив испанское правительство, если его можно так назвать, цепляться за жалкий кусочек суши здесь, в Кадисе. Однако Парижу приходилось держать в стране сотни тысяч солдат, разбросанных по десяткам гарнизонов, и когда эти солдаты выходили за стены крепостей, на них постоянно нападали партизаны. Заключив мир с уступчивым испанским правительством, Бонапарт получил бы значительное подкрепление для своих армий, сражающихся в других частях Европы.

— Сколько вам нужно? — спросил Монсени.

— Я мог бы купить кортесы за десять тысяч долларов,— ответил адмирал. У края длинного мола, защищающего кадисскую бухту от Атлантики, проплыл британский фрегат. Глядя на трепещущий британский флаг, Карденас стиснул зубы. Он уже видел этот флаг раньше, когда корабли Нельсона шли к нему от мыса Трафальгар. Он дышал пороховым дымом и слышал крики умирающих. Картечь раздробила ему левую ногу, но адмирал остался на квартердеке, призывая своих моряков драться, убивать и не сдаваться. Он видел, как орущая орда британцев, страшных, диких, похожих на обезьян дикарей, раскатилась по палубе его корабля. Он видел все это и помнил, как прослезился, когда место сорванного испанского флага занял британский. Только тогда маркиз де Карденас сдал саблю и стал пленником ненавистных англичан. И кто он теперь? Хромой адмирал в побежденной стране, не имеющей собственного военного флота. Вот почему маркиз ненавидел британцев.— Но англичане,— добавил он, не сводя глаз с фрегата,— никогда не заплатят десять тысяч долларов за письма.

— Думаю, они заплатят даже больше, если их припугнуть,— сказал отец Монсени.

— Чем?

— Я опубликую одно письмо. С изменениями, конечно. И пригрожу, что мы опубликуем другие.— Отец Монсени помолчал, ожидая возможных возражений со стороны адмирала, но их не последовало, и он продолжил: — Мне нужен человек, который мог бы внести такие изменения. Сочинитель.

— Сочинитель? — Адмирал нахмурился.— Разве вы сами не можете это сделать?

— Могу. Однако как только письма будут изменены, англичане объявят их подделкой. Мы не сможем предъявить оригиналы, потому что оригиналы докажут правоту англичан. Поэтому нам нужно изготовить новые копии, на английском, написанные англичанином, которые мы выдадим за оригиналы. Вот почему мне нужен человек, владеющий их языком в совершенстве. Я знаю английский хорошо, но недостаточно для столь тонкого дела.— Священник задумчиво погладил распятие на груди.— Новые письма необходимы только для того, чтобы убедить кортесы, и большинство депутатов в них поверят, и все равно внесенные изменения должны выглядеть достоверно и не вызывать подозрений. Грамматика, правописание — все должно соответствовать правилам. Для этого мне и нужен сочинитель.

Адмирал небрежно махнул рукой.

— Я знаю одного такого. Отвратительная личность. Пишет, однако, хорошо и питает страсть к английским книжонкам. Он справится. Но как вы собираетесь опубликовать письма? Куда вы их пошлете?

— В «Эль-Коррео де Кадис».— Отец Монсени назвал единственную газету, которая противостояла liberales.— Я опубликую одно письмо, и из него будет следовать, что англичане планируют захватить Кадис и превратить его во второй Гибралтар. Британцы будут все отрицать, но мы предъявим новое письмо с поддельной подписью.

— Одним отрицанием англичане не удовлетворятся.— Адмирал покачал головой.— Они убедят Регентство закрыть газету! — Регентством назывался совет, управлявший тем, что осталось от Испании, и получавший золото от Британии, а потому заинтересованный в том, чтобы не лишиться расположения и покровительства недавнего врага. Новая конституция означала приход к власти нового Регентства, возглавить которое мог бы адмирал Карденас.

— Регентство будет бессильно, если письмо не подписано,— сухо заметил священник.— Англичане не посмеют признать его подлинность. За нас работу сделают слухи. Через день весь Кадис будет знать, что письмо написал их посланник.

Автором злополучных писем и впрямь был британский посланник в Испании, изливший на бумагу страстные признания в любви. Одно из них даже содержало обещание жениться. Обещание, адресованное девушке, известной под именем Катерина Вероника Бласкес. Это была шлюха, пусть и дорогая, но все-таки шлюха.

— Владельца газеты зовут Нуньес, если не ошибаюсь? — поинтересовался адмирал.

— Да.

— И вы полагаете, он согласится опубликовать письма?

— Положение священника имеет свои преимущества. Тайна исповеди, конечно, священна, но есть ведь еще слухи. Священники разговаривают друг с другом, и мне известно о Нуньесе кое-что такое, что он предпочел бы утаить от мира. Он согласится.

— А если англичане попытаются уничтожить печатный станок?

— Пусть попробуют.— Отец Монсени пожал плечами.— Мне достаточно небольшой суммы, чтобы превратить здание в крепость, а ваши люди помогут ее защитить. Англичанам ничего не останется, как только выкупить письма. Уверен, они заплатят уже после появления первого. И заплатят щедро.

— Какие только глупости не совершают мужчины из-за женщин,— вздохнул адмирал. Он вынул из кармана длинную черную сигару, откусил кончик и повернулся к паре стоявших неподалеку мальчишек, которые, казалось, только и ждали этого момента. Каждый держал в руке толстую пеньковую веревку, один конец которой едва заметно тлел. Адмирал указал пальцем на одного из мальчишек, и тот, дважды хлестнув веревкой по земле, поднес разгоревшийся фитилек к кончику сигары. Прикурив, адмирал сделал жест следовавшим за ним людям, один из которых расплатился за оказанную услугу мелкой монетой.— Лучше всего было бы и получить золото, и сохранить письма.

Британский фрегат проходил вблизи скал у бастиона Сан-Фелипе, и маркиз, провожая его взглядом, от всей души желал англичанам сесть на мель. С каким удовольствием увидел бы он, как качнутся мачты, когда корпус натолкнется на камни, как накренится и пойдет на дно корабль, как будут прыгать матросы в бушующее море. Но ничего этого не случилось, и фрегат уверенно прошел опасное место.

— Было бы еще лучше,— сказал священник,— получить золото и опубликовать письма. Выполнить волю Господа предательством не считается.

Громкое «бум» разнеслось над гладью залива, и собеседники, обернувшись, увидели вдалеке белое облачко дыма. Выстрелила одна из мортир, установленных французами в фортах на полуострове Трокадеро. В душе адмирала шевельнулась надежда, что стреляет она по фрегату, но нет, снаряд упал на городскую набережную, в полумиле к востоку. Дождавшись взрыва, он затянулся.

— Если мы опубликуем письма, кортесы обратятся против британцев. Золото подкрепит их решимость. И тогда мы сделаем предложение французам. Вы готовы разговаривать с ними?

— Готов, господин.

— Я, разумеется, дам вам рекомендательное письмо.— Свои предложения Парижу маркиз уже отправил.

Это оказалось не так уж трудно. О его отношении к англичанам знали многие, и французский агент в Кадисе сам вышел с ним на связь. Ответ императора был прост: проведите через кортесы нужное решение, и испанский король, находящийся во Франции на положении пленника, вернется в страну. Франция заключит мир, и Испания будет свободна. Взамен французы требовали немногого: права провести войска по испанским дорогам, чтобы завершить завоевание Португалии и сбросить в море британскую армию лорда Уэлсли. В подтверждение своих добрых намерений французское командование распорядилось не трогать поместье Карденасов. Теперь Франция ждала, что адмирал сдержит слово, и кортесы выскажутся за разрыв союза с Британией.— К лету, святой отец.

— К лету?

— Да, все закончится к лету. Мы вернем нашего короля. Мы будем свободны.

— Под Богом.

— Под Богом,— согласился адмирал.— Найдите деньги, святой отец, и выставьте англичан дураками.

— Такова воля Всевышнего. И да будет так.

И пусть британцы катятся в ад.

Потом все было легко.

Неторопливые воды Гвадианы уносили лодку в ночь. Скрывшаяся за тонкой дымкой облаков луна посеребрила холмы и осветила широкую и длинную ленту реки, слегка подрагивавшую под тихим ветерком. Шарп лежал на дне лодки, бесчувственный, с разбитой, окровавленной и перевязанной головой, а бригадир сидел на корме с раненой ногой, держа руль, и размышлял, что ему делать. К рассвету они оказались между невысокими холмами без каких-либо признаков присутствия человека. На мелководье, у берега, застыли цапли.

— Сэр, ему нужен врач,— сказал Харпер, и в его голосе бригадир услышал боль отчаяния.— Он умирает, сэр.

— Но он же дышит? — спросил Мун.

— Дышит, сэр, только ему нужен врач.

— Святые угодники! Послушайте, я же не фокусник! Откуда я возьму вам врача в этой глуши! — Нога болела, и реплика прозвучала резче, чем ему хотелось бы. Взгляд Харпера обжег такой откровенной враждебностью, что бригадиру стало страшно. Сэр Барнаби Мун считал себя хорошим офицером, но с трудом находил общий язык с низшими чинами.— Вот доберемся до города,— поспешно добавил он, пытаясь смягчить великана сержанта,— и поищем ему врача.

— Спасибо, сэр. Спасибо.

Только бы найти хоть какой городишко. Все проголодались, да и сломанная нога не давала покоя.

— Гребите! — рявкнул Мун, морщась от пульсирующей боли.— Гребите!

Приказы не помогали. Грести получалось плохо. Солдаты гребли не в такт, весла то и дела сталкивались, и лодка, несмотря на все их старания, почти не двигалась вперед. Не сразу, но бригадир все же понял — их тянет назад прилив. До моря было еще далеко, однако встречная волна замедляла продвижение, а берега оставались пустынными.

— Ваша честь! — крикнул с носа сержант Нулан, и Мун, подняв голову, увидел у излучины еще одну лодку, примерно такого же размера, как и та, что они забрали у маркизы. Лодка шла гораздо быстрее, люди, сидевшие на веслах, работали гораздо слаженнее и увереннее, и у них были мушкеты. Бригадир навалился на румпель, поворачивая свое суденышко к португальскому берегу.

— Гребите! — снова крикнул он и тут же выругался — весла снова столкнулись.— Чтоб вас!

Другая лодка быстро приближалась, пользуясь преимуществом приливной волны, и человек, командовавший ею, поднялся и что-то крикнул. По-английски. На нем была темно-синяя форма морского офицера, а шлюпка принадлежала британскому шлюпу, патрулировавшему устье Гвадианы. Так пришло спасение. Их накормили и доставили на борт военного корабля «Торнсайд», тридцатишестипушечного фрегата.

Ничего этого Шарп не знал. Он ничего не видел и не слышал. Только чувствовал боль.

Потом в черный мир боли вторгся какой-то скрипучий звук, и Шарпу приснилось, что он на «Пуссели», плывет по бесконечному Индийскому океану, и с ним леди Грейс. Он был счастлив в этом полусне-полубреду, но что-то вырвало его из блаженного состояния, и он вспомнил, что ее больше нет, и едва не заплакал. Скрип повторился. Мир покачивался. Боль вернулась с прежней силой. Внезапная вспышка невозможной яркости ослепила его. И снова мрак.

— Кажется, моргнул,— сказал кто-то.

Шарп открыл глаза — ощущение было такое, словно под череп сыпанули ведерко пышущих жаром угольков.

— Господи…— прохрипел он.

— Никак нет, сэр, это всего лишь я, сержант Патрик Харпер.— Ирландец нависал над ним громадным утесом. Выше — деревянный потолок, через щели которого проникали узкие полоски колючего солнечного света. Шарп закрыл глаза.— Вы с нами, сэр? — забеспокоился Харпер.

— Где я?

— Корабль его величества «Торнсайд», сэр. Это фрегат, сэр.

— Господи…— простонал Шарп.

— Да уж Он свою долю молитв получил, сэр.

— Вот,— произнес другой голос. Чья-то рука подсунулась под плечи, приподняла голову, и боль резанула с такой силой, что Шарп зашипел сквозь зубы.— Выпейте-ка вот это.

Жидкость была горькая, и Шарп едва не подавился, но она снова погрузила его в сон. Он проснулся ночью. В коридоре за его крохотной каютой покачивался фонарь, отчего по стенам бегали тени. У него закружилась голова.

Он опять уснул, смутно ощущая качку и слыша стук пробегающих по палубе ног, скрип тысяч деревяшек, шум воды и время от времени звяканье колокола. Проснувшись на рассвете, Шарп обнаружил на голове плотную, тугую повязку. Боль не ушла, но была уже не такой пронзительной, поэтому он спустил ноги с койки. Его качнуло. Какое-то время Шарп сидел на качающемся краю, держа голову руками. Тошнило, в желудке не было ничего, кроме желчи. Сапоги стояли на полу, форма висела на деревянном крючке на двери. Он закрыл глаза. Вспомнил целящегося в него полковника Вандала. И подумал о Джеке Буллене. Бедняга Джек.

Дверь открылась.

— Что это вы, черт возьми, делаете? — бодро поинтересовался Харпер.

— Хочу выйти на палубу.

— Врач говорит, вам нужно отдыхать.

Шарп сказал Харперу, чем, по его мнению, стоило бы заняться врачу.

— Помоги одеться.— Он не стал натягивать сапоги, а лишь влез в трофейные кавалерийские рейтузы, набросил потертую зеленую шинель и, поддерживаемый сержантом, вышел из каюты. Вместе они поднялись по крутому трапу на палубу, где Шарп и остановился, вцепившись пальцами в какой-то гамак.

Прохладный ветер ударил в лицо, и Шарп на мгновение зажмурился от удовольствия. Фрегат бесшумно скользил вдоль низкого, темного берега с тусклыми пятнышками сторожевых башен.

— Я вам стул принесу, сэр,— предложил Харпер.

— Не надо. Где ребята?

— Все на носу, сэр.

— Непорядок, капитан,— прозвучал за спиной знакомый голос, и Шарп, обернувшись, увидел восседающего рядом со штурвалом бригадира Муна. Раненая нога покоилась на пушке.— Даже сапоги не надели.

— Босиком на палубе приятнее. Только вот почему это вы здесь разгуливаете? Я ведь приказал, чтобы вас не выпускали.— Полненький, жизнерадостный мужчина в штатском платье добродушно улыбнулся Шарпу.— Позвольте представиться: Джетро Маккэнн, судовой врач.— Он поднял сжатый кулак.— Сколько пальцев я вам показываю?

— Нисколько.

— А сейчас?

— Два.

— «Ветошь» умеет считать. Вот уж не думал.— Маккэнн покачал головой. «Ветошью» называли стрелков — их темно-зеленые шинели зачастую выглядели не лучше, чем те тряпки, которыми трубочисты прочищают камины.— Ходить можете? — Шарп сделал несколько шагов по качающейся палубе, пока сильный порыв ветра не накренил фрегат, отбросив его на сеть.— Что ж, неплохо. Голова болит?

— Уже меньше,— соврал Шарп.

— Везунчик вы, мистер Шарп. Наверное, в рубашке родились. Пуля вас только зацепила, поэтому вы еще с нами. Тем не менее вмятина получилась изрядная. Пришлось поправлять кость. И я ее поправил.— Маккэнн с гордостью улыбнулся.— Вернул на место.

— Поправили? — спросил Шарп.

— Ну, не так уж это было и трудно,— беззаботно сказал врач.— Не труднее, чем подтесать колышек.— По правде говоря, ему пришлось нелегко, а если откровенно, чертовски тяжело. Полтора часа кропотливой работы под тусклым, раскачивающимся фонарем, в течение которых он ловил пинцетом край вдавившегося куска черепной кости. Инструмент выскальзывал из перепачканных кровью и слизью пальцев, и казалось, что это не закончится никогда или что рано или поздно сталь прорвет мозговую ткань, но в конце концов ему удалось подцепить и вытащить злосчастный кусок.— И вот результат,— продолжал Маккэнн,— вы уже разгуливаете на своих двоих. И еще одна хорошая новость. У вас есть мозги! — Заметив удивление на лице пациента, он энергично закивал.— Да-да! Честное слово! Я видел их собственными глазами, что опровергает широко распространенное, особенно на флоте, мнение, будто у сухопутных солдат сей орган начисто отсутствует. Я напишу об этом в газету! Я прославлюсь! Великое открытие — у солдата обнаружены мозги!

Шарп попытался улыбнуться, притвориться, что ему тоже весело, но вместо улыбки получилась кислая гримаса. Он дотронулся до повязки.

— Боль пройдет?

— О ранах головы мы знаем крайне мало,— ответил Маккэнн.— Пожалуй, только то, что они сильно кровоточат. Что касается моего частного профессионального мнения, то скажу вам так, мистер Шарп: вы либо умрете, либо выздоровеете.

— Приятно слышать.— Шарп опустился на пушку. Вдалеке проплывал берег. По небу бежали облака.— До Лиссабона еще далеко?

— До Лиссабона? Мы идем в Кадис!

— В, Кадис?

— Это наш пункт назначения. Но не беспокойтесь, ждать корабля до Лиссабона вам долго не придется. А, вот и капитан Паллифер.

Капитан был худ, высок, имел узкое лицо и производил впечатление человека мрачного и строгого. Более всего он напоминал чучело и, как заметил Шарп, был тоже бос. Если бы не мундир с почерневшей позолотой, его можно было бы принять за простого матроса. Перебросившись парой слов с бригадиром, капитан прошел по палубе и поздоровался с Шарпом.

— Рад, что вы уже на ногах,— сухо произнес он с девонским акцентом.

— Я тоже, сэр.

— Скоро будем в Кадисе, и там вас осмотрит настоящий врач. Мистер Маккэнн, захотите украсть мой кофе, найдете его на столе в каюте.

— Есть, сэр.— Оскорбительная, на взгляд постороннего, реплика лишь посмешила судового врача, из чего Шарп сделал вывод, что Паллифер вовсе не такой зверь, каким кажется.— Ходить можете, Шарп? — хмуро спросил капитан.

— Да, сэр. Я, похоже, в порядке.

Паллифер дернул головой, предлагая стрелку пройти за ним к корме. Мун проводил Шарпа взглядом, однако ничего не сказал.

— Вчера вечером ужинал с вашим бригадиром,— сказал капитан, когда они остались одни под громадной бизанью, и сделал короткую паузу. Стрелок промолчал.— А сегодня утром поговорил с вашим сержантом. Странно, но как будто услышал о двух разных событиях.

— Как это, сэр?

Паллифер оторвал взгляд от пенистого следа за кормой «Торнсайда» и посмотрел Шарпу в глаза.

— Мун говорит, что во всем виноваты вы.

— Он так говорит?

В первый момент Шарп подумал, что ослышался. Голова раскалывалась от бьющей молотком боли. Он закрыл глаза. Не помогло. Снова открыл.

— Говорит, что вам было приказано взорвать мост, но вы спрятали порох под женские тряпки, чем нарушили правила войны, а потом провозились с порохом, подпустили лягушатников, и в результате он лишился лошади, сломал ногу и оказался без сабли. А сабля, по его словам, была не простая, а беннетовская.

Шарп промолчал. Он просто стоял и смотрел на носящуюся над волнами белую птицу.

— Вы нарушили правила войны,— хмуро продолжал Паллифер,— но, насколько мне известно, на войне есть только одно правило — победить. Так вы подорвали мост или нет?

— Подорвал, сэр.

— Но потеряли отличную беннетовскую саблю,— капитан качнул головой,— и поэтому сегодня утром бригадир позаимствовал у меня перо и бумагу, чтобы написать рапорт на имя лорда Веллингтона. Ничего хорошего о вас там не сказано. Не удивляет, что я говорю вам об этом?

— Я рад, что рассказали.

— Дело в том, Шарп, что вы мне нравитесь. Вы поднялись из клюза. Я тоже начинал снизу. С пятнадцати лет ходил за макрелью. Тридцать годков пролетело. Я не умею ни читать, ни писать и не отличу секстант от задницы, но я — капитан.

— Поднялся из клюза,— повторил Шарп. На флоте так говорили о людях, пробившихся в офицеры из рядовых.— Они не дают вам забыть об этом, верно?

— На флоте все не так уж и плохо. Здесь больше ценят, что ты умеешь делать, а не то, какого ты звания. Но за тридцать лет я научился разбираться в людях, и мне кажется, что ваш сержант говорил правду.

— Так и есть,— горячо подтвердил стрелок.

— Поэтому я и решил вас предупредить. Вот и все. Я бы на вашем месте написал свой рапорт, чтобы немного замутить воду.— Паллифер оглядел паруса и, не найдя, к чему придраться, пожал плечами.— На подходе к Кадису стоит ждать обстрела, но пока что лягушатники так ни разу в нас и не попали.

После полудня южный ветер ослабел, и «Торнсайд» сбросил ход. Постепенно появился Кадис — сияющий белыми башнями город, который, казалось, плывет по океану. К сумеркам паруса едва трепетали, и Паллифер решил подождать до утра.

Какой-то торговый корабль, ловя последние вздохи ветра, медленно вползал в бухту. Капитан долго смотрел на него в подзорную трубу.

— «Санта-Каталина». Мы видели ее год назад возле Азоров. Надеюсь, ей повезет с ветром, иначе до южной части бухты может и не добраться.

— Это так важно? — спросил Шарп.

— Если ляжет в дрейф, чертовы лягушатники забросают ее снарядами.

Капитан не ошибся — с наступлением темноты Шарп услышал приглушенное, напоминающее раскаты далекого грома громыхание тяжелых орудий. Французские мортиры били с материка, и Шарп, стоявший на палубе бака, видел вспышки выстрелов. Подобно молниям, они выхватывали из тьмы милю береговой линии и гасли, оставляя после себя пелену стелющегося под звездами дыма. Какой-то моряк играл грустную мелодию на скрипке; из-за двери каюты, где бригадир обедал с капитаном, просачивался жидкий свет фонаря.

— А вас, сэр, не пригласили? — полюбопытствовал Харпер. Стрелки, как и коннахтские рейнджеры, расположились на баке, вокруг длинноствольной девятифунтовой пушки.

— Пригласили. Только капитан решил, что мне будет удобнее поесть в кают-компании.

— У них там сегодня вареный пудинг,— добавил Харрис.— Хорош.

— У нас было то же самое.

— Я вот думаю, может, стоило записаться на флот,— сказал Харпер.

— Вот как? — удивился Шарп.

— Пудинг да ром.

— Женщин не хватает.

— И то верно.

— Как ваша голова, сэр? — спросил Дэниел Хэгман.

— Пока на месте, Дэн.

— Болит?

— Болит,— признался Шарп.

— Уксус и оберточная бумага,— посоветовал Хэгман.— Верное средство.

— Был у меня дядя,— сообщил Харпер.— Ударился головой.— Все замолчали, ожидая продолжения. Родственников у сержанта имелось бесчисленное количество, и со всеми случались какие-то несчастья.— Боднула коза, а он и упал. Так крови было столько, что на целое озеро бы хватило! Все залило! Тетушка уж подумала, что он откинулся.

Шарп, как и все, ждал.

— И что, откинулся? — спросил он, когда молчание затянулось.

— Упаси бог, нет, конечно! В тот же вечер снова вышел доить коров. Ему хоть бы что, а вот бедняжка коза так и не оправилась. И что мы будем делать в Кадисе, сэр?

Шарп пожал плечами.

— Найдем корабль до Лиссабона. Туда их много ходит.— Он повернулся на звук выстрелов, но ничего уже не увидел. Вспышки растворились в ночи, а снаряды, скорее всего, упали в воду где-то далеко. Берег слился с темнотой, и лишь кое-где на белых стенах города мерцали фонари. Черная вода плескалась о борт фрегата, едва заметно дрожали паруса.

К рассвету ветер посвежел, и «Торнсайд» двинулся на юго-запад, к входу в Кадисский залив. Город приблизился, и Шарп уже видел серые массивные укрепления, над которыми белели дома, приземистые сторожевые башни и колокольни церквей с тянущимися вверх струйками дыма. На сторожевых башнях то и дело вспыхивал яркий свет, и Шарпу понадобилось некоторое время, чтобы понять — это блики солнца, отражающегося от направленных на «Торнсайд» подзорных труб. Перед фрегатом прошмыгнул катер. Какой-то человек жестами показал, что у него на борту есть лоцман, услугами которого предлагалось воспользоваться, но Паллифер, не раз проходивший эти опасные места, от помощи отказался. В сопровождении носящихся над парусами и мачтами чаек «Торнсайд» миновал буруны, указывавшие на близость рифов, и залив вдруг открылся перед ним во всю ширь. С крепостных стен за приближением фрегата наблюдала многочисленная толпа. И только теперь стало ясно, что дым над городом идет не только от печей, но и от горящего в бухте торговца. Горела груженная сахаром и табаком «Санта-Каталина». Французский снаряд угодил как раз в крышку люка между фок-мачтой и грот-мачтой и взорвался в трюме, в нескольких футах под палубой. Команда развернула помпу и вроде бы залила пожар, однако угольки каким-то чудом уцелели в глубине, между мешками, и невидимый огонь распространялся молча, пока не вырвался за грот-мачтой жадным пламенем.

Над всем остальным пространством бухты гулял мягкий ветерок, и все было тихо и мирно, словно никого не встревожила судьба горящего судна. Проходя мимо британского военного флота, капитан Паллифер распорядился дать салют адмиралу. Французские мортиры открыли огонь по «Торнсайду», но снаряды, падая то справа, то слева, не причиняли ему ни малейшего вреда и только взметали фонтаны брызг. Мортиры, установленные на батареях трех вражеских фортов, доставали до набережной Кадиса, расположившегося на полуострове и, словно сжатый кулак, защищавшего бухту. Второй лейтенант «Торнсайда», Теобальд, вышел на палубу с секстантом, но вместо того, чтобы держать его вертикально, как делает человек, когда пытается поймать в зеркальца звезду, взял прибор горизонтально. Некоторое время он стоял над ним, склонившись и что-то бормоча себе ,под нос — вероятно, производя сложные вычисления,— потом подошел к поручням, где стояли Шарп и Харпер.

— От горящего корабля до форта,— объявил Теобальд,— три тысячи шестьсот сорок ярдов.

— Надо же,— удивился Шарп. Если лейтенант не ошибся, получалось, что мортиры стреляли более чем на две мили.

— Насчет сорока ярдов я не вполне уверен,— добавил офицер.

С полуострова Трокадеро пальнула еще одна мортира. Снаряд скрылся за поднявшимся над фортом дымом и немного погодя упал в воду около набережной.

— Еще дальше! — воскликнул Теобальд.— Примерно три семьсот. На тысячу ярдов дальше любой британской мортиры. А какие снаряды! Фута два в поперечине!

— Самые большие французские мортиры, которые я видел,— поделился впечатлениями Шарп,— были двенадцатидюймовые.

— Видит бог, и этого вполне достаточно,— вставил Харпер.

— Эти отливали по особому заказу в Севилье,— сказал Теобальд.— По крайней мере, так пленные рассказывают. Здоровущие же твари. Чтобы забросить снаряд на такое расстояние, нужно двадцать фунтов пороху. Хорошо еще, что им точности не хватает.

— Скажите это тем бедолагам.— Шарп кивнул в сторону «Санта-Каталины», матросы которой уже рассаживались по спасательным лодкам.

— Чистое невезение. Как ваша голова? — осведомился лейтенант.

— Болит.

— Ну, нет ничего такого, что не излечивается женской лаской.

Очередной снаряд упал в нескольких ярдах от правого борта «Торнсайда», обрызгав палубу водой и оставив на ветру серый дымок от курящегося запала. Другой не долетел добрых сто ярдов, после чего орудия замолчали — фрегат ушел слишком далеко.

«Торнсайд» бросил якорь к югу от города, рядом с британскими военными кораблями и кучкой небольших торговых судов. Бригадир Мун, опираясь на костыли, изготовленные для него корабельным плотником, подошел к Шарпу.

— Задержитесь на борту, капитан.

— Есть, сэр.

— Официально нашим военным не разрешается входить в город, поэтому, если мы не найдем корабль, отправляющийся в Лиссабон сегодня или завтра, я договорюсь, чтобы вам подыскали место на Исла-де-Леон.— Он кивнул куда-то в сторону от якорной стоянки.— А я между тем собираюсь засвидетельствовать свое почтение послу.

— Послу?

Мун раздраженно посмотрел на Шарпа.

— Кадис — это все, что осталось от независимой Испании. Остальную часть этой проклятой страны, за исключением нескольких крепостей, заняли французы.

Так что наше посольство находится теперь не в Мадриде или Севилье, а здесь. Распоряжения получите позже.

Распоряжения поступили после полудня, и во исполнение их Шарпу и его стрелкам надлежало отправиться на остров, где и ожидать отправляющегося на север корабля. На берег их доставил баркас. Наклонившись к Шарпу, мичман указал на стоящие на якоре торговые суда и доверительно сообщил:

— Вроде бы собираются перебросить армию на юг.

— На юг?

— Хотят высадиться где-нибудь на побережье, выйти на французов и атаковать осадные линии. Черт, ну и вонь! — Он указал на четыре блокшива, от которых несло, словно из выгребной ямы. Когда-то это были военные корабли, но теперь они стояли без мачт и с зарешеченными портами, через которые на проходящий мимо баркас смотрели люди.— Плавучие тюрьмы. Подходящее место для лягушатников.

— А вот это я помню,— вставил боцман, кивая на ближайший блокшив.— Видел при Трафальгаре. Мы его в щепки разнесли. Кровь по бортам текла. Такое не забывается.

— Тогда доны были на другой стороне,— вздохнул мичман.

— Теперь на нашей,— добавил Шарп.

— Надеюсь, что так, сэр. Мы все на это надеемся. Ну вот и прибыли. Доставили вас в целости и сохранности. Надеюсь, голова поправится.

Исла-де-Леон принял пять тысяч британских и португальских солдат, помогавших защищать Кадис от осадивших его французов. Время от времени со стороны осаждающих, расположившихся в нескольких милях к востоку, долетал звук одиночного орудийного выстрела. Шарпа встретил измученный майор, немало удивившийся тому факту, что ему подбросили еще и десяток бродяг из 88-го и Южного Эссекского.

— Ваши парни разместятся в палатках, а вас, капитан, устроим в Сан-Фернандо, с другими офицерами.— Он просмотрел списки.— Так вас еще и кормить бесплатно!

— Мы только на ночь-две.

— А это зависит от ветра. Пока не подует северо-западный, вы к Лиссабону не подберетесь. Ну вот. Будете квартировать с майором Дунканом. Он артиллерист, так что привередничать не станет. Его сейчас нет. Отправился на охоту с сэром Томасом.

— Кто такой сэр Томас?

— Сэр Томас Грэм. Командует здесь всеми. Без ума от крикета. Две страсти — крикет и охота. Конечно, лисы здесь не водятся, так они за бродячими собаками гоняются. На нейтральной полосе. Благо, французы не вмешиваются. Вам, наверное, и место для денщика понадобится?

Слуги у Шарпа никогда не было, но сейчас он решил побаловать себя.

— Харрис!

— Сэр?

— Будешь моим денщиком.

— Какая радость, сэр.

— Зимой Сан-Фернандо — приятное местечко,— сказал майор.— Летом здесь слишком много москитов, а сейчас совсем даже неплохо. Много таверн, пара приличных борделей. Видали мы места и похуже.

В ту ночь ветер не переменился. Не переменился он и к следующему вечеру. Стрелки и рейнджеры приводили себя в порядок, стирали и чинили форму, чистили оружие. Шарп нашел полкового врача, который после недолгих размышлений решил, что осматривать рану опаснее, чем совсем ее не трогать.

— Если судовой врач поставил кость на место,— глубокомысленно изрек он,— то это все, на что способна сегодняшняя медицина. Смачивайте повязку, не давайте ей ослабнуть, молитесь и принимайте ром для облегчения боли.

Майор Дункан, к которому подселили Шарпа, оказался дружелюбным, легким в общении шотландцем. По его словам, в бухте стояло не меньше полудюжины судов, дожидающихся выхода в Лиссабон.

— Так что дня через четыре будете дома. Как только ветер переменится.

Майор пригласил Шарпа пообедать в ближайшей таверне и не стал слушать его ссылок на отсутствие денег.

— Доны обедают чертовски поздно, и нам, пока повара готовят, приходится пить. Тяжелая жизнь.

Он заказал кувшин красного вина, но не успели его принести, как в двери таверны появился стройный молодой офицер в кавалерийской форме.

— Уилли! — обрадовался майор Дункан.— Выпьете с нами?

— Я ищу капитана Ричарда Шарпа. Полагаю, сэр, это вы? — Молодой человек улыбнулся Шарпу и протянул руку.— Уилли Рассел, адъютант сэра Томаса.

— Лорд Уильям Рассел,— уточнил Дункан.

— Можно просто Уилли,— торопливо вставил лорд Уильям.— Вы капитан Шарп? В таком случае, сэр, позвольте сообщить: вас вызывают. У меня для вас лошадь. Отправиться следует незамедлительно. Помчимся как ветер.

— Вызывают? Куда? — удивился Шарп.

— В посольство, капитан! Для встречи с полномочным и чрезвычайным послом его величества при испанском дворе. Господи, что за дрянь! — Последнее относилось, по-видимому, к вину, которое лорд Рассел успел попробовать.— В него что, кто-то помочился? Вы готовы, Шарп?

— Меня вызывают в посольство? — растерянно спросил капитан.

— Именно так. И вы уже опаздываете. Это третья таверна. Я побывал в двух, и в каждой пришлось выпить. А куда денешься? Как говорится, noblesse oblige и все такое.— Взяв Шарпа под руку, он вывел его из заведения.— Должен сказать, для меня большая честь познакомиться с вами! — Заметив недоверчивое выражение на лице спутника, лорд остановился.— Нет, правда! Я был при Талавере. Меня там ранили, а вы захватили Орла! Такой щелчок по носу для старины Бони, верно? А вот и ваша лошадь.

— Мне действительно нужно там быть? — спросил Шарп.

Лорд Уильям Рассел задумался ровно на секунду.

— Полагаю, что да,— сказал он серьезно.— Не каждый ведь день чрезвычайный и полномочный посол требует к себе какого-то капитана. Кстати, для посла он совсем даже неплохой парень. Вы ездите верхом?

— Плохо.

— Как ваша черепушка?

— Болит.

— Еще бы ей не болеть, правда? Я однажды свалился с лошади и стукнулся головой о пень, так думать потом не мог целый месяц! Не уверен, честно говоря, что поправился. Ну, залезайте.

Шарп забрался в седло и последовал за лордом Уильямом сначала из города, потом к песчаному перешейку.

— Это далеко?

— Около шести миль. Отличная прогулка! При отливе мы ездим по берегу, но сегодня придется по дороге. В посольстве познакомитесь с сэром Томасом. Отличный парень! Уверен, он вам понравится. Он всем нравится.

— А Мун?

— Боюсь, он тоже там. Скотина, а? Со мной, правда, был отменно вежлив. Наверное, потому что мой отец — герцог.

— Герцог?

— Бедфордский.— Лорд Уильям улыбнулся.— Но не беспокойтесь, я не наследник. И даже близко не стою. Я — тот, кому надлежит умереть за родину и короля. Мун вас не очень жалует, верно?

— Вроде бы.

— Винил вас во всех своих злоключениях. Пожаловался, что вы потеряли его саблю. Беннетовскую, а?

— Никогда не слышал об этом Беннете.

— Он оружейных дел мастер при Сент-Джеймсском дворце. Ужасно хорош и страшно дорог. Говорят, его клинками можно бриться. Впрочем, сам я ни разу не пробовал.

— Так меня затем и вызывают? Чтобы выслушать его жалобы?

— Господи, конечно нет! За вами послал посол. Думаю, хочет вас напоить.

Перешеек сузился. Слева шумела Атлантика, справа лежал Кадисский залив. Край залива казался в сумерках белым, и эту белизну нарушали сотни сияющих пирамид.

— Соль,— объяснил лорд Уильям.— Здесь ее много.

Шарп вдруг вспомнил, что на нем рваный мундир.

— Слышал, наших солдат в город не пускают?

— Офицеров пускают. Но только офицеров. Испанцы жутко боятся, что если мы поставим в городе гарнизон, то уже никогда не уйдем, и тогда Кадис станет вторым Гибралтаром. Да, чуть не забыл! Есть еще кое-что, что вам следует знать.

— Что же это такое, милорд?

— Ради бога, зовите меня Уилли. Как все. А знать и помнить вам нужно вот что: ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах, даже если вы налижетесь в стельку, не поминайте жену посла.

Шарп с удивлением уставился на красноречивого лорда.

— А с какой стати мне ее поминать?

— Вы и не должны. Потому что это будет ужасной безвкусицей. Ее зовут Шарлотта, и она сбежала от него. Шарлотта-Шлюшка. Удрала с Генри Пейджетом. Представляете? Скандал был грандиозный. Если вы задержитесь в городе, то обязательно увидите такую вот штучку.— Он запустил руку в карман, выудил какую-то брошку и бросил Шарпу.— Держите.

Это была дешевая поделка из кости с изображением пары рогов. Шарп посмотрел на нее и пожал плечами.

— Коровьи рога?

— Рога рогоносца. Знаете, как здесь называют посла? Эль-Корнудо. Наши политические враги носят этот значок нарочно, чтобы посмеяться над беднягой. Держится он, надо отдать должное, неплохо, но, конечно, ему нелегко. Поэтому, ради всех святых, не задавайте вопросов о Шарлотте-Шлюшке.

— Я и не собирался. Я его даже не знаю.

— Знаете! — бодро заверил его лорд Уильям.— Конечно знаете. И уж он точно знает вас.

— Меня? Откуда?

— Да вы что, Шарп? Вы и вправду не знаете, кто занимает пост чрезвычайного и полномочного посла его величества в Испании?

— Понятия не имею.

— Не знаете младшего брата министра иностранных дел? — Лорд Уильям посмотрел с изумлением на Шарпа.— А еще он младший брат Артура Уэлсли.

— Артура Уэлсли? Вы имеете в виду лорда Веллингтона?

— Совершенно верно. Наш посол — младший брат лорда Веллингтона. И это обстоятельство только усугубляет дело. Шарлотта сбежала с мерзавцем Пейджетом, и Генри получил развод, для чего пришлось принимать специальное постановление парламента, а это, поверьте мне, жуткая процедура. Но и это еще не все. Генри приезжает сюда и знакомится с местной красоткой. Бедняга написал ей несколько писем. Он-то думал, что она благородная, достойная девушка, а оказалось, что совсем наоборот. Конечно, жутко хороша собой! Шарлотта ей и в подметки не годится. В общем, вышло нехорошо, и теперь все пытаются делать вид, будто ничего не случилось. Так что молчите, Шарп. Держите язык за зубами. Будьте осторожны и осмотрительны.— Он замолчал, потому что они подъехали к массивным воротам и громадным бастионам, защищавшим южные подступы к городу. Часовые, мушкеты, штыки, в амбразурах — пушки. Ворота открылись лишь после того, как лорд Уильям предъявил пропуск, и Шарп долго шел между стенами, под арками и по длинным туннелям, пока не оказался на узких улочках приморского города.

Он попал в Кадис.

Как ни странно, Генри Уэлсли Шарпу понравился. Стройный, подтянутый мужчина, около сорока, симпатичный, как и старший брат, только нос не такой хищный да подбородок пошире. В отличие от холодно-надменного лорда Веллингтона он казался немного застенчивым и даже кротким. Посол не только поднялся, когда Шарп вошел в гостиную, но и явно обрадовался его приходу.

— Как я рад! — воскликнул он.— Садитесь сюда, мой дорогой. Вы ведь знакомы с бригадиром?

— Да, сэр.

Мун холодно взглянул на гостя, но не удостоил его даже кивком.

— И позвольте представить вас сэру Томасу Грэму,— продолжал посол.— Генерал-лейтенант Томас Грэм командует нашим гарнизоном на Исла-де-Леон.

— Рад познакомиться, Шарп.— Сэр Томас был высоким, хорошего сложения шотландцем с седыми волосами, загорелым лицом и проницательными глазами.

— Полагаю, с Уильямом Памфри вы уже встречались,— представил посол последнего из сидящих за столом.

— Господи! — вырвалось у Шарпа. Да, он знал лорда Памфри, но все равно не смог скрыть изумления, увидев его здесь. Между тем лорд послал стрелку нежный воздушный поцелуй.

— Не смущайте нашего гостя, Пампе,— с опозданием предупредил Генри Уэлсли, потому что Шарп уже смутился. Лорд производил своеобразное впечатление, причем не только на Шарпа. Служил он в министерстве иностранных дел, и Шарп познакомился с ним в Копенгагене, а затем встречал его в Португалии. В этот вечер на Памфри был лиловый сюртук с серебряной отделкой, а на щеке красовалась черная бархатная мушка.— Уильям исполняет здесь обязанности главного секретаря,— пояснил посол.

— Вообще-то, Ричард, меня отправили сюда с единственной целью — поражать аборигенов,— томно произнес Памфри.

— В чем вы весьма преуспели,— проворчал генерал.

— Спасибо, сэр Томас. Вы так любезны.— Памфри милостиво кивнул шотландцу.

Генри Уэлсли опустился на стул и пододвинул Шарпу блюдо.

— Отведайте крабов. Они здесь считаются деликатесом, а собирают их на болотах. Панцирь разламывают, а содержимое высасывают.

— Извините за опоздание, сэр.— Судя по состоянию стола, обед уже закончился, причем Генри почти ничего не съел. Заметив, что Шарп посмотрел на его чистую тарелку, посол объяснил: — Мне еще предстоит прием, а едят испанцы невероятно поздно, так что одолеть два обеда мне просто не по силам. И все же… эти крабы выглядят так соблазнительно…— Он взял клешню и открыл раковину с помощью специальных щипчиков. Шарп понял — посол сделал это исключительно для того, чтобы показать ему, что и как нужно делать. Благодарно кивнув, он и сам взялся за щипчики.

— Как голова? — осведомился Уэлсли.

— Заживает, сэр. Спасибо.

— Неприятная вещь — ранение головы,— продолжал посол.— У меня в Индии был помощник, так он однажды так ударился головой, что она у него буквально раскололась. Я уж решил, что бедняга умер, но нет, обошлось. Через неделю выздоровел.

— Вы были в Индии, сэр? — полюбопытствовал Шарп.

— Дважды. Разумеется, как гражданское лицо. Мне там понравилось.

— Мне тоже, сэр.— Проглотив первого краба, Шарп почувствовал, что проголодался, и вскрыл второго, которого обмакнул в чашку с растопленным маслом. Уильям Рассел, к счастью, проявил не меньший аппетит и поддержал его в атаке на блюдо. Остальные достали сигары.

Стоял февраль, но погода выдалась теплая, и окна были открыты. Бригадир Мун больше молчал, время от времени бросая на Шарпа недобрый взгляд, зато сэр Томас Грэм не скупился на жалобы по адресу испанских союзников.

— Обещанные корабли так и не прибыли с Балеар. Карты тоже не прислали.

— Уверен, корабли придут, и карты вы еще получите,— примирительно заметил Генри Уэлсли.

— К тому же французы строят сейчас зажигательные плоты, и если не принять мер, то и те, что все-таки поступили, могут запросто сгореть.

— Не сомневаюсь, что вы с адмиралом Китсом с радостью устраните эту опасность,— твердо сказал посол и, чтобы переменить тему, повернулся к Шарпу: — Бригадир Мун рассказал, что вы взорвали мост через Гвадиану?

— Так точно, сэр.

— Хорошо. В целом, сэр Барнаби,— Уэлсли посмотрел на бригадира,— операция прошла в высшей степени успешно.

Мун задвигался на стуле, поморщился от боли в ноге и откашлялся.

— Могло быть и лучше, ваше превосходительство.

— Как это? Объясните.

— Чтобы понять, нужно быть солдатом,— отрезал Мун. Сэр Томас нахмурился — грубость бригадира определенно задела его, тем не менее Мун не собирался отступать.— Успех, если таковой и был достигнут, можно назвать лишь частичным. В ходе операции допущены серьезные просчеты.

— Я служил в Сороковом пехотном,— сказал Генри Уэлсли.— Не самый лучший этап моей карьеры, смею признать, но кое-что в военном деле я все же понимаю. Расскажите, сэр Барнаби, какие именно просчеты были допущены.

— Скажу лишь, что все могло сложиться лучше,— заявил Мун тоном человека, закрывающего тему.

Посол взял предложенную слугой сигару и наклонился, чтобы прикурить от свечки.

— Ну же, сэр Барнаби, я приглашаю вас рассказать о вашем триумфе, а вы отмалчиваетесь. В точности как мой брат.

— Польщен сравнением с лордом Веллингтоном, ваше превосходительство,— сдержанно ответил Мун.

— Знаете, Артур однажды рассказал мне об одном эпизоде из своей карьеры,— продолжал Уэлсли.— Эпизоде, из которого он вышел с честью для себя.— Он выдохнул облачко дыма в направлении хрустальной люстры. Сэр Томас и лорд Памфри притихли, как будто чувствуя, что в комнате сгущаются тучи. Шарп, тоже ощутив напряжение, отложил очередную клешню.— При Ассайе — думаю, так называется это место — под ним убили коня. Все умчались вперед, и Артур оказался в окружении врагов. По его собственному признанию, он собрался умирать. И вдруг откуда ни возьмись появляется сержант! — Генри Уэлсли помахал сигарой, словно волшебник, готовый показать, как это случилось.— И то, что последовало затем, говорит Артур, было самой великолепной демонстрацией боевого мастерства, которую он когда-либо видел. Сержант уложил пятерых. По меньшей мере пятерых. Убил их всех! Один!

— Пятерых! — не скрывая восхищения, воскликнул лорд Памфри.

— По меньшей мере пятерых,— уточнил посол.

— В таких делах легко ошибиться,— заметил Мун.— В суматохе сражения…

— О! Вы полагаете, что мой брат приукрасил эту историю? — с подчеркнутой вежливостью осведомился Генри Уэлсли.

— Один против пятерых? — Бригадир покачал головой.— Мне это представляется некоторым преувеличением, ваше превосходительство.

— В таком случае давайте спросим того самого сержанта, который дрался с ними,— предложил Генри Уэлсли, мастерски захлопывая ловушку.— Сколько их было, Шарп? Помните?

Мун дернулся, как будто его ужалила пчела, тогда как Шарп смущенно пожал плечами.

— Ну же, Шарп,— подал голос сэр Томас.

— Несколько, сэр,— ответил капитан, чувствуя себя крайне неловко.— Но генерал дрался вместе со мной, сэр.

— Артур говорил, что его оглушило при падении и он был не в состоянии как-либо защитить себя.

— Генерал дрался, сэр,— пробормотал Шарп. Сказать по правде, он просто запихнул растерявшегося командующего под индийскую пушку, где тот и провел те несколько минут, что продолжалась схватка. Сколько их было? Да кто же вспомнит.— И к тому же, сэр,— торопливо добавил он,— помощь подошла очень быстро. Очень быстро.

— Но, как вы говорите, сэр Барнаби,— Генри Уэлсли мило улыбнулся,— в таких делах легко ошибиться. Суматоха сражения… Почту за одолжение, если вы позволите мне взглянуть на тот рапорт, в котором вы докладываете о своем триумфе у форта Жозеф.

— Разумеется, ваше превосходительство,— сказал бригадир Мун, и только тогда Шарп понял, что произошло. Чрезвычайный и полномочный посол его величества только что выступил на его, Шарпа, стороне, дав понять Муну, чем лорд Веллингтон обязан Шарпу, и что ему, бригадиру, стоит переписать свой рапорт соответственно. Это была любезность, весомая услуга, но Шарп знал — милости раздают только для того, чтобы получить что-то взамен.

Часы на камине пробили десять, и Генри Уэлсли вздохнул.

— Мне нужно переодеться — чего только не сделаешь ради союзников.— Гости, поднимаясь, задвигали стульями.— Пожалуйста, допивайте портвейн, докуривайте сигары,— сказал посол, направляясь к двери, у которой задержал шаг и обернулся.— Мистер Шарп? Можно вас на пару слов?

Они проследовали по короткому коридору и вошли в небольшую комнату, освещенную полудюжиной горящих свечей. В камине горел огонь, на полках у стены ровными рядами покоились книги, под окном стоял письменный стол, и посол, подойдя к нему, выдвинул ящик.

— Слуги-испанцы все время пытаются меня согреть. Я говорю им, что предпочитаю прохладу, а они не верят.

Я не поставил вас в неудобное положение своим рассказом?

— Нет, сэр.

— Все дело в бригадире Муне. Он сказал мне, что вы его подвели, в чем я некоторым образом усомнился. Похоже, он из тех, кто не умеет делиться успехом.— Посол открыл шкафчик и достал темную непрозрачную бутылку.— Портвейн, Шарп. От Тейлора. Самый лучший. Другого такого по эту сторону рая вам не найти. Могу ли я предложить вам стаканчик?

— Спасибо, сэр.

— Возьмите сигару. Там, в серебряной шкатулке. Мой врач говорит, что они хороши от простуды.— Плеснув в стакан, Генри Уэлсли подал его гостю, а сам перешел к изящному круглому столику, служившему, помимо прочего, шахматной доской. Уставившись на застывшие в миттельшпиле фигуры, он сказал: — Похоже, у меня проблемы. Вы играете?

— Никак нет, сэр.

— Я играю с Даффом. Он был здесь консулом и играет весьма неплохо.— Посол осторожно дотронулся до черной ладьи, но трогать не стал и вернулся за письменный стол, усевшись за которым внимательно посмотрел на Шарпа.— Сомневаюсь, что мой брат отблагодарил вас должным образом.— Он подождал ответа, однако Шарп молчал.— Очевидно, нет. Что ж, это в духе Артура.

— Он подарил мне очень хорошую подзорную трубу.

— Скорее всего, ту, что ему самому кто-то подарил,— предположил Генри Уэлсли.

— Уверен, это не так, сэр.

Посол улыбнулся.

— Мой брат наделен многими добродетелями, однако умение выражать чувства в их число не входит. Не знаю, послужит ли это утешением вам, но он часто выражал восхищение вашими способностями.

— Спасибо, сэр,— смущенно поблагодарил Шарп.

Генри Уэлсли вздохнул, показывая, что приятная часть разговора закончилась, помедлил, словно не зная, с чего начать, потом открыл ящик, достал что-то и бросил на обитую кожей столешницу. Это была брошь с рогами.

— Знаете, что это такое?

— Боюсь, что да, сэр.

— Я так и думал, что Уилли Рассел не удержится и расскажет. А как насчет этого? — Посол бросил на стол газету. Шарп поднял ее. Газета называлась «Эль-Коррео де Кадис», но разобрать мелкий, плохо пропечатанный шрифт в полумраке было трудно. Он отложил ее.— Вы уже видели ее?

— Нет, сэр.

— Появилась на улицах сегодня. Здесь опубликовано письмо, которое я якобы написал одной леди. В этом письме я сообщаю о планах Британии аннексировать Кадис и превратить его во второй Гибралтар. Мое имя не называется, но в таком маленьком городе, как Кадис, в этом нет необходимости. Едва ли стоит говорить, что у правительства его величества нет подобных намерений в отношении Кадиса.

— Значит, письмо — подделка, сэр?

Генри Уэлсли ответил не сразу.

— Не совсем,— осторожно сказал он, затянувшись сигарой. Теперь посол уже смотрел не на Шарпа, а в темный сад за окном.— Полагаю, Уилли Рассел посвятил вас в суть моих проблем?

— Да, сэр.

— В таком случае не стану вдаваться в детали. Скажу лишь, что несколько месяцев назад я познакомился здесь с леди, как мне дали понять, благородного происхождения. Она приехала из испанских колоний и убедила меня, что ее отец состоятельный, почтенный человек. Прежде чем правда раскрылась, я имел глупость выразить ей свои чувства в нескольких письмах.— Посол помолчал, все еще глядя в окно и ожидая ответа, но Шарп снова ничего не сказал.— Письма украли. Не по ее вине.

Возможно, Уэлсли ждал, что капитан не поверит последнему утверждению, потому что взглянул на него с вызовом.

— И теперь, сэр, вор пытается вас шантажировать?

— Вот именно. Негодяй предложил купить у него письма, но мой человек, отправившийся на встречу с ним, был убит. Вместе с двумя своими спутниками. Деньги, разумеется, исчезли, а письма попали в руки моих политических врагов.— Посол хлопнул ладонью по газете.— Вы должны иметь в виду, что в Испании немало людей, считающих, что страну ждет гораздо более светлое будущее, если она заключит мир с Бонапартом. Британию они видят противником гораздо более опасным. Эти люди полагают, что мы намерены отнять у них американские колонии и прибрать к рукам торговлю с ними. Они не верят, что мой брат способен изгнать французов из Португалии, не говоря уже об Испании, и делают все, что в их силах, чтобы разрушить союз с нашей страной. Моя работа заключается в том, чтобы убедить их в обратном, и эти письма серьезно затрудняют достижение цели. Возможно, даже делают мою миссию невозможной.— Он снова помолчал, словно приглашая Шарпа прокомментировать ситуацию, но стрелок упрямо молчал.— Лорд Памфри сказал мне, что вы многое умеете.

— Очень любезно с его стороны, сэр.

— И еще он сказал, что у вас довольно… пикантное прошлое.

— Не совсем понимаю, сэр, о чем вы.

Генри Уэлсли улыбнулся.

— Простите, если я ошибаюсь, и поверьте, я вовсе не хочу оскорбить вас, но лорд Памфри утверждает, что вы были вором?

— Был, сэр,— признался Шарп.

— Кем еще?

Шарп заколебался, однако потом решил, что посол был откровенен с ним и ему следует ответить тем же.

— Вором, убийцей, солдатом, сержантом, стрелком.— Он сказал это спокойно, даже равнодушно, но Генри Уэлсли все же услышал в словах гордость.

— Наши враги опубликовали одно письмо, но готовы продать мне остальные. Цена, уверен, будет огромная, однако они уверили меня, что, если вся сумма будет выплачена, публикация прекратится. Переговоры по моему поручению ведет лорд Памфри. Если соглашение будет достигнуто, я хотел бы, чтобы вы сопровождали его при обмене денег на письма. Сопровождали и оберегали.

Шарп ненадолго задумался.

— Ваш первый посланец был убит, сэр?

— Его звали Пламмер. Воры утверждают, что он попытался забрать письма и оставить себе золото. Должен признаться, звучит правдоподобно. Капитан Пламмер, да упокоит Господь его душу, был человеком воинственным. Его самого и обоих его спутников зарезали в соборе, а потом их тела сбросили в море.

— А если они попытаются сделать то же самое?

Уэлсли пожал плечами.

— Возможно, капитан Пламмер не смог договориться. Дипломатом я бы его не назвал. Лорд Памфри — другое дело. Убийство лорда Памфри спровоцирует самый решительный ответ. К тому же я полагаю, что ваше присутствие остановит их.

Шарп пропустил комплимент мимо ушей.

— Еще один вопрос, сэр. Вы упомянули, что я был вором. Какое это имеет отношение к делу?

Генри Уэлсли вздохнул и отвел глаза.

— Если лорду Памфри не удастся договориться, я… я надеялся, что письма можно будет украсть.

— Вы знаете, где они, сэр?

— Полагаю, там же, где печатают газету.

Если ответ и не удовлетворил Шарпа, уточнять он не стал.

— Сколько всего писем, сэр?

— У них пятнадцать.

— Еще есть?

— Я написал больше, но украдены только пятнадцать.

— Значит, остальные у девушки?

— Уверен, у нее их нет,— сдержанно ответил Уэлсли.— Скорее всего, уцелело только пятнадцать.

Посол что-то недоговаривал, но Шарп решил, что больше он ничего не скажет.

— Кража, сэр, ремесло умелых. Шантаж — занятие мерзкое. Мне понадобятся люди. Мы имеем дело с убийцами, и мне нужны те, кто умеет убивает.

— Людей я вам предложить не могу. Пламмер погиб…

— Здесь со мной пять стрелков, сэр. Они справятся. Но их нужно провести в город. Им нужна гражданская одежда. И еще нужно, чтобы вы написали лорду Веллингтону, что мы здесь занимаемся делом. Это, сэр, самое главное.

— Договорились,— облегченно вздохнул посол.

— И мне надо поговорить с леди, сэр. Бессмысленно красть одни письма, если есть другие.

— К сожалению, я не знаю, где она. Если бы знал, конечно, сказал бы. Похоже, она спряталась.

— Я хочу знать ее имя, сэр.

— Катерина,— грустно сказал посол.— Катерина Бласкес.— Он потер лицо.— Я чувствую себя ужасно глупо.

— Мы все совершаем глупости из-за женщин, сэр. Иначе какая же это была бы жизнь.

Уэлсли печально улыбнулся.

— Но если переговоры пройдут успешно, все будет кончено. Второй урок не потребуется.

— А если у него не получится, тогда мне придется украсть письма?

— Надеюсь, до этого не дойдет.— Посол поднялся и швырнул сигару в окно, где она упала на лужайку, выбросив фонтан искр.— Мне пора переодеваться. Полное парадное облачение. Сабля и все такое. И еще одно…

— Да, сэр? — Посла следовало называть «его превосходительством», но Шарп все время об этом забывал, а Уэлсли, похоже, не возражал.

— Мы находимся в этом городе только с разрешения испанцев. Так и должно быть. Поэтому, Шарп, что бы вы ни делали, будьте осторожны. И пожалуйста, не говорите об этом никому, кроме лорда Памфри. Он один в курсе всех дел.— Посол лукавил. Был еще один человек, который все знал и мог бы помочь, но Генри Уэлсли сомневался, что у него что-то получится. А раз так, то приходилось полагаться на этого жутковатого вида мошенника.

— Я никому не скажу, сэр.

— Тогда… спокойной ночи, Шарп.

— Спокойной ночи, сэр.

В холле его поджидал Памфри. От лорда попахивало фиалками.

— Ну что, Ричард?

— Похоже, я получил работу.

— Я так рад. Поболтаем? — Памфри повел его по освещенному свечами коридору.— Их действительно было пятеро? Ну же, скажите! Пятеро?

— Семеро,— ответил Шарп, хотя и сам уже не помнил. Впрочем, какая разница. Он был вором, убийцей, солдатом, а вот теперь ему предстояло разобраться с шантажистом.

Часть вторая

ГОРОД

Глава четвертая

Шарпу предоставили комнатушку на чердаке посольства. Плоская крыша временами сильно протекала из-за того, что не хватало огромного куска штукатурки. Остальную часть потолка покрывали опасные трещины. На столике стоял кувшин с водой, под кроватью — ночной горшок. Лорд Памфри принес извинения за предоставленное жилье.

— Жилье здесь, в Кадисе, арендовал консул. Всего шесть домов. Я занимаю один из них, но, думаю, вы хотели бы остаться в посольстве?

— Да,— ответил поспешно Шарп.

— Я так и думал. Тогда встретимся завтра в пять вечера.

— И мне нужна цивильная одежда,— напомнил Шарп его светлости.

Отправляясь спать, он обнаружил подготовленные для него пару штанов, рубашку и плащ. Похоже, одежда принадлежала несчастному Пламмеру. Была она грязная, слишком большая, неудобная и немного сырая, как будто после стирки ее ни разу не сушили.

Из посольства Шарп вышел в шесть утра — как раз ударили церковные колокола, и поднимающийся ветер разносил суматошный звон. Саблю и винтовку стрелок оставил дома — чтобы не привлекать к себе внимания, но прихватил из посольства пистолет.

— Он вам не понадобится,— заметил накануне лорд Памфри.

— Не люблю ходить без оружия,— возразил Шарп.

— Что ж, вам лучше знать,— сказал Памфри,— но только, ради бога, не пугайте аборигенов. Они и без того нам не доверяют.

— Я только осмотрюсь,— ответил Шарп.

Больше ему делать было нечего. Лорд Памфри ждал сообщения от шантажистов. Кто они, эти шантажисты — никто не знал, но появление письма в газете указывало на политические интриги некоей партии, решившейся на отчаянные меры, дабы разрушить союз с Британией.

— Если ваши переговоры ни к чему не приведут,— сказал Шарп,— тогда мы начнем с газеты.

— Мои переговоры всегда заканчиваются успешно,— заявил высокомерно лорд Памфри.

— Я все-таки посмотрю на эту газету,— остался при своем Шарп, а потому и выбрался в город рано утром. И, несмотря на то что ему были даны самые подробные инструкции, быстро заблудился. Кадис представлял собой лабиринт узких темных улочек и высоких зданий. Здесь нельзя было взять карету, потому что лишь несколько улиц были достаточно широки, поэтому богатые горожане пользовались паланкином или прогуливались пешком.

Солнце еще не встало, и город спал. Немногие бодрствовавшие, по всей видимости, еще и не ложились, кое-где слуги подметали дворы или носили дрова. У ног потерлась кошка, и Шарп наклонился погладить ее, а затем направился по булыжной аллее, в конце которой возле церкви обнаружил то, что хотел. На ступеньках спал нищий. Он разбудил его и дал гинею вместе с плащом и шляпой Пламмера, взамен которых получил плащ и широкополую шляпу нищего, протертые до дыр, засаленные и грязные.

Держа курс на рассвет, Шарп оказался на крепостном валу. Его внешняя стена уходила круто вниз, к портовым причалам, но стрелковые позиции находились практически на одном уровне с городскими улицами. Он прошел мимо притаившихся у амбразур мрачных орудий. Над водой мелькнула вспышка света — на полуострове Трокадеро французы разместили свои новые чудовищные мортиры. На стене несла караул рота испанских солдат, но по меньшей мере половина из них храпели. По краю вала бегали собаки в поисках еды.

Весь мир, как и город, казалось, спал, но внезапно вспышка расколола восточный горизонт надвое. В распространившемся плоско, как диск, белом свете проступили силуэты пришвартовавшихся кораблей. Затем свет померк, сжавшись напоследок в огромный клуб дыма, который поднялся над одним из французских фортов. А потом пришел звук. Грохот раскатился над бухтой и встряхнул сонных часовых. Снаряд упал за укреплениями, в четверти мили от Шарпа, однако взорвался не сразу. Оставленный запалом тонкий хвостик дыма повис в первых лучах утреннего света. Снаряд разорвался в апельсиновой рощице, и Шарп, дойдя до нее, уловил запах порохового дыма. Он пнул попавшийся под ногу осколок, спрыгнул на обожженную траву и вышел через рощу на темную улицу. На востоке занимался рассвет, и стены домов окрасились в грязно-белый цвет.

Он заблудился, но находился в северной части города, куда и хотел попасть, и после недолгих блужданий нашел-таки церковь с красным распятием на стене. Лорд Памфри рассказал, что распятие привезли из Венесуэлы и что, согласно поверью, в праздник святого Винсента красная краска превращается в кровь. Шарпа рассказ заинтересовал — хотелось бы увидеть, как краска превращается в кровь.

Он присел на нижней ступени церковной лестницы, завернувшись в грязный плащ и спрятав лицо под широкими полами шляпы. Улица была узенькая, всего пять шагов в ширину, и почти напротив него стоял четырехэтажный дом, украшенный каменной раковиной, вцементированной в белый фасад. Дорога шла вдоль той стороны дома, где находилась резная входная дверь с двумя окнами по бокам. Изнутри окна закрывались ставнями, а снаружи стекло защищали толстые, окрашенные в черный цвет решетки. На верхних этажах было по три окна, которые выходили на узкие балконы. Здесь, как уверял Памфри, печаталась «Эль-Коррео де Кадис».

— Дом принадлежит человеку по имени Нуньес, он владелец газеты. Живет над типографией.

Никто не входил в дом Нуньеса. Шарп неподвижно сидел на ступеньках, поставив рядом деревянную чашку, взятую из кухни посольства. В чашку он положил горсть монет, помня о том, что это лучший способ пробудить щедрость, хотя на улице не было никого, у кого сие человеческое чувство можно было бы вызвать. Он вспомнил нищих, которых видел в детстве. Слепого Майкла с острыми, как у коршуна, глазами. Рванину Кейт, одалживавшую у бедных матерей детей за два пенса в час и цеплявшую за подол богатых женщин на Стрэнде. С собой она носила шпильку, покалывая которой детишек заставляла их плакать и в хорошие дни зарабатывала два, а то и три фунта, которые тут же вечером пропивала. И Вонючего Мозеса, клявшегося, что был священником до того, как влез в долги. Тот за шиллинг предсказывал прохожим судьбу. «Всегда говори, что им повезет в любви, мой мальчик,— советовал он Шарпу,— потому что люди предпочитают удачу в постели счастью на небесах».

Было подозрительно тихо. Когда появились первые прохожие, Шарп забормотал слова, подсказанные Памфри:

— Роr favor, Madre de Dios.— Он повторял эти слова снова и снова, бубня невнятные благодарности, когда в чашку падала медная монета.

Все это время стрелок наблюдал за домом с раковиной и уже отметил, что большой входной дверью не воспользовались ни разу, а ставни за тяжелыми оконными решетками так и остались закрытыми, тогда как другие дома отворяли ставни навстречу тому скудному солнечному свету, что попадал сюда из-за высоких зданий. Шестеро вошедших в дом мужчин воспользовались боковой дверью. Позже Шарп и сам передвинулся туда, бормоча свое заклинание, и снова присел на корточки в конце улочки. Еще один гость, подойдя к боковой двери, постучал. Задвижка отодвинулась, посетителю задали вопрос и, получив, по всей видимости, удовлетворительный ответ, открыли. В течение следующего часа три грузчика доставили какие-то ящики, женщина принесла связку белья, и та же самая задвижка открывалась каждый раз, когда посетителей приглашали войти. Прачка бросила Шарпу монету.

— Gracias,— ответил он.

Примерно в середине утра из двери, ведущей в переулок, вышел священник — высокого роста, с худым, длинным лицом. Он бросил в чашку монету и что-то резко сказал. Слов Шарп не понял, но по сопровождавшему слова жесту догадался — ему приказано убраться. Он прихватил чашку и поплелся к церкви, где стрелка уже ожидали. И вовсе не для того, чтобы одарить парой звонких монет.

Трое нищих заняли его прежнее место на ступенях. Трое мужчин. По меньшей мере половина всех попрошаек в Кадисе были калеками, теми, кому посчастливилось выжить в сражениях с британцами и французами. Безногие… безрукие… в шрамах и язвах. У некоторых на шее болтались картонки с названиями битв, в которых они получили увечья, другие с гордостью таскали обноски формы, но ни один из поджидающей Шарпа троицы не был калекой, не хвастал драным мундиром, и все они наблюдали за стрелком.

Он вторгся в их владения, перешел границу. Нищие в Лондоне были организованы не хуже любого батальона. Если кто-то занимал чужое место, его сначала предупреждали, а если предупреждение не действовало, вызывали тех, кого называли «хозяевами». Вонючий Мозес всегда работал возле церкви Святого Мартина в Филдсе. Однажды его ограбили два моряка. Они пинками прогнали Мозеса через улицу, к работному дому, где отобрали «заработок», после чего заняли место на паперти. На следующее утро Вонючий Мозес вернулся к церкви, а неподалеку, в Мунс-Ярд, нашли два трупа.

Эта троица пришла сюда с подобной миссией. Они ничего не сказали, когда Шарп появился из переулка, просто окружили его, и один взял его чашку, а двое других подхватили под руки и поволокли к мрачной подворотне.

— Madre de Dios,— бормотал Шарп, кособочась и корчась, как будто у него ранена спина.

Тот, что взял чашку, спросил о чем-то. Шарп не понял беглого испанского, но догадался, что нужно незнакомцу, а также понял, что будет дальше. Испанец уже вытащил из-под лохмотьев острый нож, который молниеносно оказался у горла Шарпа, и в этот момент нищий оборванец превратился в солдата. Стрелок перехватил руку и продолжил движение ножа вверх, но теперь уже по направлению к нападавшему. Он улыбнулся, когда лезвие вошло под подбородок. Дополнительное движение, незначительный нажим, и язык пришпилен к небу. Испанец издал хлюпающий звук, с его губ закапала кровь. Легко высвободив правую руку, Шарп вытащил теперь и левую. Второй испанец замахнулся ногой, но капитан схватил сапог и дернул вверх так, что обидчик отлетел и сильно ударился о мостовую. Голова его треснула с сухим звуком, как приклад о камень. Третьему Шарп врезал локтем между глаз. Схватка заняла несколько секунд. Первый уставился на доставшего пистолет Шарпа широко открытыми глазами. Третий, пошатываясь, стоял на коленях. У второго из носа текла кровь, а пистолет смотрел в пах вожаку. Шарп взвел курок, и в темном проходе щелчок прозвучал зловеще.

Испанец, которому его же нож не давал открыть рот, поставил чашку и вытянул перед собой руки, как будто отгоняя беду.

— Проваливайте,— сказал Шарп по-английски, и они повиновались, хотя и не поняли. Отступали медленно, пятясь, пока он не поднял пистолет. И тогда они побежали.— Сволочи.

Голова раскалывалась. Он дотронулся до повязки и вздрогнул от боли. Наклонился и собрал монеты. Выпрямился. Сердце билось так, что он испугался и, чтобы не упасть, прислонился к стене арки и посмотрел вверх. Вроде бы полегчало. На замковом камне арки был выгравирован крест. Шарп смотрел на него, пока боль не утихла. Он убрал пистолет, который по неосторожности все еще держал в руке, хотя под аркой было достаточно темно и редкие прохожие его не видели. Под воротами, створки которых скреплял большой старомодный замок, торчала трава. Точно такой же замок, только не ржавый, висел и на двери лодочного сарая маркизы. Стрелок вернулся на улицу и увидел, что окна здания закрыты ставнями и решетками. Над зданием возвышалась сторожевая башня, и между ее камней сорняков было еще больше. Здание выглядело заброшенным и находилось не более чем в сорока шагах от дома Нуньеса.

— Прекрасно,— сказал он вслух, и женщина, которая вела на веревке козла, перекрестилась, решив, что перед ней сумасшедший.

Близился полдень. Шарп долго бродил по улицам в поисках нужного торговца и даже связал в узел и засунул под мышку грязный плащ и шляпу, прежде чем войти в магазин и купить новый замок. Замок был сделан в Англии и имел выступы внутри стального корпуса для защиты механизма от отмычек. Владелец лавки запросил слишком много, возможно потому, что покупатель был англичанином, но Шарп не спорил. В любом случае, деньги из кассы посольства дал ему лорд Памфри.

Он вернулся к чудесному распятию и уселся на ступеньках под каменным навесом. Стрелок знал, что те трое или двое из них вернутся, но не раньше, чем соберут подкрепление, а значит, в запасе у него оставалось около пары часов. Какой-то пес с любопытством обнюхал его одежды, потом задрал заднюю лапу и пометил стену. В церковь приходили женщины, и большинство из них бросали в чашку мелочь. С другой стороны ступенек завела жалобные причитания нищенка. Она даже попыталась завязать с Шарпом беседу, но он повторял одну и ту же фразу, и она отказалась от этой затеи. Наблюдая за домом, капитан пришел к выводу, что украсть письма, если они действительно здесь, практически невозможно. Дом явно хорошо охранялся, и капитан подозревал, что входная дверь и окна первого этажа заперты изнутри. От дома к дому, вероятно собирая пожертвования на благотворительность, ходил монах. Минуту или две он безрезультатно стучал в дверь, пока из подворотни не вышел священник с худым лицом, который крикнул монаху, чтобы тот убирался. Входная дверь не открывалась. Скорее всего, она забаррикадирована, как и два зарешеченных окна. Французские мортиры выстрелили еще два раза, но ни один снаряд не упал возле улицы, где сидел Шарп. Когда улицы опустели на время сиесты, он поднялся со ступенек и побрел назад, к брошенному зданию, где его пытались ограбить. Дужка сломалась от удара булыжником, и стрелок размотал цепь и вошел внутрь.

Он оказался в маленьком закрытом дворике с аркадами. Часть аркад обвалилась, другая несла на себе следы огня. В стороне стояла часовенка с пробитой крышей и обожженными внутренними стенами. Французский снаряд? Вряд ли. Насколько успел понять Шарп, мортиры не могли добить до этого места в городе, а кроме того, разрушения были старыми. На обожженных участках обосновалась плесень, а между плитами пола выросла трава.

Он взобрался по ступенькам на сторожевую башню. На линии горизонта четко выделялись другие такие же, всего около двухсот, и Шарп предположил, что их построили торговцы, чтобы наблюдать за своими возвращающимися из Атлантики судами. Или, может быть, первые из них появились, еще когда Кадис был молодым городом, когда римляне поставили на полуострове гарнизон и следили за карфагенскими пиратами. Потом город захватили мавры, и уже они следили за христианскими разбойниками, а когда его отбили для себя испанцы, с башен наблюдали за английскими буканьерами. Они называли сэра Френсиса Дрейка «el Draco», и дракон пришел-таки в Кадис и спалил большую часть старого города, а башни пришлось отстраивать одну за другой, так как врагов у Кадиса хватало всегда.

Башня была в шесть этажей. Верхний представлял собой крытую платформу с каменной балюстрадой, и Шарп осторожно, чтобы никто не заметил резкого движения, выглянул из-за парапета. Оглядевшись, он пришел к выводу, что лучшего места для наблюдения за домом Нуньеса не найти. Башня находилась всего в пятидесяти шагах от типографии и соединялась с ней через плоские крыши нескольких построек. Дома в городе имели в основном плоские крыши, на которых можно было погреться под солнышком. В глубоких и узких, загроможденных балконами ущельях солнечный свет появлялся редко. Дымоходы отбрасывали густые тени, и в одной из них Шарп увидел часового на крыше дома Нуньеса, который, завернувшись в темный плащ, сидел, держа на коленях мушкет. Почти целый час стрелок следил за домом, и за все это время часовой едва шевельнулся. Французские мортиры смолкли, но вдалеке на юго-востоке поднимался дым. Там, за болотами, французская армия осаждала укрепления немногочисленной британской, которая защищала Кадисский перешеек. Приглушенный орудийный грохот походил на далекие раскаты грома. Затем наступила тишина.

Шарп спустился на улицу, закрыл ворота, повесил цепь и новый замок. Положил ключ в карман и пошел на юго-восток, удаляясь от дома Нуньеса. Океан оставался справа, и Шарп знал, что дорога приведет к собору, где у него была назначена встреча с лордом Памфри. Он вспомнил попавшего в плен Джека Буллена — бедняга Джек! — и дымок, вырвавшийся из мушкета Вандала. Ладно, месть подождет. Голова болела. Иногда от приступа боли правый глаз почти ничего не видел, хотя рана была с левой стороны. К собору Шарп пришел рано, поэтому уселся на волнолом и смотрел, как огромные волны накатывают с Атлантического океана, разбиваются о скалы и отступают с шапками белой пены.

Несколько человек перебирались по острым верхушкам рифов, которые простирались к западу от города и заканчивались у маяка. Они несли какой-то груз, возможно, горючее для зажигавшегося по ночам маяка. Иногда они останавливались, прыгая с рифа на риф только тогда, когда волны откатывались и с камней стекала пена.

Часы пробили пять, и он направился к собору, который даже в недостроенном виде возвышался громадой над строениями поменьше. Крыша была наполовину прикрыта брезентом, так что определить, как будет выглядеть собор после окончания строительства, не представлялось возможным. Сейчас он выглядел ужасно — нагромождение коричнево-серого камня с несколькими окнами и паутиной лесов. У входа, к которому вела изящная лестница, его ждал лорд Памфри, тростью из слоновой кости отгонявший нищих.

— Боже милосердный, Ричард,— приветствовал Шарпа его светлость,— где вы взяли этот плащ?

— У нищего.

Одет лорд Памфри был скромно, хотя темный сюртук и длинный черный плащ источали аромат лаванды.

— День прошел с пользой? — поинтересовался он, раздвигая тростью попрошаек.

— Может быть. Все зависит от того, находятся ли письма в типографии.

— Уверен, до этого не дойдет,— ответил лорд Памфри.— Надеюсь, шантажисты свяжутся со мной.

— Они еще этого не сделали?

— Пока нет,— сказал Памфри и, опустив указательный палец в чашу со святой водой, провел им по лбу.— Я, конечно, не католик, так ведь не грех им и притвориться, правда? В записке содержится намек на то, что наши противники не против продать нам письма, но за большие деньги. Не правда ли, отвратительно?

Последнее относилось к внутреннему убранству собора, которое Шарпу не только не показалось отвратительным, но, наоборот, восхитительным, богатым и величественным. Он смотрел на длинный неф с рядами колонн по бокам. За проходами находились ряды часовен с раскрашенными статуями, позолоченными алтарями и свечами, которые зажгли верующие.

— Они строят собор девяносто с лишним лет,— сказал лорд Памфри,— и сейчас работы приостановились из-за войны. Думаю, когда-нибудь закончат. Снимите шляпу.

Шарп сдернул шляпу.

— Вы написали сэру Томасу?

— Да.

Лорд Памфри обещал попросить разрешения оставить людей Шарпа на Исла-де-Леон и не посылать их на корабле в Лиссабон. Весь день дул южный ветер, и несколько кораблей уже отправились на север.

— Приведу их сегодня,— сказал Шарп.

— Их разместят в конюшнях и выдадут за слуг посольства. Мы пойдем к перекрестью.

— Перекрестью?

— Месту, где трансепт пересекается с нефом. Под ним находится крипта, подземная часовня.

— Где погиб Пламмер?

— Где погиб Пламмер. Вы же именно это хотели увидеть?

Дальний угол собора оставался недостроенным. Там поднималась ровная кирпичная стена, и там еще предстояло возвести святилище и главный алтарь. Место, которое лорд Памфри назвал перекрестьем, представляло собой просторное помещение с уносящимися ввысь колоннами в каждом углу. Вверху был незаконченный купол, под которым на лесах работали несколько человек. Леса поднимались вдоль колонн и разбегались мостками у основания купола. Вверху на лесах крепился самодельный подъемный кран, и двое строителей тянули груженную кирпичами деревянную платформу.

— Вы же вроде бы говорили, что они прекратили строительство,— сказал Шарп.

— Наверное, понадобился какой-то ремонт,— отмахнулся лорд Памфри.

Он провел Шарпа мимо кафедры, за которой в одну из массивных колонн была встроена арка. Ступеньки лестницы исчезали внизу.

— Капитана Пламмера убили там.— Лорд Памфри указал на ступеньки.— Должен сказать, он был отвратительным типом, так что никакого сожаления я не чувствую. Хотите спуститься?

— Конечно.

— Очень сомневаюсь, что они снова выберут то же место,— сказал его светлость.

— Зависит от того, чего они хотят.

— Что вы имеете в виду?

— Если они хотят убить нас, то выберут именно то самое место. Один раз сработало, почему бы не воспользоваться им еще раз?

Шарп спустился по лестнице и оказался в необычном помещении, круглом, с низким сводом. Алтарь находился в другом конце комнаты. Три женщины стояли на коленях перед распятием, перебирали четки и, не отрываясь, смотрели на распятого Христа. Памфри прошел на цыпочках к центру часовни и приложил палец к губам. Шарп удивился — его светлость не отличался набожностью, но тут Памфри постучал тростью о пол, и между стен зазвучало эхо.

— Не правда ли, удивительно? — спросил лорд Памфри.

— Удивительно,— отозвалось эхо.

Одна из женщин повернулась и бросила на них сердитый взгляд, но его светлость мило улыбнулся ей и ответил элегантным поклоном.

— Здесь можно петь и слышать свой собственный голос,— сказал Памфри.— Хотите попробовать?

Шарпа же больше интересовали арочные проходы. Их было пять. Средний вел в другую часовню, где горел алтарь с зажженными свечами. Остальные четыре были погружены в темноту. Стрелок осмотрел ближайшую и обнаружил, что из нее идет коридор, соединявший все часовни по периметру.

— Хитрые мерзавцы, верно? — сказал он лорду Памфри, который повсюду следовал за ним.

— Хитрые?

— Должно быть, Пламмер умер в центре большой комнаты, да?

— Определенно да, там мы нашли кровь. Если присмотритесь, увидите сами.

— А те мерзавцы, должно быть, стояли в боковых помещениях. Определить, в какой именно часовне они находятся, невозможно, потому что коридор соединяет все. Для встречи здесь есть только одна причина — убийство. Вы ведете с ними переговоры? Предложите им встретиться в другом месте и при свете дня.

— Думаю, мы не в том положении, чтобы что-то требовать. Сделка в наших интересах.

— Как скажете. О какой сумме идет речь?

— По меньшей мере о тысяче гиней. Возможно, намного большей.

— Черт возьми! — воскликнул Шарп и невесело рассмеялся.— Это научит посла аккуратней выбирать женщин.

— Генри уже заплатил триста гиней, которые потерял Пламмер, но он может себе это позволить. Человек, который похитил его жену, выплатит ему целое состояние. Только теперь это будут уже деньги правительства.

— Почему?

— Потому что, как только наши враги опубликовали письмо, дело стало политическим. Теперь речь идет не об ошибке Генри в выборе любовницы, а о политике Британии в отношении Испании. Может быть, поэтому они опубликовали письмо. Чтобы поднять цену и запустить руку в закрома его величества. Если так, то, должен сказать, ход очень ловкий.

Шарп вернулся в центральную комнату. Представил, как враги прячутся вокруг, как перемещаются по скрытым коридорам, угрожая каждые несколько секунд из нового прохода. Пламмер и его спутники были здесь как крысы в западне, не знающие, из какой дыры выскочат терьеры.

— Предположим, они действительно продадут вам письма,— сказал он.— Что помешает им сделать копии и опубликовать их снова?

— Мы потребуем гарантий. Это одно из наших обязательных условий.

— Чушь! — презрительно бросил Шарп.— Выведете переговоры не с дипломатами, а с закоренелыми шантажистами.

— Знаю, Ричард,— кивнул Памфри.— Знаю. Это не совсем то, что хотелось бы, но мы должны сделать все от нас зависящее и надеяться, что сделку будут соблюдать обе стороны.

— Хотите сказать, что просто надеетесь на лучшее?

— Это плохо?

— Милорд, в битве всегда следует ожидать худшего. Тогда вы, может быть, и будете готовы ко всему. Где женщина?

— Женщина?

— Катерина Бласкес. По-моему, ее зовут так? Так где она?

— Понятия не имею,— холодно ответил Памфри.

— Она замешана в этом? — спросил Шарп.— Тоже хочет денег?

— Но ведь письма украли у нее!

— Это она так говорит.

— Вы чересчур недоверчивы, Ричард.

Шарп не ответил. Ему не нравилось, как Памфри произносит его имя. В этом было что-то даже большее, чем простая фамильярность. Оно звучало как кличка некоего домашнего любимца, ценного, конечно, но стоящего ступенью ниже. Лорд вел себя, как всегда, снисходительно и неестественно. Его светлость любил производить впечатление легкости, хрупкости и фривольности, однако Шарп знал, что в ухоженной голове скрывается блестящий ум. В мире интриг и тайн лорд Памфри чувствовал себя как дома и хорошо знал, какие скрытые мотивы движут людьми.

— Пампс,— сказал он, с удовольствием отметив, как спутник повел бровью,— вы прекрасно знаете, что они собираются обмануть нас.

— Поэтому я и попросил, чтобы пригласили вас, капитан Шарп.

Уже лучше.

— Мы не знаем наверняка, находятся ли письма в типографии?

— Нет, не знаем.

— Но если они обманут нас, а так оно и будет, тогда заниматься ими придется мне. Какая у нас цель, милорд? Выкрасть письма или просто не дать им хода?

— Правительство его величества устроят оба варианта.

— А правительство его величества заплатит мне, не так ли? Десять шиллингов и шесть пенсов в день и четыре шиллинга и шесть пенсов на непредвиденные расходы.

— Уверен, посол наградит вас,— натянуто ответил лорд Памфри.

Шарп промолчал. Пройдя в центр палаты, он увидел засохшие пятна крови между каменными плитами. Ударил пяткой о пол. Прислушался к эху. Что тут было?

Как все произошло? Шум в темноте… выстрелы… страх… Впрочем, возможно, Памфри прав. Может быть, они на самом деле собирались продать письма, но если местом для обмена выбрали эту часовню, то, скорее всего, им нужны и письма, и золото. Он поднялся по ступенькам. Памфри последовал за ним. Шарп попробовал открыть дверь во временной кирпичной стене. Она легко поддалась, и за ней начиналась улица, где громоздилась груда оставленных до возобновления строительства кирпичей.

— Все посмотрели? — спросил лорд Памфри.

— Молитесь, чтобы не предложили крипту,— сказал Шарп.

— А если предложат?

— Молитесь, чтобы они этого не сделали,— повторил Шарп. Никогда еще он не видел места более подходящего для засады и убийства.

В молчании они шли по маленьким улицам. На другом конце города глухо бухнуло — взорвался снаряд,— и мгновение спустя зазвонили все церковные колокола города. Скорее всего, подумал Шарп, взрыв вызвал пожар и колокола созывали людей тушить огонь, но тут он увидел, что все на улице остановились. Люди снимали шляпы и склоняли головы.

— Oraciones,— сказал лорд Памфри, обнажая голову.

— Что?

— Время вечерней молитвы.

Когда колокола стихли, люди начали креститься. Шарп и Памфри пошли дальше, но отступили и прижались к витрине, чтобы пропустить трех мужчин, которые несли на спинах гигантские связки дров.

— Все это привозное,— заметил лорд Памфри.

— Дрова?

— Здесь их достать невозможно. Поэтому привозят с Балеарских или Азорских островов. Зимой в Кадисе, чтобы приготовить пищу или не замерзнуть, требуется очень много денег. К счастью, посольству привозят уголь из Англии.

Уголь и дрова. Шарп смотрел на грузчиков, пока они не пропали из виду. А что, если… Они подали ему идею. Как спасти посла, если шантажисты не продадут письма. Как победить.

Отец Сальвадор Монсени не обращал внимания на двух человек за печатным станком, тогда как они не спускали с него глаз. В спокойствии священника было что-то пугающее. Их хозяин, Эдуардо Нуньес, привел Монсени в типографию и теперь сидел на высоком стуле в углу комнаты и курил сигару. Гость же придирчиво обследовал комнату.

— Прекрасная работа,— сказал Монсени.

— Если не считать, что теперь мы ничего не видим.— Нуньес указал на два заложенных кирпичами прямоугольника окон.— Как ни плох был свет, теперь мы работаем в темноте.

— У вас есть фонари,— заметил священник.

— Но работа тонкая.— Нуньес кивнул на рабочих.

Один раскатывал чернила по пресс-форме, второй подравнивал лист бумаги.

— Значит, делайте аккуратнее,— хмуро ответил Монсени.

Он был доволен. Подвал, где жили два помощника, имел лишь один выход — люк, который вел в типографию. Типография занимала почти весь первый этаж, и ее единственная дверь выходила во двор. На втором этаже находился забитый бумагой и чернилами склад, в который вела открытая лестница позади люка. На третьем и четвертом этажах располагались жилые помещения Нуньеса. Лестницу, ведущую на крышу, Монсени заблокировал. Часовой присутствовал на крыше постоянно и попадал на свой пост по лестнице с балкона хозяйской спальни. Нуньесу все это не нравилось, но ему хорошо платили английским золотом.

— Вы действительно считаете, что на нас могут напасть? — спросил он.

— Я на это надеюсь,— ответил священник.

Нуньес перекрестился.

— Почему, святой отец?

— Потому что тогда люди адмирала убьют наших врагов,— ответил Монсени.

— Мы не солдаты,— занервничал Нуньес.

— Мы все солдаты,— возразил Монсени,— сражающиеся за лучшую Испанию.

В его распоряжении было девять человек. Девять человек для охраны печатного станка. Они жили в хранилище наверху и готовили пищу за уборной во дворе. Здоровые, сильные, похожие на буйволов, с загрубелыми пальцами, привыкшими к работе с просмоленным такелажем. Они умели обращаться с оружием и были готовы убивать за своего короля, страну и адмирала.

Рядом с типографией имелась комнатушка, где располагалась контора Нуньеса,— настоящее кладбище старых счетов, бумаг и книг. Монсени выгнал Нуньеса оттуда и поселил человека, присланного адмиралом. Это было жалкое существо, хныкающее, пропахшее дымом, проспиртованное, воняющее потом подобие мужчины. Сочинитель. Жирный, нервный, сварливый и напыщенный. По имени Бенито Чавес. Он писал для разных газет, однако по мере того, как Испания съеживалась, газеты стали отказываться от его статей, так что в конце концов осталась только «Эль-Коррео де Кадис». Но эта, по крайней мере, обещала хорошо заплатить. Он обернулся, когда Монсени открыл дверь.

— Великолепно. Просто великолепно.

— Вы пьяны?

— Как я могу быть пьян? Здесь же ни капли спиртного! Я говорю о письмах! — Чавес хихикнул.— Они великолепны. Послушайте! «Жду не дождусь, когда смогу ласкать…»

— Я читал письма,— холодно прервал его Монсени.

— Страсть! Нежность! Похоть! Хорошо пишет.

— Вы пишете лучше.

— Конечно же лучше. Хотел бы я встретиться с этой девушкой…— Чавес перевернул письмо.— Катериной.

— Думаете, она захотела бы с вами познакомиться? — спросил Монсени.

Бенито Чавес был неряшливый толстяк, в седеющей бороде застряли крошки табака. Позади него стояло ведро, почти полное сигарных окурков и пепла. Две наполовину выкуренные сигары валялись в блюдце на столе.

— Катерина Бласкес,— усмехнулся священник,— обслуживает только лучших клиентов.

— Наверное, умеет протирать матрасы,— ухмыльнулся Чавес, не обращая внимания на презрительный тон Монсени.

— Делайте копии и получите деньги.

— В копиях нет необходимости. Я просто все перепишу, и мы сможем отпечатать их все сразу.

— Все сразу?

Чавес взял одну из сигар, раскурил ее от свечи и почесал живот.

— Англичане дают средства, которые поддерживают Регентство. Англичане снабжают нашу армию мушкетами. Англичане дают порох для пушек на городских стенах. Англичане содержат армию на Исла-де-Леон, которая защищает Кадис. Без Англии, святой отец, нет Кадиса. Если мы сильно раздразним англичан, они заставят Регентство закрыть газеты, и какая тогда польза от этих писем? Так выстрелим сразу из всех орудий! Дадим залп, который их уничтожит. Все письма, всю страсть, весь пот на простынях, всю ту ложь, что я пишу,— все сразу! Шлепнем одним изданием, а потом будь что будет.

Монсени задумчиво посмотрел на него. В том, что говорил этот человечишка, был определенный смысл.

— Но если они не закроют газету, мы останемся без писем.

— Есть и другие письма,— возразил Чавес.— Здесь,— он покопался в листах,— есть ссылка на последнее письмо его превосходительства, но самого письма нет. Я подозреваю, что это чудесное создание хранит его у себя.

— Да, у нее есть письма.

— Так достаньте их. А можете не доставать. Как хотите. Это неважно. Я журналист, святой отец, я сочиню сам.

— Публикуйте все сразу,— задумчиво сказал Монсени.

— Мне нужна неделя, и я перепишу, переведу и сочиню. Скажем, что англичане снабжают мушкетами повстанцев в Венесуэле и что они планируют распространять в Кадисе протестантскую ересь.— Он замолчал, посасывая сигару.— А еще мы скажем,— продолжал он уже спокойнее,— что они ведут переговоры о мире с Францией, чтобы дать Португалии независимость за счет Испании. Вот что мы сделаем! Дайте мне десять дней!

— Десять! — фыркнул Монсени.— Даю пять дней.

Широкая физиономия Чавеса приняла хитрое выражение.

— Я лучше работаю, святой отец, когда есть бренди.— Он посмотрел на пустой камин.— И еще здесь холодно.

— Через пять дней, Чавес,— сказал Монсени,— у вас будет золото, бренди и столько дров, сколько сможете сжечь. А пока — работайте.

Он запер дверь.

Отец Монсени уже чувствовал вкус победы.

Свежий южный ветер позволил дюжине кораблей отплыть в Португалию. Сержант Нулан со своими людьми отбыл на борту сторожевого корабля, который вез депеши в Лиссабон; но записки лорда Памфри сэру Томасу Грэму оказалось достаточно, чтобы стрелки Шарпа остались на острове. В тот вечер Шарп отправился искать их лагерь. Он переоделся в форму и взял в посольстве лошадь. К тому времени, как капитан добрался до лагеря, было уже темно, и он застал Харпера за попытками оживить гаснущий огонь.

— Там в бутылке ром, сэр,— Харпер кивнул в сторону каменной бутылки у входа в палатку.

— Где остальные?

— Там, где буду и я через десять минут. В таверне, сэр. Как ваша голова?

— Болит.

— Вы следите за тем, чтобы повязка была влажной? Помните, что говорил врач?

— Забыл.

— Сержант Нулан ушел со своими людьми. Отплыл на шлюпе в Лиссабон. Но мы остаемся, верно?

— Ненадолго.— Шарп неуклюже спешился. И что теперь, черт возьми, делать с лошадью?

— Так точно, сэр, мы уже получили приказ от самого генерал-лейтенанта сэра Томаса Грэма,— с гордостью сообщил сержант.— Доставил лорд Уильям Рассел. Никак не меньше.

Он вопросительно взглянул на капитана.

— У нас есть работа, Пэт,— сказал Шарп.— Надо проучить некоторых подонков в городе.

— Работа? — Радости в голосе Харпера не чувствовалось.

— Думаешь о Жоане?

— Думал, сэр.

— Это всего на пару дней, Пэт. К тому же немного заработаем.

Ему еще раньше пришло в голову, что лорд Памфри прав и что Генри Уэлсли мог бы раскошелиться, если ему вернут письма Он наклонился к огню — погреть руки.

— Достанем вам цивильную одежду, переберемся в Кадис на пару дней, а потом домой. Жоана тебя дождется.

— Надеюсь, дождется. А что вы будете делать с лошадью, сэр? Она же уходит.

— Черт возьми! — Шарп вернул кобылу на место.— Отведу ее в штаб к сэру Томасу. У него там конюшни. Мне все равно надо с ним повидаться. Хочу попросить об одолжении.

— Я поеду с вами, сэр,— сказал Харпер.— Он затушил огонь, и Шарп понял, что сержант ждал его. Великан ирландец забрал из палатки винтовку, семистволку и все прочее.— Ничего оставить нельзя, сэр. В этой армии од-

ни воры.— Харпер определенно оживился — не потому, что Шарп вернулся, а из-за того, что капитан вспомнил о Жоане.— Что за работа, сэр?

— Мы должны кое-что украсть.

— Боже, спаси Ирландию. А почему мы? Здесь полно воров!

— Им нужен вор, которому они могут доверять.

— Это будет потруднее. Давайте я поведу вашу лошадь, сэр.

— Мне надо поговорить с сэром Томасом,— сказал Шарп, передавая поводья,— а потом присоединимся к остальным. Да и выпить бы не помешало.

— Думаю, сэр Томас занят, сэр. Они тут все суетятся с самого утра. Похоже, что-то затевается.

Городок был маленький. Улицы Сан-Фернандо оказались просторнее закоулков Кадиса, а дома — ниже. На углах кое-где горели лампы, свет струился из таверн, где напивались британские и португальские солдаты, за которыми следили вездесущие провосты. Сан-Фернандо стал гарнизонным городком, пристанищем для пяти тысяч солдат, присланных охранять перешеек. Шарп спросил одного из провостов, где квартирует сэр Томас. Ему указали улочку — она вела к причалам за протокой, которая превращала перешеек в остров. Два больших факела горели снаружи штаб-квартиры, освещая группу оживленно разговаривающих о чем-то офицеров. Среди них был и сэр Томас. Он стоял на крыльце и раздавал указания. Что-то затевалось, Харпер, похоже, не ошибся. Увидев Шарпа, генерал, однако, шагнул к нему.

— Шарп! — воскликнул он.

— Сэр?

— Молодцом! Вы с нами? Отлично! Уилли, присмотрите за ним.

Больше сэр Томас ничего не сказал, развернулся и зашагал к протоке в компании нескольких офицеров. Лорд Уильям Рассел повернулся к Шарпу.

— Идете с нами? Хорошо!

— Иду куда? — спросил Шарп.

— Охотиться на лягушек, конечно.

— Лошадь нужна?

— Боже милосердный, нет, если только она не умеет плавать.

— Могу я поставить ее в конюшню?

— Пирс! — крикнул лорд Уильям.— Пирс!

— Я здесь, ваша светлость. Здесь. Как всегда, сэр. Кривоногий кавалерист, годившийся лорду Уильяму

в отцы, появился из переулка за штаб-квартирой.

— Ваша светлость забыли саблю вашей светлости.

— Боже милостивый, неужели? И правда. Спасибо, Пирс.

Лорд Уильям взял протянутую саблю и вложил ее в ножны.

— Присмотрите за лошадкой капитана Шарпа, Пирс? Хороший малый. Уверены, что не хотите пойти с нами?

— А завтрак вашей светлости?

— Верно, Пирс, завтрак. Надеюсь, бифштекс?

— Могу я пожелать вашей светлости удачной охоты? — спросил Пирс, стряхивая пыль с эполета лорда Уильяма.

— Удивительно мило с вашей стороны, Пирс, благодарю. Поехали, Шарп, хватит трепаться. Поймаем волну.

Лорд Уильям трусцой отправился за сэром Томасом. Сбитые с толку Шарп и Харпер поспешили за ним к длинной пристани, где в слабом лунном свете капитан увидел забирающихся в лодки красномундирников.

Генерал Грэм был в черных сапогах, черных же бриджах, красном мундире и черной треуголке. На поясе у него висел клеймор. Он разговаривал с каким-то морским офицером, но остановился, чтобы еще раз поприветствовать Шарпа.

— Молодчина! Как голова?

— Жить буду, сэр.

— Вот это дух! Там наша лодка. Забирайтесь.

Лодка была большой плоскодонной шаландой и управлялась командой из десяти матросов с длинными веслами. Прыжок — и они на широкой корме. Трюм уже был заполнен ухмыляющимися красномундирниками.

— Какого черта мы делаем? — спросил Харпер.

— Будь я проклят, если знаю,— ответил Шарп,— но мне надо поговорить с генералом, и, похоже, лучшего случая не будет.

Четыре другие шаланды встали у них за кормой и теперь медленно заполнялись солдатами. Офицер-сапер бросил на последнюю шаланду моток запального фитиля, затем его люди спустили в трюм бочонки с порохом. Лорд Уильям Рассел спрыгнул позади Шарпа, тогда как генерал Грэм, который остался на пристани практически в одиночестве, прохаживался над шаландами.

— Ребята, не курить! — призвал генерал.— Нельзя, чтобы французы нас заметили только из-за того, что кому-то захотелось раскурить трубку. И не шуметь. Проверьте, черт возьми, чтоб мушкеты были не взведены. И расслабьтесь, слышите? Отдыхайте.

Он повторил указания каждой шаланде, затем забрался на переднюю. На корме вполне хватало места для дюжины офицеров, которые могли постоять там и даже посидеть, не стесняя матроса, который управлялся с румпелем.

— Вот те мошенники,— сказал сэр Томас Шарпу, указывая на красномундирников в трюме,— из Восемьдесят седьмого. Вы же оттуда, парни? Чертовы ирландские бунтовщики, а?

— Так точно, сэр! — отозвались несколько голосов.

— И по эту сторону ворот ада лучших солдат не найти,— заявил сэр Томас довольно громко, чтобы его услышали ирландцы.— Рад, что вы с нами, Шарп. Добро пожаловать.

— Добро пожаловать, сэр? Куда?

— А вы не знаете? Тогда что вы здесь делаете?

— Пришел попросить вас об одной любезности, сэр.

Сэр Томас рассмеялся.

— А я-то думал, вы хотите с нами. Ну ладно, это подождет, Шарп, подождет. У нас есть работа.

Шаланды отчалили и двинулись цепочкой по каналу через болото.

Впереди, к северу и востоку, в ночи возник длинней, низкий, черный силуэт полуострова Трокадеро. Вспышки света выдавали расположение французских фортов. Лорд Уильям сказал, что их три. Самый дальний — и ближайший к Кадису — Матагорда. Именно его артиллерия наносила городу самые большие разрушения. К югу от него лежал форт Сан-Хосе, а еще южнее и ближе всего к Исла-де-Леон — форт Сан-Луис.

— Вот что мы делаем,— объяснял лорд Уильям.— Плывем мимо Сан-Луиса к реке. Устье реки — протока. Достигнув ее, мы окажемся как раз между Сан-Луисом и Сан-Хосе. Продольный огонь…

— А что в протоке?

— Пятьгромадных зажигательных плотов.— Сэр Томас Грэм, услышав вопрос Шарпа, сам ответил на него.— Эти поганцы только и ждут свежего северного ветра, чтобы отправить их на наш флот. Не дождутся.

Флот, состоящий в основном из небольших каботажных и нескольких более крупных торговых судов, был призван перебросить людей Грэма и испанскую армию генерала Лапены на юг. Им предстояло высадиться на побережье, пройти маршем на север и атаковать вражеские осадные позиции с тыла.

— Сегодня ночью мы взорвем плоты,— продолжил сэр Томас.— Будем на месте после полуночи. Надеюсь, вы окажете честь восемьдесят седьмому?

— С удовольствием, сэр.

— Майор Гоуг! Знакомы с капитаном Шарпом?

Из-за спины сэра Томаса вышел офицер.

— Нет, сэр,— ответил Гоуг,— но насколько я понимаю, вы из Талаверы, Шарп?

— Шарп и его сержант, Хью, просят оказать им честь сражаться этой ночью с вашими парнями,— сказал сэр Томас.

— Будем рады, сэр.— В голосе Гоуга слышался слабый ирландский акцент.

— Предупредите своих людей, что у них два заблудших стрелка, хорошо? — сказал сэр Томас.— Мы же не хотим, чтобы ваши головорезы подстрелили солдат, захвативших французского Орла. Вот так, Шарп. Майор Гоуг высадит своих ребят на южном берегу. Там есть какая-то стража, но с ней вы легко справитесь. Думаю, потом французы вышлют из форта Сан-Луис подкрепление, так что будет весело.

План сэра Томаса заключался в следующем: высадить людей с двух шаланд на южном берегу и еще с двух на северном, оттеснить французов и защищать протоку от возможных контратак. Тем временем пятая баржа с саперами пройдет вверх по течению к зажигательным плотам, захватит их и заложит взрывчатку.

— Будет похоже на ночь Гая Фокса,— свирепо заключил сэр Томас.

Шарп устроился на палубе. Лорд Уильям Рассел принес холодную колбасу и флягу вина. Колбасу порезали кусочками, флягу пустили по кругу. Шаланда шла ровно, рассекая волны. Возле рулевого стоял испанец.

— Наш проводник,— объяснил сэр Томас.— Рыбак. Хороший человек.

— Он ведь не ненавидит нас, сэр? — спросил Шарп.

— Ненавидит?

— Сэр, мне постоянно говорят, что испанцы нас ненавидят.

— Он ненавидит французов. Как и я, Шарп. В этой юдоли слез неизменно только одно — ненависть к проклятым французам.— В искренности чувств генерала можно было не сомневаться.— Надеюсь, вы ненавидите французов, Шарп?

Шарп медлил с ответом. Ненавидит ли он французов? Он не был в этом уверен.

— Мне эти сволочи не нравятся,— ответил он.

— А мне нравились,— сказал сэр Томас.

— Нравились? — удивился Шарп.

— Они мне нравились,— повторил сэр Томас, всматриваясь в огоньки за амбразурами фортов.— Они нравились мне, Шарп. Я приветствовал их революцию. Верил, что это рассвет человечества. Свобода? Равенство? Братство? Я верил в это тогда и сейчас верю, но теперь ненавижу французов. Ненавижу их с того дня, как умерла моя жена.

Шарп чувствовал себя почти так же неудобно, как и в тот момент, когда посол признался, что имел глупость писать любовные письма шлюхе.

— Мне очень жаль, сэр,— пробормотал он.

— Это случилось девятнадцать лет назад,— сэр Томас, казалось, не заметил неуместного сочувствия Шарпа,— на южном побережье Франции. Двадцать шестого июня тысяча семьсот девяносто второго года… В тот день умерла моя дорогая Мэри. Мы отнесли ее тело на берег, положили в гроб, и так как я хотел похоронить ее в Шотландии, то мы наняли баржу, которая должна была отвести нас в Бордо. Там я рассчитывал найти корабль, чтобы отплыть домой. И сразу за Тулузой, Шарп,— голос генерала, по мере того как он излагал историю, переходил в рычание,— толпа полупьяных французских подонков настояла на обыске баржи. Я показал им разрешение, умолял их, умолял проявить уважение, но они не слушали меня, Шарп. На них была французская форма, они разломали гроб и надругались над ней. С того самого дня, Шарп, в моем сердце нет ни капли симпатии к этой проклятой нации. Я вступил в армию, чтобы отомстить, и каждый день молю Господа дать мне прожить столько, чтобы увидеть, как подохнет последний француз.

— Аминь,— произнес лорд Уильям Рассел.

— И сегодня ради Мэри,— сказал сэр Томас с наслаждением,— я убью еще нескольких.

— Аминь,— проговорил Шарп.

С запада подул ветерок. В Кадисской бухте поднялись небольшие волны, по которым ползли пять шаланд — бесшумные, незаметные, слившиеся с черной водой. Было не очень холодно, но зябко, и Шарп пожалел, что не

надел шинель. Слева, милях в пяти к северу, на фоне белых стен мерцали огни Кадиса — бледная полоска света между морем и небом, а ближе, примерно в миле к западу, струился желтый свет кормовых фонарей стоящих на якоре кораблей. Здесь, в сердце бухты, не было света — только всплески черных весел.

— Было бы быстрей,— прервал затянувшееся молчание сэр Томас,— отправиться из города, но французы сразу же узнали бы, что мы идем. Поэтому я не рассказал вам об этом маленьком приключении прошлой ночью. Обронил бы хоть слово о наших планах, и французы узнали бы об этом еще до завтрака.

— Сэр, вы думаете, у них есть шпионы в посольстве?

— Их шпионы повсюду, Шарп. Город наводнен ими. Донесения передают через рыбаков. Эти сволочи уже знают, что мы высылаем армию для атаки на их осадные позиции, и я подозреваю, маршал Виктор знает о моих планах больше меня.

— Шпионы — испанцы?

— Полагаю, что да.

— Почему они служат французам, сэр?

Сэр Томас хмыкнул.

— Ну, некоторые из них думают, Шарп, как и я раньше, что свобода, равенство и братство — это прекрасно. Так и есть, но, видит бог, французы тут ни при чем. А некоторые просто ненавидят британцев.

— Но почему?

— У них много причин, Шарп. Боже всемогущий, всего лишь четырнадцать лет назад мы обстреливали Кадис! А шесть лет назад разбили их флот у Трафальгара. Большинство здешних торговцев верят, что мы хотим помешать их отношениям с Южной Америкой, чтобы взять торговлю в свои руки. И они правы. Конечно, мы все отрицаем, но пытаемся сделать это. Они считают, что мы подстрекаем к мятежу их южноамериканские колонии, и это недалеко от истины. Мы действительно поддерживали бунтовщиков, а сейчас притворяемся, что не делали этого. Есть еще и Гибралтар. Его они нам не простят.

— Я думал, они отдали его нам, сэр.

— Да, отдали, по условиям Утрехтского мирного договора, заключенного в тысяча семьсот тринадцатом году, но они были полными идиотами, когда подписали его, и прекрасно это понимают. Поэтому многие ненавидят нас, а теперь еще французы распускают слухи, что мы собираемся захватить и Кадис! Видит бог, это не так, но испанцы хотят этому верить. А некоторые искренне полагают, что союз с французами для их страны гораздо выгоднее дружбы с англичанами, и я не уверен, что они не правы. Но мы здесь, Шарп, мы — союзники, нравится нам это или нет. И многие испанцы ненавидят французов больше, чем не любят нас, так что надежда есть.

— Всегда есть надежда,— бодро заметил лорд Уильям Рассел.

— Да, Уилли, возможно,— кивнул сэр Томас,— но когда от Испании остался один Кадис, а лорд Веллингтон владеет лишь небольшой территорией вокруг Лиссабона, трудно представить, как мы погоним проклятых французов в их свинарники. Если бы у Наполеона была хоть капля здравого смысла, он вернул бы Испании ее короля и заключил мир. И с нами было бы покончено.

— По крайней мере, португальцы на нашей стороне,— сказал Шарп.

— Верно. Они отличные ребята. В моем распоряжении их две тысячи.

— Если, конечно, они будут драться,— заметил с сомнением лорд Уильям.

— Будут,— сказал Шарп.— Я был при Буссако. Они дрались.

— И что случилось? — спросил сэр Томас.

Пока шел разговор, баржа подошла к заросшему тростником побережью полуострова Трокадеро. Теперь до форта Сан-Луис было рукой подать. Форт стоял в нескольких сотнях шагов от берега, там, где болота уступали место твердой земле, способной выдержать массивные бастионы.

За заполненным водой рвом Шарп видел полоски света над бруствером. Французы допустили ошибку. Шарп подозревал, что часовые поставили жаровни на стрелковых ступеньках, чтобы не замерзнуть, и даже небольшой свет не позволял им разглядеть на отмели хоть что-нибудь. Больше опасности представляли, однако, не часовые форта, а сторожевые лодки, и сэр Томас шепотом потребовал держать ухо востро.

— Слушайте их весла.

У французов была примерно дюжина сторожевых лодок. В сумерках они патрулировали у низких берегов Трокадеро, но сейчас пропали. Возможно, они были в глубине бухты, или, что более вероятно, свежий ветер отогнал их в протоку. Сэр Томас подозревал, что команды лодок состоят из солдат, а не из моряков.

— Мерзавцы шныряют где-то здесь, а? — прошептал он.

Кто-то тронул Шарпа за плечо.

— Это майор Гоуг,— сказал голос из темноты,— а это прапорщик Кеог. Оставайтесь с ним, Шарп, и я гарантирую, что мы вас не подстрелим.

— Может быть, не подстрелим,— поправил майора прапорщик Кеог.

— Может быть, он не подстрелит вас,— принял поправку майор Гоуг.

Впереди показался свет, и Шарп увидел, что прапорщик Кеог совсем еще юн и у него худощавое, живое лицо. Свет шел от костров в лагере, примерно в четверти мили впереди. Шаланды свернули в протоку, держась подальше от камышей, растущих на мелководье. Костры горели там» где французы охраняли зажигательные плоты. Черные весла едва касались воды. Морской офицер удачно выбрал время. Они прибудут на место сразу же после прилива, и прибывающая вода протащит шаланды против небольшого течения. Когда набег закончится, начнется отлив, и вода поможет британцам уйти. Французы до сих пор никого не заметили, хотя часовые, несомненно, стояли на посту, так как Шарп видел синюю форму с белым перекрестьем ремней возле одного из костров.

— Ненавижу их,— тихо сказал сэр Томас.— Боже, как же я их ненавижу.

Шарп увидел длинную полоску света над бруствером форта Сан-Хосе. До него было около полумили. Французы вполне могли изрешетить протоку градом картечи, представляющей собой мушкетные шарики, помещенные в жестяные коробки. Сотни свинцовых шариков разлетались, как утки на охоте. Шарп ненавидел картечь, как и все пехотинцы.

— Спят, ублюдки,— пробормотал лорд Уильям.

Шарпу стало вдруг не по себе. Он договорился встретиться с лордом Памфри в полдень, чтобы узнать, нет ли от шантажистов новых посланий. Скорее всего, новостей нет, и все же его место в Кадисе, а не здесь. Он должен служить Генри Уэлсли, а не генералу Грэму, однако сейчас он здесь и может только молиться, чтобы его этой ночью не разорвало картечью. Шарп потрогал палаш и пожалел, что не наточил клинок перед битвой. Он любил идти в бой с наточенным клинком. Потрогал винтовку. Не многие офицеры носили винтовки, но Шарп не был похож на большинство офицеров. Он родился в нищете, вырос на улице и там же научился драться.

Нос шаланды мягко ткнулся в глину.

— Убьем парочку мерзавцев,— мстительно сказал сэр Томас.

Первые отряды сошли на берег.

Глава пятая

Шарп спрыгнул в воду и сразу набрал в сапоги. Он пробирался к берегу за прапорщиком Кеогом, чья треуголка вполне могла принадлежать еще его деду. С загнутых «рогов» свисали кисточки, а на макушке красовался огромный синий плюмаж под цвет кантам восемьдесят седьмого полка.

— Вперед, вперед, вперед,— шептал Кеог, но не Шарпу, а громиле сержанту и горстке людей, которые этой ночью оказались под его началом.

Сержант угодил в плетеную ловушку для рыбы и страшно ругался, пытаясь от нее освободиться.

— Вам помочь, сержант Мастерсон? — справился Кеог.

— Боже, нет, сэр,— ответил Мастерсон, топча остатки ловушки,— проклятая корзинка, сэр.

— Пристегнугь штыки, парни! — сказал Кеог.— И не шуметь!

Казалось невероятным, что четыреста или пятьсот человек могли подобраться так близко к двум лагерям по обе стороны ручья и остаться незамеченными, но французы все еще не обнаружили противника. В свете костров Шарп видел небольшие палатки и плетеные шалаши из веток, скрепленных камышом. Возле одной провисшей палатки стояла ружейная пирамида. И зачем только им палатки? Их задача — охранять плоты, а не спать, но бодрствовали всего лишь несколько человек. Двое медленно шли по лагерю, повесив мушкеты на плечо. Они ничего не подозревали, а в это время вторая шаланда высадила еще одну группу красномундирников на подмогу парням из Восемьдесят седьмого. Еще две группы высадились на северном берегу.

— Фора балла, парни,— негромко сказал майор Гоуг.— Фора балла.

— Что он говорит? — шепотом спросил Шарп.

— Faugh a ballagh, сэр,— также шепотом ответил Харпер.— Расступись. Уйди с дороги — ирландцы идут.— Харпер пристегнул штык. Заряд семистволки он, по всей видимости, собирался приберечь на крайний случай.— Мы тоже идем, черт возьми,— сказал он, защелкивая штык на мушке, так что ствол увеличился на двадцать три дюйма смертоносной стали.

— Ну, вперед! — тихо сказал майор Гоуг, переходя на английский.— Прикончим ублюдков. Но сделаем это тихо, парни. Не будите голубков без надобности.

Восемьдесят седьмой пошел вперед, штыки блестели в тусклом свете костров. Солдаты взводили курки мушкетов, и Шарп был уверен, что французы услышат лязг, однако враг вел себя тихо. Первым осознал опасность часовой на северном берегу. Возможно, он заметил темные очертания шаланд в протоке или отблески штыков на западе, и это заставило часового приглушенно вскрикнуть от удивления. Мушкет выстрелил.

— Faugh a ballagh! — закричал майор Гоуг.— Faugh а ballagh! Дадим им жару, парни!

Эффект неожиданности был потерян, и Гоуг больше не намеревался сдерживать своих парней. Шарп помнил батальон по Талавере, знал, какой дисциплинированностью они отличаются, но сейчас Гоуг требовал быстроты и ярости.

— Вперед, негодники! — заорал он,— Живей! Я вас не слышу! Подать голос!

Солдаты ответили на эту охотничью команду леденящими душу воплями. Казалось, это воют баныни. Они рванули через болото, спотыкаясь на кочках и перепрыгивая небольшие канавы. Молодой, гибкий прапорщик Кеог бежал впереди, размахивая над головой офицерской пехотной сабелькой.

— Faugh a ballagh! — орал он.— Faugh a ballagh!

Он прыгнул через канаву — ноги разъехались, ножны подскочили, левая рука на треуголке — и споткнулся, но сержант Мастерсон, почти такой же здоровый, как и Харпер, рывком поставил хрупкого на вид прапорщика на ноги.

— Убить их! — кричал Кеог.— Смерть! Смерть!

Вспышки выстрелов сверкали там и тут среди огней лагеря, но Шарп не слышал ни выстрелов, ни раненых. Разрозненные и сонные французы выползали из своих палаток и шалашей. Какой-то офицер, размахивая саблей, пытался собрать солдат, но крики ирландцев приводили едва проснувшихся французов в ужас. Ирландские мушкеты стреляли редко, основную работу проделал страх, внушаемый семнадцатидюймовыми штыками. Босоногая женщина сгребла простыни и поспешила за своим избранником. Два пса носились кругами и лаяли на всех подряд. Шарп увидел пару всадников, исчезающих в темноте позади него. Он резко развернулся, поднял винтовку, но всадники уже унеслись к берегу, туда, где пришвартовались шаланды. Кеог со своими людьми устремился вперед, а Шарп остановил Харпера.

— У нас зеленые мундиры, Пэт,— предупредил он.— Нас могут принять за французов, если не будем осторожны.

Он оказался прав. Полдюжины солдат с желтым кантом на красных мундирах внезапно появились среди костров, и Шарп увидел направленный на него мушкет.

— Девяносто пятый! — крикнул он.— Девяносто пятый! Не стрелять! Кто вы?

— Шестьдесят седьмой! — ответил голос.

Шестьдесят седьмой гемпширский полк продвигался медленнее ирландцев, но держал строгий порядок. Капитан разводил людей охранять захваченный лагерь, в то время как майор Гоуг призывал своих вернуться и выставить охранение. Шарп и Харпер повернули на голос. Проходя мимо палаток, Шарп тыкал в них саблей. Из одной ответили криком. Шарп сдернул навес и увидел двух прячущихся французов.

— Выходи! — проревел он.

Они выползли ему под ноги, дрожа от страха.

— Я и не знаю, берем ли мы пленных,— сказал Шарп.

— Мы не можем просто убить их, сэр,— ответил Харпер.

— Я не собираюсь их убивать,— проворчал Шарп.— Встать!

Подгоняя парочку саблей, он повел французов к другой группе пленников, которых сопровождали гемпширские красномундирники. Один из гемпширцев склонился над французом, мальчишкой лет четырнадцати-пятнадцати на вид. Парень был ранен в грудь и умирал, ноги его выбивали жуткую дробь.

— Спокойно, парень.— Красномундирник потрепал умирающего по щеке.— Ну, ну, спокойно.

Дальний берег озарился внезапной вспышкой мушкетных выстрелов и также мгновенно затих — видимо, там красномундирники справились так же быстро, как и их товарищи на южном берегу.

— Это вы, Шарп? — раздался голос майора Гоуга.

— Так точно, сэр.

— Чертовски быстро все получилось,— разочарованно сказал Гоуг.— Они просто сбежали! Даже не пытались драться. Окажите любезность, доложите генералу Грэму, что берег захвачен и контратак не предвидится. Вы найдете генерала у плотов.

— С радостью, сэр.

Они с Харпером двинулись через захваченный лагерь.

— А я думал — повоюем,— вслед за Гоугом разочарованно протянул Харпер.

— Эти дурачки все проспали.

— И ради чего было тащиться в такую даль? Чтобы увидеть, как горстка дублинцев разбудит лягушатников?

— Парни Гоуга из Дублина?

— Полк там набирали, сэр.— Харпер увидел брошенный французами ранец, поднял его и заглянул внутрь.— Сволочи,— сказал он и отбросил пустой ранец в сторону.— Сколько мы здесь пробудем?

— Сколько понадобится. Может, час.

— Так долго!

— У саперов много работы, Пэт,— сказал Шарп и вспомнил вдруг беднягу Старриджа, так надеявшегося, что Шарп вытащит его живым из переделки на понтонном мосту через Гвадиану.

Они нашли генерала Грэма на берегу у стоявших на якоре плотов. Пятая шаланда, на борту которой находились саперы, была привязана к ближайшему плоту с двумя убитыми французами.

Плоты представляли собой огромные деревянные платформы с короткой мачтой, к которой крепился небольшой парус. Французы ждали темной ночи, когда северный ветер и прилив отнесут плоты к флотилии, готовящейся к переброске армии на юг. Команды из добровольцев должны были подвести эти неуклюжие громадины как можно ближе к якорной стоянке, поджечь запальные фитили и, пересев в лодки, убраться подальше от огненного ада. Если бы плоты оказались среди британских и испанских кораблей, возникла бы паника. Чтобы корабли не сгорели, пришлось бы рубить якорные цепи, и ветер сталкивал бы неуправляемые суда друг с другом или относил их к болотистому побережью Исла-де-Леон. Плоты были загружены бочками с зажигательной смесью и сухими ветками, а по периметру стояли старые пушки, соединенные с бочками огнепроводными шнурами. Пушки — некоторые из них, казалось, двухсотлетней давности — были небольшие, но заряжены крупной картечью, круглыми ядрами и всем, чем французы смогли набить стволы. Сгрудившись на якорной стоянке, они могли бы сеять смерть и разрушения.

Саперы устанавливали заряды и протягивали быстрогорящие фитили на южный берег, где находился со своими помощниками генерал Грэм. Шарп передал ему сообщение от Гоуга, и сэр Томас утвердительно кивнул.

— Дьявольские штуки, а? — Он кивнул в сторону ближайшего плота.

— Балгован! — крикнул голос с северного берега.

— Пертшир! — отозвался сэр Томас.

— На этой стороне чисто, сэр!

— Молодец!

— Балгован, сэр? — спросил Шарп.

— Пароль,— ответил сэр Томас.— Забыл вам сказать. Балгован — это место, где я вырос, Шарп. Лучшее место на земле.— Он посмотрел на юг, где находился форт Сан-Луис, и нахмурился.— Слишком уж легко все получилось.— Его, похоже, что-то беспокоило, но Шарп промолчал, потому что генерал-лейтенант сэр Томас Грэм не нуждался в комментариях капитана.

— Плохие солдаты,— сказал сэр Томас, имея в виду французов, которые должны были охранять плоты,— вот в чем дело. Разложение начинается на уровне батальона. Готов поставить ваше годовое жалованье против моего, Шарп, что старшие батальонные офицеры спят сейчас в фортах. У них там теплые постели, огонь в камине и служанки под боком, а их солдаты погибают здесь.

— Не стану спорить, сэр.

— Да уж только дурак бы и спорил,— сказал сэр Томас. В свете затухающих костров французского лагеря генерал видел стоящих на фоне освещенного форта красномундирников — прекрасная мишень для неприятельской артиллерии.— Уилли, передайте Хью и Джонни, чтобы посадили своих парней на землю.

— Есть, сэр,— по-моряцки ответил лорд Уильям.

Он побежал на юг, а сэр Томас спрыгнул в грязь и забрался на ближайший плот.

— Идите сюда, Шарп, посмотрим.

Шарп и Харпер прошли за генералом, который с помощью своего тяжелого клеймора открыл первую бочку. Под крышкой они увидели полдюжины тусклых шаров, по размеру напоминающих девятифунтовые ядра.

— Это еще что, черт возьми? — спросил сэр Томас.

— Дымовые снаряды, сэр,— сообщил лейтенант-сапер, бегло заглянув в бочку, и продолжил вместе с сержантом менять огнепроводные шнуры на быстро-горящие. Сэр Томас поднял один дымовой снаряд и ковырнул смесь под ним.

— Что там еще в бочке? — спросил он.

— В основном селитра, сэр,— ответил лейтенант.— Возможно, в смеси с серой, сурьмой и смолой. Гореть будет как в аду.

Сэр Томас поднял дымовой снаряд. В оболочке было проделано около дюжины отверстий, а когда он постучал по снаряду, звук получился глуховатый.

— Папье-маше? — догадался генерал.

— Так точно, сэр. Папье-маше, заполненное порохом, сурьмой и угольной пылью. Сейчас нечасто такие встретишь. Применяются на флоте. Их полагается поджигать и бросать во вражеские орудийные порты, сэр, чтобы пушкари задохнулись. Конечно, дело рискованное, могут убить, но в тесных пространствах они чертовски неприятны.

— А зачем здесь? — спросил сэр Томас.

— Думается мне, сэр, лягушатники надеялись пустить дым впереди плотов и спрятаться за ними. А сейчас, если вы позволите, сэр…

— Да, конечно.— Генерал посторонился, пропуская лейтенанта, положил дымовой снаряд в бочку и уже собирался закрыть ее крышкой, когда его остановил Шарп.

— Могу я взять их, сэр?

— Они вам нужны? — удивился сэр Томас.

— С вашего разрешения, сэр.

Сэр Томас непонимающе посмотрел на Шарпа. Затем пожал плечами.

— Как хотите.

Шарп послал Харпера за французским ранцем. Думал он о крипте в соборе и коридоре вокруг темных ниш, о людях с мушкетами и саблями, прячущихся во мраке. Наполнив ранец дымовыми снарядами, капитан отдал его Харперу.

— Присмотри за ним, Пэт. Возможно, он спасет нам жизнь.

Генерал Грэм прыгнул на другой плот, где команда саперов подсоединяла новые фитили к заряженным пушкам и размещала пороховые снаряды в центре плота.

— Здесь еще дымовые снаряды, Шарп! — прокричал он.

— Мне больше не надо, сэр. Спасибо, сэр.

— Зачем вам…— начал было генерал, но остановился на полуслове, потому что в форте Сан-Луис грохнула пушка.

В гарнизоне наконец-то осознали, что происходит на болоте, и как только звук выстрела утих, Шарп услышал свист мушкетных пуль над головой. Значит, пушка была заряжена картечью. Дым озарился тремя короткими вспышками красного света — за амбразурами громыхнули еще несколько пушек. Ядро прошуршало над головой генерала, град мушкетных пуль ударил по болоту.

— Снарядами бить не станут,— сказал Шарп Харперу.— Не хотят поджечь плоты.

— Не слишком большое утешение, сэр,— ответил сержант,— учитывая, что целят они прямо в нас.

— Просто обстреливают лагерь,— успокоил его Шарп.

— А мы как раз в лагере, сэр.

Затем ожили орудия форта Сан-Хосе. Они располагались намного дальше, и звука картечи слышно не было. Одно ядро попало в протоку, и ближайший плот залило водой. Орудийные вспышки теперь виднелись и на севере, и на юге, освещая ночь огненными языками.

Шарп снова подумал, что ему нечего здесь делать. Как, впрочем, и сэру Томасу. Генерал-лейтенанту вовсе необязательно было отправляться в это рискованное предприятие; мог бы послать майора или полковника. Но опасность как будто притягивала сэра Томаса. Генерал пристально смотрел на юг, пытаясь понять, не отплыла ли французская пехота из форта Сан-Луис под прикрытием артиллерии.

— Шарп! — крикнул он.

— Сэр?

— Капитан Вэч говорит, что саперы почти закончили. Вы не сходите к шаландам? Найдете капитана Коллинза. Передайте ему, что мы сыграем отступление минут через двадцать. Может, через полчаса. Помните пароль и отзыв?

— Балгован и Пертшир, сэр.

— Молодец. Отправляйтесь. И я не забыл о вашей просьбе. Поговорим об этом за завтраком.

Шарп повел Харпера вдоль протоки. Несколько раз у них спрашивали пароль, и Шарп говорил отзыв.

Капитан Коллинз неодобрительно посматривал на вверенных его заботам пленников.

— Ну и что мне с ними делать? — жалобно спросил он.— На шаландах для них места нет.

— Тогда оставим их здесь,— сказал Шарп.

Он передал сообщение генерала и стоял возле Коллинза, наблюдая за вспышками выстрелов. Одно ядро попало в догорающий костер, и пламя с углями взметнулось в воздух футов на тридцать — сорок. Горящие осколки попали на палатки, которые тут же занялись и осветили громоздкие плоты.

— Не люблю ночные сражения,— признался Коллинз.

— Да, нелегкое дело,— согласился Шарп.

Тени зашевелились, задвигались, и болото наполнилось ими, отбрасываемыми светом костров. Он вспомнил, как ночью у Талаверы обнаружил взбирающихся на холм французов. То была ночь сумасшедшей неразберихи, но сегодня враг действовал как-то лениво. Артиллерия форта все еще вела обстрел, но ядра теперь падали далеко слева от Шарпа.

— Тут было два паршивца,— сказал Коллинз.— Оба верхом! Знаю, у нас лошадей нет, но подумал, может, наши захватили парочку. Подъехали ко мне, совершенно спокойно, а потом ускакали. Мы даже ни разу не выстрелили. Один из них еще пожелал мне спокойной ночи, наглец этакий.

Значит, французы, подумал Шарп. Знают, что шаланды стоят ниже по течению от лагеря. Больше того, знают, что они плохо охраняются.

— Не возражаете, если я предложу отвести шаланды вверх по течению?

— Зачем?

— Потому что между вами и ирландцами большой разрыв.

— Мы же высаживались здесь,— возразил Коллинз.— Выше к лагерю идти было нельзя, так?

— Но теперь можно.— Шарп кивнул в сторону матросов, ожидавших на банках.

— Я должен охранять лодки,— угрюмо сказал Коллинз.— Я ими не командую.

— А кто командует?

Шаландами командовал флотский лейтенант, но он ушел на пятой лодке вверх по течению вместе с саперами, и Коллинз, не имея прямых приказов, не хотел рисковать и передвигать лодки по собственной инициативе. Предложение Шарпа как будто даже оскорбило его.

— Я буду ждать приказов,— заявил он недовольно.

— В таком случае организуем для вас охрану. Мы будем там.— Шарп указал на юг.— Предупредите своих парней, чтобы не подстрелили нас, когда будем возвращаться.

Коллинз не ответил. Шарп сказал Харперу положить ранец с дымовыми снарядами в шаланду генерала, а затем повел его на юг.

— Будь настороже, Пэт.

— Думаете, французы придут?

— Не могут же они просто сидеть и ждать, когда мы сожжем плоты.

— До сих пор они не очень-то спешили, сэр.

Ветерок с далекого океана принес запах соли. Пригнувшись в камышах, Шарп видел отражения пляшущих на воде городских огней. Пушки из фортов все еще постреливали, хотя об эффективности огня судить было трудно. Парни из Дублина и Гемпшира лежали на земле, пока саперы занимались своим делом в тени на плотах.

— На месте лягушатников,— сказал Шарп,— я бы не беспокоился о плотах, а захватил шаланды. Отрезали бы нас здесь всех, скрутили и взяли в плен пару сотен пленных, включая генерал-лейтенанта. Неплохо для ленивых болванов за одну ночь работы, а?

— Вы ведь не лягушатник? Они, наверное, пьяные все. Свалили работу на пушкарей, а сами дрыхнут.

— Потерять плоты, это они позволить себе могут,— продолжал Шарп,— если захватят пять шаланд. Их можно использовать вместо плотов.

— Мы скоро уходим, сэр,— попытался унять капитана Харпер.— Не стоит волноваться.

— Будем надеяться.

Они замолчали. Болотные птицы отчаянно кричали в темноте, разбуженные стрельбой.

— Так что будем делать в городе? — немного погодя спросил Харпер.

— Надо выкупить письма у одного негодяя,— ответил Шарп,— или, по крайней мере, убедиться, что все будет тихо, пока их выкупают, а если что пойдет не так — кстати, я в этом не сомневаюсь,— то выкрасть чертовы письма.

— Письма? Не золото?

— Нет, Пэт, не золото.

— И вы ожидаете неприятностей?

— Непременно. Мы имеем дело с шантажистами. А те после первого раза никогда не успокаиваются, верно? Они всегда хотят больше, поэтому нам придется, по всей видимости, прикончить мерзавцев до того, как все закончится.

— Чьи письма?

— Одной потаскухи,— туманно ответил Шарп. Он понимал, что Харпер в скором времени узнает правду — от него ничего не скроешь,— но Шарпу нравился Генри Уэлсли, и он решил не распространяться о случившемся.

— Все должно быть легко,— продолжал он,— только испанцам не понравится то, что мы сделаем. Они арестуют нас, если поймают. Или пристрелят.

— Арестуют?

— Придется малость схитрить, Пэт.

— Тогда все нормально,— ответил Харпер.— С этим проблем не возникнет, верно?

Шарп улыбнулся. Ветер шевелил камыши. Прилив закончился. Стрельба не прекращалась, снаряды падали в болото или вспенивали воду в протоке.

— Жаль, что здесь нет Восьмого,— тихо сказал Шарп.

— Кожаных Шляп? — Харпер подумал, что Шарп имел в виду чеширский полк.

— Нет, Пэт. Французского Восьмого. Ублюдков, которых мы встретили на реке. Тех, что взяли в плен бедного лейтенанта Буллена. Должны бы они вернуться. Отправиться сейчас в Бадахос они не могут — нет моста. Хочу снова с ними встретиться. С проклятым полковником Вандалом. Я этому гаду череп продырявлю.

— Вы его найдете, сэр.

— Может быть. Но не здесь. Через неделю нас тут уже не будет. Но однажды, Пэт, я найду эту сволочь и убью за то, что он сделал с лейтенантом Булленом.

Харпер ничего не сказал. Вместо этого он положил руку на рукав Шарпа, и в тот же миг капитан услышал шорох камыша. Ветер? Нет, звук был другим. Скорее шаги. Совсем близко.

— Видишь что-нибудь? — прошептал он.

— Нет. Да.

Шарп тоже увидел их. Точнее, увидел тени. Кто-то крался, пригнувшись. Потом он заметил отраженный блеск металла. Мушкетный ствол? Тени остановились и растворились в темноте, но Шарп видел, что это еще не все. Сколько же их? Двадцать? Нет, раза в два больше. Он наклонился к Харперу.

— Приготовь свою пушку,— выдохнул он в ухо сержанту,— зайдем справа. Летим шагов тридцать и падаем.

Харпер медленно поднял семистволку. Прижал приклад к правому плечу. И взвел курок.

Собачка щелкнула, звук долетел до французов, и Шарп увидел бледные лица; только тогда Харпер выстрелил, и болото наполнилось грохотом и светом оружейных вспышек. Шарп побежал, спрятавшись в дыму. На бегу он считал шаги и, досчитав до тридцати, упал. Слышались стоны. Выстрелили два мушкета. Голос прокричал команду, и наступила тишина. Харпер рухнул рядом с ним.

— Теперь винтовки,— сказал Шарп,— и бежим к лодкам.

Он слышал, как переговариваются французы. Семь пуль нанесли им большой урон, и они, несомненно, обсуждали сейчас потери, но вдруг затихли. Теперь Шарп видел их лучше, так как вспышки пушечных выстрелов осветили окрестность. Он встал на одно колено и поднял винтовку.

— Готов?

— Да, сэр.

— Огонь!

Две винтовки выстрелили по теням. Шарп не знал, попала ли в цель хоть одна пуля. Знал только, что французы пытаются захватить лодки и что они в опасной близости от реки. Выстрелы должны поднять тревогу. Он надеялся, что капитан возьмет на себя инициативу и отдаст приказ отплыть вверх по течению.

— Вперед! — велел он.

Они неловко побежали, спотыкаясь на кочках, и французы, отбросив осторожность, рванули вправо.

— Уводите лодки! — кричал Шарп.— Уводите лодки!

Голова раскалывалась от боли, но он не обращал на это внимания. Мушкеты французов грохотали в ночи. Пуля угодила в грязь под ногами Харпера, когда моряки открыли беспорядочный огонь в темноту.

Внезапный мушкетный огонь предупредил их, и они обрезали канаты кошек, которые использовались как якоря, и оттолкнули лодки от берега. Однако тяжелые шаланды двигались ужасно медленно. У дальней от Шарпа лодки дела шли хорошо, но ближняя застряла. Французы тоже открыли огонь, и сквозь дым Шарп увидел блеск штыков. Моряки еще карабкались на борт ближайшей шаланды, когда французы выскочили на берег. Кто-то выстрелил, и один из французов завалился на спину. Двое других подбежали к лодке и направили штыки на моряков, которые пытались оттолкнуться от берега с помощью весел. Нападавшие схватили весла. Французские пленные остались без охраны и пытались забраться в лодку. Сухо хлопнула винтовка, за ней ударило что-то еще — матросы стреляли из флотских пистолетов. У них также были абордажные сабли, и хотя никто не ожидал, что они могут пригодиться, сейчас моряки рубили солдат, которые лезли через планшир.

Шарп был в двадцати ярдах, у края протоки. Он говорил себе, что это не его драка, что его долг вернуться в город, чьи огни светились за широкой бухтой. Но на борту шаланды лежали шесть дымовых снарядов, и они были нужны ему. Кроме того, если французы захватят пусть даже одну лодку, отступление окажется под угрозой.

— Мы должны выбить этих сволочей с лодки.

— Их там с полсотни, сэр. Больше.

— Наши парни тоже еще сражаются,— сказал Шарп.— Мы просто пуганем их. Может, сбегут.

Он выпрямился, закинул за спину незаряженную винтовку и вынул саблю.

— Боже, спаси Ирландию,— пробормотал Харпер.

Военный устав гласил, что Шарп как офицер стрелковой части должен быть вооружен кавалерийской саблей, однако ему никогда не нравилось это оружие. Кривой саблей хорошо резать, но в действительности большинство офицеров носили ее просто как украшение. Он предпочитал тяжелую кавалерийскую саблю старого образца. Клинок прямой, почти ярд бирмингемской стали. Кавалеристы постоянно жаловались на это оружие. Плохо сбалансированное, слишком тяжелое, быстро тупится… Шарп заточил клинок с обеих сторон, а его тяжесть ему даже нравилась. При необходимости саблю можно было использовать как дубинку. Пробежав по мелководью, они с Харпером вышли к французам с левого фланга. Те не ждали нападения и, видимо, приняли двоих в темной форме за своих, так как никто их не остановил. Драться никому не хотелось, а уж тем более лезть в воду и воевать с матросами. Некоторые перезаряжали мушкеты, но большинство просто наблюдали сражение за лодку, когда на них напали Шарп и Харпер. Шарп вонзил саблю в горло солдату, и тот упал. Шомпол провалился в дуло. Шарп ударил еще раз. Харпер бил штыком и страшно орал на гэльском. Французский штык сверкнул справа от Шарпа. Он резко взмахнул саблей, ударив тупой стороной по черепу. Впереди врагов не было, только полоска воды и группа французов, пытающихся забраться в лодку, которую моряки отбивали саблями и штыками. Шарп забежал в реку и ткнул саблей в спину какому-то французу. Он понял, что удар не получился, потому что солдат обернулся и ответил ударом штыка. Штык пробил мундир и застрял. Шарп отмахнулся, и тут как раз подоспел Харпер. Сержант проорал что-то бессвязное и ударил солдата прикладом в лицо, но французов становилось все больше и больше, и Шарп оттащил Харпера от их клинков. Их атаковали четверо, и эти явно не были тюфяками. Они хотели убивать, и Шарп видел оскаленные зубы и длинные клинки. Он рубанул наотмашь, отразив сразу два выпада, и отскочил. Харпер был рядом, и французы яростно наступали, полагая, что их ждет легкая добыча. По крайней мере, у них не нашлось заряженных мушкетов. Не успел Шарп об этом подумать, как грянул выстрел — вспышка ослепила его, густой дым ударил в нос, но пуля улетела невесть куда. Шарп инстинктивно отпрянул и упал боком в воду. Французы решили, что он убит, и обратились против Харпера, который воткнул штык прямо в глаз одному из нападавших. И в этот момент появились ирландцы.

Майор Гоуг привел роту назад к реке, и для Шарпа их возвращение ознаменовалось грохотом выстрелов, а затем криками идущих в атаку красномундирников. Злые как черти, они устремились врукопашную.

— Faugh a ballagh! — заорали ирландцы, и французы подчинились.

Атака на лодку захлебнулась под натиском Восемьдесят седьмого. Какой-то француз склонился над Шарпом, думая, что он мертв, и собираясь забрать саблю. Шарп ударил его в лицо, поднялся из воды и полоснул врага клинком. Тот побежал. Шарп видел, как прапорщик Кеог колет саблей огромного француза, который молотит худенького офицера мушкетом. Сержант Мастерсон вогнал штык французу под ребра. Солдат упал, но Кеог продолжал рубить саблей поверженного врага. Увидев на отмели две темные фигуры, он приготовился для новой атаки.

— Faugh a ballagh! — зарычал Харпер.

— Это вы! — Кеог остановился у края воды и вдруг ухмыльнулся.— Славная рубка, а!

— Да уж, черт возьми,— пробормотал Харпер.

Майор Гоуг крикнул своим людям построиться в шеренгу. Сержанты оттаскивали красномундирников от распростертых тел. Выжившие моряки сбрасывали с лодки оставшихся французов. Капитан Коллинз лежал мертвый с абордажной саблей в руке.

— Ему бы надо было отвести проклятые лодки, сэр,— приветствовал Шарпа сержант морской пехоты и смачно сплюнул на труп француза.— Вы промокли насквозь, сэр,— добавил он.— Упали?

— Да, упал,— ответил Шарп, и первый взрыв разорвал темноту.

Взорвался один из пяти плотов. Ослепительно белый столб огня взмыл в небо, окрасился в красный цвет и полыхнул во все стороны, обжигая болотную траву. Ночь наполнилась огнем. Позже решили, что случайная искра от одного из костров в лагере вызвала возгорание огнепроводного шнура. Заряды уже были заложены, и саперы протягивали последний фитиль, когда один из них заметил горящий шнур. Успев крикнуть об опасности, он сиганул за борт как раз в тот момент, когда взорвалась первая бочка с порохом. Все запальные шнуры на плотах вспыхнули и задымились, как извивающиеся огненные змеи.

Белый шпиль пламени изогнулся и потускнел. Грохот затих, и над болотом зазвучала труба, призывая британских солдат вернуться к шаландам. Она еще пела, когда один за другим взорвались другие заряды, огонь ударил в небо, а камыши и трава склонились под нежданным теплым ветром. От плотов, на которых возгорелась оставленная французами зажигательная смесь, клубами валил дым. Пламя осветило отступавших от лодок французов.

— Огонь! — рыкнул майор Гоуг, и Восемьдесят седьмой дал залп.

Снова рванули заряды, вспыхнули плоты. Пушки на плотах начали стрелять, ядра и крупная картечь свистели над протокой и болотом.

— Назад! Назад! — рычал сэр Томас Грэм.

Снова заиграла труба; красномундирники покидали лагерь — они сделали свою работу. Кому-то помогали товарищи. Пушки форта умолкли — наверное, потому что пушкари наблюдали за взрывами на протоке. Горящие куски дерева взлетели в воздух, новые столбы огня пробили ночь, и еще одна пушка взорвалась. Шарп споткнулся о качающийся на воде полузатопленный труп француза.

— Проверить состав! — крикнул майор Гоуг.— Пересчитать возвращающихся!

— Один, два, три.— Прапорщик Кеог прошел вдоль борта, считая по головам карабкающихся на борт солдат. Матрос вставил на место вырванное французами весло. Со стороны болот затрещали мушкеты, и красномундирник из Восемьдесят седьмого упал лицом в грязь.— Поднимите его! — крикнул Кеог.— Шесть, семь, восемь… где твой мушкет, паршивец?

Гемпширцы забирались в другую шаланду. Генерал Грэм с двумя адъютантами и командой саперов ждал, когда все поднимутся на борт. Плоты напоминали ад. О том, что они покинут протоку, можно было не беспокоиться. Клубы дыма поднимались в ночное небо на сотни футов, но огонь был еще силен и освещал болото. Стрелки форта Сан-Луис, должно быть, увидели, что на берегу протоки собираются красные мундиры, потому что пушки заговорили снова. Били как снарядами, так и ядрами. Один снаряд взорвался на дальнем берегу, другой угодил в воду. Ядро прошило строй гемпширцев.

— Все сюда! — крикнул Кеог.

— Сэр Томас! — завопил майор Гоуг. Разорвавшийся снаряд раскидал грязь, камыши и брошенные французские мушкеты. С ближайшего плота бахнула старая пушка, и Шарп увидел, как ядро запрыгало по воде.

— Сэр Томас! — снова закричал майор Гоуг, но генерал дождался, пока все солдаты взойдут на борт, и только после этого сам залез в шаланду.

Снаряд взорвался всего в нескольких шагах позади него, но осколки каким-то чудом просвистели мимо генерала. Матросы оттолкнули лодку от берега, и отлив подхватил их и понес к бухте. Плоты теперь напоминали огромное пышущее зарево под клубящимися тучами дыма. Отраженное пламя запрыгало по воде и разлетелось — ядро взметнуло огромный столб брызг, и солдаты в двух лодках с северного берега промокли насквозь. Пятая шаланда была на середине протоки, и матросы налегали на весла, чтобы поскорее покинуть опасный район.

— Гребите! — скомандовал офицер в лодке Шарпа.— Гребите!

Три пушки выстрелили одновременно из форта Сан-Луис, и Шарп услышал шум ядра над головой. С болота снова ударили мушкеты, и кое-кто из красномундирников опустился на колено, чтобы ответить.

— Не стрелять! — закричал Гоуг.

— Гребите!

— Не такого отхода я ожидал,— сказал сэр Томас. Снаряд с отчаянно вертящимся огненным хвостом запала бухнулся в протоку.— Это вы, Шарп?

— Да, сэр.

— Да вы же промокли насквозь!

— Упал в воду, сэр.

— Так и простудиться недолго! Раздевайтесь. Возьмите мой плащ. Как ваша голова? Я и забыл, что вы ранены. Не следовало мне вас приглашать.

Пушки грохнули два раза, потом отметились еще две из форта Сан-Хосе на севере, но каждый взмах огромных весел уносил шаланды прочь от огня в темноту бухты. В трюмах стонали раненые. Другие возбужденно обсуждали перипетии боя. Гоуг не возражал.

— Какой итог, Хью? — спросил сэр Томас ирландца.

— Трое убитых, сэр,— ответил Гоуг,— и восемь раненых.

— Но мы хорошо поработали,— сказал сэр Томас.— Отличная ночная вылазка.

Флот был теперь в безопасности, и сэр Томас мог, как только испанцы будут наконец готовы, вести свою маленькую армию на юг.

Жилье сэра Томаса Грэма в Сан-Фернандо отличалось простотой и скромностью. Под свои нужды генерал реквизировал лодочную мастерскую с побеленными каменными стенами, которую обставил кроватью, столом и четырьмя стульями. Промокшую одежду Шарпа разложили сушиться перед огромным камином. Там же он поставил и винтовку, вытащив предварительно замок, чтобы тепло дошло до пружины. Сам капитан закутался в рубашку и плащ, которые одолжил ему, невзирая на возражения, генерал Грэм. Сэр Томас тем временем диктовал рапорт.

— Скоро завтрак,— сказал он между предложениями.

— Умираю с голоду,— заметил лорд Уильям Рассел.

— Будь умницей, Уилли, посмотри, как там у них дела,— попросил генерал. Участвовавшие в ночной вылазке солдаты уже удостоились самых высших похвал, и теперь очередь дошла до офицеров.

Рассвет высветил холмы, но зарево над горящими плотами еще пылало над темными болотами. Клубы дыма были, наверное, видны даже в Севилье — за шестьдесят миль от Кадиса.

— Упомянуть ваше имя, Шарп? — спросил сэр Томас.

— Нет, сэр,— ответил Шарп.— Я же ничего не сделал, сэр.

Сэр Томас внимательно посмотрел на капитана.

— Как скажете, Шарп. Так о какой услуге вы хотели меня просить?

— Дайте мне дюжину снарядов, сэр. Двенадцатифунтовых, если есть, но подойдут и девятифунтовые.

— У меня они есть. По крайней мере, есть у майора Дункана. Что случилось с вашим мундиром? Сабля?

— Штык, сэр.

— Заштопают, пока будем завтракать. Двенадцать снарядов? А зачем?

Шарп колебался.

— Думаю, вам лучше не знать, сэр.

Сэр Томас фыркнул.

— Допишите сами, Фаулер,— сказал он писарю и жестом показал, что тот может быть свободен.

Подождав, пока писарь выйдет, генерал подошел к огню и протянул руки.

— Дайте-ка я угадаю, Шарп. Если получится. Попали вы сюда случайно, отбились от своего батальона, и вдруг я получаю приказ оставить вас здесь. И в то же время жителей Кадиса будоражит любовное послание Генри Уэлсли. Нет ли связи между двумя этими событиями?

— Есть, сэр.

— Значит, имеются и другие письма? — спросил сэр Томас.

— Да, сэр. И не одно.

— И чего хочет от вас посол? Найти их?

— Он хочет их выкупить, а если не получится — выкрасть.

— Выкрасть? — Сэр Томас скептически посмотрел на Шарпа.— У вас есть опыт в подобных делах?

— Небольшой, сэр,— ответил Шарп и после короткой паузы понял, что генерал желает знать больше.— В Лондоне, когда я был еще мальчишкой, тогда и научился кой-чему.

Сэр Томас засмеялся.

— Однажды в Лондоне меня остановил грабитель. Я сбил его с ног. Это, случайно, были не вы?

— Нет, сэр.

— Значит, Генри хочет, чтобы вы украли письма, и вам нужна дюжина снарядов? Объясните мне, Шарп, зачем.

— Затем, сэр, что, если письма не удастся украсть, их надо уничтожить.

— Вы взорвете мои снаряды в Кадисе?

— Надеюсь, нет, сэр, но, возможно, придется.

— И вы ожидаете, испанцы поверят, что это французская мортира?

— Надеюсь, испанцы и сами не будут знать, чему верить, сэр.

— Они не дураки, Шарп. Возможно, доны и не слишком горят желанием помогать нам, но они не дураки. Если узнают, что вы взрываете снаряды в Кадисе, бросят вас в самую мерзкую тюрьму. Вы и моргнуть не успеете.

— Поэтому, сэр, вам лучше ничего не знать.

— Завтрак готов,— объявил лорд Уильям Рассел, врываясь в комнату.— Бифштекс, жареная печенка и свежие яйца, сэр. Ну, почти свежие.

— Полагаю, вы хотите, чтобы вещи доставили в посольство? — Сэр Томас продолжал разговор с Шарпом, не обращая внимания на лорда Уильяма.

— Если это возможно, сэр, и отправьте их на адрес лорда Памфри.

Сэр Томас заворчал.

— Подойдите и сядьте, Шарп. Вы неравнодушны к жареной печенке?

— Да, сэр.

— Я упакую вещи и доставлю их сегодня,— сказал сэр Томас и бросил на лорда Уильяма укоризненный взгляд.— Не надо быть таким любопытным, Уилли. Мы с мистером Шарпом обсуждаем секретные дела.

— Я могу быть нем, как могила,— заверил его лорд Уильям.

— Можешь,— согласился сэр Томас,— но крайне редко бываешь.

Мундир Шарпа унесли, чтобы починить, и Шарп сел за завтрак из бифштекса, печенки, почек, ветчины, жареных яиц, хлеба, масла и крепкого кофе. Он наслаждался едой, и даже отсутствие одежды не мешало аппетиту. Где-то на середине завтрака ему пришло в голову, что один из сидящих за столом сын герцога, а другой — богатый шотландский землевладелец. Тем не менее он чувствовал себя на удивление комфортно. Лорд Уильям оказался человеком бесхитростным и прямодушным, а что касается сэра Томаса, то с первого взгляда было видно, что он просто любит солдат.

— Никогда не думал, что стану солдатом,— признался генерал Шарпу.

— Почему нет, сэр?

— Потому что я был счастлив, Шарп, очень счастлив. Я охотился, путешествовал, читал, играл в крикет, и у меня была лучшая на всем свете жена. Потом моя Мэри умерла. Какое-то время я горевал, затем понял, что французы — само зло. Они восхваляют свободу и равенство, но кто они на самом деле? Бесчеловечные варвары, дикари. Я осознал, что мой долг состоит в том, чтобы сражаться с ними. Поэтому и надел форму. Мне было сорок шесть лет, когда я впервые облачился в красный мундир, и это произошло семнадцать лет назад. Должен сказать, что в целом это были счастливые годы.

— Сэр Томас,— заметил лорд Уильям, терзая тупым ножом хлеб,— не просто надел мундир. Он за свой счет снарядил Девяностый пехотный полк.

— Недешево обошлось, черт возьми! — сказал сэр Томас.— Одни только кивера стоили мне четыреста тридцать шесть фунтов, шестнадцать шиллингов и четыре пенса. Меня до сих пор гложет любопытство, откуда взялись эти четыре пенса. И вот я здесь, Шарп, все еще воюю с французами. Ну как, наелись?

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

Сэр Томас решил прогуляться с Шарпом к конюшне. Они уже дошли до места, когда генерал остановил капитана.

— Играете в крикет, а, Шарп?

— Играли в Шорнклифе, сэр,— осторожно ответил Шарп, имея в виду учебный лагерь, где готовились стрелки.

— Мне нужны партнеры,— сказал генерал и, подумав о чем-то, нахмурился.— Генри Уэлсли чертов болван,— сказал он, неожиданно меняя тему,— но славный парень. Понимаете, что я имею в виду?

— Думаю, да, сэр.

— Он очень хороший человек. И с испанцами дела ведет как надо. А с ними бывает ох как трудно. Порой просто бесишься — обещают целый мир, а подадут — и смотреть не на что. Но Уэлсли терпения хватает. Так что разумные испанцы знают, что могут ему доверять. Он хороший дипломат и нужен нам как посол.

— Он мне нравится, сэр.

— А вот с той женщиной сглупил. Выставил себя полным идиотом. У нее есть письма?

— Думаю, есть, сэр.

— И вы ищете ее?

— Да, сэр.

— Вы ведь не собираетесь взорвать ее моими снарядами?

— Нет, сэр.

— Надеюсь, что нет, потому что она весьма милая особа. Я как-то видел ее с ним, и Генри выглядел как тот кот, что нашел банку сметаны. И у нее тоже вид был счастливый. Не ожидал, что она его предаст.

— Лорд Памфри говорит, что это дело рук ее сутенера, сэр.

— А вы как думаете?

— Думаю, она увидела золото, сэр.

— Все дело в том, что Генри Уэлсли,— сэр Томас явно проигнорировал последние слова Шарпа,— из тех мужчин, которые все прощают. Я бы не удивился, узнав, что он все еще питает к ней нежные чувства. А, ладно, я просто несу вздор. Рад был, мистер Шарп, что вы оказались вчера в нашей компании. Если быстро управитесь со своим делом, надеюсь, мы сыграем парочку партий, а? Мой писарь — знатный боулер, но бедняга вывихнул лодыжку. И надеюсь, вы окажете мне честь отплыть с нами на юг? Погонять шары с маршалом Виктором, а?

— Я бы с удовольствием, сэр,— ответил Шарп, понимая, что этого никогда не случится.

Оставалось найти Харпера и других стрелков. В Сан-Фернандо капитан обнаружил подходящую лавку и на деньги посольства купил своим людям цивильную одежду. Все переоделись и отправились в город, над которым еще висело громадное черное облако от горящих плотов.

После полудня дым еще не рассеялся. Двенадцать снарядов, замаскированных под капустные кочаны, прибыли в посольство.

Глава шестая

Следующие три дня оказались небогатыми на события. Восточный ветер принес непрекращающиеся февральские дожди, которые и потушили горящие плоты, но дым все еще висел над болотами Трокадеро и полз через болото к городу. Лорд Памфри ждал сообщения от владельца писем, кем бы он ни был, а посол с ужасом думал о следующем выпуске «Эль-Коррео дель Кадис».

— Теперь газета редко выходит,— сообщил послу Джеймс Дафф, британский консул в Кадисе. Дафф жил в Испании почти пятьдесят лет и более тридцати из них исполнял обязанности консула. Некоторые считали Даффа большим испанцем, чем сами испанцы, и даже во время войны Испании с Англией его не притесняли и позволяли продолжать винный бизнес. Теперь, когда посольство переехало в поисках убежища в Кадис, присутствие консула в городе перестало быть необходимостью, но Генри Уэлсли ценил мудрость этого пожилого человека и его советы.

— Думаю, Нуну изо всех сил старается выжить,— сказал Дафф о хозяине газеты.— Сейчас у него нет читателей за пределами города, да и что он может напечатать? Новости о кортесах? О том, что там происходит, все узнают еще до того, как Нуньес пустит это в печать. Ему остались только слухи из Мадрида, вранье из Парижа и списки прибывающих и отплывающих судов.

— И он не возьмет от нас денег? — спросил Уэлсли.

— Ни пенни,— сказал Дафф.

Худощавый, сухонький, элегантный и проницательный человек, консул навещал посла в основном по утрам, неизменно благодаря Генри Уэлсли за качественный херес, который сам же и поставлял в посольство, хотя последнее время в связи с оккупацией Францией Андалузии поставки заметно сократились.

— Я подозреваю, что он на кого-то работает,— продолжал Дафф.

— Вы сделали ему щедрое предложение? — спросил посол.

— Как вы и просили, ваше превосходительство.— Дафф посетил издателя от имени Уэлсли и предложил ему наличные деньги за отказ от дальнейшей публикации писем. Предложение было отвергнуто, и тогда консул сделал поразительно щедрое и недвусмысленное предложение насчет самой газеты.— Я назвал ему цену, в десятки раз превышающую стоимость здания, типографии и бизнеса, и он отказался. Уверен, Нуньес и хотел бы согласиться, но его сильно напугали. Думаю, он не продаст потому, что боится за свою жизнь.

— И будет печатать письма?

Дафф пожал плечами, как будто не знал, что ответить.

— Простите, Дафф, что поставил вас в неловкое положение. Это все исключительно по моей глупости.

Дафф снова пожал плечами. Он никогда не был женат и не питал сочувствия к мужчинам, совершающим идиотские выходки ради женщины.

— Итак, остается только надеяться,— продолжил посол,— что лорду Памфри повезет больше.

— Его светлость может преуспеть,— согласился Дафф,— но они сделают копии и все равно опубликуют их. На честь этих людей полагаться нельзя, ваше превосходительство. Ставки слишком высоки.

— Боже милостивый…— Генри Уэлсли потер глаза и развернулся в кресле, чтобы посмотреть на непрекращающийся дождь в маленьком саду посольства.

— По крайней мере,— добавил Дафф,— потом у вас будут оригиналы и возможность доказать, что в газете их изменили.

Генри Уэлсли вздрогнул. Да, он смог бы доказать подлог, но избежать позора того, что скрывалось за подлогом, не удастся.

— Кто они? — сердито спросил он.

— Подозреваю, что им платит Карденас,— спокойно сказал консул.— Я чувствую, что за всем стоит адмирал, а он, боюсь, человек безжалостный и целеустремленный. Полагаю,— он помедлил, слегка нахмурившись,— вы подумали о более решительных действиях с целью недопущения публикации?

Уэлсли помолчал несколько секунд, затем кивнул.

— Да, Дафф, думал. Но если я и решусь на это, то с большим нежеланием.

— Ваше нежелание вполне понятно и обоснованно. Я заметил, что вокруг дома Нуньеса появились усиленные испанские патрули. Боюсь, адмиралу Карденасу удалось склонить Регентство в свою пользу, и за газетой присматривают.

— Вы могли бы поговорить с Карденасом,— предложил Уэлсли.

— Могу,— согласился Дафф.— И он будет вежлив, угостит меня отличным хересом и объявит, что ничего не знает об этом деле.

Уэлсли промолчал. Да и что тут скажешь? Лицо его выражало отчаяние.

— Нам остается лишь надеяться,— продолжал Дафф,— что сэру Томасу Грэму удастся прорвать осаду. Такая победа собьет с толку противников британского альянса. Проблема, разумеется, не в сэре Томасе, а в Лапене.

— Лапена,— угрюмо повторил Уэлсли.

Лапена был испанским генералом, чьи войска отправлялись с британцами на юг.

— У него больше солдат, чем у сэра Томаса,— тем же сухим, бесстрастным и безжалостным голосом продолжал Дафф,— поэтому командовать будет он. Если он не отдаст приказ, испанцы драться не станут. А Лапена, ваше превосходительство, очень робок. Мы не имеем права надеяться, что сэр Томас сможет воодушевить его на подвиг.— Дафф поднял стакан с хересом на свет.— Это урожай третьего года?

— Да.

— Прекрасно,— кивнул консул.

Он поднялся и, опираясь на трость, подошел к столу с инкрустированной шахматной доской. Несколько секунд старик смотрел на фигуры, потом передвинул белого слона и взял ладью.

— Боюсь, вам шах, ваше превосходительство. Не сомневаюсь, что к завтрашнему дню вы придумаете, чем меня озадачить.

Посол любезно проводил Даффа к ожидавшему во дворе паланкину.

— Если они опубликуют письма,— сказал Уэлсли, держа зонт над головой консула,— мне придется уйти в отставку.

— Уверен, до этого не дойдет,— неубедительно ответил Дафф.

— Но если дойдет, Дафф, вам придется разделить со мной эту ношу, пока не назначат преемника.

— Я молюсь, чтобы вы остались на службе, ваше превосходительство.

— Как и я, Дафф, как и я.

На четвертый день после уничтожения плотов на молитвы посла пришел своего рода ответ. Шарп был в конюшнях, где пытался занять своих солдат починкой крыши. Стрелки ненавидели такого рода работу, но любая работа все же лучше пьянства. Слуга лорда Памфри застал Шарпа за передачей черепицы стрелку Слэттери.

— Его светлость просят вас прийти, сэр,— сказал слуга, с отвращением рассматривая грязные рейтузы Шарпа.— Как можно скорее, сэр,— добавил он.

Шарп надел старый черный сюртук капитана Пламмера, накинул плащ и последовал за слугой через лабиринт городских улочек. Он нашел лорда Памфри на среднем балконе церкви Сан-Фелипе-Нери. Церковь представляла собой овальную палату с черно-белой мозаикой на полу; под сводчатым потолком располагались три балкона. С потолка свисала огромных размеров люстра, которая сейчас не горела, но была утыкана сталактитами свечей.

Теперь в церкви помещались кортесы, испанский парламент, и публика могла слушать речи депутатов, расположившись на верхнем балконе, известном как раек. Средний балкон предназначался для знати, духовенства и дипломатов; на нижнем собирались семьи депутатов и их друзья.

Огромный алтарь был затянут белой материей с изображением испанского короля, пленника Франции, вместо привычного распятия. Перед замаскированным алтарем стоял длинный стол с двумя трибунами по бокам, за которым восседал президент кортесов. Лицом к нему стояли три ряда кресел для депутатов. Шарп опустился на скамью рядом с лордом Памфри, который слушал выступающего, пронзительным, страстным голосом вещающего о чем-то, несомненно, необыкновенно важном. Однако депутатам речь его почему-то казалась скучной, и они, покидая потихоньку свои кресла, спешили к выходу из церкви.

— Вещает,— прошептал Шарпу лорд Памфри,— о той важной роли, которую играет Святой Дух в управлении Испанией.

Какой-то священник повернулся и сердито взглянул на Памфри, который улыбнулся и нежно помахал оскорбленному испанцу ручкой.

— Жаль,— сказал его светлость,— что они замаскировали алтарь, на коем присутствует весьма изощренное изображение непорочного зачатия. Работа Мурильо. Херувимы восхитительны.

— Херувимы?

— Премилые пухленькие создания,— сказал лорд Памфри, откидываясь назад.

От него исходил аромат розовой воды, а вот от бархатной мушки он, к счастью, отказался.

— Считаю, что херувимы улучшают интерьер церкви, вы согласны?

Священник снова обернулся и потребовал тишины. Лорд Памфри негодующе поднял бровь, взял Шарпа за локоть и повел по балкону, пока они не оказались прямо над алтарем, напротив оставшихся в зале депутатов.

— Второй ряд,— прошептал Памфри,— с правой стороны, пятое кресло. Посмотрите на врага.

Шарп увидел высокого худого мужчину в темно-синей форме. Между коленями он зажал трость, и было видно, что ему скучно, так как он откинул голову назад и закрыл глаза. Правой рукой он похлопывал по набалдашнику трости.

— Адмирал маркиз де Карденас.

— Враг?

— Он так и не простил нам Трафальгар. Мы покалечили его и взяли в плен. За ним хррошо ухаживали в укромном домике в Гемпшире, но он все равно ненавидит нас. По слухам, именно Карденас платит газете, Шарп. У вас есть подзорная труба?

— Оставил в посольстве.

— К счастью, у меня есть все необходимые шпионские принадлежности,— сказал лорд Памфри и протянул Шарпу небольшую трубу, отделанную перламутром.— Посмотрите на мундир адмирала.

Шарп раскрыл трубу, настроил резкость и навел инструмент на синий мундир адмирала.

— Что мне искать?

— Рога,— ответил лорд Памфри.

Шарп сместил трубу вправо и увидел знакомую брошку, приколотую к темному сукну. Знак «Эль-Корнудо». Осмеянная эмблема врага. Он поднял трубу и увидел, что адмирал уже открыл глаза и смотрит прямо на него. Твердое лицо. Волевое, умное и мстительное.

— Что будем делать с адмиралом? — спросил он лорда Памфри.

— Делать? — переспросил Памфри.— Конечно ничего. Он уважаемый человек, депутат, герой Испании и важный союзник, по крайней мере публично. Откровенно говоря, мрачный тип, ненавидит нас и, возможно, ведет переговоры с Бонапартом. Я это подозреваю, но не могу доказать.

— Хотите, чтобы я убил мерзавца?

— Это определенно улучшило бы дипломатические отношения между Британией и Испанией, не правда ли? — спросил Памфри кисло.— Почему я не подумал об этом? Нет, Ричард, я не хочу, чтобы вы убивали этого мерзавца.

Адмирал подозвал слугу и что-то шептал ему, указывая на Шарпа. Слуга поспешно удалился, и Шарп сложил трубу.

— Как вы говорите, его зовут?

— Маркиз де Карденас. У него большое владение в долине Гвадиана.

— Мы знакомы с его матерью,— сказал Шарп,— с этой грязной старой сукой. Готова стелиться перед французами.

— В прямом смысле?

— Нет. Но они не разграбили ее поместье. Когда мы пришли, она позвала их. Хотела сдать нас лягушатникам. Дрянь.

— Сынок весь в мать, тем не менее вам не следует убивать его. Конечно, мы должны сорвать его гнусные планы, но чтобы об этом никто не узнал. Вид у вас неподходящий.

— Чиним крышу конюшни.

— Занятие не для офицера.

— Как и изымать письма у шантажистов,— ответил Шарп,— но я это делаю.

— А, посланник, я полагаю,— пробормотал лорд Памфри, наблюдая за человеком, который вошел на балкон

и пробирался к ним украдкой за скамьями. У него был такой же, как и у адмирала, значок.

— Посланник? — спросил Шарп.

— Мне сказали ждать здесь. Нам надо встретиться, чтобы обсудить покупку писем. Я боялся, вы не прибудете вовремя.

Памфри замолчал, так как подошедший посланник наклонился к уху его светлости. Он говорил быстро и так тихо, что Шарп ничего не слышал. Затем направился ко второй двери балкона.

— Напротив церкви есть кофейня,— сообщил лорд Памфри.— Там нас встретит доверенное лицо. Идемте.

Они спустились по лестнице за посланником на первый этаж и вошли в переднюю, где их ждал адмирал. Маркиз де Карденас был очень высок и худ, с черной деревянной ногой. Он опирался на эбеновую трость. Лорд Памфри отвесил ему низкий и изысканный поклон, на который адмирал ответил холодным кивком, после чего повернулся и захромал обратно в церковь.

— Этот мерзавец и не думает прятаться,— заметил Шарп.

— Он победил, Шарп,— ответил лорд Памфри.— Он победил и торжествует.

Ветер бесновался на узкой улице, норовя сорвать шляпу с головы лорда Памфри, торопившегося поскорее перейти улицу. Зал кофейни вмещал с дюжину столиков, большинство которых были заняты говорившими одновременно мужчинами. Они кричали, не слушали друг друга и отчаянно жестикулировали. Один из них, желая подчеркнуть обоснованность своих аргументов, разорвал на кусочки газету, разбросал ее на столе и, довольный, откинулся на спинку стула.

— Депутаты кортесов,— объяснил лорд Памфри.

Он огляделся, но не увидел никого, кто мог бы их ждать, и направился через гудящую толпу к пустому столику в глубине кофейни.

— Возьмите другой стул, милорд,— сказал Шарп.

— Вы такой разборчивый?

— Мне надо видеть дверь.

Лорд Памфри послушно подвинулся, и Шарп сел, прислонившись спиной к стене. Девушка приняла заказ на кофе, и Памфри обернулся к посетителям, спорившим в облаке сигарного дыма.

— Большинство адвокаты,— сказал он.

— Адвокаты?

— Среди депутатов много адвокатов.— Памфри потер худое лицо.— Рабы, либералы и адвокаты.

— Рабы?

Лорд Памфри картинно поежился и плотнее укутался в плащ.

— В кортесах, можно сказать, две фракции. Одна — традиционалисты. В нее входят монархисты, церковники и приверженцы старины. Их называют serviles. Оскорбительное прозвище, как у нас тори. Serviles означает рабы, они хотят вернуть короля и восстановить величие церкви. Это фракция землевладельцев, знати и аристократии.— Он снова поежился.— Serviles противостоят liberales. Их называют так за постоянные разговоры о свободе. Либералы желают видеть Испанию страной, в которой мнение людей весомее декретов тиранической церкви и прихотей деспотичного короля. Правительство его величества не имеет официальной точки зрения по поводу этих дискуссий. Мы просто хотим, чтобы испанское правительство продолжало войну против Наполеона.

Шарп презрительно хмыкнул.

— Вы, естественно, на стороне serviles? Ну конечно.

— Как ни странно, нет. Если мы кого и поддерживаем, то liberates; разумеется, при том условии, что они, упаси господи, не собираются экспортировать в Британию свои самые безумные идеи. Впрочем, нас устроит любая партия — лишь бы продолжала войну с Наполеоном.

— Так в чем проблема?

— Проблема в том, Шарп, что обе фракции не питают к нам теплых чувств. Как среди одних, так и среди других есть люди, которые искренне верят, что самый опасный враг Испании — не Франция, а Британия. Их вождь, конечно же, адмирал Карденас. Он, понятное дело, servil, но если ему удастся запугать достаточное число liberates и заставить их поверить, что мы собираемся захватить Кадис, то он добьется своего. Адмирал хочет, чтобы Испанией правил король-католик, а он сам выступал при нем в качестве главного советника. Добиться этого он может, заключив мир с Францией. И где тогда будем все мы? — Лорд Памфри пожал плечами.— А теперь скажите, зачем грозный и неустрашимый сэр Томас Грэм прислал мне в подарок артиллерийские снаряды? Не хочу показаться неблагодарным, вовсе нет, но все же любопытно. Боже милостивый! Что вы делаете?

Вопрос был вызван внезапным появлением пистолета, который Шарп положил на стол. Памфри уже открыл рот, дабы выразить свой протест в более решительной форме, но заметил, что Шарп смотрит ему за спину. Он обернулся и увидел направляющегося к их столику высокого мужчину в черном плаще. Вытянутое лицо с впалыми щеками показалось Шарпу знакомым.

Незнакомец взял стул за соседним столиком, развернул его и сел между Шарпом и Памфри. Взглянув на пистолет, он пожал плечами и жестом подозвал подавальщицу.

— Vino tinto, роr favor,— резко бросил он и, перейдя на английский, добавил: — Я пришел не воевать, поэтому можете убрать оружие.

Шарп повернул пистолет таким образом, что дуло теперь смотрело прямо на незнакомца. Тот снял мокрый плащ, под которым обнаружилось платье священника.

— Я — отец Сальвадор Монсени,— обратился он к лорду Памфри.— И меня просили провести с вами переговоры.

— Кто просил? — осведомился лорд Памфри.

— Вы же не думаете, милорд, что я открою вам имена.

Священник снова посмотрел на пистолет, и Шарп вспомнил, где видел этого человека. Это был тот самый священник, который прогнал его от дома Нуньеса.

— У меня нет личной заинтересованности в этом деле,— продолжал отец Монсени,— но люди, попросившие меня говорить от их имени, полагают, что выбор священника в качестве посредника укрепит ваше доверие.

— Да спрячьте вы пистолет, Шарп,— сказал лорд Памфри.— Только пугаете адвокатов. Они могут принять вас за своего клиента.

Он подождал, пока Шарп спрячет пистолет под плащом.

— Вы прекрасно говорите по-английски, святой отец.

— У меня способности к языкам,— скромно ответил Монсени.— В детстве я разговаривал на французском и каталонском, затем выучил английский и испанский.

— Французский и каталонский? Вы с пограничья?

— Я каталонец.— Отец Монсени подождал, пока на стол поставят кофе и бутылку красного вина.

— Сумма, которую мне предложено назвать, составляет три тысячи золотых гиней.

— Вы уполномочены вести переговоры? — спросил лорд Памфри.

Монсени промолчал. Вместо ответа он взял из миски немного сахара и опустил в вино.

— Три тысячи гиней — это смешно,— покачал головой Памфри.— Цена непомерная. Посольство и правительство его величества готовы заплатить только шестьсот.

Отец Монсени слегка покачал головой, давая понять, что контрпредложение звучит абсурдно, потом взял пустой стакан с соседнего стола и налил Шарпу вина.

— А кто вы?

— Я присматриваю за ним.— Шарп кивнул в сторону лорда Памфри и пожалел об этом, потому что голову пронзила боль.

Монсени посмотрел на повязку на голове Шарпа и удивленно поднял бровь.

— Вам дали раненого? — спросил он лорда Памфри.

— Дали, что есть,— объяснил Памфри, как бы извиняясь за Шарпа.

— Защита вам вряд ли потребуется, милорд.

— Вы забываете, что последнего, кто вел переговоры о письмах, убили,— напомнил Памфри.

— Весьма прискорбное происшествие,— сурово ответил священник,— но меня уверили, что в том была его вина. Ваш посланник пытался силой отобрать письма. Я уполномочен принять две тысячи гиней.

— Одна тысяча,— вставил Памфри,— с условием, что никаких публикаций в «Эль-Коррео» больше не будет.

Монсени налил себе еще вина.

— Мои хозяева готовы использовать свое влияние на газету, но это будет стоить вам две тысячи гиней.

— Увы,— печально вздохнул лорд Памфри,— в сейфе посольства осталось только тысяча пятьсот гиней.

— Тысяча пятьсот,— повторил Монсени, делая вид, что обдумывает предложение.

— За такую сумму, святой отец, ваши хозяева должны отдать нам все письма и гарантировать прекращение публикаций.

— Думаю, это вполне приемлемо,— согласился священник. Он сдержанно улыбнулся, выказывая удовлетворение исходом переговоров, и откинулся на спинку стула.— Позвольте дать вам совет, воспользовавшись которым вы могли бы сохранить деньги.

— Был бы весьма признателен,— с преувеличенной вежливостью ответил Памфри.

— Ваша армия ведь вот-вот отплывет, да? Вы высадите свои войска где-то на юге и пойдете на север, чтобы драться с маршалом Виктором. Полагаете, он этого не знает? Как вы думаете, что произойдет?

— Мы победим,— проворчал Шарп.

Священник не обратил на него никакого внимания.

— Что есть у Лапены? Восемь тысяч солдат? Девять? А ваш генерал Грэм, сколько он соберет? Три или четыре тысячи? Естественно, командующим назначат Лапену, а его репутация известна — баба. У маршала Виктора солдат столько же, а возможно, и больше, и Лапена испугается. Испугается, запаникует, и маршал Виктор разобьет его. Сил для защиты города у вас почти не останется, и французы пойдут на штурм. Потери будут большие, но к лету Кадис станет французским. И кому тогда нужны эти письма?

— В таком случае,— сказал лорд Памфри,— почему бы просто не отдать их нам?

— Полторы тысячи гиней, милорд. Мне поручено передать, что вы должны лично принести деньги. Можете взять двух человек, не больше. Посольство получит записку, в которой будет указано, где именно произойдет обмен. Можете ждать ее после сегодняшних oraciones.

Монсени допил вино, поднялся и бросил на стол доллар.

— Ну вот, я свои обязанности выполнил.— Он коротко кивнул, повернулся и вышел.

Шарп покрутил монету.

— Что ж, хотя бы за вино заплатил.

— Ждать известий после вечерних молитв,— нахмурился лорд Памфри.— Если я правильно понимаю, деньги они хотят получить сегодня?

— Конечно. Насчет этого ему можно верить. Но больше ни в чем.

— Больше ни в чем?

— Я его видел. Приходил в газету. Он замешан в этом деле по горло и не собирается возвращать письма. Заберет деньги и сбежит.

Памфри помешал кофе.

— Полагаю, вы ошибаетесь. Письма — обесценивающийся капитал.

— Это что еще, черт возьми, значит?

— Это значит, Шарп, что он прав. Командовать армией будет Лапена. Знаете, как его называют испанцы? Донья Манолито. Леди Манолито. Монсени правильно сказал — баба. Виктор его раздавит.

— Сэр Томас тоже хорош,— возразил Шарп.

— Возможно. Однако во главе армии будет Донья Манолито, а не сэр Томас, и если маршал Виктор разобьет Донью Манолито, то Кадис падет. И когда это произойдет, лондонские политики затопчут друг друга, спеша в зал переговоров. Война стоит денег, Шарп, а половина членов парламента уже сейчас считает, что ее не выиграть. И если Испания падет, на что надеяться?

— На лорда Веллингтона.

— Который едва держится за кусочек Португалии, тогда как Наполеон расселся на всей Европе. Если мы потеряем Кадис, Британия заключит мир. Если нет, то, когда Виктор разобьет Донью Манолито, испанцы не станут ждать падения Кадиса. Они начнут переговоры и сдадут город, чтобы избежать грабежей. А когда они сдадутся, письма не будут стоить ни единого пенни. Вот что я имею в виду, говоря об обесценивающемся капитале. Адмирал, если за этим стоит он, лучше возьмет сейчас деньги, чем оставит себе письма, которые через месяц упадут в цене. Поэтому да, переговоры они ведут честно.

Лорд Памфри добавил несколько мелких монет к доллару священника и поднялся.

— Нам нужно идти в посольство, Ричард.

— Он лжет,— предупредил Шарп.

Лорд Памфри вздохнул.

— В дипломатии, Шарп, мы исходим из того, что все и всегда врут. Только так чего-то и добиваемся. Наши враги ожидают, что французы возьмут Кадис в течение нескольких недель, поэтому хотят получить деньги сейчас. Потом никто никаких денег уже не даст. Как говорится, суши сено, пока солнце в небе. Все просто.

Дождь усилился, ветер крепчал, раскачивая вывески над лавками, а потом над материком прокатился раскат грома — жуткий звук, напоминающий грохот тяжелой артиллерии. Шарп следовал за Памфри по лабиринту узких улочек. Они уже прошли под аркой, которую охранял отряд утомленных службой испанских солдат, и поспешили через двор посольства, когда сверху донесся голос:

— Пампе! Поднимайтесь сюда!

Шарп, как и Памфри, посмотрел вверх и увидел посла, высунувшегося из окна сторожевой башни посольства, которая представляла собой скромное пятиэтажное строение на краю конюшенного двора.

— Поднимайтесь,— снова позвал Генри Уэлсли,— и вы тоже, мистер Шарп! Давайте! — Судя по голосу, он был сильно возбужден.

Ступив на площадку под крышей, Шарп увидел, что здесь обосновался бригадир Мун — стул, скамейка для ног, возле стула подзорная труба. На маленьком столе — бутылка рома, а под ним ночной горшок. От непогоды помещение защитили окнами. С первого взгляда было ясно, что выбрал это гнездо сам Мун. Теперь он стоял, опираясь на костыли, и вместе с послом смотрел на восток.

— Корабли! — приветствовал Генри Уэлсли Шарпа и лорда Памфри.

Целая флотилия небольших судов пробивалась сквозь пенные волны в широкую гавань бухты Кадиса. Шарпу они показались довольно странными. На каждом — одна мачта и один гигантский парус. Паруса — клином, сужающиеся кверху и широкие в основании.

— Фелюки,— пояснил посол.— Спьяну и не выговоришь.

Французские мортиры пытались потопить суденышки, впрочем, без особого успеха. Ветер и дождь заглушали пальбу. Шарп видел клубы дыма у фортов Матагорда и Сан-Хосе, но из-за сильного волнения в бухте не мог разглядеть, куда падают снаряды. Фелюки устремились к южной оконечности бухты, где, не боясь мортир, стояли остальные корабли. Шторм тоже уходил на юг, и фелюки преследовали порывистый ветер и дождь. Далеко, на северном побережье, с треском полыхнула молния.

— Испанцы держат слово! — воскликнул Генри Уэлсли.— Эти корабли пришли с Балеарских островов! Несколько дней на погрузку, и армия может отправляться — Радостно-возбужденный, он походил на человека, твердо верящего, что все его неприятности вот-вот закончатся. Если объединенная британо-испанская армия сумеет уничтожить осадные укрепления французов и отбросить войска маршала Виктора от Кадиса, его политические враги будут раздавлены. Кортесы и испанская столица смогут вернуться в отвоеванную Севилью, и в воздухе снова будет витать подзабытый запах победы. Посол повернулся к Шарпу.— Наш план таков: Лапена и сэр Томас соединяются с частями из Гибралтара, идут маршем на север, бьют Виктору в тыл и прогоняют его из Андалузии.

— Вообще-то это секрет,— проворчал бригадир.

— Для кого секрет,— с кислой гримасой ответил лорд Памфри,— а мне о нем рассказал священник.

Посол встревожился.

— Священник?

— Который, похоже, нисколько не сомневается, что маршал Виктор в курсе всех наших планов по наступлению на его позиции.

— Конечно, он знает о них, черт возьми,— вмешался бригадир.— Виктор, может, и начинал карьеру трубачом, но считать корабли дело нехитрое, так ведь? Зачем еще собирать флот, как не для переброски войск? — Он отвернулся к окну — понаблюдать за фелюками, которые уже вышли из зоны досягаемости мортир.

— Ваше превосходительство, нам нужно посоветоваться,— сказал лорд Памфри.— У меня есть для вас предложение.

Посол бросил взгляд на бригадира, которого, похоже, интересовали только фелюки.

— Полезное предложение?

— В высшей степени, ваше превосходительство.

— Конечно,— сказал Генри Уэлсли и направился к лестнице.

— Пойдемте, Шарп,— тоном, не терпящим возражений, бросил лорд Памфри, но, как только Шарп двинулся за его светлостью, бригадир щелкнул пальцами.

— Останьтесь, Шарп,— приказал Мун.

— Я сейчас,— сказал стрелок Памфри и повернулся к бригадиру.— Сэр?

— Какого черта вы здесь делаете?

— Я помогаю послу, сэр.

— Помогаю послу, сэр,— передразнил Мун Шарпа.— И потому остались? Вы же должны были отплыть в Лиссабон.

— А вы нет, сэр? — спросил Шарп.

— Сломанные кости лучше заживают на суше,— ответил бригадир,— так мне сказал врач. Вполне разумно, если подумать. На корабле-то ведь все шатается, что не способствует срастанию костей, не правда ли? — пробормотал он, усаживаясь в кресло.— Мне нравится здесь. Многое видно.— Он похлопал по подзорной трубе.

— Женщины, сэр? — спросил Шарп. Другой причины, которая заставила бы человека со сломанной ногой лезть на самый верх башни, он придумать не мог.

— Думайте, что говорите, Шарп,— оборвал его Мун,— и объясните мне, почему вы все еще здесь.

— Потому что посол попросил меня остаться, сэр, и помочь ему.

— Вы в рядовых наглости научились, Шарп? Или это у вас врожденное?

— Когда был сержантом, сэр.

— Сержантом?

— Приходится много общаться с офицерами, сэр. День за днем.

— И вы невысокого мнения об офицерах?

Шарп не ответил. Вместо этого он посмотрел на фелюки, которые становились против ветра и бросали якорь. Маленькие злые волны с пенными шапками бесновались в бухте.

— Простите, сэр?

— Это как-то связано с той женщиной? — требовательно спросил Мун.

— Какой женщиной, сэр? — обернулся Шарп.

— Я читаю газеты, капитан. Что вы с ним задумали? С этим педиком?

— Педиком, сэр?

— С Памфри, идиот. Или ты не заметил?

Вопрос прозвучал с нескрываемой издевкой.

— Заметил, сэр.

— Потому что, если ты уж очень им увлекся,— ухмыльнулся бригадир,— то у тебя есть соперник.— Возмущенное выражение на лице стрелка еще больше позабавило Муна.— Я все замечаю, Шарп. Я солдат. Знаешь, кто навещает твоего дружка? — Он махнул рукой в сторону зданий посольства, расположенных вокруг пары дворов и сада. Бригадир указал на дом в маленьком дворе.— Посол, Шарп, вот кто! Прокрадывается к этому хлыщу. Ну и что ты об этом думаешь?

— Думаю, лорд Памфри — советник посла, сэр.

— И что же за советы надо давать по ночам?

— Не знаю, сэр. Разрешите идти?

— Иди,— ухмыльнулся Мун.

Шарп спустился по лестнице и прошел в кабинет посла, где обнаружил Генри Уэлсли, смотревшего в сад на разразившийся дождь. Лорд Памфри стоял спиной к огню.

— Капитан Шарп считает, что отец Монсени лжет,— говорил Памфри послу, когда вошел Шарп.

— Это правда, Шарп? — не оборачиваясь, спросил Уэлсли.

— Не верьте ему, сэр.

— Человеку в сутане?

— Мы даже не знаем, действительно ли он священник. И я видел его в типографии.

— Кем бы он ни был,— нахмурился лорд Памфри,— мы должны с ним договориться.

— Тысяча восемьсот гиней,— проговорил посол, сидя за столом,— боже всемогущий.

Потрясенный, он не заметил, как Шарп бросил взгляд на лорда Памфри.

Памфри, чья нечистоплотность вскрылась совершенно случайным образом, изображал полнейшую невинность.

— Полагаю, ваше превосходительство, что испанцы увидели прибывающие корабли раньше нас. Они пришли к выводу, что мы отправимся в поход через пару дней. Отсюда следует, что сражение произойдет примерно через две недели, и они абсолютно уверены в победе. Если войска, защищающие Кадис, будут разбиты, письма станут бесполезны. Им лучше получить прибыль сейчас, до того, как их активы упадут в цене, и они принимают мое предложение.

— Но все-таки тысяча восемьсот гиней…— сказал Генри Уэлсли.

— Не ваших гиней,— указал Памфри.

— Боже милостивый, Пампе, письма-то мои!

— Опубликовав одно письмо, наши враги, ваше превосходительство, превратили их в инструмент дипломатии, следовательно, мы вправе использовать фонды его величества, дабы их нейтрализовать.— Лорд Памфри изящно взмахнул правой рукой.— Я потеряю эти деньги, сэр, в счетах. Это нетрудно.

— Нетрудно! — горько усмехнулся Генри Уэлсли.

— Финансирование guerrilleros,— спокойно продолжил лорд Памфри,— покупка информации у агентов, взятки депутатам кортесов. Мы тратим сотни, тысячи гиней на подобные дела, и казначейство даже не проверило расписки. Так что это совсем не трудно, ваше превосходительство.

— Монсени заберет деньги,— упрямо заявил Шарп,— и оставит письма себе.

Дипломаты пропустили его слова мимо ушей.

— Он настаивает, чтобы вы произвели обмен лично? — спросил посол лорда Памфри.

— Думаю, таким образом он дает понять, что насилие не входит в его планы,— сказал лорд Памфри.— Никто не осмелится убить дипломата его величества. Это вызовет скандал.

— Они убили Пламмера,— вставил Шарп.

— Пламмер не был дипломатом,— резко ответил лорд Памфри.

Посол посмотрел на Шарпа.

— Вы можете украсть письма, Шарп?

— Нет, сэр. Я мог бы их уничтожить, но украсть невозможно — они слишком хорошо охраняются.

— Уничтожить… Полагаю, это подразумевает… насилие?

— Да, сэр.

— Я не могу… не имею права даже обсуждать действия, способные осложнить наши отношения с Испанией.— Генри Уэлсли устало потер лицо.— Они сдержат слово, Пампе? Публикаций больше не будет?

— Полагаю, адмирал вполне удовлетворен тем, какой вред нанесла первая публикация, милорд, и теперь жаждет золота. Думаю, он сдержит слово.— Памфри нахмурился, так как Шарп презрительно фыркнул.

— Так тому и быть,— сказал Генри Уэлсли.— Выкупайте их, выкупайте, и я прошу прощения за то, что вовлек вас во все эти неприятности.

— Неприятности, ваше превосходительство, скоро закончатся.

Памфри посмотрел на шахматную доску с застывшими на ней фигурами.

— Думаю, игра близится к завершению. Капитан Шарп? Надеюсь, вы составите мне компанию?

— Составлю,— хмуро ответил Шарп.

— Тогда давайте соберем золото,— бодро сказал лорд Памфри,— и покончим с этим.

Записка пришла в сумерках. Шарп со своими людьми ждал в пустом стойле конюшни посольства. Пятеро его солдат, переодевшись в дешевое цивильное платье, выглядели по-разному. Худой по природе Хэгман походил на нищего. Перкинс напоминал одного из лондонских попрошаек, кого называют уличными крысами — в надежде получить от прохожих мелочь они подбирают конские яблоки. Слэттери предстал в образе грозного грабителя, готового рассвирепеть при малейших признаках сопротивления. Харрис выглядел неудачником, этаким спившимся и оказавшимся на улице школьным учителем, а Харпер смахивал на приехавшего в город фермера, большого, добродушного и совершенно не вписывающегося в городскую жизнь в поношенном суконном пальто.

— Сержант Харпер пойдет со мной,— сказал им Шарп,— остальные ждут здесь. Не напиваться! Вы можете понадобиться мне нынче ночью.— Он подозревал, что намеченное ночное приключение пойдет не по плану. И пусть лорд Памфри настроен оптимистически насчет исхода переговоров, Шарп готовился к худшему, и стрелки были его подкреплением.

— Если нам нельзя пить, сэр,— спросил Харрис,— то зачем бренди?

Шарп принес две бутылки бренди, украденные из личных запасов посла; теперь он откупорил их и вылил содержимое в ведро, куда добавил затем кувшин лампадного масла.

— Смешай все,— сказал он Харрису,— и разлей по бутылкам.

— Будете что-то поджигать, сэр?

— Я не знаю, что мы, черт возьми, будем делать. Возможно, ничего. Но вы оставайтесь трезвыми, ждите, а там посмотрим, что будет.

Шарп думал взять всех своих людей, но священник ясно выразился, что Памфри может привести только двух человек, и если его светлость нарушит условие, сделка может сорваться. Шарп допускал возможность честной игры со стороны Монсени и решил дать священнику шанс в надежде на передачу писем. Правда, он в этом сомневался. Он почистил два флотских пистолета, которые взял в арсенале посольства, смазал маслом замки и зарядил их.

Часы в посольстве пробили одиннадцать, когда в конюшню пришел лорд Памфри. Его светлость был в черном плаще и нес кожаную сумку.

— Собор, Шарп. Снова крипта. После полуночи.

— Черт возьми! — Капитан сполоснул лицо водой и пристегнул саблю.— Вы вооружены? — спросил он у Памфри. Его светлость распахнул плащ и показал пару дуэльных пистолетов за поясом.— Хорошо. Негодяи задумали убийство. Дождь еще идет?

— Нет, сэр,— ответил Хэгман.— Но ветрено.

— Пэт, винтовка и семистволка?

— И пистолет, сэр,— ответил Харпер.

— И вот это.— Шарп подошел к стене, где висел французский ранец, и вытащил четыре дымовых снаряда. Он помнил, что говорил лейтенант-сапер об их действии в небольших помещениях.

— Есть у кого-нибудь трутница?

Харрис отдал Шарпу свою.

— Может, мы все пойдем, сэр? — предложил Слэттери.

— Они ждут трех человек,— сказал Шарп, и Памфри согласно кивнул.— Если увидят больше людей, то, скорее всего, исчезнут. Впрочем, исчезнут они в любом случае, как только получат то, что в мешке.— Он посмотрел на кожаную сумку в руке лорда Памфри.— Тяжелая?

Памфри помотал головой.

— Фунтов тридцать.— Он приподнял сумку.

— Довольно тяжелая. Готовы?

Мокрые булыжные мостовые блестели в свете фонарей, горевших в арках и на углу улиц. Порывистый холодный ветер рвал плащи.

— Знаете, что они собираются сделать? — спросил Шарп Памфри.— Заберут золото, потом тихо улизнут. Возможно, выстрелят пару раз, чтобы мы не поднимали головы. Вы не получите писем.

— Вы слишком циничны,— не согласился лорд.— Письма представляют для них все меньшую ценность. Если они продолжат публикации, Регентство закроет газету.

— Продолжат.

— Они предпочтут это.— Лорд Памфри поднял сумку.

— Они предпочтут получить золото и сохранить письма. Возможно, они не собираются убивать вас, учитывая, что вы дипломат, но для них вы стоите полторы тысячи гиней. Поэтому, если придется, они пойдут на убийство.

Памфри вел их на запад, к морю. Ветер набирал силу, и ночь наполнилась гулом хлопающей материи, покрывавшей те части собора, где еще шли работы. Шарп уже видел собор, его громадную серую стену, отражающую огни фонарей соседних улиц.

— Мы рано,— забеспокоился лорд Памфри.

— Они уже здесь,— сказал Шарп.

— Может быть, нет.

— Они здесь. Ждут нас. Кстати, вы ничего мне не должны?

— Должен вам? — удивился Памфри.

— Сказать спасибо. Сколько там, в сумке, милорд? Тысяча восемьсот или тысяча пятьсот гиней?

Лорд Памфри бросил беглый взгляд на Харпера, как бы давая понять Шарпу, что вести подобные разговоры в присутствии сержанта не следует.

— Конечно тысяча пятьсот.— Лорд Памфри понизил голос.— Спасибо, что ничего не сказали в присутствии его превосходительства.

— Я могу сделать это завтра.

— Моя работа требует затрат, Шарп, больших затрат. У вас, вероятно, тоже есть расходы?

— Меня вы не втянете, милорд.

— Я просто делаю то,— сказал лорд Памфри, пытаясь сохранить ускользающее достоинство,— что и все остальные.

— Значит, в вашем мире все врут и все продажны?

— Это называется дипломатической службой.

— Слава Господу, что я — вор и убийца.

Дойдя до конца последней улочки, они поднялись по ступенькам к входу в собор, где их встретил порыв ветра. Памфри подошел к двери слева, толкнул ее, и она со скрипом открылась. Харпер, который шел следом за Шарпом, перекрестился и преклонил колени.

Колонны устремились вперед, туда, где на временном алтаре блестели огоньки. В боковых часовнях горело больше свечей, их пламя мигало на ветру, который разгуливал по огромному помещению. Шарп с винтовкой в руке прошел по нефу. Никого. Возле одной из колонн валялась брошенная метла.

— Если что пойдет не так,— сказал он,— падайте на пол.

— Значит, не убегать? — шутливо спросил лорд Памфри.

— Они уже окружили нас.

Шарп услышал шаги и, обернувшись, увидел двух мужчин в конце нефа. Потом услышал скрежет. Кто-то задвинул задвижки. Они были в ловушке.

— Боже милостивый…— проговорил лорд Памфри.

— Молитесь, чтобы он был на нашей стороне, милорд. Пэт, позади нас двое. Стерегут дверь.

— Я их видел, сэр.

Они дошли до пересечения трансепта с нефом. На временном алтаре горело еще больше свечей. Леса опутывали четыре высокие колонны и исчезали в казавшейся бездонной темноте недостроенного купола. Памфри направился к ступеням, ведущим в крипту, но Шарп остановил его.

— Подождите, милорд,— сказал он и подошел к двери во временной стене, построенной на месте будущего святилища. Дверь была заперта. На внутренней стороне не оказалось ни засовов, ни замка, ни отверстия для ключа. Это означало, что дверь заперта снаружи, и Шарп выругался. Он ошибся. Он думал, что дверь запирается на засов изнутри, но во время обследования собора с лордом Памфри не проверил. Теперь путь отступления был отрезан.

— В чем дело? — спросил лорд Памфри.

— Нам нужен другой выход.

Он посмотрел вверх, на переплетенные тени лесов, и вспомнил, что там есть окна.

— Когда выйдем, лезем вверх по лестницам.

— Все будет хорошо,— нервно выговорил лорд Памфри.

— Если нет,— сказал Шарп,— то лезем по лестницам.

— Они не посмеют напасть на дипломата,— настаивал лорд Памфри звенящим шепотом.

— За полторы тысячи я напал бы на самого короля,— усмехнулся Шарп и пошел вниз, в крипту.

В большой круглой палате горели свечи. Спустившись почти до конца, стрелок присел на корточки. Оттянул кремень, и легкий звук вернулся эхом. Справа от себя он увидел второй пролет лестницы и три прохода. Шарп спустился еще на ступеньку вниз, чтобы видеть два оставшихся слева. Никого не было, но на полу горела дюжина свечей. Они образовывали широкий круг, и в них было что-то зловещее, как будто здесь готовился какой-то варварский ритуал. Стены были из голого камня, а потолок представлял собой неглубокий каменный купол. Никаких украшений. Пустая и холодная палата напоминала пещеру. Впрочем, гробницу ведь и высекли в скале, на которой основали Кадис.

— Будь начеку, Пэт,— тихо сказал Шарп, и голос вернулся, пройдя через широкую камеру.

— Я начеку, сэр,— ответил Харпер.

Боковым зрением Шарп заметил какое-то движение. Что-то белое мелькнуло и упало на каменный пол. Он развернулся, поднял винтовку и увидел пакет, брошенный из дальнего коридора. Пакет скользнул по камню. Вызванное им эхо стихло, когда пакет остановился практически в центре круга из свечей.

— Письма,— прозвучал голос Монсени из одного из дальних коридоров,— и добрый вечер, милорд.

Памфри молчал. Шарп следил за темными коридорами, но определить, из какого доносится голос Монсени, было невозможно. Эхо скрывало звук и не давало возможность обнаружить его источник.

— Положите золото, милорд,— сказал священник,— забирайте письма, и наша сделка завершена.

Памфри дернулся, собираясь подчиниться, но Шарп остановил его прикладом винтовки.

— Мы должны взглянуть на письма.— Он уже заметил, что пакет перевязан веревкой.

— Проверьте письма, потом оставьте золото.

Шарп все еще не мог понять, где находится священник. Ему показалось, что пакет бросили из коридора, который ближе к другой лестнице, однако чутье подсказывало — Монсени в другой палате. Палат пять. В которой?

Священник хотел, чтобы Памфри со своими людьми оказался в центре комнаты, окруженной со всех сторон. Как крысы в бочке, подумал Шарп.

— Вы знаете, что делать,— тихо сказал он — Пэт, возьми его светлость за руку. Когда мы пойдем, то пойдем быстро.

Он знал, что Харпер все сделает правильно, опасался лишь, что лорд Памфри может растеряться. Сейчас важно было держаться подальше от писем, потому что они лежали на освещенном месте. Может быть, Монсени и не хочет убивать, но ему очень нужно золото, и, если придется, он пойдет на убийство. Полторы тысячи гиней — целое состояние. На эти деньги можно построить фрегат, купить дворец, подкупить армию адвокатов.

— Сначала пойдем медленно,— сказал он очень тихо,— потом быстро.

Он встал, спустился на последнюю ступеньку, делая вид, будто ведет друзей к пакету в центре комнаты. И рванул влево к ближайшему коридору, в котором под каменной аркой стоял дюжий мужчина. Тот очень удивился, увидев Шарпа. В руках он держал мушкет, однако стрелять был явно не готов. Здоровяк все еще изумленно смотрел на Шарпа, когда тот ударил его прикладом. Жестокий удар пришелся в челюсть. Шарп схватил мушкет левой рукой и дернул к себе. Незнакомец попытался ударить Шарпа, но подоспевший Харпер врезал ему по черепу прикладом. Здоровяк рухнул как подкошенный.

— Следи за ним, Пэт,— сказал Шарп и пошел в глубь камеры, где коридор связывал отдельные гробницы.

В тусклом свете шевельнулась тень, и Шарп оттянул кремень винтовки. Тень пропала.

— Милорд! — резко крикнул Монсени из темноты.

— Закрой рот, священник! — заорал Шарп.

— Что мне делать с этим мерзавцем? — спросил Харпер.

— Вышвырни его, Пэт.

— Положите золото! — подал голос Монсени.

Теперь он был уже не так спокоен. Все шло не по его

плану.

— Я должен увидеть письма! — крикнул лорд Памфри высоким голосом.

— Вы можете взглянуть на письма. Выходите, милорд. Выходите все! Возьмите золото, выходите и посмотрите письма.

Харпер вытолкнул оглушенного здоровяка на свет. Тот пошатнулся и побежал через камеру в один из дальних коридоров. Шарп опустился на корточки возле Памфри.

— Не двигайтесь, милорд,— сказал Шарп.— Пэт, дымовые бомбы.

— Что вы делаете? — встревожился Памфри.

— Добываю вам письма.

Капитан отложил винтовку и взвел захваченный мушкет.

— Милорд! — позвал Монсени.

— Я здесь!

— Поторопитесь, милорд!

— Скажите, пусть покажется первым,— шепнул Шарп.

— Покажитесь! — крикнул лорд Памфри.

Шарп двинулся назад в темный коридор, который шел по внешнему краю палат. Все тихо. Он услышал, как чиркнул кремень трутницы, увидел искры и огонек на запальном шнуре первой дымовой бомбы.

— Письма нужны вам, милорд,— крикнул Монсени,— так возьмите их!

Загорелись второй, третий и четвертый шнуры.

Огненные черви забрались в проколотые бомбы, но ничего не происходило. Харпер отступил от них, как будто боялся взрыва.

— Хотите, чтобы я вышел и забрал золото? — прокричал Монсени, и его голос раскатился по крипте и зазвенел, усиленный эхом.

— Почему бы и нет? — ответил Шарп.

Ответа не было.

Из бомб пошел дым, сначала редкий; неожиданно одна из них засвистела, и из дырок повалил густой дым. Шарп поднял бомбу, чувствуя тепло сквозь оболочку из папье-маше.

— Милорд! — сердито крикнул Монсени.

— Уже идем! — заорал Шарп и выкатил первую бомбу в большую палату.

Три другие бомбы изрыгали едкий дым, и Харпер вытолкнул их вслед за первой. Центральная палата превратилась в темную пещеру, наполненную удушающим дымом, заслонившим свет дюжины свечей.

— Пэт! — крикнул Шарп.— Выводи его светлость по лестнице наверх. Живо!

Шарп задержал дыхание, выбежал в центр гробницы и схватил пакет. Он уже повернулся к лестнице, когда из дыма выступил человек с мушкетом в руке. Шарп ударил его своим мушкетом, попав прямо в глаз. Человек упал, и Шарп побежал к лестнице. Харпер уже почти поднялся, держа Памфри за локоть. В крипте выстрелил мушкет, и многократное эхо прозвучало, как залп. Пуля попала в потолок над головой Шарпа, отколов кусок камня. Харпер ждал Шарпа, но на полпути к нефу стояли двое, и Шарп знал, что Харпер раздумывает, не напасть ли на них и выйти через главные ворота собора.

— Лестница, Пэт! — крикнул Шарп.

Спуститься к нефу означало позволить Монсени и его людям стрелять им в спину.

— Вперед! — Он толкнул Памфри к ближайшей лестнице.— Поднимай его, Пэт! Вперед! Вперед!

Из нефа грянул мушкетный выстрел. Пуля прошла мимо и зарылась в груде бархатной ткани, предназначенной для украшения алтаря во время наступающего Великого поста. Шарп не обратил внимания на стрелявшего, пальнул из захваченного мушкета по лестнице, скинул винтовку с плеча и выстрелил еще раз. Он услышал крики в дыму и кашель. Они ждали третьего выстрела, но его не было, потому что Шарп метнулся к лесам и уже взбирался на них, унося ноги и спасая жизнь.

Глава седьмая

Шарп вскарабкался по лестнице. Снизу пальнули из мушкета, и звук выстрела эхом отскочил от стен собора. Пуля щелкнула по камню и с визгом отлетела в трансепт. Что-то с грохотом обвалилось, вызвав тревожные крики преследователей. Харпер сбросил в коридор целый блок отшлифованного известняка, и тот при ударе разлетелся на десятки кусочков.

— Еще лестница, сэр! — крикнул сверху сержант, и Шарп увидел уходящие в темноту ступеньки. Каждый из четырех массивных столбов по углам центрального перекрестка поддерживал башенку строительных лесов, которые, доходя до соединяющих колонны арок, разбегались хлипкими переходами вдоль стен, подпирающих купол собора. Еще одна пуля ввинтилась в доску, стряхнув на Шарпа пригоршню пыли. Капитан поперхнулся и крепче схватился за опасно раскачивающуюся лестницу.

— Сюда, сэр! — Харпер протянул руку. Оба они, ирландец и лорд Памфри, добрались до широкого декоративного выступа вокруг колонны. До пола собора было футов сорок, и колонна поднималась еще на столько же до основания купола. Где-то высоко было окно. Шарп не видел его в темноте, но помнил о нем.

— Что вы наделали? — сердито бросил лорд Памфри.— Мы же пришли договариваться! Из-за вас даже писем не увидели!

— Можете посмотреть.— Шарп бросил пакет в руки Памфри.

— Вы хоть представляете, какое оскорбление нанесли испанцам? — Подарок нисколько не смягчил лорда.— Это же собор! С минуты на минуту здесь будут солдаты!

Шарп высказал свое мнение по поводу этого заявления и, глянув вниз, принялся перезаряжать винтовку. Пока им ничто не угрожало, поскольку широкий выступ защищал от пуль снизу, но капитан понимал — это ненадолго. Противник, несомненно, попытается подняться по лесам и атаковать их с флангов. Стрелок слышал доносящиеся глухо голоса, но также и что-то еще, напоминающее звуки далекого сражения. Как будто где-то бухали пушки. Звуки то затихали, то раздавались снова. Прислушавшись, он понял, что это ветер рвет прикрывающий недостроенную крышу брезент. Шорох и треск полотна перекрывали тяжелые раскаты грома. Значит, стрельбу в соборе за его стенами никто не слышал; к тому же Монсени запер двери. Ни за какими солдатами священник не посылал — ему нужно было золото.

Внизу затрещали мушкеты, запрыгало, отскакивая от стен эхо, пули защелкали по карнизу. Похоже, испанцы прикрывали кого-то, поднимающегося по лестнице. Шарп выглянул, увидел тень на противоположной колонне, прицелился и спустил курок. Испанец дернулся, свалился на пол и отполз куда-то в сторону.

— Нож есть? — спросил Памфри.

Шарп протянул нож. Что-то лопнуло, зашелестела бумага.

— Свет нужен?

— Нет,— грустно ответил Памфри, развернув сверток. В полутьме капитан увидел, что никаких писем под бумагой нет, а есть только газета. Скорее всего, «Эль-Коррео де Кадис».— Вы были правы. Нас обманули.

— Пятнадцать сотен золотых орешков,— сказал Шарп.— Тысяча пятьсот семьдесят пять фунтов. С та-1&ши деньгами можно уходить на покой. Мы могли бы взять эти денежки, Пэт.— Он наклонился, чтобы откусить пулю.— Могли бы поехать в Америку, открыть таверну и зажить припеваючи.

— Имея полторы тысячи гиней, сэр, можно и без таверны обойтись.

— Но с ней все-таки лучше, а, Пэт? Таверна в городке у моря. Мы бы назвали ее «Лорд Памфри».— Шарп достал из патронной сумки кусочек кожи, завернул в нее пулю и опустил в ствол.— Только вот лордов в Америке вроде бы нет, так?

— Нет,— подтвердил лорд Памфри.

— Ну, тогда назвали бы «Посол и потаскуха».— Капитан забил пулю шомполом.

Внизу притихли. Наверное, Монсени обсуждал со своими людьми дальнейшую тактику. Испанцы уже поняли, что лезть вверх опасно, но страх вряд ли мог удержать их от новых попыток — как-никак на кону стояло полторы тысячи золотых английских гиней.

— Вы ведь не сделаете этого, Шарп? — занервничал Памфри.— Вы же не собираетесь забрать деньги?

— Уж не знаю почему, сэр, только обманывать не в моих правилах. Я не мошенник. А вот сержант Харпер… Он ведь ирландец. И причин ненавидеть нас, англичан, у него хватает. Пальнет из своей пушки, и мы с вами трупы. Пятнадцать сотен гиней, Пэт. С такими деньгами ты мог бы неплохо устроиться.

— Мог бы, сэр.

— Но сейчас мы сделаем вот что,— продолжал Шарп.— Мы пойдем влево. Переберемся вон на то окно.— Он показал, на какое именно. Глаза привыкли к полумраку и различали прямоугольный силуэт под куполом.— Пролезем через него, а потом спустимся по лесам в город и разбежимся, как крысы.

Прежде нужно было подняться по подмостям над выступом, пройти по узкой доске к еще одной лестнице и добраться до шаткой платформы под тем самым окном. Лестницы, как и столбы лесов, были связаны веревками. Пройти предстояло не так уж и много, всего около тридцати футов вверх, столько же в сторону и еще футов пятнадцать вверх, но при этом они стали бы легкими мишенями для испанцев, которых было человек восемь или девять. Стоит только выйти из укрытия, и кто-то наверняка схлопочет пулю.

— А еще нам нужно их отвлечь. Жаль, нет больше тех дымовых бомб.

— А неплохо получилось, а? — довольно заметил Харпер. Дым все еще поднимался из крипты и расползался по полу, но скрыть купол не мог.

Опустившись на корточки, Шарп посмотрел вниз. Монсени и его люди укрылись в нефе и ждали, пока британцы попытаются высунуться. Как их отвлечь?

— Пэт, у тебя там камни еще есть? — спросил он.

— С десяток блоков, сэр.

— Сбрось их вниз. Пусть порадуются.

— Стрелять можно, сэр? Может, жахнуть из малышки?

— Только если увидишь двух или трех.— Семистволка, конечно, страшное оружие, но на то, чтобы перезарядить ее, уходило слишком много времени.

— А вы, сэр?

— Есть мыслишка.— План был отчаянный, но Шарп уже видел длинную веревку, уходящую куда-то вверх, под купол, и свисающую оттуда неподалеку от него. На конце ее был железный крюк, привязанный к подмостям справа. Очевидно, им пользовались для подъема каменных блоков к куполу.— Дайте мне нож,— сказал он Памфри и кивнул сержанту.— Начинай, Пэт!

Харпер толкнул вниз каменную глыбу, и, когда она - ударилась о пол, Шарп прыгнул на лестницу и полез вверх. Щепка вонзилась в ладонь. Он чертыхнулся и ступил на доску. Второй блок упал в трансепт, и Монсени, должно быть, решил, что у британцев кончились боеприпасы, потому что из тени выступили три или четыре человека с мушкетами.

— Помилуй вас господь,— сказал Харпер и выстрелил из семистволки. На мгновение все оглохли, а эхо заполнило весь собор. Кто-то вскрикнул. Шарп добрался до крюка. В него выстрелили из мушкета, но пуля ушла на добрый ярд в сторону. Он схватил крюк, торопливо перепилил удерживающую его веревку, пробежал по доске и прыгнул на выступ в тот самый момент, когда темноту внизу разорвали еще две вспышки. Шарп передал крюк Харперу.

— Тяни. Не дергай, но тяни изо всех сил.— Он не хотел, чтобы испанцы поняли, что происходит, а потому веревку следовало натягивать постепенно. Вверху что-то заскрипело, наверное, веревка прошла по шкиву. Харпер засопел от напряжения. Внизу появилась тень. Капитан схватил винтовку и выстрелил, почти не целясь. Тень исчезла. Харпер все тянул и тянул. Шарп загнал следующую пулю.

— Дальше не идет,— прохрипел сержант.

Перезарядив винтовку, Шарп отдал ее и пистолет лорду Памфри.

— Займите их, милорд,— сказал он и, шагнув к Харперу, потянул за веревку вместе с ним. Но даже общими усилиями им не удалось выиграть ни дюйма. Коренной конец был привязан к столбу, а столб стоял как вкопанный. Узел соскользнул к поперечине и дальше не шел. Угол был слишком острый, а сдвинуть столб не получалось.

Лорд Памфри выстрелил из одного, потом из другого дуэльного пистолета, и внизу кто-то вскрикнул.

— Отлично, милорд,— похвалил Шарп. Осторожничать дальше не имело смысла.— Дергай! — крикнул он Харперу. Последовавшая серия рывков расшатала неуступчивый столб, и тут испанцы, должно быть, поняли, что происходит. Кто-то метнулся к лесам. Лорд Памфри разрядил пистолет, но пуля ударила в пол и срикошетила в неф. Испанец полез к веревке с ножом в руке.— Тяни! — крикнул Шарп, и они потянули. Столб накренился. Леса были старые, простояли почти двадцать лет, и крепления ослабли. Сложенные на платформах блоки сдвинулись и остановиться уже не могли — Тяни! — снова крикнул Шарп. Дальний столб отделился от подмостей. Посыпались камни. Человек с ножом спрыгнул, и в следующее мгновение целый пролет лесов обвалился с жутким грохотом, подняв тучу пыли.

— Пора! — сказал Шарп.

Вокруг трещало и грохотало. Столбы, доски и камни падали, сталкивались, ломались. Почти сто футов подмостей каскадом рухнули на перекресток, где выросла груда мусора. Но еще важнее была пыль, взметнувшаяся густым, тяжелым серым облаком, поглотившим мерцание свечей в часовнях. Шарп толкнул лорда Памфри к лестнице. Харпер, уже взлетевший наверх, выбивал прикладом семистволки окно.

— Возьми плащ! — крикнул Шарп. Снизу доносились крики.

Харпер бросил плащ на битые стекла и, схватив Памфри, бесцеремонно потащил его за собой.

— Идемте, сэр! — Сержант протянул руку Шарпу. Капитан прыгнул, и в следующий момент доски ушли у него из-под ног. Второй пролет лесов обрушился вслед за первым, добавив пыли и грохота.

Трое британцев стояли в окне. Внизу клубилась пыль. Свечи погасли, и собор погрузился в полную темноту.

— Здесь высоко, сэр,— предупредил Харпер. Шарп прыгнул и на мгновение как будто застыл над пропастью, а потом вдруг шлепнулся на плоскую крышу. Памфри, упав рядом, зашипел от боли. За ним последовал Харпер.

— Боже, спаси Ирландию,— выдохнул он, качая головой.— Ну и ну!

— Деньги не забыл?

— Они у меня,— подал голос Памфри.

— А мне понравилось,— сказал Шарп. Голова раскалывалась, по руке текла кровь, но с этим он сейчас ничего не мог поделать.

Ветер бил в лицо. Где-то неподалеку гремели, налетая с разбегу на берег, волны. Подойдя ближе к краю крыши, он увидел за набережной белые венчики бурунов. Снова начался дождь, или, может быть, ветер приносил с моря брызги.

— Кажется, я сломал лодыжку,— сообщил Памфри.

— Конечно нет.— Шарп не знал, сломал он лодыжку или нет, но если им сейчас чего-то и не хватало, так это раскисшего лорда.— Немного пройдетесь, и станет легче.

Брезент, словно громадный парус, бился о незавершенный купол. Единственный горевший во дворе фонарь позволил рассмотреть подмости. На улице появились и другие фонари. Кто-то, наверное, услышал выстрелы в соборе и шел к восточному фасаду, где было трое дверей. За северной стороной не наблюдал никто, и именно там Шарп нашел лестницы, по которым все трое и спустились. Золото нес Харпер. Вспышки молний помогали ориентироваться.

Лорд Памфри едва не расцеловал булыжники мостовой, когда они наконец оказались внизу.

— Слава богу,— сказал он.— Думаю, это всего лишь растяжение.

— Я же вам говорил, никакого перелома нет,— усмехнулся Шарп.— В конце пришлось немного побегать, но в общем все прошло хорошо.

— Это же собор! — простонал Харпер.

— Господь тебя простит. Тех мерзавцев, может, и не простит, а тебя простит. Он же любит ирландцев? Ты мне об этом все уши прожужжал.

До посольства было рукой подать. На стук вышел сонный привратник.

— Посол ждет? — спросил Шарп у Памфри.

— Конечно.

— Тогда передайте ему деньги его величества за недостачей шести гиней.— Шарп открыл сумку, в которой лежали пухленькие, туго набитые кожаные мешочки. Развязав один, он отсчитал шесть гиней и вернул остальное Памфри.

— На что вам шесть гиней? — поинтересовался лорд.

— Возможно, мне придется кое-кому заплатить,— ответил Шарп.

— Полагаю, его превосходительство захочет повидать вас утром,— уныло сказал Памфри.

— Вы знаете, где меня найти.— Шарп зашагал к конюшне, но под аркой остановился и оглянулся. Как он и ожидал, лорд Памфри направился вовсе не к зданию, где размещалось непосредственно посольство и жил Генри Уэлсли, а к себе домой. Проводив его взглядом, Шарп сплюнул.— Они, наверное, держат меня за дурака.

— Неужели, сэр?

— Точно. Ты устал, Пэт?

— Дали б волю, завалился бы на месяц, сэр.

— Придется потерпеть, Пэт. Сейчас не время.

— Не время, сэр?

— Скажи-ка мне, когда лучше всего ударить врага?

— Когда он лежит?

— Верно, когда лежит,— согласился Шарп. Его ждала работа.

Каждый из стрелков получил по гинее. Все они спали, когда Шарп и Харпер вернулись в конюшню, но проснулись, стоило только капитану зажечь фонарь.

— Пьяные есть? — спросил он.

Все посмотрели на него обиженно, однако никто не произнес и слова.

— Я должен знать!

— Я немного выпил,— сказал Слэттери.

— Ты пьян?

— Нет, сэр.

— Харрис?

— Нет, сэр. Пропустил красного вина, но совсем немного.

Перкинс с удивлением рассматривал гинею. Наверное, держать в руках такие деньги ему еще не доводилось.

— А что значат эти буковки? — Он прочитал надпись на монете, спотыкаясь при встрече с полузабытыми знаками.

— Откуда мне знать? — пожал плечами Шарп.

— Милостию Божьей король Великобритании, Франции и Ирландии,— объяснил Харрис.— Защитник веры и так далее. А ты что думал?

— Ни черта себе,— покачал головой Перкинс, на которого перечень титулов произвел сильнейшее впечатление.— И о ком же это все?

— О короле Георге, болван.

— Уберите деньги,— сказал Шарп. Он вряд ли смог бы объяснить, зачем раздал им по монете, но уж если с деньгами обращаются так вольно, то сам бог велел его парням погреть немного руки на темных махинациях людей куда более высокопоставленных.— Вам всем могут понадобиться шинели.

— Господи, мы что, идем куда-то? — поинтересовался Харрис.— В такую-то непогодь?

— Мне нужны двенадцатифунтовые снаряды и две последние дымовые бомбы. Положите их в ранцы. Вы залили в бутылки лампадное масло и бренди?

— Так точно, сэр.

— Они нам тоже понадобятся. И… да, мы кое-куда пойдем.— Ему и самому не хотелось. Уж лучше бы завалиться да соснуть, но противника нужно бить, когда он еще не оправился от предыдущего удара. В собор с Монсени пришло по меньшей мере человек шесть, а скорее всего, даже больше. Если они уже и выбрались из-под обломков, то, вероятно, отвечают сейчас на вопросы подоспевших к месту происшествия солдат. Осталась ли газета без охраны? Впрочем, даже если ее и охраняют, разразившаяся над городом буря тоже играет ему на руку.

— Возьмите, сэр.— Хэгман протянул Шарпу каменную бутылку.

— Что тут?

— Уксус, сэр. От головы. Дайте-ка, сэр, я сам. Надо всего лишь смочить повязку. Вот увидите, скоро полегчает.

— От меня же будет вонять.

— От нас всех воняет, сэр, поскольку мы — солдаты нашего короля.

Между тем буря не только не утихала, а наоборот, ярилась все пуще. Дождь хлестал сильнее, подгоняемый ветром, бросавшим исполинские волны на защищающую город каменную стену. Над сторожевыми башнями, подобно артиллерийской канонаде, грохотал гром, и молнии пронзали небо над качающимися в бухте военными кораблями.

Было около трех ночи, когда они добрались до заброшенного здания рядом с домом Нуньеса. Покопавшись в кармане, Шарп достал связку ключей, открыл замок и толкнул дверь. По пути он сбился всего два раза и в конце концов добрался до места благодаря причальной стене, приведшей куда надо. У стены прятались от непогоды и испанские солдаты, и Шарп, опасаясь, что их остановят часовые, повел своих людей строем. Расчет на то, что испанцы примут маленький отряд за гарнизонный наряд, оправдался — британцы прошли беспрепятственно. Заперев за собой дверь, Шарп повернулся к Перкинсу.

— Фонарь у тебя?

— Так точно, сэр.

— Пока не зажигай.— Шарп подробно проинструктировал Харпера и вместе с Хэгманом направился к сторожевой башне. Ночь выдалась темная, так что идти пришлось на ощупь. Они поднялись по ступенькам, и Шарп с минуту наблюдал за домом Нуньеса, но часовых не обнаружил. Хэгман, у которого было самое лучшее зрение во всей роте, тоже никого не увидел.

— Если на крыше и есть кто, то он спрятался от дождя и ветра,— сделал вывод старый браконьер.

— Похоже, что так.

Вспышка молнии осветила сторожевую башню, вслед за ней над городом прокатился раскат грома. Дождь безжалостно колотил по крышам.

— Вы не знаете, сэр, над типографией кто-нибудь живет? — спросил Хэгман.

— Думаю, что живут.— В большинстве других городских зданий мастерские и лавки занимали первый этаж, тогда как жилые помещения располагались выше.

— А если там женщины и дети?

— Поэтому мы и захватили дымовые бомбы.

Хэгман ненадолго задумался.

— То есть вы собираетесь выкурить их оттуда?

— Точно, Дэн.

— Не хотелось бы убивать маленьких, сэр.

— Тебе и не придется,— заверил его Шарп, надеясь, что до этого не дойдет.

Небо снова рассек зигзаг молнии.

— Там никого нет, сэр.— Хэгман кивнул на крышу дома Нуньеса.— Я имею в виду, на крыше,— добавил он, решив, что капитан не заметил кивка в темноте.

— Наверное, все ушли в собор.

— Вы так думаете, сэр?

— Я просто рассуждаю вслух, Дэн,— ответил Шарп, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь за пеленой дождя.

Днем он видел часового на крыше, но что, если часовой ушел в собор? Или он прячется где-то от дождя? А может, спустился вниз? Шарп собирался бросить дымовые бомбы в каминные трубы. Дым выгонит людей на улицу, и тогда в камины полетят снаряды. Идея использовать трубы пришла к нему на улице, где Шарп увидел человека, несущего дрова для растопки. А может, лучше проникнуть внутрь дома Нуньеса?

— Когда все закончится, сэр, мы вернемся в батальон? — спросил Хэгман.

— Надеюсь.

— Интересно, сэр, кто сейчас командует ротой. Я имею в виду, без бедного мистера Буллена.

— Скорее всего, лейтенант Ноулз.

— Он обрадуется, если мы вернемся.

— Я тоже буду рад его увидеть. Не горюй, Дэн, надолго мы здесь не задержимся. Смотри! — Под башней что-то вспыхнуло и тут же погасло, но Шарп уже знал — Харпер нашел дорогу на крышу.— Спускаемся.

— Как ваша голова, сэр?

— Жить буду, Дэн.

Плоские крыши — воровская мечта. Можно разгуливать по всему городу, и тебя никто не заметит, потому что улицы слишком узки, и лишь немногие нельзя перепрыгнуть. На стороне Шарпа была и погода; шум дождя и громыхание грозы маскировали прочие звуки, тем не менее он все же приказал своим людям снять сапоги — чтобы не громыхали по крыше — и нести их в руках.

Крыши разделялись невысокими стенами, и уже через минуту Шарп и Харпер самолично удостоверились, что часового на доме Нуньеса нет. Правда, крышка люка была завинчена изнутри, но Шарп еще раньше, проводя рекогносцировку, обратил внимание на идущую к балкону лестницу. Он отдал Перкинсу свои сапоги, забросил за спину винтовку и полез вниз. Окна закрывали тяжелые ставни. Шарп достал из кармана нож и вставил между створками. Лезвие вошло легко, дерево успело изрядно подгнить. Найдя задвижку, он надавил на нее, и створки разошлись, но одна, подхваченная порывом ветра, хлопнула по стене. Створки защищали наполовину застекленную дверь, которая тут же задрожала под ветром. Попытка открыть ее с помощью ножа ни к чему не привела — здесь дерево было надежное. Ставня снова ударилась о стену. Разбить стекло? Легко. А что, если задвижка где-то внизу? Шарп уже хотел присесть и проверить свое предположение, когда в комнате мелькнул свет. Мелькнул и исчез. Показалось? Нет, огонек появился снова. Даже не огонек, а искра. Шарп отступил в сторону. Похоже, в комнате кто-то спал и теперь, проснувшись, пытался зажечь свечу, пользуясь кресалом. Пламя вспыхнуло неожиданно ярко после третьей попытки и тут же потухло, сменившись ровным огнем свечи.

Шарп ждал, сжимая в руке нож. Дождь бил по шляпе, той самой, что он выменял у нищего. Человек в комнате отодвинул задвижки. Три задвижки. Дверь открылась, и на балкон вышел мужчина лет сорока — пятидесяти в ночной рубашке, с растрепанными волосами и хмурой физиономией раздражительного, вздорного крикуна. Поставив свечку, он протянул руку к ставне и только тогда увидел стоящего в тени Шарпа. Испанец открыл рот, но крикнуть не успел — лезвие коснулось горла.

— Silencio,— прошипел Шарп и, втолкнув незнакомца в комнату, бросил взгляд по сторонам. Ничего особенного: смятая постель на кровати, кучка одежды на стуле, ночной горшок и ничего больше.— Пэт! Давай всех сюда!

Стрелки не заставили себя ждать. Толпа промокших, замерзших людей ввалилась в комнату, и все тут же принялись натягивать сапоги. Шарп закрыл ставни. Харрис, лучше всех знавший испанский, уже разговаривал с пленником, который дополнял слова отчаянными жестами.

— Он говорит, что его зовут Нуньес, сэр, и что на первом этаже есть еще двое.

— Где остальные? — Шарп знал, что типографию охраняли несколько человек.

Харрис перевел и тут же получил торопливый ответ.

— Говорит, все ушли.

Значит, Монсени и впрямь забрал с собой почти всех, рассчитывая, вероятно, на хороший навар.

— Спроси, где письма.

— Письма, сэр? Какие письма?

— Ты спроси, он знает какие.

На лице Нуньеса появилось хитроватое выражение, которое продержалось недолго и сменилось тревожным, когда Шарп повернулся к нему с ножом. Испанец посмотрел в глаза Шарпу, и вся его смелость моментально испарилась. Он сказал что-то, но слишком быстро.

— Письма внизу, сэр,— перевел Харрис.— У какого-то писателя. Вы что-нибудь понимаете, сэр?

— Понимаю. А теперь скажи ему, чтобы помалкивал. Перкинс, останешься здесь и присмотришь за ним.

— Может, связать его, сэр? — предложил Харрис.

— И заткните чем-нибудь рот.

Шарп зажег вторую свечу, прошел с ней в соседнюю комнату и увидел уходящие вверх и ведущие к люку ступеньки. Другая лестница шла вниз, на второй этаж, где помещались кухонька и гостиная. Он открыл дверь и обнаружил еще одну лестницу, в конце которой находился забитый бумагой склад. На первом этаже горел свет. Шарп оставил свечку на лестнице, осторожно спустился на пару ступенек и увидел сначала огромный пресс и рядом с ним стол с разбросанными на нем игральными картами. На полу кто-то спал. Еще один человек сидел на столе, держа на коленях мушкет. У стены высились стопки свежеотпечатанных номеров.

Генри Уэлсли несколько раз предупредил Шарпа не делать ничего такого, что могло расстроить союзников. Союзники они, конечно, ненадежные, капризные и обидчивые, говорил он, и им сильно не нравится, что оборонять Кадис приходится с помощью британцев.

«Обращаться с ними следует с крайней деликатностью,— наставлял посол.— Никакого насилия быть не должно».

— К черту,— сказал вслух Шарп и взвел курок.

Человек на стуле дернулся и схватился за мушкет, но увидел лицо Шарпа, и руки у него задрожали.

— Можете спускаться, парни! — крикнул Шарп. Все шло легко. Не слишком ли легко? Впрочем, пятнадцать сотен гиней кого угодно могут заставить забыть об осторожности, а отец Монсени наверняка еще пытался объяснить учиненный в соборе разгром. Двоих часовых разоружили. В подвале Харпер обнаружил двух спавших учеников. Их выгнали наверх и посадили в угол. Из крохотной комнатушки вытащили сонного сочинителя.

Шарп подозвал Харриса.

— Скажи этому проходимцу, что у него есть две минуты, чтобы отдать мне письма.

Бенито Чавес пронзительно вскрикнул, когда Харрис приставил штык к его горлу. Пока стрелок, поставив сочинителя к стенке, пытался получить от него вразумительный ответ, Шарп обошел комнату. Дверь, которая предположительно могла выходить на улицу, была наспех заложена кирпичами, тогда как другая, во двор, оказалась запертой на три здоровенные железные задвижки.

— Сержант, всю бумагу со склада — сюда. Слэттери, возьми одну газету и сбереги. Остальные разбросай по полу.— Он указал на сложенные у стены стопки последнего выпуска.— И мне нужны снаряды.

Снаряды Шарп положил на станину пресса и хорошенько прижал плитой. Потом затолкал между ними смятые комки бумаги, чтобы пламя перекинулось с нее на запалы.

— Пусть Перкинс приведет сюда Нуньеса.

Едва спустившись, хозяин типографии понял, что собирается сделать англичанин, и жалобно запричитал.

— Скажи ему, чтоб заткнулся,— обратился к Харрису Шарп.

— Сэр, вот письма. — Харрис протянул сверток. Шарп засунул его в карман.— И он говорит, что есть еще.

— Еще? Ну так добудь их!

Харрис ткнул пальцем в Чавеса, который пытался раскурить сигару.

— Нет, сэр, он говорит, что письма, должно быть, у девушки. И еще просит попить.

На столе рядом с картами стояла ополовиненная бутылка бренди, и Шарп протянул ее писателю, который тут же жадно присосался к горлышку. Между тем Хэгман окропил разбросанные по полу газеты и бумагу лампадным маслом и бренди. Две оставшиеся дымовые бомбы уже лежали возле задней двери, готовые заполнить помещение дымом и предотвратить попытки потушить пожар. Огонь, как предполагал Шарп, должен был выжечь все внутри. Свинцовые буквы, аккуратно разложенные по ящикам, расплавятся, снаряды уничтожат пресс, а деревянные лестницы помогут пожару распространиться вверх. Каменные стены должны удержать пламя внутри, а когда огонь прорвется через крышу, его потушит дождь.

Можно было бы, конечно, просто забрать письма, но Шарп подозревал, что их могли скопировать, и тогда печатный станок продолжит распространять ложь. Нет, уж лучше уничтожить все.

— Выкинь их отсюда,— сказал он Харперу, кивая в сторону пленников.

— Выкинуть, сэр?

— Да. Всех. Выгони в задний двор. И запри двери.

Испанцев выгнали во двор, двери заперли на засовы, и Шарп отправил своих людей вверх. Сам же, отойдя к лестнице, поджег свечкой бумажку и бросил на пол. Поначалу она едва тлела, но потом огонь перекинулся на листки, пропитанные бренди и лампадным маслом, и разбежался с поразительной быстротой. Преследуемый дымом, капитан помчался по лестнице.

— Через люк на крышу! — крикнул он.

Шарп выбрался на крышу последним. Дым уже заполнял спальню. Потом стены содрогнулись от двух последовавших один за другим взрывов. Из люка полыхнуло жаром. За первыми снарядами разорвались остальные. Газета «Эль-Коррео де Кадис» прекратила свое существование. Шарп захлопнул крышку и побежал за остальными к пустующей церкви.

— Хорошо поработали, парни,— сказал он, когда все собрались внизу.— Сейчас возвращаемся в посольство.

Где-то уже звонил церковный колокол, призывая горожан тушить пожар. Значит, на улицах будет суета, а в суете на британцев никто не обратит внимания.

— Спрячьте оружие,— сказал он и повел свой маленький отряд через двор.

Голова звенела от боли, дождь хлестал по спине, но на душе было легко от сознания хорошо сделанной работы. Письма в кармане, типография уничтожена, оставалось только разобраться с девицей, но это, размышлял Шарп, будет уже полегче.

Он отодвинул тяжелые засовы и потянул массивные створки ворот, собираясь выглянуть и осмотреться, но не успели они раздвинуться и на полдюйма, как кто-то рванул их с такой силой, что Шарп отшатнулся и едва не упал на Харпера. Какие-то люди навалились на ворота, распахнули их и хлынули во двор. Это были солдаты. Захлопали ставни, в окнах ближайших домов появились фонари, и в их свете капитан увидел голубые мундиры, белые ремни перевязей и полдюжины штыков. В руке седьмого зажегся фонарь. За спиной солдата стоял офицер в синем мундире, перепоясанном желтым кушаком. Офицер резко выкрикнул какой-то приказ, которого Шарп не понял. Впрочем, что означали штыки, было ясно и без слов. Он отступил, бросив через плечо:

— Не сопротивляться.

Испанский офицер прорычал что-то в адрес Шарпа, но слишком быстро.

— Делаем то, что они требуют.— Капитан уже прикинул шансы и решил, что они не очень хороши. Оружие у его людей было спрятано под одеждой, а испанские солдаты держались уверенно и, похоже, знали свое дело неплохо. Офицер заговорил снова.

— Хочет, чтобы мы зашли в часовню,— перевел Харрис.

Два испанца прошли первыми, наверное, для того, чтобы убедиться, что задержанные не достанут оружия. Напасть на этих двоих, свалить, запереться в часовне и драться? Мысль мелькнула, но Шарп тут же отбросил ее. Вырваться из часовни не удастся, будут потери, а о политических последствиях не стоило и говорить.

— Жаль, парни, что так вышло,— сказал он, потому что ничего другого сказать не мог.

Они отошли к ступенькам алтаря. Испанцы выстроились напротив — настороженные, хмурые, готовые по первой команде открыть огонь. Правда, Шарп сильно сомневался, что у них это получится. Дождь был сильный, и даже самый лучший замок не может защитить порох от воды.

— Если кто спустит курок, атакуем,— сказал он,— но не раньше.

Командовал испанцами молодой, лет двадцати с небольшим, офицер. Высокий, с широким, умным лицом и твердым подбородком. Судя по покрою и материалу, из которого был сшит его промокший до нитки мундир, происходил он из небедной семьи. Офицер выпалил очередной вопрос, и Шарп только пожал плечами.

— Мы прятались здесь от дождя, сеньор,— ответил он по-английски.

Снова вопрос.

— Мы прятались от дождя,— повторил Шарп.

— У них порох отсырел,— сказал негромко Харпер.

— Знаю. Но я не хочу никого убивать.

Теперь, в свете фонаря, спрятать оружие было уже невозможно. Испанец резко бросил какое-то приказание.

— Требует, чтобы мы положили оружие на пол,— перевел Харрис.

— Кладите,— сказал Шарп. Положение складывалось незавидное, все они могли оказаться в испанской тюрьме, и в таком случае нужно было во что бы то ни стало уничтожить письма. Но только не здесь. Он наклонился, чтобы положить саблю.— Мы всего лишь прятались от дождя.

— Неправда.— Испанец произнес это на хорошем английском и тут же продолжил: — Вы подожгли дом сеньора Нуньеса.

Шарп настолько растерялся, что не сумел возразить, и застыл в полусогнутом положении, сжав рукоятку сабли.

— Вам известно, что это за дом? — спросил офицер.

— Нет,— осторожно ответил Шарп.

— Монастырь Небесной Пастушки. Раньше здесь была больница. Мое имя Гальяна. Капитан Гальяна. А ваше?

— Шарп.

— Вы, похоже, здесь старший. Какое у вас звание?

— Капитан.

— Приорат Дивина-Пастора. Раньше тут жили монахи, и бедняки могли получить у них медицинскую помощь. Это и есть милосердие, капитан Шарп. Христианское милосердие. Знаете, что здесь случилось? Нет, конечно не знаете.— Он шагнул вперед и оттолкнул ногой саблю, чтобы Шарп не мог ее достать.— Пришел ваш адмирал Нельсон. Это было в девяносто седьмом. Он подверг город бомбардировке. И вот результат.— Испанец указал на обожженную часовню.— Всего один снаряд, и семь монахов убиты, а монастырь сгорел. Больница закрылась, средств на ее восстановление не нашлось. Моя семья вложила в это место много сил и денег, но наше состояние основывалось на торговле с Южной Америкой, а ваш флот перекрыл этот источник доходов. Вот что здесь случилось, капитан Шарп.

— Когда это случилось, мы воевали.

— Сейчас мы не воюем — мы союзники. Или вы этого не заметили?

— Мы только укрывались от дождя,— стоял на своем Шарп.

И вам повезло, часовня была открыта.

— Повезло,— согласился Шарп.

— А как быть с несчастным сеньором Нуньесом, которому в отличие от вас не повезло? Как ему, вдовцу, добывать хлеб насущный в этих руинах? — Гальяна кивнул в сторону двери, из-за которой доносились возбужденные крики.

— Мне о сеньоре Нуньесе ничего не известно.

— Тогда я вас просвещу. Он владеет — точнее, владел — газетой, которая называется «Эль-Коррео де Кадис». Небольшая газетка. Еще год назад ее читали по всей Андалузии, но сейчас… Сейчас продается всего лишь несколько экземпляров. Раньше она выходила дважды в неделю, теперь новостей хватает в лучшем случае на один выпуск в две недели. Он перечисляет корабли, которые заходят в нашу бухту, и сообщает о том, какой груз они доставляют. Пишет, кто из священников будет читать проповеди в наших церквях. Рассказывает о прениях в кортесах. Ничего особенного, верно? Но в последнем выпуске, капитан Шарп, сеньор Нуньес опубликовал нечто гораздо более интересное. Любовное письмо. Без подписи. Сеньор Нуньес лишь пояснил, что оно переведено с английского, что он нашел его на улице и что, если автор письма захочет его получить, ему следует обратиться в редакцию. Не для этого ли вы здесь, капитан Шарп? Нет! Не говорите только, что вы прятались здесь от дождя.

— Я не пишу любовных писем.

— Мы все знаем, кто его написал,— усмехнулся Гальяна.

— Я солдат. Мне не до любви.

Испанец усмехнулся.

— Сомневаюсь, капитан. Я сильно в этом сомневаюсь.— Он повернулся — дверь открылась, и в часовню кто-то вошел. Небольшая толпа любопытных, невзирая на дождь, наблюдала за усилиями нескольких человек потушить пожар, и кто-то, заметив приоткрытые двери приората, заглянул во двор, а один, в запачканной одежде, насквозь промокший, с бородой в табачных пятнах, даже перешагнул порог часовни.

— Это он! — воскликнул несчастный по-испански, указывая на Шарпа. Сочинителю Бенито Чавесу, похоже, удалось найти еще одну бутылку бренди и утолить жажду. Тем не менее он был не настолько пьян, чтобы не узнать Шарпа.— Это он! Тот, с перевязанной головой!

— Арестуйте его! — приказал Гальяна.

Испанские солдаты шагнули вперед, и Шарп протянул руку, чтобы схватить саблю, но в последний момент увидел, что рука Гальяны указывает на Чавеса. Солдаты заколебались, не вполне уверенные, что правильно поняли командира. Сочинитель протестующе заверещал, но двое военных тут же прижали его к стене.

— Этот человек пьян,— объяснил Гальяна Шарпу,— и порочит наших союзников необоснованными обвинениями, а потому остаток ночи проведет в тюрьме, где у него будет время поразмышлять над собственной глупостью.

— Союзников? — Шарп, как и бедняга Чавес, совершенно не понимал, что тут происходит.

— А разве мы не союзники? — сделал большие глаза испанец.

— Вроде бы да,— сказал Шарп,— но иногда я об этом как-то забываю.

— В этом отношении, капитан Шарп, вы похожи на испанцев. Они, как и вы, смущены и растеряны. В Кадисе полным-полно политиков и законников, которые только поощряют такое смятение. Они все время спорят. Должна ли Испания стать республикой или ей следует остаться монархией? Нужны ли нам кортесы, а если нужны, то какие — одно- или двухпалатные? Одни берут за образец Британию, другим больше нравится страна, управляемая Богом и королем. Эти люди спорят и грызутся, хотя, по правде говоря, есть только один достойный обсуждения вопрос.

Теперь Шарп понял — Гальяна играл с ним. Испанец был настоящим союзником.

— И вопрос этот звучит так,— сказал он,— воюет Испания с Францией или нет?

— Вот именно,— кивнул Гальяна.

— И вы полагаете,— осторожно продолжил Шарп,— что Испания должна драться с Наполеоном?

— А вы знаете, что делают французы с моей родиной? Насилуют женщин, убивают детей, оскверняют церкви. Да, я уверен, что мы должны драться с Францией. Я также знаю, что британским солдатам запрещено появляться в Кадисе. Им не разрешается входить в город даже без формы. Мне следовало бы арестовать вас всех. Но ведь вы заблудились?

— Точно, заблудились,— согласился Шарп.

— И просто прятались здесь от дождя?

— Верно.

— В таком случае мой долг проводить вас к посольству.

— Да уж, черт возьми,— облегченно выдохнул Шарп.

Путь к посольству занял полчаса. Ветер немного стих, и дождь растратил силы, когда они подошли наконец к воротам миссии. Гальяна отвел Шарпа в сторонку.

— У меня был приказ,— сказал он, понизив голос,— вести наблюдение за типографией на тот случай, если кто-то попытается ее уничтожить. Полагаю — и думаю,

не ошибаюсь,— что, нарушив приказ, я помог в войне против Франции.

— Не ошибаетесь.

— И еще я полагаю, что за вами должок, капитан Шарп.

— Так оно и есть,— с готовностью подтвердил Шарп.

— Я найду возможность взыскать его. В этом можете не сомневаться. Спокойной ночи, капитан.

— И вам спокойной ночи.

Во дворе посольства было темно, в окнах — ни огонька. Шарп проверил, на месте ли письма, забрал у Слэттери газету и отправился спать.

Глава восьмая

Вид у Генри Уэлсли был усталый, что и неудивительно. Прием в португальском посольстве затянулся за полночь, а уже на рассвете его разбудили сообщением о прибытии в посольство некоей возмущенной делегации. Судя по тому, что делегация прибыла в час, когда город еще только просыпался, дело было крайне срочное. Регентство, управлявшее остатками некогда великой Испании, прислало двух пожилых, одетых в черное дипломатов, которые и сидели сейчас в напряженных позах в гостиной посольства, где потрескивал и дымил специально для них растопленный камин. По одну сторону от письменного стола посланника сидел бледный, явно одевавшийся впопыхах лорд Памфри, по другую стоял переводчик. Когда в комнату вошел Шарп, Уэлсли встретил его без всяких церемоний.

— Один вопрос, капитан.

— Сэр?

— Где вы были прошлой ночью?

— У себя, сэр. Проспал всю ночь,— бесстрастно, тупо глядя перед собой, ответил Шарп. Этому приему он научился еще в бытность свою сержантом и прибегал к нему, когда врал офицерам.— Лег пораньше, сэр. По причине больной головы.— Он дотронулся до повязки. Оба испанца взирали на него с откровенной неприязнью и отвращением. Посольский слуга разбудил его последним, и Шарп успел только одеться. Небритый, усталый, грязный, капитан выглядел здесь явно лишним.

— Значит, вы спали? — спросил Уэлсли.

— Всю ночь, сэр,— подтвердил Шарп, уставившись в некую невидимую точку в дюйме от головы посла.

Переводчик перевел ответ на французский, язык дипломатии. Его вызвали исключительно из-за Шарпа, поскольку все остальные легко изъяснялись на французском. Уэлсли повернулся к испанцам и едва заметно поднял бровь, как бы говоря, что большего от этого человека им не добиться.

— Я задаю эти вопросы потому, капитан,— пояснил посол,— что сегодня ночью в городе случилась трагедия. Сгорела дотла типография. Погибло, к сожалению, все. Никто, к счастью, не пострадал, но все это очень печально.

— Так точно, сэр. Очень печально.

— Владелец газеты, сеньор…— Уэлсли взглянул на листок, который держал в руке.

— Нуньес, ваше превосходительство,— услужливо подсказал лорд Памфри.

— Нуньес… да, Нуньес. Так вот сей господин утверждает, что сделали это некие британцы и что руководил ими некий джентльмен с перевязанной головой.

— Джентльмен, сэр? — переспросил Шарп, давая понять, что его никогда еще не принимали за такового.

— Я употребляю это слово в его широком значении,— резко бросил посол.

— Не знаю, сэр. Я спал,— повторил Шарп тоном тупого служаки.— Ночью, если помните, была гроза. Может, мне и приснилось, но я вроде бы слышал гром.

— Гроза действительно была.

— По всей видимости, сэр, пожар из-за нее и случился.

Переводчик изложил предложенную Шарпом версию испанцам, и один из дипломатов указал, что на месте пожара, на пепелище, обнаружены осколки снаряда. Оба испанца пристально наблюдали за Шарпом, пока он выслушивал перевод.

— Снаряды? — с невинным видом переспросил капитан и ухмыльнулся.— Так то, должно быть, французские. Они ж обстреливают город.

Замечание Шарпа вызвало шквал возражений, изложенных послом одним предложением.

— Французские мортиры, капитан, не в состоянии обстреливать город.

— В состоянии, сэр, если заложить двойной заряд.

— Двойной заряд? — вежливо осведомился лорд Памфри.

— Да, милорд. Надо положить пороху вдвое больше против обычного. Снаряд тогда летит дальше, но есть риск, что пушку разорвет. Или, может, они нашли наконец приличный порох. Тот, каким они пользуются, это ж просто пыль, сэр. Мусор. Хороший угольный порох, сэр, увеличивает дальность стрельбы. Наверное, сэр, так и было.— Всю эту чушь Шарп изложил уверенным тоном. В конце концов, он был единственным солдатом среди присутствующих. Оспаривать его мнение никто не решился.

— Что ж, тогда, возможно, так оно и было. Мортира,— заключил Уэлсли, и дипломаты вежливо приняли это объяснение.

Разумеется, они в него не поверили, но ясно было и то, что докапываться до истины у них нет никакого желания. Они всего лишь исполняли свой долг и не собирались спорить с Генри Уэлсли, человеком, финансировавшим испанское правительство. Предложенное объяснение — что в пожаре виноваты французы, сумевшие увеличить дальнобойность своих мортир на добрых пять сотен ярдов,— должно было остудить гнев горожан.

Обменявшись соболезнованиями и заверениями в совершенном почтении, дипломаты удалились. Едва за ними закрылась дверь, как посол откинулся на спинку кресла и вперил взгляд в Шарпа.

— Лорд Памфри рассказал мне о том, что случилось в соборе. Очень жаль, капитан.

— Жаль, сэр?

— Погибли люди! — твердо заявил Генри Уэлсли.— Я не знаю, сколько именно, и у меня не хватило духу спросить, дабы не выдать свой интерес к этому прискорбному инциденту. Пока никто не обвиняет нас напрямую в причинении ущерба городу, но такие обвинения появятся. Можете не сомневаться.

— Мы сберегли деньги,— сказал Шарп,— а письма они все равно не собирались возвращать. Уверен, лорд Памфри уже все вам рассказал.

— Рассказал,— кивнул Памфри.

— Так значит, священник пытался нас обмануть? — недоверчиво спросил Уэлсли.

— Получается, что так,— вздохнул Памфри.— Отец Сальвадор Монсени.

Посол посмотрел в окно. День выдался хмурый, и над маленьким садом висел жидкий туман.

— Я мог бы в свое время принять некоторые меры в отношении отца Монсени,— сказал он, глядя в сад — Мог бы оказать давление и сослать его в какую-нибудь богом забытую американскую миссию. Но теперь уже поздно.

Я ничего не могу поделать. У меня связаны руки. И все из-за вашего налета на типографию, Шарп. Те двое джентльменов сделали вид, что поверили вашему объяснению, но они, как и мы, прекрасно знают, кто это устроил.— Он резко повернулся, уступив долго сдерживаемому гневу.— Я предупреждал, что действовать нужно осторожно. Я говорил вам о необходимости соблюдать приличия. Мы не можем позволить себе оскорблять испанцев. Они прекрасно понимают, что типографию уничтожили ради того, чтобы помешать публикации писем. Разумеется, им такие действия не нравятся. Они даже могут пойти на такой шаг, как предоставление шантажистам другого печатного станка! Господи, Шарп! Что мы наделали? Сожгли дом. Разорили типографию. Осквернили собор. Есть раненые. И ради чего все это? Ответьте мне! Ради чего?

— Может, ради вот этого? — Шарп положил на стол свежий выпуск «Эль-Коррео де Кадис».— Полагаю, сэр, это последний.

— Господи! — Генри Уэлсли схватил газету и принялся читать, торопливо пробегая глазами по колонкам. И чем дальше он читал, тем явственнее проступал румянец на его лице.— О боже…

— Это единственный экземпляр, сэр. Остальное я сжег.

— Вы сожгли…— начал посол, и тут голос его дрогнул, поскольку Шарп, подойдя ближе, принялся раскладывать на столе письма. Одно за другим, как будто сдавал карты.

— Ваши письма, сэр,— все тем же тоном туповатого сержанта сообщил он.— Мы забрали их, сэр. Уничтожили пресс. Сожгли все газеты. И преподали сволочам хороший урок. Как сказал лорд Памфри, сэр, мы расстроили их дьявольские трюки. Вот, сэр.— Шарп положил на стол последнее письмо.

— Господи…— только и смог вымолвить Генри Уэлсли.

— Боже мой…— слабым эхом отозвался лорд Памфри.

— Возможно, сэр, у них остались копии, но без оригиналов доказать ничего нельзя, так ведь? К тому же им теперь не на чем печатать.

— Господи…— повторил посол, переводя взгляд с писем на стоящего перед ним солдата.

— Вор, убийца и поджигатель,— с гордостью сказал Шарп. Посол промолчал, но и отвести глаз от Шарпа не смог.— Вы слышали о таком испанском офицере, сэр, как капитан Гальяна?

Несколько секунд Генри Уэлсли еще таращился на письма и того, кто вернул их ему, потом вздрогнул, словно его разбудили, и кивнул.

— Фернандо Гальяна? Да, конечно. Служил офицером по связи у предшественника сэра Томаса. Прекрасный молодой человек. Это все письма?

— Все, сэр, что там были.

— Боже мой! — Посол вдруг выпрямился, поднялся из кресла и, собрав письма и газету, направился к камину. Бумага занялась моментально. Некоторое время он смотрел на огонь.— Как вам…— начал посол и остановился, решив, что на некоторые вопросы ответа лучше не знать.

— Это все, сэр? — спросил Шарп.

— Я должен поблагодарить вас,— сказал Уэлсли, все еще стоя лицом к камину.

— И моих людей, сэр, всех пятерых. Я отведу их на Исла-де-Леон. Будем ждать корабль, сэр.

— Конечно, конечно.— Посол торопливо подошел к бюро.— Они вам помогли?

— Очень помогли, сэр.

Посол выдвинул ящик, и Шарп, услышав звон монет, сделал вид, что его это не интересует. Генри Уэлсли, не желая демонстрировать щедрость или ее нехватку открыто, завернул деньги в бумагу и протянул сверток капитану.

— Надеюсь, вы передадите вашим солдатам мою благодарность?

— Конечно, сэр. Спасибо, сэр.

— Похоже, вам не мешает как следует выспаться,— добавил посол.

— Вам тоже, сэр.

— Я уже не усну. У нас дела с лордом Памфри, так что придется пободрствовать! — Кошмар остался позади, и Генри Уэлсли чувствовал себя так, словно с плеч свалилось давившее его последние дни тяжкое бремя.— И, разумеется, я напишу обо всем брату. Можете не сомневаться, Шарп. Вы заслуживаете самой высокой похвалы.

— Спасибо, сэр.

— Господи, неужели все кончилось! — Посол еще раз посмотрел на свернувшийся комок почерневших бумаг.— Все позади!

— Только вот леди, сэр…— напомнил Шарп.— Катерина. У нее ведь еще остались письма?

— О нет, нет! — Уэлсли махнул рукой.— Можете не беспокоиться. Это все. Благодарю вас, Шарп.

Шарп вышел. Во дворе он остановился. Принюхался. Серое утро еще напоминало о ночном дожде. Флюгер на сторожевой башне посольства указывал западный ветер. Появившийся невесть откуда кот потерся о ноги, и Шарп, наклонившись, погладил его по спине. Потом развернул бумагу. Пятнадцать гиней. Наверное, посол предполагал, что он даст по гинее солдатам и оставит десяток монет себе. Шарп опустил деньги в карман, так и не решив для себя, можно ли считать такое вознаграждение щедрым. Пожалуй, нет. Тем не менее ребята будут счастливы. Он даст по две гинеи каждому, и они купят себе много-много рому.

— Иди-ка да поищи себе мышку,— сказал капитан коту,— а я займусь тем же.

Нырнув под арку, он прошел в небольшой дворик, где слуги подметали ступеньки и где доили посольскую корову. Задняя дверь дома лорда Памфри открылась. Какая-то женщина вышла за молоком. Выждав, пока она отвернется, Шарп взлетел по ступенькам и быстро миновал кухню с только что растопленной плитой. Взбежав по лестнице, открыл дверь и оказался в выложенном плиткой коридоре. Еще одна лестница, ступеньки которой покрывал мягкий ковер, вела вверх. Шарп поднялся, не обращая внимания на стены, украшенные испанскими пейзажами с белыми домиками, желтыми скалами и голубыми небесами. На площадке его встретила мраморная статуя обнаженного юноши. Статуя была в рост человека, с кивером на голове. За приоткрытой дверью служанка подметала пол. Комната, похоже, была спальней его светлости. Шарп прокрался мимо, и женщина его не заметила. Следующий пролет привел стрелка к площадке, на которую выходили три закрытые двери. Первая открылась еще на одну лестницу, которая вела, должно быть, на половину слуг. За второй обнаружился чулан, забитый мебелью, чемоданами и шляпными коробками. За последней была спальня.

Шарп прокрался в спальню и осторожно притворил дверь. Ставни на обоих высоких окнах были закрыты, и в комнате было сумрачно, но, когда глаза привыкли к темноте, он увидел пустую жестяную ванну, стоявшую перед догорающим камином, бюро, две софы, большой платяной шкаф с зеркальными дверцами и внушительных размеров кровать, скрытую расписанными вышивкой занавесями.

Пройдя по мягким коврам к окну, Шарп раскрыл ставни — перед ним, за крышами городских зданий, раскинулся Кадисский залив, по игрушечным волнам которого скользили, серебря их, косые лучи тусклого солнца, пробившиеся между затянувшими небо облаками.

На кровати кто-то пошевелился и, разбуженный просочившимся через тонкий занавес светом, вздохнул. Шарп шагнул ко второму окну и распахнул ставни. На шести подставках из темного дерева красовались шесть золотистых париков. На софе, рядом с сапфировым ожерельем и парой сапфировых сережек, лежало небрежно брошенное голубое платье. Недовольный стон повторился уже громче, и Шарп вернулся к кровати и откинул занавес.

— Доброе утро,— бодро сказал он.

И Катерина Вероника Бласкес открыла рот, чтобы закричать.

— Меня зовут Шарп,— сказал Шарп, прежде чем она успела позвать на помощь.

Катерина закрыла рот.

— Ричард Шарп.

Она кивнула, подтягивая к подбородку простыню. На кровати недавно спал кто-то еще — подушки сохранили

оставленную головой вмятину. Головой, Шарп в этом не сомневался, Генри Уэлсли. Бригадир Мун видел, как посол входил в этот дом, и Шарп не мог винить посла за то, что тот не смог отказаться от своей любовницы, поскольку Катерина Бласкес была красавицей. Короткие золотистые, хотя и растрепанные локоны, широкие голубые глаза, маленький носик, роскошный рот и гладкая бледная кожа. В стране, где женщины темноглазы, темноволосы и смуглы, она сияла подобно бриллианту.

— Я тебя искал,— сказал Шарп.— И не я один.

Она слегка тряхнула головой, и жест этот, вкупе с испуганным выражением, убедил его, что девушке вовсе не хочется, чтобы ее нашли.

— Ты ведь меня понимаешь?

Легкий кивок. Она еще выше подтянула простыню, спрятав за ней половину лица. Неплохое место для укрытия, подумал Шарп. Здесь ей ничто не угрожало, и уж тем более лорд Памфри. Все удобства, какие только может создать для любовницы мужчина, Катерине Бласкес были обеспечены. И скрываться здесь она могла долго, по крайней мере, до тех пор, пока слуги не проболтаются.

Взгляд ее прошелся по его потрепанной форме и замер, зацепившись за саблю. Глаза расширились.

— Я был занят прошлой ночью. Ходил за письмами. Помнишь их?

Снова кивок.

— Но теперь я их вернул. Отдал мистеру Уэлсли. А он их сжег.

Она опустила простыню примерно на дюйм и поблагодарила его намеком на улыбку. Сколько ж ей лет? Двадцать два? Двадцать три? Так или иначе, еще молода. Молода и красива. По крайней мере, недостатков Шарп еще не обнаружил.

— Есть ведь и другие письма, не так ли, дорогуша?

Она едва заметно повела бровью, когда он назвал ее

«дорогушей», и качнула головой.

Шарп вздохнул.

— Да, дорогуша, я британский офицер, но не тупица. Знаешь, что значит «тупица»?

Кивок.

— А раз так, то позволь рассказать тебе кое-что. Генри Уэлсли написал тебе много писем, писать которые ему бы не следовало, а ты их все сохранила. Да-да, дорогуша, сохранила. Потом большую их часть забрал твой сутенер, верно? Он собирался их продать, а денежками поделиться с тобой, да только его убили. Знаешь, кто его убил?

Она покачала головой.

— Священник. Отец Монсени.

Она снова вскинула брови.

— Потом отец Монсени убил человека, которого послали, чтобы выкупить их, а прошлой ночью попытался убить и меня. Да только я из другого теста. Ну вот. Теперь у него нет писем и нет газеты, где он их публиковал. И он очень-очень зол. А еще ему кое-что известно. Священник знает, что ты уничтожила не все письма. Что несколько у тебя еще осталось. Ты сохранила их на тот случай, если понадобятся деньги. Когда твоего сутенера зарезали, ты испугалась, прибежала к Генри и наврала ему с три короба. Сказала, что письма украли, что у тебя их больше нет. Но они есть, и они у тебя, дорогуша.

Она качнула головой, но получилось неубедительно.

— Не забывай, дорогуша,— продолжал Шарп,— что священник очень зол. Ему нужны письма. Так или иначе, печатный станок он добудет, но сначала ему понадобятся письма, верно? Он придет за тобой, Катерина. Придет с ножом. И разрежет твой миленький животик сверху донизу.

Простыня поползла выше, скрыв уже не только рот, но и нос.

— Думаешь, он тебя не найдет? Я ведь нашел. И я знаю, что письма у тебя.

На сей раз она никак не отреагировала и только смотрела на капитана огромными, широко открытыми глазами. В них не было страха. И Шарп понял почему. Катерина Бласкес познала силу и власть своей красоты и догадалась — этот человек не сделает ей ничего плохого.

— Так что, дорогуша, тебе нужно лишь сказать, где остальные письма, и мы на этом закончим.

Она медленно опустила простыню и несколько секунд молча и серьезно смотрела на Шарпа, очевидно обдумывая ответ. Потом нахмурилась.

— Скажите, что у вас с головой?

— С пулей встретился.

— Какая глупость, капитан Шарп.— Улыбка мелькнула и пропала. Голос у нее был густой, томный, с американским акцентом.— Пампе рассказывал мне о вас. Говорил, что вы опасный человек.

— Так и есть. Опасный. Очень.

— А вот и неправда.— Она улыбнулась ему и повернулась к тикавшим на полке часикам.— Еще и восьми нет!

— А ты хорошо говоришь по-английски.

Она откинулась на подушку.

— У меня мама американка. Папа — испанец. Они познакомились во Флориде. Слышали о Флориде?

— Нет.

— Это на юге Соединенных Штатов. Раньше была британская, но вам пришлось отдать ее испанцам после войны за независимость. Ничего особенного, кроме индейцев, рабов, солдат да миссионеров. Папа был капитаном в гарнизоне Сент-Огастена.— Она нахмурилась.— Если Генри узнает, что вы здесь, он сильно разозлится.

— Генри придет нескоро. Он сейчас работает с лордом Памфри.

— Бедняжка Пампе,— вздохнула Катерина.— Он мне нравится. Мы с ним много разговариваем. Отвернитесь.

Шарп подчинился, тем не менее скосил глаза и увидел ее в зеркальной дверце шкафа.

— И отойдите от зеркала.

Шарп снова повиновался.

— Теперь можете повернуться.— Катерина успела надеть голубой шелковый жакет, который зашнуровала до подбородка.— Когда принесут завтрак и воду, вам нужно будет подождать вон там.— Она указала на дверь возле шкафа.

— Пьешь воду на завтрак? — спросил Шарп.

— Вода для ванны.— Катерина потянула за ленточку, и где-то в глубине дома звякнул звонок.— Попрошу, чтобы растопили камин. Будете ветчину? Хлеб? Яйца? Цели, конечно, куры снеслись. Скажу, что проголодалась.— Она прислушалась — с лестницы донеслись тяжелые шаги. — Идите.

Шарп укрылся в крохотной комнатке, полностью занятой женскими вещами. На столе с зеркалом перемешались баночки с мазями, косметика и мушки. За зеркалом было окно. Погода прояснялась, и Шарп видел снимающиеся с якоря и идущие на север, к выходу из бухты, корабли. Армия пришла в движение. Он смотрел на корабли и думал, что его место там, с солдатами, мушкетами, пушками и лошадьми. Люди отправлялись воевать, а он здесь, в гостях у шлюхи…

Завтрак подали полчаса спустя. К этому времени в камине уже трещал огонь, а над ванной поднимались клубы пара.

— Слугам не нравится наполнять ванну,— сказала Катерина, усаживаясь на подушку,— слишком много работы, но я все равно моюсь каждый день. Сейчас вода слишком горячая, так что придется подождать. Поешьте пока.

Отказываться Шарп не стал. Он сидел на кровати, ел и задавал вопросы.

— Ты когда уехала из этой… как ее там… Флориды?

— В шестнадцать лет. Мама умерла. Отец сбежал еще раньше. Оставаться не хотелось.

— Почему?

— Жить во Флориде? — Она зябко повела плечами.— Жуткое место. Болота. Змеи. Аллигаторы. Индейцы.

— А как попала сюда?

— На корабле. Вплавь было бы далековато.

— Одна?

— Меня привез Гонсало.

— Гонсало?

— Тот, которого зарезали.

— Тот, что собирался продать письма?

Она кивнула.

— Он самый.

— И с тех пор ты работала с Гонсало?

Она опять кивнула.

— Да. В Мадриде, Севилье, теперь здесь.

— И везде одна игра?

— Игра?

— Притворяешься благородной, получаешь письма, потом продаешь?

Катерина улыбнулась.

— Мы заработали кучу денег, капитан Шарп. Вы о таких и не мечтали.

— Мне мечтать без нужды, дорогуша. Я однажды украл драгоценности индийского короля.

— Так вы богаты? — спросила девушка, и глаза ее заблестели.

— Все потерял.

— Какой же вы неосторожный, капитан Шарп.

— И что же ты собираешься делать без Гонсало? Катерина нахмурилась.

— Не знаю.

— Останешься с Генри? Будешь его любовницей?

— Генри добр ко мне, но не думаю, что он возьмет меня с собой в Лондон. А он ведь вернется в Лондон, да?

— Вернется,— подтвердил Шарп.

— Значит, придется найти кого-то еще. Но не вас.

— Не меня? Она улыбнулась.

— Кого-нибудь богатенького.

— Только держись подальше от отца Монсени,— предупредил Шарп.

Катерина поежилась.

— Разве священник может быть убийцей?

— Может, дорогуша. Дрянной человек. И ему нужны твои письма. Ради них он и тебя убьет.

— Вам тоже нужны письма.

— Верно.

— И Пампе говорит, что вы убийца.

— Так оно и есть.

Она задумалась ненадолго, как будто решая сложную дилемму, потом кивком указала на ванну.

— Пора почиститься.

— Мне убраться в ту комнатушку? — спросил Шарп.

— Конечно нет. Ванна для вас. От вас воняет. Раздевайтесь, капитан Шарп, а я потру вам спинку.

Шарп был хорошим солдатом. И всегда выполнял приказ.

— Мне нравится Генри Уэлсли,— сказал Шарп.

— Мне тоже,— сказала Катерина,— только он…— она задумалась, подыскивая подходящее слово,— слишком серьезный.

— Серьезный?

— Печальный. Это из-за жены. Пампе говорит, она не очень красивая.

— Не надо верить всему, что говорит Пампе.

— А мне кажется, он прав. Есть такие женщины, некрасивые, но из-за них мужчины сходят с ума. Вот и она сделала с Генри что-то такое. Ты собираешься спать?

— Нет.— Кровать была широкая, матрас пуховый, простыни шелковые, подушки большие и мягкие. И Катерина рядом…— Надо идти.

— Мундир еще не высох.

Она сама постирала его форму в ванне, теперь одежда сушилась на двух стульях у камина.

— Нам надо идти,— поправился Шарп.

— Нам?

— Тебя будет искать Монсени. Ради писем он пойдет на все.

Катерина задумалась.

— Когда Гонсало убили, я испугалась и пришла сюда. Здесь ведь безопасно.

— Думаешь, Пампе тебя защитит?

— Сюда никто не посмеет войти. Это же посольство!

— Монсени посмеет. А здесь у входа даже часовых нет. Слуги священника останавливать не станут. Поверь, войти в дом для него пара пустяков. Я же вошел, вот и он…

— Если я уйду с тобой, как буду жить?

— Как и все живут.

— Я не хочу, как все,— фыркнула Катерина.— К тому же, ты сам сказал, что собираешься вернуться в Лиссабон.

— Собираюсь. Но тебе будет безопаснее на Исла-де-Леон. Там много британских солдат. Тебя будет кому защитить. Или можешь вернуться со мной в Лиссабон.— Она отозвалась на это предложение улыбкой и молчанием.— Знаю, я недостаточно богат. Так почему ты соврала Генри?

— Я? Соврала? — Она сделала большие глаза.

— Придя сюда, ты сказала ему, что у тебя писем нет. Сказала, что потеряла те, которые не забрал Гонсало. Ты соврала.

— Просто подумала, что если что-то пойдет не так…— начала Катерина, не договорила и пожала плечами.

— Рассчитываешь их продать?

— А что? Это так плохо?

— Конечно плохо,— твердо сказал Шарп,— но смысл есть. Сколько хочешь получить за них?

— Твой мундир сейчас загорится.— Она скатилась с кровати и перевернула его мундир и штаны. Красавица, думал Шарп, глядя на нее сзади. Такая может свести мужчину с ума. Катерина вернулась и скользнула под простыню, к нему.

— Так сколько?

— Гонсало говорил, что получит за них четыреста долларов.

— Он тебя обманывал.

— Не думаю. Пампе сказал, что выручит не больше семисот.

Шарп даже не сразу понял, что услышал.

— Лорд Памфри тебе это сказал?

Катерина кивнула.

— Да. Сказал, что положит деньги на счет. Что они понадобятся ему для взяток.

— И что заплатит тебе за письма?

Она снова кивнула.

— Да. Сказал, что получит семьсот долларов, оставит две сотни себе и отдаст пятьсот мне. Но ему придется подождать, пока не найдут остальные письма, потому что мои без других никакой ценности не представляют.

— Чтоб его…

— Что тебя так удивляет?

— Я считал его честным парнем.

— Пампе? Честный? — Она рассмеялась.— Он рассказывает мне свои секреты. И хочет знать мои. Ему интересно, что говорит о нем Генри, а я требую, чтобы он сначала рассказал что-нибудь о себе. Хотя Генри никакими секретами со мной не делится! Вот я и говорю Пампсу то, что он хочет услышать. Кстати, он и о тебе кое-то рассказал. Один секрет.

— У меня с лордом Памфри никаких секретов нет,— проворчал Шарп.

— Тебе знакомо такое имя… Ингрид? Девушка в Копенгагене?

— Астрид?

— Точно. Астрид. Пампе устроил, чтобы ее убили.

Шарп уставился на нее.

— Он… что?

— Да, Астрид и ее отца. Их убили. Перерезали горло. Пампе очень этим гордится. Взял с меня обещание, что я никому не скажу.

— Он убил Астрид?

— Они вроде бы знали слишком много такого, что хотели бы узнать французы. Пампе предложил им уехать в Лондон, но они отказались, и тогда он приказал их убить.

Четыре года прошло с тех пор, как Шарп был в Копенгагене вместе с британской армией. Он хотел остаться в Дании, уйти из армии и жить с Астрид, но ее отец воспротивился браку, а она была послушной девушкой и не посмела перечить. Они расстались, и Шарп вернулся в Англию.

— Ее отец помогал нам, присылал кое-какие сведения в Британию, но прекратил сотрудничество, когда мы захватили Копенгаген.

— Пампе говорит, что он знал слишком много секретов.

— Верно.

— Что ж, теперь он уже ничего не знает,— пожала плечами Катерина.— Ни он, ни Астрид.

— Негодяй! — пробормотал Шарп.— Сволочь!

— Ты только его не трогай! — заявила Катерина.— Мне нравится Пампе.

— Скажешь ему, что письма стоят тысячу гиней.

— Тысячу гиней!

— Золотом. Скажешь, чтобы привез эти деньги тебе на Исла-де-Леон.

— Почему туда?

— Потому что там буду я. И ты тоже. Потому что пока я рядом, священник тебя не тронет.

— Хочешь, чтобы я отсюда ушла? — спросила она.

— У тебя письма. Пора получить за них деньги. А останешься здесь, их получит кто-нибудь другой. И скорее всего, тебя за них просто убьют. Так что скажи Пампсу, что хочешь за письма тысячу гиней, и пригрози, что, если не заплатит, расскажешь мне об Астрид.

— Ты ее любил?

— Да.

— Как мило.

— Скажи лорду Памфри, если хочет жить, пусть готовит деньги. Проси две тысячи, может, и пройдет.

— А если не заплатит?

— Тогда я перережу ему глотку.

— Какой ты нехороший.— Она перекинула ногу ему через бедро.

— Знаю.

Катерина на мгновение задумалась, потом сделала грустное лицо.

— Генри нравится, что я здесь. Он расстроится, если я уеду на остров.

— Так ты против?

— Нет.— Она искательно заглянула ему в глаза.— Думаешь, Пампе заплатит тысячу гиней?

— Может, и больше,— сказал он и поцеловал ее в нос.

— А что ты хочешь?

— Все, что захочешь дать.

— А, это…

Флот ушел, остались только испанские фелюки, не сумевшие справиться с чудовищными волнами, последним напоминанием о промчавшемся шторме, и вернувшиеся в бухту под сопровождение французских мортир. Более крупные британские корабли покинули бухту и повернули на юг — паруса исчезли за Трафальгарским мысом. Ветер не переменился, и на следующий день, когда море немного успокоилось, испанцы последовали за британцами.

Большая часть армии покинула Сан-Фернандо, и городок опустел. Несколько батальонов осталось на Исла-де-Леоне, но они занимали позиции на оборонительных сооружениях, защищавших остров и город от армии маршала Виктора, хотя армия эта и ушла, сняв осаду, вскоре после отбытия испанских фелюк. Маршал Виктор прекрасно знал, что затевают союзники. Генерал Лапена и генерал Грэм перебросят свои армии на юг, высадятся где-нибудь вблизи Гибралтара и пойдут на север, чтобы атаковать занятых осадой французов с тыла. Разумеется, Виктор не собирался ждать, пока это случится, и отвел армию к югу, рассчитывая отыскать место, где он мог бы перехватить неприятельские силы. Как и британцы, он оставил на позициях несколько батальонов для охраны артиллерийских батарей. Кадис ждал.

Ветер переменился на холодный, северный. В опустевший залив выходили только рыбацкие суденышки. Форты на Трокадеро изредка напоминали о себе, постреливая из мортир, но после ухода маршала гарнизонам явно недоставало энтузиазма. Ветер упрямо дул с севера, и вернувшемуся на Исла-де-Леон Шарпу оставалось только ждать.

Через неделю после того, как из бухты ушли последние союзные корабли, Шарп позаимствовал в конюшне сэра Томаса Грэма двух лошадей и отправился на прогулку вдоль берега острова. Капитан был не один — его сопровождала Катерина.

— Держи стремена внизу,— подсказывала она,— а спину прямо. Ты ездишь, как крестьянин.

— Я и есть крестьянин. Терпеть не могу лошадей.

— А я обожаю.— В седле Катерина держалась по-мужски, уверенно и цепко, как учили в Испанской Америке.— Не люблю дамское седло.— На ней были бриджи, камзол и широкополая шляпа, подвязанная, чтобы не улетела, шарфом.— И не переношу солнце. От него кожа грубеет. Ты бы видел женщин во Флориде! Похожи на аллигаторов. Если б я не носила шляпу, у меня лицо было бы такое же, как у тебя.

— Хочешь сказать, что я ужасен?

Катерина рассмеялась, тронула шпорами бока своего мерина и повернула к берегу. Там, где волны бились о камни, копыта разбрасывали белую пену. Описав круг, она вернулась к Шарпу с сияющими от счастья глазами. В Сан-Фернандо Катерина приехала накануне в нанятой за городом карете и в сопровождении трех вьючных лошадей, нагруженных коробками и узлами с ее платьями, шляпками, косметикой и париками. Сдержанно поцеловав Шарпа, она небрежно кивнула в сторону возничего и конюхов.

— С ними надо расплатиться.

Шарп расплатился, после чего уныло пересчитал оставшиеся монеты и вернулся в снятый дом. Свободного жилья после ухода армии было много.

— Что посол, недоволен? — спросил он, входя в комнату.

— Генри тих и спокоен. Как всегда, когда ему плохо. Но я сказала, что боюсь оставаться в Кадисе. Какой милый домик!

— Генри хотел, чтобы ты осталась?

— Конечно хотел! А как же еще? Но я уперлась, и ему ничего не оставалось, как только согласиться.

— А лорд Памфри?

— Сказал, что принесет деньги.— Она ослепительно улыбнулась.— Двенадцать сотен гиней!

Сержант Харпер наблюдал за прибытием Катерины с каменной физиономией.

— Она здесь с какой стати, сэр?

— Побудет с нами какое-то время.

— Какой сюрприз.

— Увидишь того священника, убей.

Впрочем, Шарп сильно сомневался, что Монсени появится на Исла-де-Леон. Проигравший, если у него в голове что-то есть, выходит из игры. Теперь его партии оставалось только возлагать надежды на маршала Виктора. В случае его победы над союзными армиями падение Кадиса было бы предрешено, а потому некоторые политики делали все возможное, чтобы заключить мир с французами еще до полной катастрофы.

Шарпу не было до всего этого никакого дела. Он скакал по разглаженному морем берегу. К востоку от него тянулись дюны, за которыми лежали болота, к западу расстилалось море, а на юге, где берег заканчивался у устья реки, стояли испанские солдаты в небесно-голубой форме. Издалека, из-за болот, долетала редкая канонада — французские мортиры бомбардировали британские батареи, защищающие Исла-де-Леон. Казалось, где-то там ворчит гром.

— А ты сегодня другой,— сказала Катерина.— Веселый. Довольный.

— Так оно и есть.

— И с чего бы это?

— Здесь хорошо. Чисто. Кадис мне не по вкусу. Слишком много закоулков, темных углов, предательства.

— Бедный капитан Шарп,— улыбнулась она.— Тебе не нравятся города?

— Мне не нравятся политики. Все эти чертовы законники, которые только и знают, что глядят, где бы урвать, да произносят высокопарные речи. А войну выигрывают другие.— Он кивнул в сторону солдат в голубых мундирах. Две фелюки встали на якорь в устье реки, и баркасы перевозили людей на берег. На фелюках доставили строевой лес, якоря, цепи и доски — все, что нужно для постройки моста из лодок. Понтонов не нашлось, в дело пошли баркасы, так что мост должен был получиться узкий, но достаточно надежный.

Среди офицеров был капитан Гальяна, по приглашению которого Шарп и приехал на берег.

— Как голова? — поинтересовался испанец, выезжая навстречу.

— Поправляется. Болит уже не так сильно. Уксус помогает. Позвольте представить сеньориту Катерину Бласкес. Капитан Фернандо Гальяна.

Если испанца и удивило отсутствие дуэньи при молодой женщине, виду он не подал и приветствовал ее низким поклоном и доброжелательной улыбкой.

— Строим мост,— ответил Гальяна на ее первый вопрос.— А чтобы защитить мост, строим форт на другом берегу.

— Зачем?

— Затем, сеньорита, что, если генерал Лапена и сэр Томас не смогут выйти к французским осадным укреплениям, им потребуется мост, дабы вернуться в город. Лично я придерживаюсь того мнения, что мост не понадобится, но генерал Лапена счел необходимым принять меры предосторожности.— Гальяна взглянул на Шарпа и пожал плечами, выражая свое недоумение по поводу пораженческого настроения генерала.

Катерина обдумала ответ и задала следующий вопрос:

— Если вы можете построить мост, зачем отправлять армию на кораблях? Почему бы не переправиться через реку здесь и не атаковать французов?

— Потому что, сеньорита, здесь нет подходящего для сражения места. На той стороне армия может легко оказаться в западне, и ей некуда будет отступить. Это была бы бойня.

— Они отправились на юг,— пояснил Шарп,— чтобы зайти французам в тыл.

— А тебе хотелось бы быть с ними? — спросила Катерина, уловив в его голосе нотку зависти.

— Хотелось бы,— признался Шарп.

— И мне тоже,— вставил Гальяна.

— У меня свои счеты к одному французскому полку,— добавил Шарп.— Восьмой линейный. Был бы не прочь встретиться с ними еще разок.

— Может, еще и встретитесь,— сказал испанец.

— Здесь вряд ли.

— Армия будет наступать вон оттуда.— Гальяна вытянул руку в противоположную от моря сторону.— Французы пойдут ей навстречу. Думаю, при желании можно было бы обойти французов и присоединиться к нашим. Нужно лишь хорошо знать местность.

— Вы ее, может, и знаете,— заметил Шарп,— но не я.

— Местность я и впрямь знаю неплохо,— подтвердил Гальяна,— да только командир форта без разрешения не пропустит через мост ни одного испанца.— Он выжидающе посмотрел на Шарпа.— А вот англичанина останавливать никто не станет.

— По-вашему, за сколько дней они туда доберутся?

— За три. Может, четыре.

— У меня приказ — погрузиться на корабль и отбыть в Лиссабон.

— В ближайшие дни никакие суда в Лиссабон не пойдут,— уверенно заявил Гальяна.

— Ветер может и перемениться.

— Ветер тут ни при чем. Все дело в возможном поражении генерала Лапены.

О том, что маршал Виктор разобьет Лапену, говорили едва ли не все.

— И что тогда? — равнодушно спросил Шарп.

— Если Лапена будет разбит, все корабли потребуются для эвакуации города,— объяснил Гальяна.— Поэтому вплоть до окончательного прояснения ситуации на выход судов из бухты наложен запрет.

— Значит, вы ожидаете поражения? — спросил напрямик Шарп.

— Я ожидаю,— ответил Гальяна,— что вы окажете мне ответную любезность.

— То есть проведу вас через мост?

Испанец улыбнулся.

— Да, капитан Шарп. И тогда мы с вами будем в расчете. Вы проведете меня через мост.

А Шарпу вдруг пришло в голову, что у него, пожалуй, еще есть шанс поквитаться с полковником Вандалом.

Часть третья

СРАЖЕНИЕ

Глава девятая

Хаос. Полное безобразие. С ума сойти.

— Чего и следовало ожидать,— преспокойно заметил лорд Уильям Рассел.

— Будь оно все проклято! — взорвался сэр Томас Грэм.

— Именно это мы и предполагали,— глубокомысленно изрек лорд Уильям, возраст которого никак не предполагал наличия мудрости.

— И вы тоже,— добавил сэр Томас. Конь, обеспокоенный гневным тоном хозяина, навострил уши.— Чертов идиот! — Сэр Томас стегнул хлыстом по голенищу сапога.— Да не вы, Уилли. Он! Этот чертов идиот!

— «Кто этот идиот, что весь в крови?» — пробормотал майор Джон Хоуп, племянник и старший адъютант сэра Томаса.

Сэр Томас узнал переиначенную строчку из «Макбета», но вследствие полного расстройства чувств виду не подал и, тронув шпорами бока своего скакуна и кивнув адъютантам, полетел к голове колонны, где генерал Лапена только что объявил очередную остановку.

А ведь поначалу все представлялось таким простым. Проще не бывает. Высадка в Тарифе и соединение с британскими частями, посланными из гибралтарского гарнизона, прошли по плану. После этого вся армия должна была выступить на север. Но не выступила, потому что испанцы не подошли, и сэру Томасу пришлось провести в ожидании два дня, сидя на пайках, припасенных для марша. Когда же испанцы наконец прибыли, их войскам пришлось брести к берегу по воде, потому что спускать лодки показалось кому-то опасным из-за сильного прибоя. Солдаты промокли, замерзли и проголодались, так что марш пришлось отложить еще на один день.

Впрочем, и тогда положение еще можно было спасти. Расстояние в пятьдесят миль нетрудно преодолеть за четыре дня, даже с пушками и обозом. Дорога на север шла вдоль реки под склонами Сьерра-де-Фатес, потом им предстояло пересечь равнину по другой, вполне сносной дороге к Медина-Сидония, где союзной армии надлежало повернуть на запад и атаковать французские позиции у городка Чиклана. Так должно было бы быть, однако вышло иначе. Испанцы шли первыми, и шли ужасно медленно. Сэр Томас, ехавший во главе составлявших арьергард британских частей, то и дело замечал брошенные у дороги разбитые, стоптанные до дыр сапоги. Некоторые испанцы, не вынеся тягот марша, уподобились этим сапогам и просто сидели, провожая взглядом проходящих мимо красномундирников. Но даже и это не имело бы значения, если бы достаточное число союзников, босоногих или обутых, добралось до Медины-Сидонии, дабы изгнать оставленный в городе французский гарнизон.

Поначалу генерал Лапена был настроен не менее решительно, чем сэр Томас. Он прекрасно понимал, как важно совершить марш с максимальной быстротой и достичь цели раньше маршала Виктора. Союзники рассчитывали обрушиться на противника внезапно и одним ударом в незащищенные тылы овладеть осадными сооружениями. Сэр Томас уже видел, как его люди врываются во французский лагерь, громят артиллерийские парки, взрывают склады с боеприпасами и гонят охваченного паникой врага под пушки британских батарей, защищающих Исла-де-Леон. Единственным условием победы была скорость, скорость и еще раз скорость. И вот тут, на второй день, Лапена вдруг решил дать своему утомленному войску передышку, а упущенное время наверстать ночным маршем. Досадно, но пусть бы так, однако испанские проводники запутались, сбились с дороги, и армия проделала огромный путь по кругу под ясным ночным небом.

— Черт бы их побрал! — бушевал сэр Томас.— Они что, Полярную звезду не видят?

— Здесь кругом болота,— пытался оправдаться испанский офицер по связи.

— Какие, к дьяволу, болота! Надо всего лишь идти по дороге!

По дороге почему-то не пошли, и армия, поплутав, остановилась. Солдаты сели прямо в поле, а некоторые даже попытались уснуть. Британцы закурили свои коротенькие глиняные трубки, ординарцы взялись прогуливать лошадей, а проводники спорили до тех пор, пока какие-то цыгане из разместившегося в ближайшей дубовой роще табора не указали путь на Медину-Сидонию. И снова марш. Через двенадцать часов, уже в полдень, когда армия сделала привал, выяснилось, что за спиной осталось всего лишь шесть миль. Правда, кавалеристы немецкого легиона, служившего под командой сэра Томаса, успели за это время наткнуться на полубатальон французских фуражиров, пользуясь преимуществом внезапности, убили с дюжину врагов и взяли в плен раза в два больше.

Генерал Лапена, у которого период апатии сменился приступом активности, предложил продолжить марш уже после полудня, но люди устали после бессонной ночи и еще не успели подкрепиться, так что он в конце концов согласился с сэром Томасом — подождать, пока солдаты поедят,— потом решил, что выступать уже поздно, что уж лучше пусть все отдохнут до утра, а утром сам же оказался не готов. Один из пленных офицеров сообщил, что маршал Виктор направил подкрепление в Медину-Сидонию, гарнизон которой увеличился теперь до трех с лишним тысяч человек.

— Туда идти нельзя! — объявил генерал Лапена. Это был человек угрюмой наружности, слегка сутулый, с вечно бегающими глазками.— Три тысячи! Да, мы можем победить, но какой ценой? Ценой задержки, сэр Томас, ценой задержки. А тем временем Виктор запросто обойдет нас с фланга.— Руки его описали круг, чтобы, по-видимому, продемонстрировать, как именно произойдет окружение, и встретились.— Мы пойдем к Вехеру. Сегодня же! — Голос источал уверенность и твердость.— Из Вехера мы сможем ударить по Чиклане с юга.

В пользу такого плана говорило то обстоятельство, что в Вехере, оказывается, вовсе не было никакого гарнизона, о чем охотно поведал плененный французский офицер, очкастый капитан Бруар, успевший изрядно накачаться предложенным Лапеной вином. Сэр Томас знал о дороге, ведущей из города на север, и это означало, что союзная армия может выйти к неприятельским позициям не с востока, а с юга. Не будучи в восторге от решения испанского командующего, он тем не менее признал достоинства предложенного решения.

К полудню старые приказы были отменены, новые еще не отданы, а армия, так никуда и не выступившая, пребывала в полной дезорганизации. Хаос и безобразие. Вопиющая некомпетентность. Сэр Томас бушевал.

Городок Вехер уже виднелся горсткой белых домиков на открывшейся у северо-западного края горизонта возвышенности, однако же проводники повели армию на юго-восток. Сэр Томас подъехал к испанцу и, стараясь выражаться как можно дипломатичнее, указал на цель и предложил идти к ней напрямую, с чем Лапена после долгих консультаций с проводниками согласился. Армия развернулась, хотя испанской ее части маневр дался не без труда, и двинулась в указанном направлении, но вот теперь снова остановилась. Просто взяла и остановилась. Объяснить причины внезапной остановки никто не спешил. Строй рассыпался, испанские солдаты задымили самокрутками.

— Чертов идиот! — повторил сэр Томас, направляясь к генералу.

Когда случилась остановка, Лапена находился в арьергарде колонны, потому что на марше всегда разъезжал взад-вперед. Взгляд со стороны мог многое рассказать о состоянии солдат, и ему было чем гордиться. Люди понимали, кто ими командует, видели общую неразбериху, но при этом держались отлично и духом не падали. Замыкала колонну «Цветная капуста», официально именуемая Вторым батальоном Сорок седьмого линейного полка. Прозвище они получили за белые заплаты на красных мундирах, что и придавало им отдаленное сходство с вышеупомянутым овощем. Офицеры же полка предпочитали называть своих ланкаширцев «Парнями Вульфа», в память о дне, когда их стараниями из Канады были изгнаны французы. Батальону были приданы две стрелковые роты «Ветоши» из Третьего батальона Девяносто пятого полка из состава кадисского гарнизона. Поприветствовав соотечественников, сэр Томас вернулся к двум португальским батальонам, также приплывшим с британцами из Кадиса. Касадоры тоже не пали духом, о чем свидетельствовали улыбки, которыми они ответили на его кивок. Один из капелланов, мужчина в замасленной рясе с мушкетом и распятием на груди, поинтересовался, когда же они начнут убивать французов.

— Скоро,— пообещал сэр Томас, надеясь, что это так. - Очень скоро!

Впереди португальцев шел гибралтарский фланговый батальон, сформированный из легких и гренадерских рот трех гибралтарских батальонов. В них сэр Томас не сомневался — две роты из Двадцать восьмого глостерширского полка, две из Восемьдесят второго ланкаширского и две из Девятого норфолкского. Последних называли «Святыми», поскольку их кивера украшали кокарды с изображением Британии, которую испанцы принимали за Деву Марию. Когда «Святые» проходили по улице, набожные испанки опускались на колени и осеняли себя крестным знамением. За гибралтарцами шли фланговые Восемьдесят седьмого, и сэр Томас задержался, чтобы ответить на приветствие майора Гоуга.

— Это безобразие, Хью,— вздохнул он.— Полное безобразие.

— Как-нибудь разберемся, сэр Томас.

— Обязательно. Обязательно разберемся.

Стоящий перед Восемьдесят седьмым второй батальон Шестьдесят седьмого составляли новички из Гемпшира, только что прибывшие из Англии и лишь недавно понюхавшие пороху. Хорошие парни, решил сэр Томас. Такую же оценку он мог дать и возглавлявшим британскую колонну восьми ротам Двадцать восьмого полка, набранным из центральных английских графств. Все они состояли в Гибралтарском гарнизоне, и сэр Томас помнил их еще по Ла-Корунье. Дрались они в тот день упорно и умирали так же, что никак не соответствовало прилипшим к ним прозвищам — «Денди» или «Серебряные хвосты». Офицеры полка носили мундиры с удлиненными фалдами, которые богато расшивали серебром. Впрочем, сами офицеры предпочитали называть себя «Рубаками» в память о дне, когда они отрезали уши одному заносчивому французскому правознайке в Канаде. Командир «Рубак» беседовал о чем-то с полковником Уитли, командовавшим всей колонной на марше, и Уитли, увидев сэра Томаса, приказал привести ему коня.

Перед «Серебряными хвостами» томились в ожидании две батареи майора Дункана, имевшие по пять орудий каждая. Сам Дункан отдыхал, прислонившись к лафету. Сэр Томас лишь пожал плечами в ответ на его вопросительный взгляд.

— Сейчас разберемся! — крикнул он, опять-таки надеясь на лучшее.

И вот наконец его первая бригада. Сэр Томас понимал, как ему повезло получить в свое распоряжение такую прекрасную часть. В ней было всего лишь два батальона, но зато каких. Задний составляли две роты Колдстримского полка, две стрелковые роты и три роты гвардейской пехоты. Шотландцы! Единственное шотландское подразделение под его командой. Сэр Томас снял перед ними шляпу. С шотландцами можно открыть ворота самого ада! К горлу подступил комок. Сэр Томас был человеком сентиментальным и любил солдат. Когда-то он считал всех красномундирников ворами и мошенниками, подонками и отребьем и, вступив в армию, удостоверился в своей правоте, но при этом проникся к ним теплыми чувствами. Их терпение, жестокость, воинственность, выносливость и храбрость вызывали уважение. Сэр Томас часто думал, что уж если ему суждено умереть преждевременно и воссоединиться со своей Мэри в ее шотландском раю, то он хотел бы умереть среди них, как другой шотландец, сэр Джон Мур, сложивший голову при Ла-Корунье. В память о том дне сэр Томас сохранил перепачканную кровью героя красную перевязь. Вот она, достойная солдата смерть, думал он. Смерть в компании, лучше которой нет в мире. Он повернулся к племяннику.

— Когда я умру, Джон, позаботься, чтобы меня похоронили с тетей Мэри.

— Вы не умрете, сэр.

— Похоронишь меня в Балговане.— Он прикоснулся к обручальному кольцу.— Деньги на доставку тела домой отложены. Их должно хватить.— Сэр Томас сглотнул комок, проезжая мимо второго батальона первого гвардейского полка. Первый гвардейский! Их называли «Угленосами», потому что когда-то они носили уголь, чтобы согревать своих офицеров холодными лондонскими зимами. Батальон, каких мало. Командовал гвардейцами бригадир Дилкс, который, кивнув сэру Томасу, поскакал вслед за ним и полковником Уитли к расстроенному и беспомощному генералу Лапене.

Увидев гостей, испанец тяжело вздохнул, как будто их прибытие отвлекало его от неких важных дел, и кивнул в сторону белеющего на холме и все еще далекого Вехера.

— Inundaciоn,— медленно и отчетливо произнес он, повторив красноречивый круговой жест, понимать который, вероятно, следовало так, что положение безнадежно. Ничего не поделаешь. Судьбе не поперечишь. Все кончено.

— Дорога затоплена,— пояснил офицер по связи, хотя никаких объяснений и не требовалось.— Генералу очень жаль, но что есть, то есть.— Сам Лапена никаких сожалений не выказывал, однако офицер счел должным сделать это за него.— Печально, сэр Томас. Печально.

Генерал хмуро посмотрел на шотландца, словно давая понять, что именно он виноват в случившемся.

— Inundaciоn,— снова изрек он и пожал плечами.

— Дорога и впрямь затоплена,— согласился сэр Томас.

Затопленный участок находился там, где дорога, проложенная через гать, пересекала граничащее с озером болото. После прошедших дождей уровень воды поднялся, в результате чего и гать, и болото, и часть дороги примерно в четверть мили оказались под водой.

— Затоплена,— терпеливо повторил шотландец,— но осмелюсь предположить, сеньор, что пройти все-таки можно.

Ответа испанца он дожидаться не стал и, тронув коня шпорами, поехал к гати. Ступив в воду, животное занервничало, заржало, замотало головой, но сэр Томас, твердо взяв поводья, успокоил его и повел дальше, держась вблизи растущих вдоль дороги ив. На середине затопленного участка, где вода поднялась до шпор, всадник повернулся и громко, как будто находился не на испанской равнине, а на охотничьем поле в родной Шотландии, крикнул:

— Пройти можно! Слышите?

— Пушки не пройдут,— покачал головой Лапена,— а в обход нам их не протащить.— Он печально оглядел протянувшиеся далеко на север болота.

Вернувшись, сэр Томас выслушал то же самое еще раз. Коротко кивнув, он подозвал капитана Ветча, отличившегося при налете на зажигательные плоты.

— Проведите рекогносцировку, капитан,— распорядился сэр Томас,— и доложите, смогут ли пройти по дороге орудия.

Проехав затопленный участок туда и назад, капитан Ветч твердо заявил, что орудия пройти могут, но Лапена продолжал стоять на своем: мол, дорога пострадала от воды, ее необходимо тщательно обследовать и при необходимости восстановить, а уж потом тащить пушки через озеро.

— Тогда, по крайней мере, переведем пехоту,— предложил сэр Томас, и с этим предложением Лапена после некоторого колебания согласился.

— Пускайте вперед своих парней,— велел сэр Томас бригадиру Дилксу и полковнику Уитли.— Пусть обе бригады держатся поближе к берегу. Не позволяйте им растягиваться по дороге.— Ничего опасного в этом не было, тем не менее он хотел, чтобы британцы и португальцы, уверенно преодолев преграду, показали пример явно павшим духом испанцам.

Обе бригады, оставив орудия, подошли к воде, но на испанцев их появление не произвело ни малейшего впечатления. Солдаты требовали, чтобы им позволили разуться, и лишь затем осторожно ступали на затопленную дорогу. Большинство испанских офицеров оказались без лошадей, поскольку фелюки могли взять лишь небольшое число животных, и теперь, не желая мочить ноги, требовали, чтобы их переносили на руках. Двигались испанцы чрезвычайно медленно, ноги переставляли с опаской, будто боясь, что земля в любой момент уйдет из-под ног и их поглотят разверзшиеся воды.

— Святые угодники! — прорычал сэр Томас, наблюдая за тем, как несколько конных офицеров, доехав до середины, осторожно прощупывают скрытую водой дорогу длинными палками. Он повернулся к племяннику.— Джон, отправляйся к майору Дункану. Скажи, пусть подвозит пушки. И я хочу, чтобы к полудню они были на другом берегу.

Майор Хоуп поскакал за пушками. Лорд Уильям спешился, достал из седельной сумки подзорную трубу, положил ее на спину лошади и прошелся внимательным взглядом по северному горизонту. Там, на краю равнины, виднелись невысокие холмы с белеющими в свете холодного зимнего солнца домиками. Странные вечнозеленые деревья, словно нарисованные рукой никогда не видевшего дерева ребенка, казались на этой равнине темными точками — темные голые стволы и над ними темные, похожие на облачка кроны.

— А мне они нравятся,— сказал он, не отрываясь от трубы.

— Sciadopitys verticillata,— бросил невзначай сэр Томас и, поймав изумленный и восхищенный взгляд лорда Уильяма, объяснил: — Моя дорогая Мэри увлеклась ими во время наших путешествий, и мы даже пытались перенести их к себе в Балгован, да только они не прижились. Казалось бы, уж сосны-то должны в Пертшире расти, верно? А эти не пережили и первую зиму.— Генерал говорил спокойно, но лорд Уильям видел, как нетерпеливо барабанят по луке седла его пальцы. Подзорная труба поползла дальше, задержалась ненадолго на деревушке, наполовину скрытой паутинкой оливковой рощицы, двинулась дальше и вдруг остановилась.

— За нами наблюдают, сэр Томас.

— Я так и думал. Маршал Виктор ведь не дурак. Драгуны, не так ли?

— Целый отряд.—Лорд Уильям подправил резкость.— Небольшой. Человек двадцать.— Зеленые мундиры всадников четко выделялись на фоне белых стен.— Так и есть, сэр, драгуны. В деревушке между двумя холмами. Думаю, до них мили три.— На крыше одного из домишек что-то сверкнуло — наверное, какой-то француз тоже смотрел на них через подзорную трубу.— Вроде бы только смотрят.

— Наблюдать и докладывать, такой у них приказ,— хмуро заметил сэр Томас.— Беспокоить они не станут. Их дело — не выпускать нас из виду. И готов поставить имение твоего отца против одного из моих охотничьих домиков, что маршал Виктор уже на марше.

Склоны холмов по обе стороны от деревушки никаких признаков неприятеля не обнаружили, о чем лорд Уильям и доложил сэру Томасу.

— Сообщить Донье Манолито?

Впервые сэр Томас не стал возражать против употребления насмешливого прозвища испанского генерала.

— Оставим его в покое,— негромко сказал он.— Если Лапена узнает, что за нами следуют драгуны, то, чего доброго, развернется и побежит. Вам не следует это повторять, Уилли.

— На моих устах печать молчания,— заверил его лорд Уильям и, сложив трубу, убрал ее в сумку.— Но если маршал Виктор уже на марше…— Он не договорил, решив, что и без того достаточно ясно выразил свои опасения.

— Он встанет у нас на пути,— бодро закончил сэр Томас.— Следовательно, нам придется драться. Это нам и нужно. Если же мы сбежим, ублюдки в Кадисе будут кричать, что французы непобедимы. Станут требовать мира, потом вышвырнут нас из Кадиса и пригласят французов. Нам необходимо драться, Уилли. Мы обязаны доказать испанцам, что можем побеждать. Посмотрите на них.— Он повернулся к красномундирникам и «зеленым курткам».— Это же лучшие в мире солдаты! Лучшие в мире! Подыграем французам. Сделаем то, ради чего мы сюда пришли!

Испанской пехоте, дожидавшейся своей очереди у переправы, пришлось посторониться, чтобы пропустить две батареи британских орудий. Заслышав стук копыт и лязг цепей, генерал Лапена обернулся, а увидев, как его люди прыгают с дороги, подъехал к сэру Томасу и надменно осведомился, с какой стати десять орудий со своими лафетами и зарядными ящиками нарушают походный строй.

— Они пригодятся на том берегу, если французы вдруг объявятся в тот момент, когда ваши доблестные солдаты будут переправляться на другой берег,— объяснил шотландец и, повернувшись к командиру первого орудия, махнул рукой.— Поторопитесь! Подгоните этих чертяк!

— Есть, сэр.— Лейтенант ухмыльнулся.

Сопровождать артиллерию назначили роту стрелков.

Сняв патронные сумки, они выстроились по обе стороны затопленной гати, чтобы своим присутствием успокаивать лошадей. Первая батарея капитана Шенли справилась с задачей, показав отличное время. Вода доходила до осей колес, но четыре девятифунтовые пушки и одна пятидюймовая гаубица — каждое орудие тащили по восемь лошадей — одолели препятствие без малейшего сбоя. Передки пришлось опустошить, чтобы вода не попортила пороховые заряды. Их сложили на высокие телеги вместе с сотней запасных ядер.

— Вторая батарея! — крикнул сэр Томас, пребывавший в прекрасном настроении — первая батарея, промчавшись с лязгом и грохотом по гати, заставила отставших испанцев прибавить шагу и побыстрее выскочить на берег. Все вдруг зашевелились, заторопились.

И тут первое орудие второй батареи соскользнуло с переправы. Сэр Томас не видел, что случилось. Позже ему рассказали, что одна из лошадей споткнулась, упряжка пошла влево, возчики удержали животных, но орудие качнулось, съехало с настила и ухнуло вниз.

Генерал Лапена медленно повернулся и осуждающе посмотрел на сэра Томаса.

Возчики хлестнули лошадей, те натянули постромки, но орудие даже не шевельнулось.

А за равниной, там, где кончались болота, луч солнца отскочил от полированного металла.

Драгуны!

В тот вечер закончилось все, кроме сражения, которое должно было решить, устоит Кадис или падет. Но история вероломства и предательства завершилась, когда в домике, снятом Шарпом в Сан-Фернандо, появился лорд Памфри. Он пришел, когда уже стемнело, с той же кожаной сумкой, что брал с собой в собор, и Шарпу показалось, что его светлость нервничает даже больше, чем в ту ночь, спускаясь в крипту, где ждал отец Монсени. Памфри вошел в комнату осторожно, бочком, и глаза его слегка расширились, когда он увидел Шарпа.

— Так и думал, что встречу вас здесь.— Памфри принужденно улыбнулся Катерине и огляделся. Комната была маленькая, обставлена скудно — темный стол да стулья с высокой спинкой. Побеленные известкой стены украшали портреты с изображением епископов и старинное распятие. Свет шел от маленького камина и от фонаря, подвешенного к почерневшей балке под потолком.— Не совсем те удобства, к которым вы привыкли, не так ли, Катерина?

— По сравнению с тем, где я выросла, это настоящий рай.

— Конечно, конечно,— закивал лорд Памфри.— Все время выскакивает из головы, что вы росли в гарнизонном городке.— Он обеспокоенно взглянул на Шарпа.— Она рассказывала, что умеет кастрировать свиней.

— Вы бы посмотрели, что она вытворяет с мужчинами,— ответил Шарп.

— И все-таки в городе вам было бы куда комфортнее,— продолжал лорд Памфри, игнорируя мрачную реплику капитана.— Отца Монсени можно уже не опасаться.

— Неужели?

— Его сильно ранило, когда обрушились леса. Я слышал, он не может ходить. И не исключено, больше никогда не встанет на ноги.— Памфри снова посмотрел на Шарпа, ожидая его реакции, и, не дождавшись, улыбнулся Катерине, поставил на стол сумку, вытащил из рукава платок, протер стул и сел.— Так что, моя дорогая, причина, вынудившая вас покинуть город, отпала. Кадис безопасен.

— А как насчет причин остаться здесь? — спросила Катерина.

Взгляд Памфри на мгновение остановился на Шарпе.

— Это уж вам решать, моя дорогая. Полагаю, вам следует вернуться в Кадис.

— Вы что же, сводник у Генри? — фыркнул Шарп.

— Его превосходительство,— тоном оскорбленного достоинства ответил лорд Памфри,— в некотором смысле рад отъезду сеньориты Бласкес. Полагаю, для него сей отъезд означает завершение неудачной главы его жизни, о которой лучше позабыть. Нет, для меня возвращение Катерины — это всего лишь возможность наслаждаться ее обществом. Мы ведь друзья, не так ли? — обратился он к испанке.

— Да, Пампе, мы друзья,— тепло ответила она.

— А раз так, то я на правах друга вынужден сообщить, что письма не представляют более никакой ценности.— Он улыбнулся.— Теперь, когда отец Монсени стал калекой и уже никому не угрожает, письма перестали быть предметом торга. Я узнал об этом лишь сегодня утром, а потому не имел возможности известить вас раньше. Никто другой, смею вас уверить, не попытается их опубликовать.

— Тогда зачем вы принесли деньги, милорд? — спросил Шарп.

— Дело в том, что я снял их еще до того, как получил пренеприятное известие о постигшей отца Монсени беде, и посчитал, что оставить их при себе безопаснее, чем дома, а еще потому, что его превосходительство готов выплатить некоторое вознаграждение за возврат писем.

— Некоторое вознаграждение? — повторил сухо Шарп.

— Да. Исключительно по доброте душевной.

— И каково же это вознаграждение?

— Сто гиней вас устроят? Со своей стороны хочу заметить, что предложение весьма щедрое.

Шарп поднялся, и рука лорда Памфри сама собой скользнула к карману. Шарп рассмеялся.

— Принесли пистолет? Неужели вы действительно думаете драться со мной? — Рука застыла. Шарп подошел к лорду сзади.— Его превосходительство, милорд, знать не знает об этих письмах. Вы ничего ему не сказали. И письма хотите оставить себе.

— Не говорите ерунды, Шарп. Зачем они мне?

— Зачем? А затем, что они вовсе не потеряли своей ценности, ведь так? Имея их, вы могли бы при необходимости оказать на семью Уэлсли нужное давление. Чем сейчас занимается старший брат Генри?

— Граф Морнингтон,— сдержанно ответил Памфри,— в данное время является министром иностранных дел.

— То-то и оно. Такой полезный человек и в постоянном долгу перед вами. Письма ведь для того нужны, верно, милорд? Или вы намеревались продать их его превосходительству?

— У вас слишком богатое воображение, капитан.

— Нет. У меня Катерина, у Катерины письма, а у вас деньги. Для вас ведь деньги ничего не значат. Как вы их называли? Субсидии guerrilleros и взятки для депутатов? Но это золото предназначено Катерине, так что уж лучше отдать его ей, чем наполнять кошельки продажных законников. И еще одно, милорд.

— Да?

Шарп положил руку на плечо его светлости, и лорд Памфри вздрогнул. Шарп наклонился и громко прошептал ему на ухо:

— Если не заплатите ей, я сделаю с вами то, что вы приказали сделать с Астрид.

— Шарп!

— Перережу горло. Это, конечно, потруднее, чем кастрировать поросенка, но крови будет не меньше.— Шарп вытащил саблю на пару дюймов, и клинок сухо царапнул ножны. Лорд Памфри задрожал.— За мной должок,

ваша светлость. Я бы рассчитался за Астрид, да Катерина не хочет. Итак, вы заплатите или нет?

Памфри замер, потом с удивительным спокойствием покачал головой.

— Вы не станете меня убивать.

— Неужели?

— Люди знают, что я здесь. Мне пришлось расспросить двух провостов, чтобы узнать, где вы квартируете. Думаете, они меня забудут?

— Я готов рискнуть, ваша светлость.

— За это вас и ценят, капитан. Но вы ведь не дурак. Убьете слугу его величества — и умрете сами. Кроме того, и Катерина не позволит вам меня убить.

Катерина промолчала и лишь едва заметно качнула головой. Означал ли сей жест, что она не желает его смерти, или был отрицательным ответом на выраженную лордом уверенность в ее лояльности, Шарп так и не понял.

— Катерина хочет получить деньги,— сказал он.

— Я понимаю ее мотивы.— Лорд Памфри положил сумку на середину стола.— Письма при вас?

Катерина передала Шарпу шесть писем, и капитан, показав их его светлости, шагнул к камину.

— Нет! — воскликнул Памфри.— Не надо!

— Надо! — Шарп бросил письма на пылающие угли, и бумага ярко вспыхнула, осветив бледное лицо лорда Памфри.

— Зачем вы убили Астрид? — спросил стрелок.

— Чтобы сохранить наши секреты,— хрипло ответил лорд, глядя на пожирающие письма пламя.— Такая у меня работа.— Он вдруг выпрямился, расправил плечи и внезапно преобразился. Теперь вся его щуплая фигура выражала уверенность и достоинство, свойственные человеку, наделенному немалой властью.— Мы с вами похожи, капитан. Мы оба знаем, что на войне есть только одно правило — побеждать. Мне жаль Астрид.

— Никого вам не жаль,— возразил Шарп.

Памфри помолчал, потом кивнул.

— Верно. Не жаль.— Он вдруг улыбнулся.— А вы провели хорошую "игру, капитан. Поздравляю.

Он послал воздушный поцелуй Катерине, повернулся и, не проронив больше ни слова, вышел.

— И все-таки Пампе мне нравится,— сказала испанка, когда за его светлостью закрылась дверь.— Я рада, что ты его не убил.

— А следовало бы.

— Нет! — отрезала Катерина.— Он такой же, как ты. Мошенник и негодяй, а мошенникам и негодяям нужно держаться вместе.— Она высыпала золото на стол и принялась делить его на кучки. Свет от фонаря, падая на монеты, желтоватым блеском отражался на ее лице.

— Вернешься теперь в Кадис? — спросил Шарп.

Она кивнула и подбросила монетку.

— Найдешь мужчину?

— Богача.— Монета, упав, завертелась на столе.— А что еще делать? Больше я ничего не умею. Но прежде мне хотелось бы увидеть настоящее сражение.

— Женщине на поле боя не место.

— Может быть.— Она пожала плечами и улыбнулась.— Сколько ты хочешь, Ричард?

— Сколько дашь.

Катерина отодвинула в сторону изрядную кучку.

— Ты дурак, капитан.

— Наверное. Да.

Где-то на юге две армии шли навстречу друг другу. Шарп подумал, что еще мог бы успеть туда, а в сражении от денег пользы нет. Другое дело память о женщине — это всегда приятно.

— Давай отнесем золото наверх,— предложил он.

Так они и сделали.

Заметил драгун и один из адъютантов генерала Лапены. Увидев, что они выходят из оливковой рощи и направляются к отряду, дожидающемуся у дальнего края гати, он доложил об этом генералу, который, позаимствовав подзорную трубу и положив ее на плечо адъютанту, приник надолго к окуляру.

— Dragones,— процедил Лапена сквозь зубы.

— Их немного,— коротко бросил сэр Томас.— К тому же они далеко. Господи, что там с этой пушкой?

Пушка, девятифунтовое орудие с шестифутовым стволом, крепко застряла, уйдя под воду так, что на поверхности осталась только верхушка левого колеса и угол казенной части. Упавшая лошадь отчаянно забилась, когда пушкарь попытался удержать ее голову над водой, и хотя стоявшие вдоль гати стрелки удержали остальных животных, те заметно нервничали.

— Уберите передок! — распорядился сэр Томас и, убедившись, что его приказ не дает нужного эффекта, сам подъехал к гати.— Мне нужна дюжина парней! — крикнул он ближайшему офицеру.

Взвод португальских пехотинцев последовал за генералом, который осадил коня возле сорвавшегося орудия.

— В чем дело? — резко спросил он.

— Там, похоже, яма, сэр,— ответил лейтенант, вцепившийся в колесо тонущей пушки.

Сержант и трое пушкарей пыхтели рядом, пытаясь отсоединить передок, и в конце концов им удалось вырвать штырь из ушка. Передок с плеском выскочил на дорогу. Само же орудие полностью ушло под воду, а глаза лейтенанта побели от страха — пушка могла запросто утащить его за собой.

Сэр Томас расстегнул ремень, передал его лорду Уильяму, который не отставал от генерала ни на шаг, потом снял треуголку — ее принял адъютант,— и ветерок шевельнул редкие седые волосы. В следующий момент генерал сполз с седла и оказался по грудь в серой воде.

— У нас в Тае похолоднее будет,— сказал он, подставляя плечо под колесо.— Давайте, ребята.

Вода подступила ему до подмышек. Ухмыляющиеся португальцы и стрелки поспешили на помощь. Лорд Уильям не понял, зачем понадобилось отпускать лошадей, но потом догадался: генерал опасался, что орудие, вылетев на гать, может придавить лейтенанта. Сэр Томас хотел сделать все спокойно и аккуратно.

— Подставляйте спины! — рявкнул шотландец.— Взялись… Давай!

Пушка шевельнулась. Из воды показалась казенная часть, потом верх правого колеса. Один стрелок потерял равновесие, поскользнулся и, взмахнув руками, упал на спицу. Пушкари накинули канат на хобот лафета и потянули.

— Пошла! — воскликнул сэр Томас. И верно, пушка вылезла из воды, накренилась и медленно вползла на мост.— Прицепите! — сказал генерал.— И вперед! — Он вытер руки о промокшие бриджи. Орудие уже прикрепили к передку, щелкнул кнут, и пушка покатилась. Португальский сержант, заметив, что генералу трудно из-за потяжелевшей от воды одежды забраться в седло, бросился на помощь и подтолкнул сэра Томаса вверх.— Премного благодарен.— Генерал подал ему монету и устроился поудобнее.— Вот так это делается, Уилли.

— Сведете вы себя в могилу,— покачал головой лорд Уильям.

— Ничего, майор Хоуп знает, что делать с телом.— Сэр Томас промок до нитки и дрожал, но при этом довольно улыбался.— А вода-то холодная, Уилли! Чертовски холодная. Присмотрите, чтобы тем парням дали переодеться.— Он вдруг рассмеялся.— Знаете, когда я был еще парнишкой, мы однажды загнали лисицу в Тай. Чертовы собаки носились по берегу, ничего не делали, только лаяли. Так я заехал в реку и поймал лису голыми руками. Считал себя героем! А дядя меня за это выпорол. «Никогда не делай за собак их работу» — так он мне сказал. Но иногда приходится. Да, иногда приходится.

Драгуны повернули на север, не приблизившись к переправившимся союзным частям даже на милю, а когда увидели направляющуюся в их сторону легкую кавалерию Германского легиона, перешли на галоп и вскоре скрылись из виду. Испанцы по-прежнему переправлялись с ужасающей медлительностью, так что к тому времени, когда две бригады сэра Томаса прошли гать, уже наступили сумерки. Дорога постепенно уходила все выше и выше, и армия, не встречая больше никаких помех, шла к мигающим на вершине холма огонькам Вехера и к полуночи достигла оливковой рощи, где и остановилась на привал. Сэр Томас смог наконец избавиться от мокрой одежды и устроился у костра.

На следующий день фуражиры вернулись в лагерь с небольшим стадом тощих бычков, овец и коз. Сэр Томас хмурился и ворчал, сетуя на неповоротливость испанцев, а потом, чтобы хоть чем-то себя занять, отправился с эскадроном немецких кавалеристов на разведку и с удивлением обнаружил к северу и востоку от лагеря несколько групп неприятельских всадников. У реки к нему присоединился отрад испанской кавалерии. Их командир в звании капитана носил желтые бриджи, желтый жилет и голубой мундир с красными кантами. Поприветствовав сэра Томаса и, очевидно, решив, что генерал не знает испанского, он заговорил с ним по-французски.

— Они за нами наблюдают.

— Пусть себе,— ответил по-испански сэр Томас, поставивший себе целью выучить язык еще при первом назначении в Кадис.— Такая у них работа.

— Капитан Сараса,— представился испанец, после чего достал из седельной сумки длинную сигару. Один из его людей ту же высек огонь, и капитан долго попыхивал, пока не затянулся как следует.— У меня приказ — в бой не ввязываться.

По хмурому тону испанца сэр Томас понял, что приказ капитану не по душе. Похоже, ему не терпелось испытать своих людей в стычке с французским кавалерийским постом.

— Значит, у вас приказ? И какой же? — нарочито равнодушно поинтересовался он.

— Приказ генерала Лапены. Сопровождать и охранять фуражиров. Не более того.

— Но вы предпочли бы повоевать.

— А разве не для того мы здесь? — с вызовом спросил Сараса.

Капитан нравился сэру Томасу. Молодой еще человек, не больше тридцати, внушал надежду, что испанцы, если дать им шанс и, возможно, более решительного командующего, будут драться как черти. Тремя годами ранее, при Байлене, они уже показали себя с самой лучшей стороны, когда не только выстояли против целого французского корпуса, но и принудили врага сдаться. Они даже захватили Орла, доказав, что умеют драться хорошо, но в данном случае, что случалось очень редко, сэр Томас был одного мнения с генералом Лапеной.

— Что там за холмом, капитан?

Сараса посмотрел на ближайшую вершину, где стояли два французских пикета, по, полудюжине всадников в каждом. В распоряжении сэра Томаса, если считать людей капитана, было около шестидесяти.

— Мы не знаем,— сказал он.

— Возможно, там ничего нет, и мы отгоним их на другой холм, и, если ничего не обнаружим там, еще дальше. Мы и не заметим, как удалимся отсюда миль на пять, а когда вернемся, увидим, что фуражиры убиты.

Сараса глубоко затянулся.

— Они оскорбили меня.

— Мне они тоже не нравятся,— сказал сэр Томас,— но мы будем драться с ними там, где выберем сами, и тогда, когда должны, а не всегда, когда нам хочется.

Испанец улыбнулся и кивнул, как бы говоря, что усвоил урок. Потом стряхнул пепел с сигары.

— Моему полку приказано провести разведку дороги на Кониль,— невзначай заметил он.

— Кониль? — спросил сэр Томас.

Сараса кивнул. Продолжая смотреть на драгун, он тем не менее отметил, что шотландец достал из седельной сумки сложенную карту. Карта была плохая, но на ней были обозначены Гибралтар и Кадис, а между ними Медина-Сидония и Вехер, городок, лежащий чуть южнее. Сэр Томас провел пальцем на запад, от Вехера до атлантического побережья.

— Кониль? — Он постучал пальцем по карте.

— Кониль-де-ла-Фронтера,— кивнул Сараса и зло добавил: — Городок на берегу моря.

На берегу моря. Сэр Томас уставился на карту. Действительно, Кониль находился на берегу. Милях в десяти к северу от него — деревушка Барроса, соединенная дорогой с Чикланой, базой французских войск, осаждавших Кадис. Сэр Томас знал, однако, что генерал Лапена не собирается идти по ней, поскольку в паре миль к северу от Барросы протекала Рио-Санкти-Петри, через которую, согласно имеющимся сведениям, испанский гарнизон прокладывал понтонный мост. Мост позволял армии быстро вернуться на Исла-де-Леон и после двухчасового марша укрыться за стенами Кадиса.

— Нет,— сердито бросил сэр Томас, и конь нервно дернул головой.

Идти нужно другой дорогой. Той, что ведет от Вехера на север. Прорваться через французские сторожевые посты и продвигаться дальше. Виктор будет, конечно, защищать Чиклану, однако, если обогнуть городок с востока, маршалу придется оставить заранее подготовленные позиции и принять сражение там, где союзники выберут сами. Хороший план. Только зачем испанскому генералу бессмысленная прогулка к морю? Собирается отступить к Кадису? Верить в это не хотелось, но сэр Томас знал — у наступления на Чиклану из Барросы шансов на успех нет. Марш по разбитой дороге измотает солдат, атака на подготовленные позиции означает огромные потери. Нет, Лапена, конечно же, не станет так рисковать. Донья Манолито всего лишь хочет вернуться домой, но, чтобы вернуться домой, он поведет армию по прибрежной дороге, и французам останется только перехватить их в любом месте и прижать к морю.

— Нет! — повторил сэр Томас и повернул лошадь к лагерю, но, не проехав и десяти ярдов, осадил коня и обернулся.— Вам ведь приказано не вступать в бой?

— Так точно, сэр Томас.

— Но если они атакуют вас, вы же не станете удирать?

— Вы так думаете, сэр Томас?

— Разумеется! Ваш долг — уничтожать врага, и вы исполните свой долг! Только не увлекайтесь, капитан. Не пускайтесь в преследование. Не оставляйте фуражиров без прикрытия. Не дальше горизонта, понятно? — Сэр Томас ускакал, зная, что теперь капитан Сараса воспользуется малейшим поводом, чтобы исполнить свой долг. Что ж, по крайней мере враг понесет хоть какие-то потери, даже если Донья Манолито желает им вечной жизни.

— Чертов идиот! — проворчал Сараса и пришпорил коня — спасать кампанию.

— Видел вчера вашу подругу,— сказал Шарпу капитан Гальяна.

— Мою подругу?

— Танцевала в Башике.

— А, Катерина.— Катерина вернулась в Кадис в нанятой карете и с чемоданчиком, набитым деньгами.

— Вы не сказали, что она вдова,— упрекнул его испанец.— Вы называли ее сеньоритой!

Шарп недоуменно уставился на него.

— Вдова?!

— Она была во всем черном и даже лицо скрывала под вуалью. Вообще-то она не танцевала, а только смотрела.— Они с Шарпом стояли на галечном берегу у края залива. Северный ветер приносил неприятные запахи с плавучих тюрем, пришвартованных неподалеку от соляной равнины. Между ними неспешно курсировали сторожевые лодки.

— Не танцевала?

— Она же вдова! Вдовам не пристало развлекаться. Еще слишком рано. После смерти ее мужа не прошло и трех месяцев.— Гальяна замолчал, вспомнив, наверное, какой видел Катерину несколько дней назад на берегу, когда «вдова» носилась верхом и вовсе не выглядела убитой горем. Впрочем, если его что-то и смутило, говорить об этом испанец не стал.— Она была со мной чрезвычайно любезна и очень мне понравилась.

— Да, она многим нравится.

— Ваш бригадир тоже там был,— продолжал Гальяна.

— Мун? Он не мой бригадир. К тому же он сейчас вряд ли в том состоянии, чтобы танцевать.

— Бригадир пришел на костылях,— подтвердил испанец.— Я получил от него приказ.

— Вы? Он не вправе отдавать вам приказы! — Шарп подобрал плоский камешек и бросил с таким расчетом, чтобы он запрыгал по воде, но получилось неудачно, и камешек сразу утонул.— Надеюсь, вы посоветовали ему отправиться ко всем чертям и там остаться.

— Вот этот приказ.— Испанец достал из кармана сложенный листок и передал Шарпу, который с удивлением обнаружил, что приказ, написанный карандашом, явно наспех и небрежной рукой, адресован ему. Листок был пригласительной карточкой. Шарпу и его людям надлежало передислоцироваться к Рио-Санкти-Петри, где и находиться до получения дальнейших распоряжений или благополучного возвращения войск, находящихся ныне под командованием генерал-лейтенанта Грэма на Исла-де-Леон. Не веря своим глазам, Шарп перечитал приказ.

— Не уверен, что бригадир Мун может отдавать мне какие-либо распоряжения.

— Однако ж отдал,— сказал капитан Гальяна.— И я, разумеется, пойду с вами.

Шарп вернул карточку испанцу и, ничего не сказав, швырнул еще один камешек, который, прежде чем утонуть, несколько раз коснулся воды. Артиллеристы называют это настильным огнем. Хороший пушкарь умеет запустить ядро так, чтобы оно, пройдя вскользь, набрало дополнительную силу.

— Мера предосторожности.— Гальяна, аккуратно сложив листок, убрал его в карман.

— Против чего?

Иснанец тоже подобрал камень и пустил его так, что тот скакнул по воде не меньше дюжины раз.

— Через Санкти-Петри проложен мост. Возле него стоит генерал Сайас с четырьмя батальонами. У него приказ не пускать никого из города за реку.

— Вы уже говорили, но зачем останавливать вас?

— В городе есть люди, которых называют affrance-sados,— объяснил Гальяна.— Знаете, что это значит?

— Они за французов.

Гальяна кивнул.

— К сожалению, таковые имеются и среди офицеров гарнизона. Генерал Сайас должен останавливать тех, кто хочет поступить на службу к противнику.

— Да пусть бы уматывали. Меньше лишних ртов.

— А вот британцев он не останавливает.

— Это вы мне тоже говорили, и я обещал помочь. На кой черт вам понадобился приказ от этого болвана Муна?

— В моей армии, капитан, человек не может просто делать то, что ему хочется. На все необходим приказ. Теперь у вас есть приказ. Так что вы можете с чистым сердцем перевести меня через реку, а потом уж я найду свою армию.

— А у вас есть приказ? — спросил Шарп.

— У меня? — удивился Гальяна. Над гладью залива разлетелся глухой звук выстрела — это напомнила о себе одна из тех мощных французских мортир, что стояли на Трокадеро. Шарп повернулся, чтобы посмотреть, куда упадет снаряд, но взрыва так и не дождался.— У меня приказа нет,— признался испанец.

— Тогда почему вы уходите?

— Потому что французов нужно разбить,— с неожиданной горячностью ответил Гальяна.— Испания должна освободиться! Сама! Мы должны драться! Я не могу сейчас ходить на танцы, как ваш бригадир. Генерал Лапена ненавидел моего отца и ненавидит меня, он не хочет, чтобы я получил возможность проявить себя в бою. Вот почему меня оставили в городе. Только я не собираюсь здесь отсиживаться. Я пойду сражаться за Испанию-Торжественность последних слов смягчила очевидная искренность чувства.

Облачко дыма от пролетевшего снаряда проплыло над заливом и растворилось где-то над болотами. Шарп попытался поставить себя на место испанца. Смог бы он с такой же страстью заявить о готовности сражаться и отдать жизнь за Британию? Пожалуй, нет. Шарп дрался, потому что это хорошо у него получалось, а еще потому, что чувствовал долг перед своими людьми. Вряд ли они обрадуются приказу. Да и кому захочется расставаться со ставшими знакомыми тавернами Сан-Фернандо и отправляться туда, где стреляют? Тем не менее приказ есть приказ.

— Я…— начал он и вдруг замолчал.

— Что?

— Ничего.— Шарп уже собрался было сказать, что не может заставить солдат заниматься не своим делом.

В конце концов они выполнили задание и имеют полное право вернуться в полк, который сейчас в сотнях миль отсюда. Сам Шарп пошел бы с Гальяной, если бы знал, что встретится с Вандалом, но то было личное. Вот только как объяснить все испанцу? В любом случае, в чужой армии ему делать нечего. Пожалуй, он переведет Гальяну через мост, но если не обнаружит там союзной армии, то вернется с парнями назад. У испанца есть лошадь, и ему будет легче отыскать своих, чем пешим стрелкам.— Так вы рассказали Муну о своем желании драться?

— Я сказал, что хочу присоединиться к армии генерала Лапены и что, если со мной будут британцы, Сайас не посмеет меня остановить.

— И он просто так взял и написал приказ? — недоверчиво спросил Шарп.

— Не просто,— признался Гальяна.— Ему нужно было кое-что от меня, и он согласился удовлетворить мою просьбу.

— Ему было от вас что-то нужно,— задумчиво повторил Шарп и улыбнулся, поняв вдруг, что именно.— Вы представили его вдове, не так ли?

— Вы не ошиблись.

— Бригадир — человек богатый. Очень богатый.

Шарп швырнул еще один камешек. Что ж, Катерина

сумеет обобрать его до нитки.

Генерала Лапену сэр Томас застал в нехарактерном для него бодром настроении. Для штаб-квартиры испанский командующий выбрал деревенский домик, а поскольку день выдался солнечный и двор был защищен от северного ветра самим домом, Лапена распорядился накрыть стол на чистом воздухе. Вместе с ним сидели три адъютанта и плененный у Вехера французский майор. Перед ними стояли блюда с хлебом, фасолью и бобами, сыром и ветчиной, а также каменный кувшин красного вина.

— Сэр Томас! — обрадованно воскликнул Лапена.— Не желаете ли присоединиться? — Генерал знал, что шотландец говорит на испанском, но предпочитал французский — в конце концов, именно на этом языке общаются европейские джентльмены.

— Кониль! — Сэр Томас был настолько зол, что не стал утруждать себя любезностями. Спешившись, он бросил поводья ординарцу.— Вы хотите идти на Кониль? — Вопрос прозвучал как обвинение.

— А, Кониль! — Лапена щелкнул пальцами, подзывая слугу, и сделал знак принести из дома еще один стул.— У меня есть сержант из Кониля. Любит рассказывать, как там ловят сардин.

— Почему Кониль? Вам сардин захотелось?

Испанец грустно посмотрел на сэра Томаса.

— Вы уже познакомились с капитаном Бруаром? — Француз, сдавшийся под честное слово и сохранивший таким образом за собой право носить саблю, был худощав, высок и имел умное лицо с немного водянистыми глазами, прятавшимися за толстыми стеклами очков. Поднявшись из-за стола, он вежливо поклонился британскому генералу.

Сэр Томас как будто и не заметил пленного.

— Может быть, вы объясните мне, какова цель этого марша? — спросил он, опершись обеими руками на стол и наклоняясь вперед.

— А вот и курица! — воскликнул Лапена, увидев идущую из дома женщину с жареной птицей на тарелке.— Гарей, будьте любезны.

— Позвольте мне, ваше превосходительство,— вмешался Бруар.

— Разумеется, капитан. Мы все будем вам весьма признательны.— С этими словами Лапена церемонно передал французу нож и длинную вилку.

— Мы наняли корабли,— прорычал сэр Томас, намеренно не замечая, что для него принесли стул.— Мы ждали, пока соберется флот. Потом ждали попутного ветра. Мы отправились на юг и высадились у Тарифы, потому что это давало нам возможность выйти неприятелю в тыл. И теперь мы идем к Конилю? Объясните, зачем нам вообще нужен был флот? Ведь можно было просто перейти Санкти-Петри и идти к Конилю напрямик! Мы не потеряли бы столько времени и не гоняли бы впустую корабли!

Адъютанты Лапена, хотя и смотрели на шотландца с нескрываемым возмущением, молчали. Бруар, сделав вид, что ничего не слышит, полностью сосредоточился на разделке курицы, демонстрируя при этом достойную восхищения ловкость — кусочки у него получались идеальные.

— Ситуация меняется,— туманно заметил Лапена.

— И что же изменилось? — резко спросил сэр Томас.

Лапена вздохнул и сделал жест в сторону адъютанта,

который пусть и не сразу, но все же понял, что командующий просит карту. Блюда сдвинули, карту расстелили на столе, и сэр Томас сразу заметил, что она гораздо подробнее тех, которыми снабдили его союзники.

— Мы здесь,— сказал испанец, кладя горошинку севернее Вехера.— Неприятель здесь.— Вторая горошинка расположилась около Чикланы.— Достичь противника мы можем тремя дорогами. Первая, самая длинная, идет на восток, через Медину-Сидонию.— Третья горошина обозначила названный город.— Но нам известно, что у французов там гарнизон. Я не ошибаюсь, месье? — Лапена повернулся к Бруару.

— Весьма внушительный гарнизон,— подтвердил пленник, с хирургической точностью отделяя от туловища ножки.

— И в этом случае мы окажемся между армией маршала Виктора,— Лапена дотронулся до горошинки, обозначавшей Чиклану,— и гарнизоном.— Он указал на Медину-Сидонию.— Обойти гарнизон, сэр Томас, мы можем, если пойдем по второй дороге. Она идет отсюда на север и выходит к Чиклане с юга. Дорога плохая. Пролегает через холмы, а там у французов будут пикеты. Не так ли, месье?

— Да, да, много пикетов,— кивнул француз, расправляясь с грудной костью.— Позвольте заметить, mon generаl, что, если бы ваш chef вынул грудную кость до готовки, разделывать птицу было бы намного легче.

— Спасибо за совет, я обязательно ему передам,— кивнул Лапена и снова повернулся к сэру Томасу.— Пикеты предупредят маршала Виктора о нашем приближении, так что он будет готов. Численное преимущество на его стороне. Согласитесь, сэр Томас, что я не могу воспользоваться этой дорогой, если желаю достичь победы над противником, которой мы с вами так желаем. Но, к счастью, есть третья дорога, дорога, которая ведет к морю. Вот.— Лапена, чуть замешкавшись, положил четвертую горошинку на береговую линию.— Это место называется…— Он посмотрел на карту, но помощи от нее не получил.

— Барроса,— подсказал один из адъютантов.

— Барроса! Да, Барроса. И оттуда, сэр Томас, через пустошь — к Чиклане.

— Где нас уже будут ждать французы!

— Верно! — Лапена, похоже, даже обрадовался, что шотландец понял это.— Но здесь, сэр Томас…— Палец переместился к устью реки Санкти-Петри.— Здесь у нас генерал Сайас и его корпус. Если мы пойдем на…— Он снова остановился.

— На Барросу,— сказал адъютант.

— Да. Так вот, если мы пойдем на Барросу, то сможем соединиться с корпусом генерала Сайаса. И тогда численный перевес будет за нами! В Чиклане у противника… сколько? Две дивизии? — Вопрос адресовался Бруару.

— Три дивизии, насколько я слышал,— подтвердил пленный капитан.

— Три? — встревожился было Лапена, но тут же махнул пренебрежительно рукой.— Две, три… какая разница. Мы ударим им во фланг! Нападем с запада, разгромим и одержим великую победу. Прошу прощения, капитан Бруар.

— Вы ему верите? — Сэр Томас кивнул в сторону француза.

— Он джентльмен!

— Как и Понтий Пилат.— Сэр Томас ткнул в карту пальцем.— Пойдем по этой дороге и окажемся между французами и морем. Маршал Виктор не станет дожидаться нас в Чиклане. Он выйдет на перехват. Хотите посмотреть, как нашу армию сбросят в море?

— И что же вы предлагаете? — холодно поинтересовался Лапена.

— Идти на Медину-Сидонию и либо разбить гарнизон,— сэр Томас снял с карты и отправил в рот соответствующую горошину,— либо не трогать их — пусть себе отсиживаются за стенами. Атаковать осадные позиции.

Заставить маршала Виктора гоняться за нами, а не маршировать ему навстречу.

Лапена удивленно посмотрел на шотландца.

— Я вами восхищаюсь,— сказал он после недолгой паузы.— Вашей живостью и желанием драться. Вы всех нас вдохновляете.— Адъютанты согласно закивали с самым серьезным видом, и даже капитан Бруар вежливо склонил голову.— Но позвольте кое-что объяснить. Французская армия, в чем мы согласны, находится здесь.— Захватив пригоршню горошин, Лапена расположил их полумесяцем у Кадисского залива, от Чикланы на юге до трех фортов на болотах Трокадеро.— Если мы атакуем отсюда,— он постучал по дороге из Медины-Сидонии,— то окажемся в центре их позиций, и тогда противник может окружить нас с флангов. Мы избежим этой опасности.— Генерал поднял руку, останавливая начавшего было возражать шотландца.— Если пойдем отсюда,— его палец коснулся дороги из Вехера,— то сможем ударить по Чиклане, но тогда ничто не помешает французам атаковать наш правый фланг. А вот если зайти с востока, из…

— Из Барросы, сеньор.

— Из Барросы, да, то уже мы нанесем удар по их флангу. Сильнейший удар! — Лапена ударил кулаком по столу, показывая, сколь сильным будет удар.— Да, конечно, они попытаются двинуться на перехват, но им придется идти через город! А это нелегко. И мы успеем разбить армию Виктора еще до подхода подкреплений. Ну? Я убедил вас? — Испанец улыбнулся. Сэр Томас промолчал. Не потому, что сказать было нечего, а потому, что приходившие в голову слова не укладывались в рамки приличий,— Кроме того,— продолжал Лапена,— командую здесь я, и я уверен, что победа, которой мы оба желаем,

может быть достигнута маршем по побережью. Погружаясь на корабли, мы этого знать не могли, но командующий обязан быть гибким, не так ли? — Не дожидаясь ответа, он постучал по пустому стулу.— Садитесь, сэр Томас. Составьте компанию. Пост начинается в среду, а там до самой Пасхи никаких курочек. Вы только посмотрите, как прекрасно капитан Бруар ее разобрал.

— К черту вашу птичку,— бросил сэр Томас по-английски и, повернувшись, шагнул к лошади.

Проводив шотландца взглядом, Лапена покачал головой, однако ничего не сказал. Между тем капитан Бруар, ставя тарелку, раздавил фасоль, а когда смахнул кашицу на землю, на карте возле Барросы осталось буро-красное, цвета крови пятно.

— Какой я неловкий,— пробормотал француз.

На генерала Лапена сие происшествие впечатления не произвело.

— Прискорбно, что Господь в мудрости своей определил нашими союзниками англичан,— вздохнул он.— С ними так трудно.

— Грубые создания,— сочувственно заметил Бруар.— Им недостает утонченности, свойственной испанцам и французам. Позвольте положить вам кусочек, ваше превосходительство. Предпочитаете грудку?

— Вы правы! — воскликнул генерал, приятно пораженный тем, что капитан так ловко ухватил суть проблемы.— Им недостает нашей утонченности. Нашего изящества. Нашего…— Он щелкнул пальцами, не находя нужного слова.— Нашего вкуса. Благодарю вас.

Генерал уже все решил. Он пойдет той дорогой, что предлагает кратчайший путь домой. Он пойдет на Кониль.

Другой спор случился после полудня. Лапена хотел выступить той же ночью, сэр Томас протестовал, указывая на то, что противник уже близок и что солдатам следует идти в бой свежими и отдохнувшими, а не измотанными после ночного марша по незнакомой местности.

— Тогда выйдем вечером,— уступил испанец,— и устроим привал в полночь. До рассвета отдохнем и будем готовы.

Но прошла полночь, потом и вся ночь, а они все еще шагали. Колонна снова заблудилась. Армия останавливалась, отдыхала, снималась с места, шла, снова останавливалась, шла в обратном направлении, разворачивалась, ждала и снова шла. Солдаты тащили на себе ранцы, патронные сумки и оружие, и, когда останавливались, никто не смел снять с себя хоть что-нибудь, потому что сыграть подъем могли в любой момент. Отдохнуть толком не удалось, и к утру все едва держались на ногах. Сэр Томас в очередной раз проехал в голову колонны. Сидевшие у дороги красномундирники хмуро поглядывали на командующего, как будто именно он был виноват в том, что им не удалось выспаться.

Генерала Лапена и его адъютантов шотландец нашел на лесистом пригорке. С десяток окружавших их гражданских горячо о чем-то спорили. Увидев сэра Томаса, испанец кивнул.

— Не уверены, куда идти.

— Кто они такие?

— Наши проводники.

— И они не знают дороги?

— Знают. Но каждый предлагает свой маршрут.— Лапена улыбнулся и пожал плечами, как бы говоря, что и такое тоже случается.

— Где море? — резко спросил сэр Томас. Проводники смолкли, посмотрели на него и указали на запад. Никто не возражал.— Что ж, похоже, так и есть,— язвительно сказал он, указывая туда, где уже светлел край неба,— если учесть, что солнце обыкновенно встает на востоке. И в таком случае Барроса — там.— Он вытянул руку на север.

Лицо Лапены приняло обиженное выражение.

— Ночью, сэр Томас, солнца не было.

— Ночами такое случается! — проворчал сэр Томас.

Колонна снова тронулась в путь по неровной дороге, проложенной через пустошь с редкими сосновыми рощицами. После восхода солнца они увидели море. Дорога шла на север вдоль песчаного берега, о который разбивались накатывающие одна за другой волны. Над горизонтом появились и исчезли верхушки парусов какого-то спешащего на юг корабля. Поднявшись на очередной холм, ехавший во главе своей бригады, сэр Томас увидел далеко впереди три сторожевые башни, напоминания о тех днях, когда мавританские пираты отплывали от Геркулесовых столпов, чтобы грабить, убивать и брать в полон.

— Ближайшая к нам,— сказал офицер по связи,— это башня Пуэрко, за ней башня Барросы, а самая дальняя — Бермехи.

— Где Кониль?

— Кониль? О, его мы прошли ночью, так что теперь он позади.

Сэр Томас оглянулся на своих солдат, понурых и молчаливых. Потом он снова посмотрел на север и увидел за наблюдательной башней Бермехи ведущий к Кадису длинный перешеек — белое пятно на горизонте.

— Столько времени потрачено впустую.

— О нет, сэр Томас,— возразил офицер по связи.— Уверен, генерал Лапена намерен атаковать.

— Он возвращается домой,— устало сказал сэр Томас,— и вы это знаете,— Он наклонился к луке седла, ощутив вдруг на плечах тяжесть прожитых лет. Всех шести с лишним десятков. Теперь он знал — генерал Лапена торопится домой. Донья Манолито вовсе и не собирался поворачивать на восток, чтобы атаковать французов. Испанец спешил в Кадис, где, несомненно, еще долго похвалялся бы смелым маршем через Андалузию, дерзким вызовом маршалу Виктору.

— Сэр Томас! — Лорд Уильям Рассел, пришпорив коня, летел к генералу.— Смотрите, сэр!

Он указывал на север и восток. Взяв у него подзорную трубу и положив ее на плечо лорду, представлявшее собой довольно неверную опору, сэр Томас приник к стеклу и увидел неприятеля. Только на сей раз не драгун, а пехоту.

— Это те, что прикрывают Чиклану,— уверенно заявил офицер по связи.

— Или те, кого послали перехватить нас,— предположил сэр Томас.

— Мы знаем, что у них войска в Чиклане.

Сэр Томас не видел, движется пехота или стоит на месте. Он опустил трубу и повернулся к офицеру по связи.

— Поезжайте к генералу Лапене и передайте мои заверения в полнейшем почтении. И скажите, что у нас французская пехота на правом фланге.— Офицер развернулся, но сэр Томас удержал его. Впереди виднелся холм с какими-то развалинами на вершине. Неплохая оборонительная позиция. Если французы намерены атаковать, решил он, то расположиться следует именно там. Вынудить французов лезть вверх по склону, перебить их, а потом — маршем на Чиклану.— Скажите генералу, что мы готовы развернуться и атаковать по его приказу. Отправляйтесь!

Офицер ускакал. Сэр Томас снова посмотрел на холм над Барросой. Кампания складывалась неудачно, тем не менее положение еще можно было спасти. И тут далеко впереди затрещали выстрелы. Звук то нарастал, то затихал, иногда теряясь в шуме волн, но ошибки быть не могло — там палили из мушкетов. Сэр Томас привстал на стременах, ожидая, пока пороховой дым укажет, где именно идет бой. И наконец дождался. Темное пятно накрыло берег за третьей наблюдательной башней, неподалеку от понтонного моста, который вел в город. Это означало, что французы отрезали их и теперь перекрывают дорогу на Кадис. Что еще хуже, они определенно наступали с фланга. Маршал Виктор настиг союзников именно там, где и хотел. И теперь мог делать с ними все, что угодно.

Глава десятая

— Это не наша драка, сэр,— сказал Харпер.

— Знаю.

Ирландец, явно не ожидавший от капитана столь быстрого согласия, удивленно посмотрел на него.

— Нам нужно в Лиссабон, сэр.

— Да, нужно. И мы туда вернемся. Но сейчас кораблей нет, и их не будет, пока здесь все не кончится.

От восхода прошло не больше часа, а за рекой, примерно в миле от берега, уже появились синие мундиры. Не голубые, испанские, а синие, французские. Противник пришел со стороны пустоши, вынудив генерала Сайаса построить свои батальоны на северной стороне реки. Странно, что французы, похоже, не собирались атаковать форт на дальнем конце понтонного моста, а двигались на юг, в сторону от форта. Установленная в форте пушка пальнула по неприятелю, но ядро упало с большим недолетом, после чего командир форта решил поберечь боеприпасы.

— Я к тому, сэр,— продолжал ирландец,— что если мистер Гальяна желает драться…

— Я знаю, что ты хочешь сказать,— резко оборвал его Шарп.

— А тогда, сэр, может, скажете, какого черта мы здесь делаем?

В смелости Харпера Шарп не сомневался — это качество сержанта не требовало доказательств. И возражения ирландца диктовались не трусостью, а обидой и чувством несправедливости. Единственным объяснением того, что французы повернулись спиной к реке, могло быть появление союзных сил, а это означало, что генерал Лапена вместо того, чтобы атаковать осадные позиции с востока, предпочел наступать по прибрежной дороге. И теперь его армии противостояли четыре или пять пехотных батальонов. Что ж, пусть Лапена и дерется. Если Донья Манолито, имея под своей командой пятнадцать тысяч человек, не справится с ними, то тут уж Шарп с пятью стрелками не поможет. А рисковать пятью жизнями неизвестно ради чего безответственно — именно это пытался сказать Харпер, и Шарп был полностью с ним согласен.

— Я скажу тебе, что мы здесь делаем,— ответил он.— Мы здесь потому, что я обязан кое-чем капитану Гальяне. Если бы не он, мы все сидели бы сейчас в кадисской тюрьме. Переправим его на ту сторону и будем в расчете.

— Вы имеете в виду, сэр, что нам надо доставить его на тот берег? И только?

— И только. Проведем его по мосту, прикроем, если испанцы попытаются остановить, а понадобится, сбросим пару придурков в реку, и все.

— Зачем нам его переводить?

— Затем, что он попросил. Думает, что его не пропустят без нас. За нами должок, так что отказать нельзя.

— Значит, если мы его перетащим, то сможем сразу же вернуться в город? — недоверчиво спросил Харпер.

— Ты что, по таверне соскучился? — усмехнулся Шарп.

Его люди жили лагерной жизнью второй день и уже начали ворчать и жаловаться на скудость испанских армейских пайков, которые раздобыл для них Гальяна. Два дня лишений! Два дня вдали от комфорта и развлечений Сан-Фернандо! Шарп сочувствовал им, но втайне радовался. Безделье — штука опасная. Когда солдату нечем заняться, его тянет на выпивку и баловство, а там и до беды недалеко. Уж лучше пусть ворчат да жалуются.

— Переведем испанца на ту сторону, и ты с парнями можешь возвращаться. Приказ я вам выпишу. Прибережешь для меня пару бутылочек того vino tinto.

Харпер, получив, чего добивался, заволновался.

— Приберечь для вас? А вы разве с нами не вернетесь? — скрывая беспокойство, спросил он.

— Задержусь ненадолго. Думаю, к ночи все кончится. Так что давай, иди к ребятам и скажи, что они смогут вернуться в город, как только переправят капитана Гальяну на тот берег.

Сержант остался на месте.

— И что вы там собираетесь делать, сэр?

— Вообще-то,— продолжал Шарп, не отвечая на вопрос прямо,— нам всем приказано находиться там до получения дальнейших указаний от чертова бригадира Муна, но я не думаю, что он будет сильно возражать, если вы вернетесь. Он ведь ничего не узнает, верно?

— Вам-то на что оставаться, сэр? — не унимался Харпер.

Шарп поправил выехавшую из-под кивера повязку. Голова уже не болела, и повязку можно было бы, наверное, снять, но кость, похоже, срослась еще не до конца, так что он не решался разматывать тряпки, продолжая прилежно смачивать их уксусом.

— Восьмой линейный, Пэт. Из-за него.

Харпер посмотрел туда, где по-прежнему молча стояли французы.

— Так это они там?

— Где именно, я не знаю. Знаю только, что их послали на север, а они не смогли пройти из-за того, что мы подорвали тот чертов мост. Если они здесь, Пэт, то мне хотелось бы поздороваться с полковником Вандалом.— Он похлопал по винтовке.

— Так вы…

— Собираюсь прогуляться по бережку,— оборвал его Шарп.— Погляжу. Поищу. Если найду, подстрелю. Вот и все. И больше ничего, Пэт. Больше ничего. Это ведь не наша драка, верно?

— Нет, сэр, не наша.

— Вот поэтому ничего больше я делать не собираюсь. Не найду мерзавца, так вернусь в город. Ты уж не забудь приберечь для меня бутылочку.— Шарп похлопал сержанта по плечу и повернулся к сидевшему на коне испанцу.— Что там происходит, капитан?

Гальяна уже несколько минут внимательно смотрел на юг через небольшую подзорную трубу.

— Не понимаю.

— Не понимаете чего?

— Там испанские войска. За французами.

— Части генерала Лапены?

— Что им здесь делать? — проворчал Гальяна.— Лапена должен идти на Чиклану.

Шарп снова посмотрел за реку. Французы стояли в три шеренги, их офицеры сидели в седлах, Орлы сияли в лучах раннего солнца, а потом вдруг эти самые Орлы, только что ясно выделявшиеся на фоне неба, скрылись за наползшей дымкой. Пороховой дым вырвался из мушкетов густыми клубами, а несколько секунд спустя до стрелка донесся треск выстрелов.

После первого залпа мир снова притих, лишь кричали чайки да шумели, разбиваясь о берег, волны.

— Почему они там? — снова спросил Гальяна, и тут грянул второй мушкетный залп, более мощный, чем первый, и утро наполнилось звуками сражения.

Вверх по течению, шагах в ста от понтонного моста, от реки Санкти-Петри ответвлялась к югу небольшая протока, имевшая собственное название — Альманза. Место это было глухое, болотистое, заросшее камышом и травой и населенное исключительно цаплями. Протяженность протоки менялась от двух миль при приливе до одной при отливе. Благодаря наличию Альманзы идущая по прибрежной дороге армия оказывалась на узкой полоске земли, которая могла легко превратиться в ловушку, если вторая армия заходила в тыл первой и оттесняла ее к реке. Ловушка становилась смертельной западней, если бы какие-то еще силы форсировали протоку, блокируя отступление через понтонный мост.

Неприступного барьера Альманза собой не представляла. За исключением устья, перейти ее вброд можно было практически в любом месте, так что в девять часов утра пятого марта 1811 года, когда прилив только-только начался, французская пехота форсировала этот водный рубеж без каких-либо проблем: прошлепала по болоту, скатилась с глинистого берега, промочила ноги в ручейке и выбралась на песчаную косу. Тем не менее то, что не стало препятствием для людей и лошадей, остановило артиллерию. Пушки оказались слишком тяжелы. Французский двенадцатифунтовик, самое распространенное орудие в арсенале императора, весил полторы тонны. Чтобы переправить через Альманзу пушку, передок, зарядный ящик и весь расчет, требовались саперы, а когда маршал Виктор приказал дивизии генерала Виллата перейти протоку, вызывать саперов было уже поздно. В результате Виллат отправился выполнять задание — отрезать армию Лапены от моста — только с пехотой.

Маршал Виктор уже успел заработать определенную репутацию при Маренго и Фридланде, а после прибытия в Испанию успел разбить две испанские армии при Эспиносе и Медельине. Правда, лорд Уэлсли крепко наподдал ему под Талаверой, но le Beau Soleil, «Прекрасное Солнце», как называли его в войсках, считал, что там ему просто не повезло.

— Солдат, не знающий поражений,— сказал как-то Виктор,— ничему не научится.

— И чему же вы научились у лорда Веллингтона? — спросил генерал Руффен, командовавший у Виктора дивизией.

— Никогда больше не проигрывать, Франсуа! — ответил Виктор и рассмеялся.

Клод Виктор, дружелюбный, приветливый, общительный. Солдаты любили его. Он и сам когда-то был солдатом. Правда, артиллеристом, а не пехотинцем, что далеко не одно и то же, но все равно знал службу, поднялся вверх с самого низу и требования к своим людям предъявлял самые жесткие, хотя и относился к ним тепло. Вся армия сходилась в том, что человек это отважный и хороший. Le Beau Soleil. И он был далеко не глуп и прекрасно понимал, что без пушек дивизия Виллата устоять против испанцев не сможет. Зато сможет задержать. Задержать Лапену до тех пор, пока две другие дивизии, Лаваля и Руффена, не обойдут испанцев с флангов. Вот тогда ловушка и закроется. Союзники будут, конечно, рваться к Рио-Санкти-Петри и теснить Виллата, но Лаваль и Руффен обрушатся на них, как ангелы мщения. Лишь немногие испанцы и британцы доберутся до понтонного моста, остальные же полягут на болоте. Все просто! Тем более что союзники, очевидно не догадываясь об уготованной им судьбе, все так же плелись по прибрежной дороге походным маршем, растянувшись на три мили. Маршал наблюдал за ними от самой Тарифы, и чем дальше, тем больше удивлялся. Они то шли, то останавливались, то меняли направление движения, и в конце концов маршал пришел к выводу, что имеет дело с генералами, которые либо сами не знают, чего хотят, либо ничего не соображают в деле, которым занимаются. Что ж, значит, его задача упрощается.

Виллат уже форсировал протоку и занял свое место. Он был наковальней. Два молота, Лаваль и Руффен, изготовились для удара, и маршал Виктор, стоя на пригорке, в последний раз оглядывал выбранное им самим поле битвы. И то, что видел маршал, ему нравилось. Справа, ближе к Кадису, Альманза, перейти которую можно только силами пехоты — что ж, пусть Виллат воюет мушкетами. В центре, южнее протоки, пустошь, заканчивающаяся густой сосновой рощей, скрывающей вид на море. Неприятельская колонна, как доложили разведчики, уже вступила в эту рощу. Дивизия Лаваля атакует рощу и прорвется к берегу. Опасность для Лаваля могла исходить разве что с левого фланга, где виднелся холм, также заслонявший собой море. Холм как холм, ничего особенного, возвышающийся над окружающей пустошью примерно на двести футов, довольно крутой и увенчанный развалинами часовни и несколькими гнущимися под ветром деревцами. Удивительно, но противника на холме видно не было, хотя маршал и не верил, что неприятельские генералы настолько глупы, что оставили стратегическую позицию без охраны. Так или иначе, высотку следовало занять, сосновый лес захватить, а потом две дивизии смогут повернуть на север и загнать союзников в узкое пространство между морем и протокой, где они и найдут свою гибель.

— Мы их постреляем как кроликов! — пообещал маршал адъютантам.— Так что поторопитесь! Поторопитесь! Я хочу крольчатину к обеду!

Некоторое время сэр Томас смотрел на увенчанный руинами холм, потом промчался по разбитой дороге, огибавшей холм со стороны моря, и увидел испанскую бригаду. В бригаде было пять пехотных батальонов и артиллерийская батарея, и всем этим сэр Томас мог распоряжаться по своему усмотрению, поскольку они следовали за обозом, а Лапена еще раньше согласился передать под его команду все, что идет за ним. И пехота, и пушкари получили приказ подняться на холм.

— Зацепитесь там и держитесь,— напутствовал сэр Томас командира дивизии.

Принимая решение занять высотку, он отправил туда первых, кто попал под руку и был ближе всего к холму. Но теперь шотландец занервничал: а можно ли доверить весь тыл армии неизвестной испанской бригаде? Он развернулся, промчался назад и подлетел к батальону, составленному из фланговых рот Гибралтарского гарнизона.

— Майор Браун!

— К вашим услугам, сэр Томас! — Майор Браун — плотный, краснощекий, вечно пребывающий в бодром состоянии духа человек — стащил кивер.

— Как ваши ребята, Браун? Крепкие?

— Каждый — герой, сэр Томас.

Генерал повернулся. Они находились на прибрежной дороге, проходившей в этом месте через убогую деревушку под названием Барроса. На краю деревни стояла сторожевая башня, построенная в давние времена против врагов с моря, и сэр Томас отправил туда адъютанта, но тот, быстро спустившись, сообщил, что в сторону суши вид плохой из-за сосновых лесов. Впрочем, и не получив подтверждения, генерал знал — в первую очередь французы будут атаковать самое высокое место на побережье. Такова логика здравого смысла.

— Эти черти где-то там.— Он протянул руку на восток.— Генерал Лапена уверяет, что они сюда не полезут, только я этому не верю. И допустить их на холм тоже нельзя. Видите тех испанцев, майор? Те пять батальонов, что поднимаются сейчас по склону? Поддержите их, Браун. А главное — не пустите французов на вершину.

— Мы ее удержим,— бодро заявил Браун.— А вы, сэр Томас, куда?

— Нам приказано идти на север — Генерал указал на следующую сторожевую башню.— Там, говорят, есть деревня. Называется Бермеха. Будем сосредотачивать основные силы. Ни в коем случае не сдавайте холм, пока мы все туда не доберемся.

В отличие от майора Брауна шотландец оптимизма не испытывал. Лапена, судя во всем признакам, торопился убежать от противника, и это означало, что двум бригадам сэра Брауна придется вести у Бермехи арьергардные бои. Он бы, конечно, предпочел драться здесь, на позиции более удобной, однако приказ, доставленный офицером по связи, не поддавался двойной трактовке. Союзная армия должна отступить в Кадис. Ни о каком движении к Чиклане не шло и речи, о планировавшемся ударе по осадным позициям французов ни слова. Вся операция свелась к бесславному отступлению. Сколько сил и времени впустую! Сэр Томас кипел от злости, тем не менее нарушить приказ не мог. Оставалось только прикрыть отступление, защитить арьергард отходящей к Бермехе армии. Он отправил адъютантов к генералу Дилксу и полковнику Уитли с приказом продолжать марш на север по лесной дороге. Сам сэр Томас последовал за ними, тогда как майор Браун повел свои роты по склону холма, называвшегося Черро-Дель-Пуэрко, хотя ни Браун, ни его люди этого не знали.

Вершина холма имела форму широкого, неглубокого купола. На обращенной к морю стороне находилась разрушенная часовня; здесь же, у крохотной рощицы, майор обнаружил пять испанских батальонов, занявших позиции по краю развалин. Брауна так и подмывало пройти мимо и расположиться на почетном, правом фланге, но испанцам это могло не понравиться, поэтому он удовольствовался не столь престижным местом на левом фланге. Под его началом были гренадерская и легкая роты Девятого, Двадцать восьмого и Восемьдесят второго полков, парни из Ланкашира, «Серебряные хвосты» из Глостершира и «Святые» из Норфолка. Гренадерские роты считались тяжелой пехотой, и людей туда подбирали крупных, сильных и жестоких, умеющих и любящих драться, тогда как легкие роты были обычными стрелковыми. Батальон получился составной, собранный специально для этой кампании, но Браун в способностях своих парней не сомневался.

Между тем испанцы уже развернули в центре позиции артиллерийскую батарею. Находясь на обращенной к морю стороне, Браун не знал, что происходит на другой, а потому, взяв с собой адъютанта и двух солдат, отправился на разведку.

— Как твои болячки, Блейкни? — поинтересовался майор.

— Заживают, сэр.

— Неприятная это штука, чирей. Особенно на заднице. Тут уж в седле не попрыгаешь.

— Да мне не больно, сэр.

— Сходи к врачу, он их проколет, и будешь как новенький. Другим человеком себя почувствуешь. Боже мой!

Последняя реплика имела отношение к появлению вдалеке пехоты. Вражеской пехоты. Вот только куда она идет, Браун понять не мог — мешали холмы да деревья. Зато французские драгуны, эти дьяволы в зеленых мундирах, определенно направлялись к холму.

— Думаете, хотят с нами поиграть? — спросил Блейкни.

— Что ж, наш долг — оказать им все почести.— Майор развернулся и зашагал через вершину. Батарея из пяти орудий да четыре или пять тысяч солдат — вполне достаточно, чтобы удержать холм.

Заслышав стук копыт с южной стороны, Браун обеспокоенно оглянулся, но то была всего лишь союзническая кавалерия, три эскадрона испанских драгун и два королевских германских гусар. Командовал ими всеми генерал Уиттингэм, англичанин, состоявший на испанской службе. Подъехав к Брауну, который так еще и не сел в седло, генерал коротко бросил:

— Пора уходить, майор.

— Уходить? — Брауну показалось, что он ослышался.— Мне приказано держать этот холм! К тому же вон там,— он указал на северо-восток,— две с половиной сотни вражеских драгун.

— Видел,— кивнул Уиттингэм. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, пряталось под тенью треуголки. Генерал курил тонкую сигару, по которой то и дело постукивал пальцем, хотя стряхивать было нечего.— Пора отходить.

— У меня приказ держать холм, пока сэр Томас не достигнет следующей деревни,— стоял на своем Браун.— А он пока еще туда не дошел.

— Посмотрите, их уже нет! — Уиттингэм указал на исчезающий вдалеке хвост обоза.

— Мы держим холм! Черт возьми, у меня приказ!

Шагах в пятидесяти справа от Брауна громыхнула

пушка, и лошадь под генералом дернулась в сторону и отчаянно замотала головой. Уиттингэм успокоил животное и, затянувшись сигарой, снова подъехал к майору. С востока появился первый французский эскадрон, и испанская батарея тут же встретила его картечью. Неприятельский горнист попытался протрубить сигнал, но то ли от неожиданности, то ли от страха сфальшивил, сбился и начал заново. Звук трубы не вызвал у драгун какой-то резкой вспышки активности. Похоже, направляясь к холму, они никак не ожидали обнаружить на нем сколь-либо значительные силы. Два испанских батальона выдвинули своих стрелков, и те, рассыпавшись по склону, открыли по кавалеристам спорадический огонь.

— Останетесь здесь, Браун, и вас отрежут,— заметил Уиттингэм, снова стряхивая пепел с кончика сигары.— Так оно и будет. Наш приказ ясен — подождать, пока армия пройдет мимо, и идти за ней.

— Мой тоже ясен,— не уступал майор.— Я буду держать холм!

Все больше и больше стрелков, видя, что французы ничего не предпринимают, выходило на линию огня. Похоже, драгунам придется отступить, подумал Браун. Должны же они понимать, что согнать с вершины целую бригаду, да еще усиленную артиллерией и кавалерией, им не по силам. Несколько драгун, достав карабины, поскакали на север.

— Хотят подраться,— покачал головой Браун.— Видит бог, я не против. Кстати, ваша лошадь ссыт мне на сапоги.

— Извините.— Уиттингэм проехал на пару шагов вперед, продолжая наблюдать за легкими испанскими ротами. Пока что огонь их мушкетов не причинял противнику видимого ущерба.

— У меня приказ отступить, как только армия пройдет мимо холма,— упрямо повторил он.— А она уже прошла. Ее даже не видно.— Генерал выдохнул клуб дыма.

— Посмотрите-ка, пострелять им захотелось,— проворчал Браун, глядя мимо Уиттингэма туда, где человек тридцать французов, спешившись, растягивались в шеренгу напротив испанцев.— Такое нечасто увидишь, верно? — Говорил он беззаботно, тоном прохожего, ставшего на прогулке свидетелем некоего любопытного феномена.— Насколько я знаю, драгуны — это конная пехота, но воевать-то они должны в седле, вы не находите?

— В наши дни о конной пехоте говорить уже не приходится. Ее просто не существует,— ответил Уиттингэм, игнорируя тот факт, что разворачивавшиеся стрелковым строем драгуны служили наглядным опровержением его слов.— Такое уже не срабатывает. Что такое конная пехота? Как говорится, ни рыба, ни мясо. А вот вам, Браун, оставаться здесь нельзя.— Он еще раз постучал по сигаре пальцем, стряхнув пепел на сапог.— Нам приказано идти на север, за армией, а не стоять здесь.

Испанцы тем временем, зарядив пушку картечью, повернули ее в сторону наступающих по склону пеших драгун, но стрелять не спешили, боясь задеть своих стрелков. Мушкеты били вразнобой и без особого успеха. Наблюдая за смеющимися испанскими стрелками, Браун покачал головой.

— Им бы сейчас сблизиться да ударить повернее — смотришь, лягушатники бы и полезли. А уж тогда бы мы их тут встретили.

Пешие драгуны тоже открыли огонь, и, хотя ни одна из пуль не достигла цели, эффект они произвели ошеломляющий. На склоне зазвучали приказы, легкие роты потянулись назад, а затем все пять батальонов просто-напросто обратились в бегство. Кто-то мог бы назвать это поспешным отступлением, но в глазах майора Брауна такой маневр выглядел трусливым бегством. Скатившись вниз по обращенному к морю склону и ни на минуту не задержавшись у жалких лачуг Барросы, союзники рванули туда, куда ушла армия, то есть на север.

— Боже мой…— пробормотал майор.— Боже мой!

Неприятельские драгуны, пораженные, похоже, не меньше Брауна тем эффектом, который произвел их скромный залп, оправились от изумления и побежали назад, к лошадям.

— Построиться в каре! — крикнул майор, понимая, что растянувшийся в две шеренги батальон станет лакомой целью для трех эскадронов драгун. Французы уже выхватывали из ножен длинные, тяжелые кавалерийские сабли.— Построиться в каре!

— Вам нельзя здесь оставаться, Браун! — закричал на майора Уиттингэм. Его кавалерия последовала примеру испанцев, и сам генерал уже развернул коня.

— Слушать мой приказ! Слушать мой приказ! Построиться в каре, парни! — Гибралтарские фланговые роты уже формировали строй. Батальон был маленький, всего чуть больше пятисот человек, но в каре драгуны ему были не страшны.— Подтянуть бриджи, ребята,— кричал Браун.— Примкнуть штыки!

Драгуны выскочили на вершину с уже обнаженными саблями. На их маленьких треугольных штандартах красовалась золотая буква «Н». Начищенные каски блестели на солнце.

— Какие красавчики, а, Блейкни? — Майор и сам забрался в седло.

Генерал Уиттингэм уже исчез. Браун огляделся — ни следа. Похоже, на Черро-дель-Пуэрко они остались одни. Первый ряд каре опустился на колено. Драгуны шли тремя шеренгами. Французы знали, что первый залп срежет едва ли не всю первую шеренгу, но рассчитывали прорвать красномундирный строй.

— Лягушатникам не терпится сдохнуть! — прокричал Браун — Так давайте, ребята, окажем им такую услугу! Такая у нас обязанность перед Господом.

И тут из-за развалин часовни вылетел эскадрон германских гусар. В серых бриджах, синих мундирах и блестящих касках они летели двумя плотными шеренгами, сапог к сапогу, держа сабли внизу, и, обогнув каре Брауна, перешли на галоп. Драгун было больше, но гусар это не остановило, и они с ходу врубились в неприятельский строй. Сталь ударилась о сталь. Драгуны, еще не успевшие набрать скорость, оказались неготовыми к удару и, не выдержав напора, качнулись назад. Там упала лошадь, здесь свалился с рассеченным лицом драгун. Какой-то гусар отъехал к каре с торчащей из живота саблей, рухнул шагах в пятидесяти от строя, а его конь, освободившись от седока, понесся назад, туда, где люди, животные и пыль смешались в беспорядочной, ожесточенной рубке. Гусары, смяв первую линию драгун, отвернули, французы устремились за ними, и тут труба бросила вперед вторую шеренгу германцев, и драгуны снова не устояли. Тем временем первые перестроились, причем оставшаяся без наездника лошадь тоже заняла свое место. Сержант и двое солдат из «Святых» оттащили раненого гусара в каре. Бедняга умирал и, вцепившись взглядом в Брауна, бормотал что-то по-немецки.

— Да вытащите же чертову саблю! — бросил майор батальонному врачу.

— Он умрет, сэр.

— А если не вытаскивать?

— Тоже умрет.

— Тогда хотя бы помолитесь за его душу!

Гусары вернулись. Драгуны отступили, оставив на поле боя шестерых. Возможно, численное преимущество осталось за ними, но германцев прикрывала красномундирная пехота, а потому французский командир, не желая подставляться под залповый огонь, счел за лучшее уйти с холма и подождать подкрепления.

Браун тоже ждал. Издалека, с севера, до него долетали звуки мушкетной пальбы. Стреляли залпами, но там шел другой бой, и майор не стал прислушиваться. Ему приказали удерживать холм, а поскольку Браун был человеком упрямым, то и остался на нем под блеклым небом и ветром, пахнущим морем. Командир германских гусар, капитан, спешившись, попросил разрешения войти в каре.

— Думаю, драгуны вас больше не побеспокоят,— сказал он, вежливо козырнув Брауну.

— Благодаря вам, капитан. Спасибо, выручили.

— Капитан Детмер,— представился немец.

— Жаль вашего парня.— Майор кивнул в сторону умирающего гусара.

Детмер печально вздохнул.

— Я знал его мать,— сказал он и снова повернулся к Брауну.— Сюда идет пехота. Я сам видел.

— Пехота?

— Да. И ее очень много.

— Давайте посмотрим.— Через минуту они подъехали к восточному склону холма, и майор Браун остановился, не веря своим глазам.— Господи!

Когда он в последний раз смотрел на пустошь, она представляла собой песчаную равнину, поросшую кое-где травой, с редкими соснами да кустами. Теперь все это огромное пространство затопила людская масса. Не было ни песка, ни травы — только синие мундиры с белыми ремнями крест-накрест. Батальон шел за батальоном, и Орлы сияли в лучах утреннего солнца.

— Господи! — повторил Браун.

Одна половина французской армии двигалась в сторону соснового леса, скрывающего от них море. Другая же катилась к холму, на котором остался майор Браун со своими пятьюстами тридцатью шестью мушкетами.

Против него были тысячи.

Забравшись на самую высокую из ближайших дюн, Шарп развернул подзорную трубу в сторону Рио-Санкти-Петри. Он увидел спины стоящих на берегу французов и мушкетный дым у них над головами, но без подставки труба подрагивала, и рассмотреть детали не удавалось.

— Перкинс!

— Сэр?

— Подставь плечо. Хоть на что-то сгодишься.

Перкинс подставил плечо, и Шарп, пригнувшись, приник к окуляру. Теперь труба не дрожала, только лучше от этого не стало — французы стояли в три шеренги, и все, что было дальше, за ними, скрывал дым. Стреляли они регулярно, но редко. Всю цепь Шарп не видел — левый фланг прятался за дюнами,— однако было их там немало, по меньшей мере тысяча человек. Разглядев два Орла, он решил, что за дюнами никак не меньше двух батальонов.

— Не спешат,— заметил подошедший сзади Харпер.

— Не спешат,— согласился Шарп. Французы вели батальонный огонь, при котором скорость задавали самые медлительные. Получалось едва ли три выстрела в минуту. Впрочем, им, похоже, хватало и этого — ответный огонь беспокоил их мало. Пройдя взглядом вдоль шеренги, Шарп насчитал всего лишь шесть тел — их оттащили в тыл, за строй, где разъезжали офицеры. Испанцев он слышал, а увидел всего лишь пару раз, когда в просветах дымовой завесы мелькнули голубые мундиры. От французов их отделяло добрых три сотни шагов. На таком расстоянии что стрелять, что плевать — результат почти один и тот же.

— Могли бы и подойти,— пробормотал Шарп.

— Разрешите взглянуть, сэр? — попросил Харпер.

Шарп хотел было ответить язвительной репликой,

что это, мол, не его, Харпера, драка, но сдержался и молча отступил от служившего подставкой Перкинса. Повернувшись к морю, он посмотрел на крохотный островок, увенчанный развалинами старинной крепости. За линией прибоя покачивались на волнах с десяток рыбацких лодок. Рыбаки тоже наблюдали за сражением, а из Сан-Фернандо к берегу стекались привлеченные перестрелкой зрители. Можно было не сомневаться, что скоро к ним подтянутся и зеваки из Кадиса.

Шарп забрал у Харпера подзорную трубу и, сложив ее, дотронулся до маленькой медной таблички, врезанной в футляр из орехового дерева. Надпись на ней гласила: «С благодарностью, А. У».

Вспомнилось брошенное вскользь замечание Генри Уэлсли насчет того, что этот прекрасный инструмент работы лондонского мастера Мэтью Берга был не столько щедрым подарком, как считал Шарп, сколько пустым жестом со стороны лорда Веллингтона, избавившегося таким образом от лишней трубы. Ну и что? Какая ему разница? 1803-й! Сколько же лет пролетело. Шарп попытался вспомнить день, когда лорд Веллингтон, в ту пору еще сэр Артур Уэлсли, лишился коня и едва не расстался с жизнью. Сколько же человек он тогда убил, защищая командующего? Кажется, пятерых.

Испанские саперы укладывали доски на последнем, футов в тридцать участке понтонного моста. Доски уже давно лежали на берегу, но генерал Сайас, очевидно, только сейчас решил открыть переправу, и три испанских батальона, как заметил Шарп, уже стояли в полной готовности перейти реку. Вероятно, генерал вознамерился атаковать неприятеля с тыла.

— Скоро пойдем,— сказал Шарп Харперу.

— Перкинс,— рыкнул сержант,— вернись к остальным.

— А можно мне посмотреть в трубу? — спросил жалостливо Перкинс.

— Молод еще. Двигай.

Переправлялись три батальона довольно долго. Мост, сооруженный не из понтонов, а из баркасов, был узкий и опасно раскачивался. За это время у переправы собралось человек сто зевак из Сан-Фернандо и Кадиса, и некоторые настоятельно просили охрану пропустить их на другой берег. Другие поднимались на дюны и разглядывали французов в подзорные трубы.

— Они всех останавливают,— нервничал капитан Гальяна.— Никого не пропускают.

— Насколько я вижу, не пропускают гражданских,— заметил Шарп.— Но скажите, что вы собираетесь делать на той стороне?

— Что делать? — растерянно повторил Гальяна — Послужить стране. Это все-таки лучше, чем не делать ничего, верно? — Последние испанские солдаты протопали по мосту, и капитан подал коня вперед. Подъехав, он спешился и, взяв лошадь под уздцы, шагнул к зыбким мосткам, но тут же остановился — караульные спешно подтащили наспех сколоченный заборчик. Командовавший караульной командой лейтенант остановил Гальяну, вытянув перед ним руку.

— Он со мной,— бросил Шарп, прежде чем испанец успел что-то сказать. Лейтенант, высокий парень с небритой физиономией, посмотрел на него с видом уличного задиры. Было ясно, что английского он не знает, но и уступать не намерен.— Я же сказал, что он со мной,— повторил Шарп.

Гальяна заговорил по-испански, горячо что-то доказывая и кивая на Шарпа.

— У вас есть письменный приказ? — спросил он, переходя на английский.

Никакого приказа у Шарпа не было. Гальяна снова обратился к лейтенанту, объясняя, что британскому капитану поручено доставить донесение генерал-лейтенанту Томасу Грэму и что приказ дан на английском, который лейтенант, конечно же, знает. Свое присутствие испанец объяснил тем, что он придан Шарпу как офицер по связи. Между тем Шарп извлек из глубин карманов продовольственное удостоверение, разрешавшее ему получать со склада в Сан-Фернандо говядину, хлеб и ром для состоящих под его командой пяти служивых, и сунул бумажку лейтенанту под нос. Столкнувшись с откровенно враждебным союзником и вежливым соотечественником, испанец решил уступить и распорядился убрать заборчик.

— Вот вы мне и пригодились,— сказал Гальяна и, крепко взяв поводья и поглаживая лошадь по шее, двинулся осторожно по шаткому настилу. Мост, далеко не столь прочный, как тот, что Шарп взорвал на Гвадиане, дрожал и выгибался под напором приливной волны. Перебравшись на другой берег, капитан запрыгнул в седло и повел Шарпа на юг вдоль песчаных укреплений временного форта, сооруженного для защиты понтонного моста.

Три испанских батальона, построенных генералом Сайасом в три шеренги, медленно продвигались вдоль берега, причем правофланговые то и дело попадали под накатывающий прибой. Сержанты орали на солдат, требуя беречь обмундирование. Голубые мундиры казались яркими на фоне бледного неба. Грохнула пушка, заглушив басовитым раскатом непрерывный треск мушкетов.

В какой-то момент Шарпу показалось, что он слышит и другие мушкеты, стреляющие где-то гораздо дальше.

— Можешь возвращаться,— сказал он Харперу.

— Сначала посмотрим, что эти парни будут делать,— ответил сержант, имея в виду испанские батальоны.

Впрочем, делать «эти парни» ничего не собирались — от них требовалось только обозначить свое присутствие. Генерал Виллат, видя, что ему угрожает удар с тыла, приказал отойти на восток через Альманзу. Раненых несли на руках. Испанцы, видя, что враг отступает, испустили победный крик и бросились следом, подгоняя французов. Привстав на стременах, Гальяна с горящими глазами следил за триумфом соотечественников. Соединенными усилиями части севера и юга могли бы гнать неприятеля до самой Чикланы, но тут с дальнего берега Альманзы ударили пушки. Батарея двенадцатифунтовых орудий стояла восточнее, и первый ее залп пропал впустую — снаряды лишь взметнули песок. Испанское наступление замедлилось, поскольку солдаты поспешили укрыться за дюнами. Те, кто этого не сделал, быстро пожалели о своей неосторожности — второй залп пушкари дали картечью, остановив самых смелых. Последние французские пехотинцы перешли протоку и уже перестраивались в шеренгу, готовясь встретить испанцев. Вода прибывала. Пушки замолчали. Дым медленно рассеялся. Французы были согласны ждать. Их части, блокировавшие отступление союзной армии, оказались отброшенными, но орудия имели все возможности бить снарядами и картечью по направляющемуся к понтонному мосту войску. Пока испанцы, довольные тем, что отогнали противника за протоку, прятались за дюнами, французы подтянули вторую батарею.

Гальяна, огорченный тем, что победители не стали развивать успех на другом берегу протоки, подъехал к группе испанских офицеров и через некоторое время вернулся к Шарпу.

— Генерал Грэм южнее,— сообщил он.— У него приказ привести арьергард сюда.

Шарп уже заметил пороховую дымку, плывущую со стороны холма в двух милях к югу.

— Пока его не видно. Я, пожалуй, пойду навстречу. А ты, Пэт, можешь возвращаться.

Сержант ненадолго задумался.

— А вы, сэр, что собираетесь делать?

— Ничего. Просто прогуляюсь по бережку.

Харпер посмотрел на остальных стрелков.

— Кто-нибудь хочет прогуляться по бережку со мной и мистером Шарпом? Или кому-то не терпится вернуться к мосту и потолковать с тем грубияном-лейтенантом?

Стрелки промолчали, и лишь когда далеко на юге ударила еще одна пушка, рядовой Харрис нахмурился.

— Что там происходит? — спросил он.

— Нас это не касается,— ответил Шарп.

Харрис, любивший иногда показать себя знатоком устава и мастером на всякие заковыристые вопросы, уже открыл рот, чтобы изложить свое мнение, вкратце сводившееся к формуле «это не наша драка», но вовремя перехватил взгляд здоровяка ирландца и предпочел придержать язык за зубами.

— Мы просто прогуляемся по бережку,— объявил Харпер,— тем более что и денек подходящий.— Он вопросительно взглянул на Шарпа.— Я вот подумал, сэр, там наши бедняги, парни из Дублина. А ведь настоящего ирландца они и в глаза не видели.

— Но драться-то мы не собираемся? — спросил Харрис.

— А ты кем себя считаешь? Уж не солдатом ли? — язвительно осведомился Харпер. На Шарпа сержант старался не смотреть.— Конечно нет. Никаких драк. Вы же слышали, что сказал мистер Шарп. Прогуляемся по чертову бережку, и ничего больше.

Никто не возражал, и они отправились на прогулку.

Сэр Томас, твердо уверенный, что тыл надежно прикрыт оставленной на Черро-дель-Пуэрко бригадой, подбадривал своих солдат, идущих по проложенной через сосновый лес прибрежной дороге.

— Уже недалеко, ребята! — покрикивал он, проезжая вдоль колонны.— Уже близко! Веселей!

Каждые несколько секунд генерал поглядывал вправо, ожидая кавалериста с известием о неприятельском наступлении. Уиттингэм взялся выставить конные посты по другую сторону леса, но пока никто из дозорных так и не появился, и сэр Томас уже склонялся к тому, что французы решили не препятствовать бесславному возвращению союзной армии в Кадис. Стрельба впереди прекратилась. Блокировавшие побережье части были, очевидно, отогнаны, а огонь на юге тоже стих. Скорее всего, дело закончилось легкой стычкой; может быть, кавалерийский патруль слишком близко подошел к испанской бригаде на вершине Черро-дель-Пуэрко.

Проезжая вдоль колонны, сэр Томас видел, как усталые красномундирники расправляют плечи и спины. Они любили его, и он любил их.

— Уже недалеко, парни. Храни вас Бог.

Недалеко? До чего недалеко? Эти парни прошагали всю ночь, нагруженные ранцами, оружием, пайками. И ради чего? Чтобы, поджав хвост, вернуться на Исла-де-Леон?

С севера донеслись невнятные крики. Сэр Томас вскинул голову и посмотрел вперед. Сначала — никого. Потом стук копыт. И вот из-за поворота вылетел конный офицер из «Серебряных хвостов». За ним еще двое. Люди были в цивильном, но с мушкетами, саблями, пистолетами и ножами. Партизаны. Те, благодаря кому Испания превратилась для французских оккупантов в ад.

— Они хотят поговорить с вами, сэр,— доложил офицер.

Партизаны заговорили разом, торопливо, возбужденно, и сэр Томас успокоил их.

— Я не очень хорошо знаю испанский, так что говорите помедленнее.

— Французы,— сказал один и указал на восток.

— Вы откуда? — спросил генерал. Партизаны объяснили, что они в составе небольшой группы незаметно следили за французами в течение последних трех дней. Шесть человек шли за врагом от самой Медины-Сидонии, и только двое остались в живых, потому что утром, на рассвете, они столкнулись с драгунами. Французы гнали их к морю, и партизаны только что пересекли пустошь.

— Они там. И их много,— сказал второй.

— Идут сюда,— добавил первый.

— Сколько их? — спросил сэр Томас.— Французов?

— Они там все,— ответили оба.

— Что ж, давайте посмотрим.— Генерал повернулся и вместе с двумя партизанами и адъютантами поехал через лес. Лес был широкий и глубокий, густой и темный. Низкие ветки заставляли кланяться. Землю укрывали осыпавшиеся сосновые иголки, заглушавшие стук копыт.

Закончился лес как-то вдруг, и за ним открылась растянувшаяся под утренним солнцем холмистая пустошь. И всю ее, весь открывшийся от края и до края мир заполнили белые кресты ремней на синих мундирах.

— Сеньор? — произнес один из партизан, делая в сторону французов широкий жест, как будто это он сам перенес их сюда каким-то невероятным фокусом.

— Боже! — вырвалось у сэра Томаса, и некоторое время он молчал, взирая ошеломленно на приближающегося врага. Партизаны решили, что генерал опешил. В конце концов, он ведь узрел надвигающуюся катастрофу.

Они ошибались — генерал думал. Сэр Томас уже обратил внимание, что французы идут с мушкетами на ремне. Не видя впереди противника, они шли не в бой, а навстречу бою. Пуля в мушкете могла и быть, но курок еще точно не взведен. Артиллерия не развернута, значит, потребуется еще какое-то время, чтобы развернуть пушки, поднять тяжелые стволы. Короче говоря, решил сэр Томас, французы драться не готовы. Они ожидали драки, но не сейчас, не сию минуту. Сначала они собирались выйти из лесу и только потом начать убивать.

— Нам нужно уходить за генералом Лапеной,— нервно сказал офицер по связи.

Сэр Томас не слышал. Он думал, постукивая пальцами по луке седла. Если продолжать идти на север, французы отрежут бригаду на холме над Барросой, развернутся вправо и атакуют по берегу. И тогда ему придется спешно организовывать оборону с открытым левым флангом. Нет, уж лучше драться здесь. Будет тяжело, но все лучше, чем идти на север, заливая кровью берег.

— Милорд,— с нехарактерной вежливостью обратился генерал к лорду Уильяму Расселу,— передайте мои заверения в совершенном почтении полковнику Уитли и передайте, что ему надлежит привести бригаду сюда и встретить здесь неприятеля. И пусть как можно быстрее высылает стрелков! Они задержат врага до подхода остальных сил. Пушки тоже прислать сюда. Сюда! — Он ткнул пальцем вниз, под ноги коню.— Поспешите! Промедление недопустимо. Джеймс! — Генерал подозвал другого адъютанта, молодого капитана в красном с синим кантом мундире Первого полка гвардейской пехоты.— Отправляйтесь к генералу Дилксу. Его бригада нужна здесь.— Сэр Томас указал вправо.— Пусть займет позиции между пушками и холмом. И обязательно вышлет вперед стрелков! Быстрее!

Оба адъютанта исчезли за деревьями. Сэр Томас задержался еще на минуту, наблюдая за французами, которые были сейчас не более чем в полумиле от леса. Он понимал, что затеял большую и рискованную игру. Он хотел ударить по ним, пока враг еще не готов, но понимал, что батальонам потребуется время, чтобы продраться через лес, а потому вызвал вперед легкие роты. Они развернутся на пустоши и постараются сдержать французов до подхода основных сил. Генерал повернулся к офицеру по связи.

— Будьте любезны,— сказал он.— Поезжайте к генералу Лапене, передайте, что французы идут к лесу и что я намерен встретить их здесь. Передайте также, что я буду крайне признателен, если он…— Генерал помедлил, подбирая слова.— Если он развернется против правого фланга неприятеля.

Испанец ускакал, и сэр Томас снова обратился на восток. Французы шли двумя колоннами. Он планировал выставить против северной колонны бригаду Уитли, а генерала Дилкса с его гвардейцами против южной, той, что ближе к Черро-дель-Пуэрко. А что же испанцы на холме? Французы, несомненно, попытаются занять холм, а сдавать его нельзя, поскольку тогда они смогут атаковать правый фланг его наспех организованной обороны. Сэр Томас повернул на юг и с оставшимися адъютантами поспешил к Черро-дель-Пуэрко.

Холм оставался его единственным преимуществом, крепостью, защищающей уязвимый правый фланг, а если французов удастся удержать на равнине, то оттуда можно будет атаковать фланг неприятеля. Слава богу, думал генерал, что там испанские пушки и батальон Брауна.

Но все надежды рухнули, стоило ему только выехать из лесу. На вершине никого не было, а первые французские батальоны уже поднимались по восточному склону. Черро-дель-Пуэрко был сдан противнику без боя, от испанской бригады не осталось и следа, а батальон Брауна вместо того, чтобы защищать высоту, строился в маршевую колонну у подножия холма.

— Браун! Браун! — закричал сэр Томас, пуская лошадь в галоп.— Вы почему здесь? Почему ушли?

— Потому что сюда идет половина их армии! Потому что мне одному не удержать эту чертову высотку!

— Где испанцы?

— Сбежали.

Долгую секунду сэр Томас молча смотрел на майора.

— Плохо дело, Браун. Плохо… Но сейчас вам придется развернуться и незамедлительно атаковать противника.

Глаза у майора полезли на лоб.

— Хотите, чтобы я атаковал половину их армии? — недоверчиво спросил он.— Я сам видел шесть батальонов и артиллерийскую батарею! А у меня всего пятьсот тридцать шесть мушкетов.— Брошенный испанцами, перед лицом подавляющего преимущества неприятеля, он решил, что отступление все же лучше самоубийства. Других британских частей поблизости не оказалось, подкреплений никто не обещал, и он повел свои роты к северу от холма. И вот теперь ему приказывали вернуться! Майор глубоко вздохнул, готовясь к предстоящему испытанию.— Раз надо,— сказал он,— значит, будем атаковать.

— Придется,— бросил сэр Томас.— Мне нужен этот холм. Жаль, Браун, но иначе у нас ничего не получится. Сейчас сюда идет генерал Дилкс. Я сам приведу его к вам.

Браун повернулся к адъютанту.

— Майор Блейкни! Перестроиться в стрелковую цепь! И вверх! На холм! Сгоним чертовых лягушатников!

— Сэр Томас? — Адъютант протянул руку, указывая на появившиеся на вершине французские батальоны.

Генерал посмотрел вверх и перевел взгляд на майора.

— Легкой пехотой здесь не обойтись, придется бить залпом.

— Сомкнуть строй! — крикнул Браун.

— У них там артиллерийская батарея,— негромко сказал адъютант.

Сэр Томас пропустил сообщение мимо ушей. Есть на вершине артиллерия или нет, противника нужно атаковать, и делать это предстоит тем, кому довелось оказаться на месте. Взять вершину приступом и продержаться до подхода гвардейцев Дилкса.

— Да пребудет с вами Господь, Браун,— негромко, чтобы его слышал только майор, сказал сэр Томас, понимая, что посылает батальон на смерть. Он повернулся к адъютанту.— Скачите к Дилксу. Последний приказ — идти сюда как можно быстрее. Как можно быстрее!

Адъютант умчался.

Сэр Томас сделал все, что мог. На участке в две мили, между Барросой и Бермехой, французы развивали одновременно два наступления. Одно шло через лес, другое уже завершилось захватом стратегически важной высоты. Противник был на грани победы, и сэру Томасу оставалось только сделать ставку на боевые качества его людей. Численное преимущество на стороне противника, и если хотя бы одна из бригад не выполнит свой долг, погибнет вся армия.

За спиной у генерала, на открытой пустоши за сосновым лесом прозвучали первые выстрелы.

И Браун повел батальон вверх по склону.

Глава одиннадцатая

Шарп и пять его стрелков, по-прежнему в сопровождении капитана Гальяны, шли по берегу, вдоль которого растянулась испанская армия. У деревушки Бермеха Гальяна спешился. Генерал Лапена и его адъютанты отдыхали, укрывшись от солнца под растянутыми для просушки рыбацкими сетями. Собравшиеся на сторожевой башне испанские офицеры развернули подзорные трубы и смотрели на юг, откуда доносились приглушенные звуки стрельбы. Впрочем, испанцев это, похоже, не волновало. На выходе из деревни Гальяна снова сел в седло.

— Там, под сетью, это был генерал Лапена? — спросил Шарп.

— Да,— хмуро ответил испанец, прятавшийся от генерала за лошадью.

— И почему он вас так невзлюбил?

— Из-за моего отца.

— А что такого сделал ваш отец?

— Он служил в армии. И вызвал Лапену на дуэль.

— И?..

— Лапена отказался драться. Он трус.

— Из-за чего же они не поладили?

— Из-за моей матери,— коротко ответил Гальяна.

Берег за деревней был пуст, если не считать нескольких лежащих на песке рыбацких лодок, раскрашенных в самые разные цвета — синий, красный, желтый,— но с обязательной парой больших черных глаз на носу. Выстрелы звучали все так же приглушенно, однако теперь Шарп уже видел дымок, поднимающийся над сосновым лесом за дюнами. Шли молча, пока Перкинс не заявил вдруг, что заметил кита.

— Бутылку рома ты заметил, а не кита,— сказал Слэттери.— Нашел да выпил.

— Я видел, сэр! Правда! — воззвал к Шарпу обиженный недоверием Перкинс, но Шарп промолчал — ему было сейчас не до Перкинса с его видениями.

— Я видел однажды кита,— вставил Хэгман.— Дохлого. Ну и воняло же от него!

Перкинс снова повернулся к морю, надеясь увидеть кита или хотя бы то, что он принял за оного.

— Вы видите вон то облако… у него спина как у ласточки,— предположил Харрис.— Или как у кита?* (* Шекспир.У. Гамлет. Акт3,сцена2. Перевод М. Лозинского.)

Все в недоумении уставились на него.

— Не обращайте внимания,— сказал Харпер.— Парень строит из себя умника.

— Это Шекспир, сержант.

— А мне наплевать, пусть хоть сам архангел Гавриил. Ты просто задаешься.

— В Сорок восьмом был такой сержант Шекспир,— сказал Слэттери.— Та еще сволочь. Подавился орехом. Насмерть.

— От ореха не умирают! — возразил Перкинс.

— А вот он окочурился. Рожа посинела, и… отдал концы. Оно и к лучшему. Зверь был.

— Господи, спаси Ирландию! — пробормотал Харпер. Правда, к смерти сержанта Шекспира эти слова не имели никакого отношения, а были вызваны появлением на берегу и движущейся навстречу им кавалькады. Вьючные мулы неслись во весь опор, не разбирая дороги.

— Стоять! — скомандовал Шарп. Они сбились тесной группкой, и мулы, разделившись, пронеслись мимо. Капитан Гальяна попытался выяснить у погонщиков, что случилось, но ему не ответили.

— А я и не знал, Фергус, что ты служил в Сорок восьмом,— сказал Хэгман.

— Три года, Дэн. Потом их отправили в Гибралтар, а я приболел и остался. Чуть не помер.

Харрис попытался схватить пробегавшего мимо мула, но тот проскочил.

— И как же ты попал в стрелки?

— Служил капитану Мюррею, а когда он подался в стрелки, то и меня взял с собой.

— А что ирландцу делать в Сорок восьмом? — удивился Харрис.— Они же из Нортгемптоншира.

— Их набирали в Уиклоу,— сказал Слэттери.

В конце концов капитану Гальяне удалось остановить одного погонщика, который сбивчиво рассказал о наступлении французов.

— Говорит, что противник захватил тот холм.— Гальяна указал на Черро-дель-Пуэрко.

Шарп развернул подзорную трубу и снова задействовал Перкинса в качестве подставки. На вершине капитан увидел артиллерийскую батарею и по меньшей мере четыре батальона синих мундиров.

— Точно, они там,— подтвердил он и, повернув трубу в сторону деревни, расположенной между холмом и морем, обнаружил испанскую кавалерию. Была там и испанская пехота, два или три батальона, но они отдыхали на берегу между дюнами. Ни захват высоты французами, ни звуки боя, разгоревшегося в лесу слева от Шарпа, похоже, нисколько не беспокоили ни тех, ни других.

Шарп протянул подзорную трубу Гальяне.

— У меня своя,— ответил испанец.— И что они там делают?

— Кто? Французы?

— Почему они не атакуют вниз по склону?

— А что делают те испанцы? — спросил Шарп.

— Ничего.

— Значит, они там и не нужны. Похоже, внизу лягушатников уже ждут. А там с ними уже заканчивают.— Шарп указал в сторону леса.— Вот туда я и пойду.— Мулы уже проскочили, и несколько погонщиков шли за ними, подбирая рассыпавшиеся лепешки. Шарп тоже подобрал одну и разломил пополам.

— Так мы, сэр, ищем Восьмой? — поинтересовался Харпер, когда они направились к лесу.

— Да. Только сомневаюсь, что я их там найду.

Одно дело заявить о желании отыскать полковника Вандала, и совсем другое — отыскать его в этой неразберихе. Еще неизвестно, здесь ли вообще Восьмой полк — они могли быть где угодно. Ясно, что какие-то французы находились за протокой, другие заняли холм, и еще какие-то за сосновым лесом, где били пушки. Шарп поднялся по песчаному откосу, спустился и оказался в тени деревьев. Гальяна, весь план которого, похоже, свелся к тому, чтобы держаться рядом с британцем, снова спешился — низкие ветви не позволяли ехать верхом.

— Тебе со мной идти необязательно,— сказал Шарп Харперу.

— Знаю, сэр.

— Я к тому, что это не наше дело.

— Там полковник Вандал, сэр.

— Его еще нужно найти,— с сомнением заметил Шарп.— Сказать по правде, Пэт, я здесь только потому, что мне нравится сэр Томас.

— О нем все хорошо отзываются, сэр.

— И это наша работа, Пэт,— сурово добавил Шарп.— Там дерутся, а мы солдаты.

— Выходит, дело все-таки наше?

— Конечно, черт возьми.

Некоторое время Харпер шел молча, потом спросил:

— Так вы, сэр, и не собирались нас отпускать?

— А ты бы ушел?

— Я же здесь, сэр,— сказал Харпер, уклонившись от прямого ответа.

Мушкетный огонь впереди усилился. Отдельные выстрелы, напоминавшие треск сухих веток под ногой, смолкли, и теперь лес вздрагивал от резких, гулких залпов, за которыми слышались пронзительно-тревожные крики трубы и ритм барабанов. Мелодия звучала незнакомая, и Шарп решил, что играет французский оркестр. Потом загрохотали пушки. Между деревьями, стряхивая иголки, засвистели пули. Французы били картечью, и воздух пах смолой и пороховым дымом.

Через несколько минут они вышли к колее, накатанной колесами орудийных лафетов. С десяток привязанных к деревьям мулов охраняли три красномундирника.

— Вы из Гемпширского? — спросил Шарп, увидев желтый кант.

— Так точно, сэр.

— Что тут происходит?

— Мы не знаем, сэр. Нам сказали охранять мулов.

Пошли дальше. Пушки стреляли уже постоянно, чередуясь с мушкетными залпами, но стороны еще не сблизились, потому что Шарп слышал и отдельные выстрелы, говорившие о том, что стрелковые цепи по-прежнему развернуты. Картечь и пули проносились по лесу подобно порывам ветра.

— Высоко берут лягушатники,— заметил Харпер.

— Как всегда, слава богу.

Шум боя нарастал по мере того, как они приближались к краю леса. Под сосной лежал мертвый португальский стрелок. Коричневый мундир потемнел от крови. Смертельно раненный, он, должно быть, приполз сюда, оставив на сухих иголках кровавый след. В левой руке солдат сжимал распятие, пальцы правой замерли на ложе винтовки. Чуть дальше, шагах в пяти от португальца, дергался и хрипел красномундирник с черной дыркой на мундире с желтым кантом.

А потом деревья расступились.

И Шарп увидел бойню.

Майор Браун шел на холм вместе со всеми, оставив лошадь внизу, привязанной к сосне. И он пел. У Брауна был прекрасный, сильный и чистый голос, принесший его обладателю немалую известность в Гибралтарском гарнизоне.

Бодритесь, ребята! Мы к славе держим курс,

Мы к чести вас зовем, но не по принужденью, как рабов,

А потому как мы — свободные волн сыны.

Песня была матросская, ее часто исполняли сходившие на берег судовые команды, и для штурма Черро-дель-Пуэрко годилась не вполне, но майору нравилась.

— А ну-ка, подхватили! — крикнул он.— Что-то я вас плохо слышу, ребята!

И все шесть рот сборного батальона дружно поддерживали хором:

Крепки как дуб наши корабли,

Крепки как дуб наши люди.

В мгновения тишины, последовавшей после припева, майор отчетливо услышал, как щелкнули на вершине холма «собачки» мушкетов. Он видел четыре французских батальона и подозревал, что за ними стоят другие, но эти четыре уже приготовились убивать и только ждали сигнала. Вперед подтащили пушку, и артиллеристы наклоняли жерло, чтобы стрелять вниз. Позади батальонов играл оркестр. Музыка звучала бойкая, под такую легче убивать, и Браун поймал себя на том, что его пальцы отбивают чужой ритм на рукояти сабли.

— Лягушачий вой, парни! — крикнул он.— Не слушайте его!

Уже недолго, думал он, жалея, что у них нет своего оркестра, который сыграл бы настоящую британскую мелодию. Оркестра не было, и Браун затянул последний куплет «Сердец из дуба».

Французы открыли огонь.

Вершина холма исчезла за клубящейся лавиной едкого грязно-серого порохового дыма, особенно густого в центре, где стояла батарея и где из взорвавшейся внезапно бурлящей, пронизанной пламенем темноты вырвался с воем, все сметая и срубая, град картечи. Пули хлестнули по склону, и Брауну показалось, что этот вихрь свалил половину его людей. Он увидел кровавый туман, услышал первые стоны и крики.

— Сомкнуть строй! — заорали замыкающие, сержанты и капралы.— К центру! Сомкнуть строй!

— Вперед, парни! Вперед! — воззвал Браун.— Зададим лягушатникам! — Он пошел на приступ с пятьюстами тридцатью шестью мушкетами, теперь осталось чуть больше трехсот, у французов было по крайней мере на тысячу больше, и майор, переступая бьющееся в агонии тело, видел мелькающие в редеющем дыму шомпола. Казалось чудом, что он сам остался жив. Слева качался какой-то сержант — пуля снесла нижнюю челюсть, и со свисающего языка стекала кровь.— Вверх, парни! Вперед! К победе! — Снова бахнула пушка, и троих вырвало из шеренги и унесло куда-то назад; на траве осталась лужа крови.— К славе держим курс! — За пушкой ударили мушкеты. Парнишка рядом с майором схватился за живот, с ужасом глядя на сочащуюся между пальцами кровь.— Вперед! Вперед!

Пуля развернула треуголку у майора на голове. Французы стреляли без команды, дым клубился по всему склону, пули рвали плоть и раскалывали приклады мушкетов. Браун знал, что исполнил долг и не может сделать больше. Красномундирники укрывались в ямках, за кочками и кустами, но отстреливались, стараясь держать строй. Половина его парней лежали на склоне, сползали вниз, умирали или плакали от боли, а пули все свистели и косили сломанные шеренги.

Майор шел за строем. Собственно, от самого строя мало что осталось. Картечь и пули разметали, разорвали, рассекли ряды и цепи, но оставшиеся в живых не отступали. И они били в ответ. Стреляли, падали на колено, перезаряжали и снова стреляли, скрываясь от врага в облачках дыма. Рвали зубами плотную бумагу, облизывали пересохшие губы, сглатывали кислую от селитры слюну, утирали щеки, обожженные вырвавшимися из замка искрами, и снова заряжали и били, били, били. Раненые ковыляли за строем и тоже заряжали и стреляли.

— Молодцы, ребята! Молодцы! — кричал Браун. Он знал, что умрет, и не боялся смерти. Это было печально, но долг требовал, чтобы он оставался на ногах, шел за этими парнями, ободрял их и ждал, когда мушкетная пуля или картечь оборвет его жизнь.— Веселей, ребята! Выше голову! — пел майор. Справа с растекшимися по лбу мозгами рухнул капрал. Он был мертв, но губы продолжали шевелиться, пока Браун, опустившись рядом на колени, не закрыл разинутый рот.

Его адъютант, Блейкни, тоже был жив и даже не ранен.

— Наши доблестные союзники,— сказал он, тронув майора за локоть, и указал вниз. Браун повернулся и увидел, что испанская бригада, столь поспешно удравшая с холма, отдыхает в четверти мили от них, на дюнах. Он отвернулся. От него ничего не зависело — либо они придут, либо нет. Скорее всего, нет.— Привести? — спросил Блейкни, перекрикивая грохот мушкетов.

— Думаете, у вас получится?

— Нет, сэр.

— Приказать им я не могу, не тот чин. Эти мерзавцы видят, что нам нужна помощь, но и пальцем пошевелить не изволят, Черт с ними.— Майор огляделся.— Держимся, парни! Держимся!

Они держались. И держали врага. Французы переломили хребет красномундирному приступу, растерзали британские шеренги, рассеяли фланговые роты, но не перешли в контратаку вниз по склону, где остатки батальона стали бы легкой добычей для их штыков. Вместо этого они стреляли и стреляли по разбитому батальону, а красномундирники, ланкаширцы, норфолкские «Святые» и глостерские «Серебряные хвосты» отстреливались.

Отстреливались и умирали на глазах майора Брауна. Паренек из «Серебряных хвостов» пошатнулся и на мгновение застыл — острый, как нож, осколок срезал левое плечо, и рука бедняги повисла на сухожилиях, а из кровавого месива, в которое превратилась грудь, вырвались раздробленные белые кости. В следующую секунду он упал с именем матери на губах. Браун наклонился и взял мальчишку за руку. Майор хотел заткнуть рану, но она была слишком большая, и он, не зная, чем еще облегчить последние мгновения умирающего, запел.

У подножия холма, на самом краю соснового леса, бригада генерала Дилкса перестраивалась в две шеренги. Второй батальон Первого полка гвардейской пехоты, три роты Второго батальона Третьего полка гвардейской пехоты, две стрелковые роты Шестьдесят седьмого пехотного смешались с парнями Дилкса. Генерал, обнажив саблю, обмотал свисающую с нее кисть вокруг запястья. Ему приказали взять холм. Склон перед ним кишел ранеными из батальона Брауна. Он знал, что численный перевес на стороне противника, и не верил, что французов можно сбросить с вершины, но у него был приказ. Сэр Томас Грэм, человек, отдавший этот приказ, стоял неподалеку под знаменем Третьего полка гвардейской пехоты и с беспокойством, словно видя колебания Дилкса, смотрел на него.

— Вперед! — хмуро сказал генерал.

— Бригада… вперед! — проревел бригад-майор. Мальчишка-барабанщик дал короткую дробь, набрал воздуху и начал отбивать ритм.— Равнение на середину! Марш!

И они пошли.

Пока генерал Руффен атаковал холм, генерал Лаваль продвигался в сторону соснового леса. Шесть батальонов общим числом около четырех тысяч штыков шли широким фронтом, В отличие от британского французский батальон состоит лишь из шести рот, и каждая колонна представляет собой строй в две роты шириной и три глубиной. Ритм маршу задавали барабанщики.

Четырем тысячам Лаваля полковник Уитли мог противопоставить только две, и начинать ему пришлось в полном беспорядке. Его части шли маршевым строем, когда поступил приказ повернуть вправо и приготовиться к бою. Перестроиться в лесу не так-то просто. Вместе с Уитли шли две роты «колдстримеров», но времени, чтобы отсылать их на юг, в распоряжение Дилкса, уже не было, так что они остались под командой полковника. Зато пропала половина Шестьдесят седьмого Гемпширского. Пять рот этого полка прибились к Дилксу, тогда как пять других остались там, где им и следовало быть, то есть под началом Уитли. Хаос! К тому же за деревьями батальонные офицеры толком не видели своих людей. К счастью, ротные офицеры и сержанты сделали свое дело и провели красномундирников через лес.

Первыми из лесу выбежали четыреста стрелков и триста португальских касадоров. Многие из офицеров были верхом, и французы, совершенно не ожидавшие, что неприятель появится из лесу, решили, что их атакует кавалерия. Впечатление это только усилилось, когда из-за деревьев слева от французского фронта вырвались десять орудийных расчетов — в общей сложности восемьдесят лошадей. Перед этим они двигались по проселочной дороге в Чиклану, но, вобравшись на простор, резко развернулись вправо, взметнув пыль и песок. Два ближайших французских батальона, увидев лишь лошадей в пыли, спешно перестроились в каре для отражения кавалерийского наскока. Соскочив с передка, пушкари подняли хоботы лафетов и навели на цель жерла. Лошадей уже выпрягли и отвели под прикрытие сосен.

— Снарядами — заряжай! — крикнул майор Дункан.

Из ящиков выхватили снаряды. Офицеры торопливо

обрезали запалы, потому что враг был совсем близко. Теперь растерялись уже французы. Два батальона построились в каре, готовые отражать несуществующую угрозу, остальные медлили, не зная, что делать, и тут британские пушки открыли огонь. Снаряды, оставляя дрожащие хвосты дыма, с воем промчались через триста ярдов пустоши, и Дункан, сидевший на лошади в стороне от батарей, чтобы наблюдать за происходящим, увидел, как людей в синем разметало и в глубине каре грохнули взрывы.

— Хорошо! Хорошо! — прокричал он, и в этот момент рассыпавшиеся редкой цепью британские стрелки и португальские касадоры вступили в дело. Сухой треск винтовок и мушкетов прокатился над пустошью, и французы, казалось, отшатнулись. Передние шеренги колонн дали ответный залп, но стрелки шли рассеянной цепью и представляли собой слишком мелкие цели для не отличающихся большой точностью мушкетов. Французы же двигались плотным строем, и промахнуться было трудно. Сдвоенные батареи на правом фланге британцев дали второй залп, а когда дым рассеялся, Дункан увидел, что противник подтягивает артиллерию. Он насчитал шесть орудий.

— Картечью — заряжай! Развернуться вправо! — Пушкари повернули хоботы лафетов, подстраиваясь под новую цель.— Огонь!

Оправившись от растерянности, французы приходили в себя. Два сбившихся в каре батальона, осознав ошибку, перестраивались в колонны. Адъютанты носились вдоль строя, разнося приказы, гоня вперед, призывая сокрушить, подавить тонкую стрелковую цепь плотным залповым огнем. Снова зазвучали барабаны, отбивая pas de charge и замирая на мгновение, чтобы сотни глоток прокричали: «Vive IЕmреrеur!» Получилось не сразу, первый клич прозвучал едва слышно, но сержанты и офицеры заорали на солдат, требуя большего усердия, и те отозвались громким, твердым, смелым «Vive IЕmреrеur!»

— Tirez! — скомандовал офицер, и передние шеренги ударили залпом по португальским касадорам.

— Marchez! En avant!

Пришло время принять потери и раздавить стрелков. Британские пушки перенесли огонь на французскую батарею, так что снаряды и картечь пехоте больше не грозили.

— Vive IЕmреrеur!

Живые переступили через мертвых и умирающих.

— Tirez!

Еще залп. Четыре тысячи против семи сотен. Французская батарея огрызнулась картечью, и траву словно пригнуло порывом ветра. Шквал металла ударил по британским стрелкам и португальским касадорам и отбросил назад, смятенных, окровавленных. Цепь отступала. Французские мушкеты были слишком близко, да еще с фланга продольным огнем били шесть пушек. Немного полегчало, когда пушкари, не обращая внимания на свистящую вокруг них шрапнель и под прикрытием наступающих колонн, ухватились за канаты и протащили орудия на сотню шагов вперед. Еще залп — и еще больше стрелков рухнули на землю окровавленными тряпичными куклами. Почуяв запах победы, четыре ведущих батальона прибавили шагу. Стрелять на марше неудобно, и некоторые солдаты уже пристегивали штыки. Британские стрелки отбежали почти к самому лесу. Два левофланговых орудия Дункана, видя опасность, развернулись и ударили картечью по ближайшему французскому батальону — передние шеренги повалились, окутанные кровавой пеленой, словно их срезало чудовищным серпом.

А потом на опушке леса стало вдруг тесно. Слева от Уитли появились «Серебряные хвосты». Рядом с ними, чуть дальше, развернулись две приблудные роты колдстримеров. Справа от гвардейцев встали ирландцы Гоуга, половина Шестьдесят седьмого и наконец, возле пушек, две роты «Цветной капусты» Сорок седьмого полка.

— Стой! — забегало эхо между деревьями.

— Ждать! — проревел сержант, заметив, что кое-кто уже поднял мушкет.— Ждать приказа!

— Равнение направо! Направо!

Голоса смешались — офицеры отдавали приказы, сидя верхом, сержанты перекрикивали друг друга, солдаты путались и суетились.

— Вы только посмотрите на это, парни! Вы только посмотрите! Какая радость нам с утра! — Майор Хью Гоуг, восседая на гнедом мерине, проехался позади своего восемьдесят седьмого батальона.— Постреляем сегодня, мои милые. Только надо немножко подождать.

Подошедшие батальоны выровняли строй.

— Вперед! Выдвиньтесь вперед! — прокричали адъютанты Уитли, и растянувшаяся двумя шеренгами цепь выступила на пустошь, ближе к стрелкам. Французское ядро пролетело через строй Шестьдесят седьмого, почти разрезав напополам одного беднягу, забрызгав его кровью с десяток его товарищей и оторвав руку солдату во второй шеренге.

— Сомкнуть строй! Сомкнуть строй!

— Стой! Готовсь!

— Vive IEmpereur!

— Огонь!

С сего момента сражение подчинялось нерушимым правилам математики. Французы имели численное превосходство над британцами в соотношении два к одному, однако четыре первых французских батальона шли колонной, каждый состоял из девяти шеренг по семьдесят два человека. Таким образом ширина фронта четырех батальонов была меньше трехсот мушкетов. Правда, стрелять могла и вторая шеренга, но все равно получалось менее шести сотен, тогда как огневая линия Уитли равнялась четырнадцати сотням. Стрелки, выполнив свою задачу, задержав продвижение противника, разбежались по флангам. И тогда цепь Уитли дала залп.

Удар приняли на себя передовые шеренги французских частей. Красномундирников накрыла завеса дыма, за которой они успели перезарядить мушкеты.

— Стрелять повзводно! — закричали офицеры, и теперь залпы следовали один за другим, непрерывно, пока одни перезаряжали, другие стреляли. Нескончаемый свинцовый шквал обрушился на французов.

— Ниже! Брать ниже!

Сквозь дым хлестнула картечь. Солдат вывалился из строя, зажав выбитый глаз; лицо мгновенно превратилось в залитую кровью жуткую маску. Но на французской стороне потерь было больше — передовые шеренги обливались кровью.

— Чтоб меня!

Шарп вышел из леса на правом фланге британского строя. Впереди и чуть правее разместилась батарея Дункана. Пушки били прямой наводкой, и после каждого выстрела орудие отскакивало назад на три-четыре шага. Еще дальше, за пушками, стояли португальские касадоры — или, вернее, то, что от них осталось,— а слева от него растянулась красномундирная цепь. Шарп присоединился к португальцам. Вид у них был донельзя усталый, на посеревших от пороха лицах выделялись белки глаз. Батальон был новый, впервые попавший в переделку, тем не менее португальцы выполнили свой долг, хотя и понесли страшные потери — пустошь перед французами была усеяна телами в коричневых мундирах. Впрочем, левее, на британской стороне, мелькали и зеленые куртки.

Французы растягивались по фронту, но получалось у них плохо. Одни старались пробиться вперед, чтобы обязательно послать в противника свою пулю, другие же, наоборот, думали о том, как бы спрятаться за спиной более смелого товарища, а сержанты запихивали их обратно в строй. Пригоршня картечи прошумела над головой, и Шарп по привычке огляделся, проверяя, все ли целы. Из его пятерки никто не пострадал, а вот стоявший рядом португалец завалился на спину с разорванным горлом.

— Не знал, что вы с нами! — раздался голос за спиной, и Шарп, обернувшись, увидел майора Дункана верхом на лошади.

— Как видите,— ответил он.

— Вы не могли бы побеспокоить их пушкарей?

Всего у французов наличествовало шесть орудий. Два уже были выведены из строя меткими выстрелами дункановской батареи, но оставшиеся четыре исправно поливали левый фланг британского строя ненавистной картечью. За французов было расстояние — слишком большое для прицельной стрельбы даже из винтовки — и дым, после каждого выстрела накрывавший орудия дымовой шапкой. Шарп выдвинул своих парней вперед, поближе к португальцам.

— Здесь тебя никто не достанет, Пэт,— сказал он Харперу.— Стой себе да постреливай. Это даже и не война вовсе.

— Убить пушкаря мне завсегда в радость, сэр,— отозвался сержант.— Верно, Харрис?

Харрис, громче других протестовавший против вовлечения «не в свое дело», поднял винтовку.

— Ваша правда, сержант.

— Ну так порадуй себя. Подстрели чертова пушкаря.

Шарп всматривался в ряды наступающей французской пехоты, но различить из-за дыма получалось немногое. Он видел двух Орлов и рядом с ними небольшие флажки на алебардах солдат, обязанность которых заключалась в охране Орлов. Мальчишки-барабанщики все еще отбивали pas de charge, хотя французы и стояли на месте. Настоящим шумом сражения был неумолкающий, безжалостный, похожий на отрывистый сухой кашель залповый огонь мушкетов, и если прислушаться, можно было услышать, как пули щелкают по мушкетам и впиваются в плоть, как вскрикивают раненые и ржут валящиеся на землю лошади. Не в первый уже раз Шарпа поразила смелость и стойкость французов. Им приходилось нелегко, однако они держались. Горки убитых росли, раненые уползали в тыл, а оставшиеся в строю перезаряжали и стреляли, словно не замечая свинцового града британцев. Никакого порядка в их рядах уже не осталось, колонны развалились на неравномерно плотную цепь, которая растягивалась все больше по мере того, как каждый находил в ней место для себя, но при этом оставалась гуще и короче британской. В две шеренги дрались только британцы и португальцы. Французы, разворачиваясь в цепь, предпочитали три шеренги, но в той, что получилась сейчас сама собой, глубина достигала местами шести и даже семи человек.

Еще одна французская пушка вышла из строя. Ядро разбило колесо, орудие завалилось набок, едва не придавив артиллеристов.

— Хороший выстрел! — крикнул Дункан.— Дополнительная пайка рома расчету! — Он, конечно, понятия не имел, какое из его орудий так отличилось, но уже решил, что даст рому всем. Ветер унес дым от французской батареи, и Дункан увидел, что какой-то пушкарь катит новое колесо. Хэгман, опустившись на колено среди убитых португальцев, заметил другого, тянущего к гаубице пальник. Хэгман спустил курок, и француз пропал за коротким жерлом орудия.

Воодушевлять британцев было некому. На кораблях не нашлось места для инструментов, но музыканты прибыли сюда, сменив трубы и барабаны на мушкеты, и сейчас выполняли привычную работу: находили раненых и оттаскивали к деревьям, где за них брались врачи. Остальные красномундирники дрались, делали то, чему их обучили, а обучили их стрельбе из мушкета. Заряжать и стрелять. Заряжать и стрелять. Достать патрон. Откусить верх. Засыпать щепотку запального пороха. Закрыть замок. Приклад в землю. Порох в дуло. Заложить пыж. Загнать. Опустить пулю. Забить. Приклад к плечу. Взвести курок.

Прицелиться. Брать ниже — помни об отдаче. Ждать приказ. Спустить курок.

— Осечка! — крикнул кто-то, и это означало, что кремень дал искру, однако заряд в стволе не воспламенился. Подбежавший капрал выхватил у солдата мушкет, сунул ему другой, взятый у убитого, а неисправный положил на траву позади строя. Еще кто-то остановился, чтобы сменить кремень, но залпы не умолкали.

Французы, хотя и сумели немного сорганизоваться, стреляли не так быстро, как красномундирники. Последние были профессионалами, тогда как большинство французской пехоты составляли рекруты. Их собирали в армейских лагерях и обучали, но не позволяли практиковаться с настоящим порохом. В бою на три пули, посланные британцами, французы отвечали двумя, и правила математики снова срабатывали в пользу первых, однако численное преимущество оставалось за вторыми, и по мере того, как их цепь растягивалась все шире, боги математики все увереннее склоняли чашу весов в пользу синих мундиров. Все больше и больше солдат императора занимали место в шеренге, и все больше и больше красномундирников оказывались на траве, под деревьями. Особенно тяжело приходилось «Серебряным хвостам» на левом фланге, где им не помогала артиллерия. Ротами уже командовали сержанты. Соотношение сил здесь было один к двум, потому что Лаваль прислал на помощь своему правому флангу один из вспомогательных батальонов. Бой напоминал теперь схватку двух боксеров, строго соблюдающих правила и обменивающихся жесткими ударами без перчаток, но не сходящих с места. Победить в таком состязании должен был тот, кто способен дольше терпеть боль.

— Вы, сэр, вы! — Требовательный голос за спиной заставил Шарпа оглянуться, но сидевший на коне полковник обращался не к нему, а сердито смотрел на капитана Гальяну.— Где, черт возьми, ваши люди? Вы говорите по-английски? Ради бога, кто-нибудь, спросите, где его люди.

— У меня нет людей,— торопливо ответил Гальяна на английском.

— Но почему генерал Лапена не присылает их сюда?

— Я найду его, сеньор,— пообещал капитан и, облегченно вздохнув — он наконец нашел себе применение,— развернул лошадь к деревьям.

— Скажите, что он нужен мне на левом фланге! — проревел вдогонку полковник.— На левом!

Отдав распоряжение, полковник Уитли — а это был именно он — вернулся туда, где дрались и умирали Двадцать восьмой, «Денди», «Серебряные хвосты» и «Рубаки». Батальон был ближе всех к расположившимся в Бермехе испанцам, но Бермеха отстояла от поля боя на добрую милю. Лапена имел в своем распоряжении девять тысяч человек. Составив мушкеты, они сидели на песке и доедали остатки пайков. Время от времени испанцы посматривали на французов за протокой Альманза, но те оставались на месте. Боевые действия повсюду, кроме Рио-Санкти-Петри, прекратились, и цапли, ободренные наступившей тишиной, вернулись в прибрежный тростник.

Шарп достал подзорную трубу. Его стрелки продолжали бить по французским пушкарям, но теперь неповрежденным осталось только одно орудие, гаубица.

— Бейте по тем, что поближе.

Капитан кивнул в сторону неприятельской цепи. Не увидев ничего, кроме дыма и синих мундиров, он опустил трубу. В сражении наступила пауза. Нет, обе стороны продолжали убивать друг друга, мушкеты не переставали стрелять, но ни тем, ни другим не удавалось изменить положение в свою пользу. Они раздумывали, выжидали и, выжидая, убивали, однако Шарпу казалось, что французы, неся большие, чем британцы, потери, все же имеют преимущество. При численном перевесе они могли позволить себе вести изматывающую дуэль, а их фланги и центр понемногу продвигались вперед. Продвижение это было результатом не столько расчетливых действий, сколько того давления, которое оказывали на передние шеренги задние. Левый фланг застрял, потрепанный батареями Дункана, которые уже вывели из строя французскую артиллерию, но правый фланг и центр от орудийного огня не пострадали. Переступив через убитых, оставив за спиной раненых, они осмелели. Растянув строй и бросив на фланг один из двух вспомогательных батальонов, склонили в свою пользу законы математики. Они вытерпели худшее, выстояли, выжили и теперь наступали на ослабевшего врага.

Отойдя на несколько шагов назад, Шарп заглянул за британскую линию. Испанцев не видно, а резервов нет. Если французов не остановить здесь, британская армия будет разгромлена. Он вернулся к своей пятерке, посылавшей пули в сторону неприятельской пехоты. Над французами покачивался Орел, а неподалеку стояла группка всадников. Шарп снова навел подзорную трубу и, прежде чем штандарт заволокло дымом, увидел его.

Полковника Вандала. Тот махал саблей, призывая своих людей смелее идти вперед. Шарп увидел белый помпон на шляпе, увидел тонкие черные усики и почувствовал, как поднимается в нем ярость.

— Пэт!

— Сэр? — Сержант торопливо повернулся, обеспокоенный тоном капитана.

— Я нашел того ублюдка,— сказал Шарп и снял с плеча винтовку. Зарядил он ее еще раньше, но пока не стрелял.

А французы уже предвкушали победу. И пусть триумф давался тяжело, но барабаны ожили, обрели новую энергию, и весь строй качнулся вперед.

— Vive l'Empereur!

По меньшей мере десятка три офицеров выехали на юг из Сан-Фернандо. После отбытия главных сил сэра Томаса эти люди остались на Исла-де-Леон и утром вторника проснулись от звуков артиллерийской канонады, а поскольку заняться им было нечем, они оседлали лошадей и отправились узнать, что же такое происходит за Рио-Санкти-Петри.

Проехав по берегу, офицеры присоединились к толпе любопытных из Кадиса, также пожаловавших к реке, дабы стать свидетелями сражения. Некоторые даже прикатили в каретах. В конце концов, не каждый день вблизи города случаются такие битвы, а когда от пушечной пальбы задрожали оконные стекла, десятки зевак, презрев повседневные заботы, устремились на юг вдоль перешейка.

Охранявший понтонный мост хмурый лейтенант делал все возможное, чтобы не пропустить обывателей на другой берег, но и ему пришлось уступить, когда к мосту подлетел парный двухколесный экипаж. Обязанности кучера исполнял британский офицер, пассажиркой была женщина, и офицер пригрозил отхлестать лейтенанта кнутом, если тот не уберет заборчик. Впрочем, подействовала на строгого испанца не столько угроза, сколько богатая отделка офицерского мундира. Провожая экипаж мрачным взглядом, лейтенант пожелал ему свалиться вместе с пассажирами в реку, но поводья держала опытная рука, и карета, преодолев шаткую переправу, понеслась по дальнему берегу.

Миновав возведенный для защиты понтонного моста форт, пассажиры экипажа увидели перед собой берег, заполненный отдыхающими испанскими солдатами. Рядом с привязанными к колышкам лошадьми дремали кавалеристы. Несколько человек играли в карты, в воздухе плыл табачный дым. Далеко впереди возвышающийся над Барросой холм окутывал совсем другой дым, и еще больше дыма поднималось грязным плюмажем над сосновым лесом к востоку, но на берегу, у реки, все было тихо и спокойно.

Тихо было и в Бермехе, где генерал Лапена вместе со своим штабом подкреплял силы холодной ветчиной. Когда двухколесная карета, разбрасывая песок, пронеслась по дороге мимо деревенской церкви и сторожевой башни, генерал, немало удивленный ее появлением, изволил пошутить.

— Британский офицер… Похоже, заблудился.

За столом вежливо рассмеялись. Но не все. Некоторые были явно смущены тем, что они не делают ничего, тогда как союзники дерутся, и это чувство разделял генерал Сайас, люди которого и вытеснили дивизию Виллата с берега. Сайас уже обратился за разрешением выдвинуться дальше на юг и помочь британцам, и его просьба получила дополнительное обоснование, когда прискакавший на взмыленном коне капитан Гальяна передал просьбу полковника Уитли. Лапена отказал — коротко и грубовато.

— Наши союзники,— тоном превосходства объяснил генерал,— всего лишь ведут арьергардный бой. Ничего подобного не случилось бы, следуй они моим приказам, но теперь мы должны оставаться здесь, дабы обеспечить им безопасное отступление.— Он недовольно посмотрел на Гальяну.— А что вы здесь делаете? Разве вас не оставили в городском гарнизоне?

Капитан, в устах которого просьба о помощи прозвучала не только резко, но даже категорично, не снизошел до ответа и, наградив Лапену презрительным взглядом, развернул коня и ускакал в сторону леса.

— Весь в отца,— бросил ему вслед генерал.— Такой же наглец. Вот кого следует поучить дисциплине. Я бы отправил его куда-нибудь в Южную Америку, где желтая лихорадка.

На мгновение все смущенно умолкли. Капеллан Лапены стал разливать вино, но генерал Сайас прикрыл свой бокал ладонью.

— Разрешите хотя бы атаковать неприятеля через протоку,— обратился он к командующему.

— Какой приказ вы получили? — оборвал его Лапена.

— Я жду новых распоряжений.

— Ваша задача состоит в том, чтобы охранять мост, и для выполнения этой задачи вам следует оставаться на теперешней позиции.

Никаких других распоряжений не последовало, и испанские войска остались возле Рио-Санкти-Петри, тогда как экипаж с британским офицером и женщиной покатился дальше на юг. Возницей был не кто иной, как бригадир Мун, позаимствовавший коляску на конюшне почтовой станции у въезда в город. Вообще-то, он предпочел бы проехаться верхом, но из-за сломанной ноги вынужден был избрать менее достойный солдата способ передвижения. Впрочем, экипаж в смысле комфорта оказался ненамного лучше седла. Жесткие рессоры не спасали от толчков, и бригадир положил больную ногу на дощатый передок, защищавший пассажиров от летящего из-под копыт песка, легче от этого не стало. Заметив, что дорога отклоняется от берега в сторону соснового леса, бригадир не стал сворачивать, понадеявшись, что под сенью деревьев колеса найдут меньше камней, а лошади лучшую опору. Надежды оправдались, и теперь он мог наконец покрасоваться перед своей спутницей, которая цеплялась то за бортик кареты, то за руку бригадира. Себя она называла маркизой де Сан-Огастен, вдовствующей маркизой.

— Я не повезу вас, моя дорогая, туда, где свистят пули,— предупредил Мун.

— Вы меня разочаровываете,— ответила маркиза, поправляя черную вуаль, спадавшую на лицо из-под черной шляпки.

— Поле сражения — не место для женщины. И уж определенно не место для прекрасной женщины.

Вдова улыбнулась.

— А мне бы хотелось увидеть настоящую битву.

— Вы увидите ее, обещаю, но только с безопасного расстояния. Я еще могу чем-то помочь армии,— Мун похлопал по лежащим рядом костылям,— но вам следует оставаться в экипаже. Подальше от опасности.

— С вами мне ничто не страшно,— отвечала маркиза. Бригадир уже сказал, что после свадьбы она станет леди Мун.— ЛаЛуна,— продолжала она, сжимая его локоть,— всегда будет в безопасности рядом с вами.— Бригадир встретил столь выразительный жест громким смехом.— Что такое? — оскорбленным тоном осведомилась маркиза.

— Вспомнил, какая физиономия была вчера у Генри Уэлсли, когда я представил вас ему! Точь-в-точь луна, только полная!

— Он показался мне очень милым.

— Завидует! Уж я-то знаю! Не думал, что ему нравятся женщины. Думал, поэтому от него и жена сбежала, но, оказывается, с ним все в порядке. Ясно как день, что вы ему понравились. Наверное, я все-таки ошибался.

— Он был весьма любезен.

— Генри — посол, черт возьми, и обязан быть любезным. Потому его и отправили сюда.— Бригадир замолчал. Впереди виднелся поворот на восток, довольно крутой, но Мун правил лошадьми с ловкостью кучера, а потому и поворот выполнил мастерски. Звуки сражения становились громче, и бригадир немного придержал коней. У дороги сидели и лежали раненые.— Не смотрите, моя дорогая.— Какой-то солдат, стащив штаны и зажав руками кровавое месиво между ног, корчился от боли.— Ох, не надо было привозить вас сюда.

— Я хочу знать ваш мир.— Маркиза снова сжала его локоть.

— Тогда простите меня за его ужасы,— галантно ответил Мун и снова натянул поводья, потому что коляска выскочила из леса, и перед ними, всего лишь в сотне шагов, стояла красномундирная цепь, а на обожженной земле между цепью и экипажем лежали убитые и раненые и валялось брошенное оружие.— Достаточно,— сказал бригадир.

Французы заменили-таки колесо двенадцатифунтовика и уже подтащили орудие на прежнюю позицию, но командир батареи понимал, что здесь им оставаться не стоит, потому что противник уже пристрелял это место. Вынужденный оставить гаубицу впереди, он не хотел терять последнюю пушку, заряженную снарядом, а потому приказал выстрелить и тут же сменить позицию. Канонир поднес пальник, пламя перепрыгнуло на заряд, и пушка глухо бухнула, выбросив облако дыма, под прикрытием которого командир батареи мог перетащить свое последнее орудие в более безопасное место.

Снаряд влепился в шеренгу Шестьдесят седьмого полка, где разорвал на куски капрала и оторвал руку у рядового, после чего упал на землю шагах в двадцати позади гемпширцев и, дымя запалом, развернулся в сторону леса. Увидев это, Мун развернул лошадей вправо, схватил поводья правой рукой, уже державшей кнут, и обнял левой маркизу, защищая ее от взрыва. Осколки просвистели над ними, один вспорол брюхо ближайшей лошади, которая рванула в сторону так, словно сам дьявол схватил ее за копыта. Вторая лошадь тоже поддалась панике, и обе сорвались с места. Бригадир потянул поводья, но шум, боль и дым оказались сильнее — обезумевшие животные неслись куда глаза глядят. Увидев разрыв в человеческой цепи, кони на полном галопе устремились туда. Легкий экипаж угрожающе накренился, бригадир и маркиза вцепились друг в друга. Они пролетели в брешь; впереди, за разбросанными по траве телами и дымом, открылось свободное пространство, бригадир снова рванул поводья на себя, левое колесо наскочило на труп, и коляска накренилась. Маркиза вылетела через дверцу, бригадир последовал за ней, вскрикнув от боли, когда сломанная нога ударилась о задник кареты. Еще несколько мгновений — и лошади исчезли в пустоши, волоча за собой рассыпающуюся коляску вместе с костылями. Мун и женщина, которая, как он надеялся, должна была стать его женой, осталась на земле, в нескольких шагах от забытой гаубицы на фланге французской колонны.

Которая вдруг качнулась вперед и взревела:

— Vive IEmpereur!

Глава двенадцатая

Сэр Томас Грэм винил во всем себя. Оставил бы на вершине Черро-дель-Пуэрко три британских батальона, и французы ни за что не заняли бы высоту. Теперь же холм был у противника, и ему оставалось надеяться только на то, что полковник Уитли продержится у леса достаточно долго, а генерал Дилкс успеет исправить его, сэра Томаса, ошибку. Если же у Дилкса ничего не получится, если французы спустятся с холма и развернутся на север, то окажутся в тылу у Уитли и дело закончится бойней.

Значит, французов необходимо сбросить с вершины Черро-дель-Пуэрко.

Генерал Руффен имел в своем распоряжении четыре батальона и держал в резерве еще два батальона гренадеров. Последние назывались так не потому, что носили в сумке гранаты, а потому, что отличались огромным ростом и непревзойденной жестокостью в бою. Маршал Виктор, не хуже сэра Томаса понимавший, что Черро-дель-Пуэрко есть ключ к победе, самолично приехал поддержать Руффена и уже с вершины холма, от разрушенной часовни, наблюдал за тем, как дивизия Лаваля продвигается в направлении соснового леса. Хорошо. Пусть пока справляются сами, а потом он пошлет им на помощь Руффена. Берег оставался пустым. Бригада испанской пехоты отдыхала неподалеку от деревни, но по какой-то неведомой причине принять участие в сражении не спешила, а остальная испанская армия давно ушла к северу и, насколько можно было понять, возвращаться не собиралась.

Четыре передовых батальона Руффена насчитывали более четырех тысяч человек. Как и части на пустоши, они выстроились колоннами. Ниже, на склоне, лежали сотни тел, остатки батальона майора Брауна. Еще ниже маршал видел растянувшихся цепью красномундирников, направленных, очевидно, для того, чтобы отбить холм.

— Сколько их там? Сотен пятнадцать? — пробормотал маршал.

— Полагаю, что так,— согласился Руффен, здоровяк ростом за шесть футов.

— Похоже, английская гвардия,— сказал Виктор. Разглядывая бригаду Дилкса в подзорную трубу, он ясно видел синие знамена Первого полка гвардейской пехоты.— Приносят в жертву лучших,— бодро заметил он.— Что ж, за нами дело не станет. Сотрем ублюдков!

Между тем «ублюдки» уже двинулись вверх по склону. Четырнадцать сотен солдат, по большей части гвардейцы, но еще половина Шестьдесят седьмого на правом фланге и за гемпширцами, ближе к морю, две роты стрелков. Шли они медленно. После бессонной ночи и долгого марша все устали, а некоторым еще пришлось совершить бросок на милю, чтобы вернуться к подножию холма. Повторять маршрут майора Брауна они не стали и поднимались по более крутому склону, где их не могли достать французские пушки. Наступали шеренгой, но из-за деревьев и неровностей строй, растянувшийся через северо-западный квадрант холма, быстро рассыпался.

Маршал сделал глоток вина из предложенной адъютантом фляжки.

— Подпустим поближе к вершине, а там их порвут пушки. Угостите картечью, добавьте пару залпов из мушкетов и наступайте.

Руффен кивнул. Именно так он и сам намеревался поступить. Склон крутой, и британцы запыхаются, пройдя три четверти подъема, а потом он ударит по ним из пушек и мушкетов. Строй развалится, и тогда его четыре пехотных батальона перейдут в контрнаступление, расчищая склон штыками. К тому времени, когда они достигнут подножия холма, противник уже будет в полной панике, и пехота с драгунами погонят оставшихся в живых к берегу и через лес. А гренадеров, думал Руффен, можно будет послать на южный фланг другой британской бригады.

Красномундирники карабкались вверх. Сержанты пытались удержать строй, но сделать это на такой пересеченной местности невозможно. Вольтижеры, спустившись чуть ниже, встречали их огнем.

— Не отвечать! — крикнул сэр Томас.— Берегите свинец! Дадим залп на вершине! Не стрелять!

Выпущенная вольтижером пуля снесла с головы треуголку, даже не коснувшись седых генеральских волос. Он пришпорил коня.

— Молодцы, парни! Вперед и вверх! — Рядом были его любимцы, шотландцы из Третьего полка гвардейской пехоты.— Земля наша, парни! Гоните чертей!

Люди Брауна, те, что выжили, все еще продолжали вести огонь.

— А вот и гвардия, ребята! — закричал майор.— Страхую каждого на полдоллара! — Он потерял две трети офицеров и половину солдат и теперь пристраивал оставшихся к флангу Первого гвардейского.

— Дурачье,— пробормотал маршал Виктор, но не с презрением, а скорее с недоверием. Неужели эти полторы тысячи рассчитывают взять двухсотфутовую высоту, которую защищают артиллерия и почти три тысячи пехоты? Что ж, их глупость — его шанс.— Дайте залп сразу после артиллерии и переходите в штыковую.— Развернув коня, маршал поскакал к батарее.— Подождите, пока подойдут на половину пистолетного выстрела,— сказал он командиру батареи. На таком расстоянии ни одна пушка не промахнется. Британцев ждет бойня.— Чем зарядили?

— Картечью.

— Молодец.— Глядя на синие знамена Первого полка гвардейской пехоты, Виктор представлял, как их пронесут на параде в Париже. Император будет доволен! Захватить флаги королевской гвардии! Может быть, Наполеон использует их в качестве скатертей. Или расстелет вместо простыней для своей новой австрийской женушки! Представив картину, маршал рассмеялся.

Британцы приближались, и вольтижеры спешно возвращались на вершину. Уже близко, подумал Виктор. Подпустить к самому верху и дать залп в упор из всех шести орудий. Он бросил взгляд на север — люди Лаваля приближались к лесу. Еще полчаса — и от этой маленькой британской армии почти ничего не останется. Еще час на то, чтобы перестроиться, а потом он двинется по берегу против испанцев. Сколько же флагов уйдет в Париж? Десять? Двадцать? Может быть, их хватит на все императорские кровати!

— Пора? — спросил командир батареи.

— Ждем, ждем.— Зная, что победа обеспечена, Виктор повернулся и помахал двух стоявшим в резерве гренадерским батальонам.— Вперед! — крикнул он их командиру, генералу Руссо. Не время держать войска в запасе. В бой нужно бросить всех, все три тысячи. Он тронул адъютанта за локоть.— Скажите музыкантам, что я хочу услышать «Марсельезу».— Маршал усмехнулся. Император запретил «Марсельезу» из нелюбви к возбуждаемым ею революционным чувствам, но Виктор знал, сколь популярна песня у солдат. Так пусть же воодушевит их и на этот бой!

— Le jour de gloire est arrive,— пропел он вслух и рассмеялся, поймав удивленный взгляд командира батареи.— Пора. Пора!

— Tirez!

Пушки грохнули разом, выплюнув клубы дыма, за которыми скрылись и берег, и море, и далекий белый город.

— Начинайте! — бросил своим командирам батальонов генерал Руффен.

Приклады мушкетов вжались в плечи. Залп. И снова дым.

— Пристегнуть штыки! — прокричал маршал и махнул в сторону покатившегося пушечного дыма.— И вперед, mes braves! Вперед!

Оркестр грянул «Марсельезу», барабанщики взяли ритм, и французы шагнули к склону — довести дело до конца.

Вот он, день славы!

Батальон полковника Вандала находился к северу от Шарпа и составлял левый фланг французского строя. Шарп же был на правом фланге британской шеренги, где стояла батарея Дункана.

— За мной! — крикнул капитан своим стрелкам. Он пробежал за спиной двух рот Сорок седьмого, соединившихся в одну большую роту, потом позади полубатальона Шестьдесят седьмого полка. Теперь Вандал был ровно напротив.

— Ну и работенка досталась! — проворчал полковник Уитли, проезжая мимо и обращаясь к майору Гоугу, командовавшему Восемьдесят седьмым полком, стоявшим слева от Шарпа.— От проклятых донов помощи не дождешься. Как ваши ребята, Гоуг?

— Парни у меня надежные,— ответил майор,— только их мало. Нужно подкрепление.— Майору приходилось кричать, чтобы перекрыть треск мушкетов. Восемьдесят седьмой уже потерял четырех офицеров и более сотни солдат. Раненых оттаскивали к лесу, и число их увеличивалось — французские пули все чаще находили цель. Замыкающие орали, требуя смыкать строй к середине, и шеренга съеживалась. Они еще отстреливались, но заряжать становилось все труднее из-за порохового нагара.

— Подкрепления нет,— ответил Уитли.— И не будет, если испанцы не подойдут.— Он бросил взгляд на неприятельский строй. Проблема была проста: французов больше, и они имели возможность восполнять потери, тогда как англичане такой возможности не имели. Будь силы равны, он мог бы победить, но численный перевес врага уже начал сказываться. Надежда на подкрепление от Лапены таяла, как таяли и силы британцев, и Уитли понимал: если ничего не изменится, его просто разгромят.

— Сэр! — Полковник оглянулся и увидел того самого испанского офицера, который вызвался привести подкрепление.

Гальяна осадил коня в шаге от Уитли, но заговорить смог не сразу — обрадовать полковника было нечем.

— Генерал Лапена отказывается выступать,— наконец выпалил он одним духом.— Мне очень жаль, сэр.

Уитли еще секунду или две смотрел на испанца.

— Да поможет нам Бог,— проговорил он удивительно мягким тоном и взглянул на Гоуга.— Думаю, майор, нам придется угостить их сталью.

В просветах дымовой завесы Гоуг видел надвигающуюся стену синих мундиров. Знамена Восемьдесят седьмого над головой полковника дергались от пуль.

— Сталью?

— Что-то же делать надо. Все лучше, чем стоять и умирать.

Шарп снова потерял из виду Вандала. Слишком много дыма. Какой-то француз, присев над лежащим португальцем, шарил у убитого по карманам. Шарп опустился на колено, прицелился, выстрелил, а когда дым рассеялся, увидел, что француз стоит на четвереньках, опустив голову. Капитан перезарядил винтовку. Соблазн загнать пулю поскорее, не заворачивая ее в промасленный кожаный лоскут, был велик, потому что неприятель мог вот-вот пойти в наступление, а точность на близком расстоянии большого значения не имела. С другой стороны, если он снова увидит Вандала, стрелять нужно будет наверняка. Шарп достал кусочек кожи, завернул пулю и надежно загнал ее в дуло.

— Ищите офицеров.

Рядом сухо кашлянули — капитан Гальяна, спешившись, перезаряжал свое игрушечное оружие.

— Огонь! — скомандовал лейтенант ближайшей роты. Мушкеты затрещали. И снова дым. В первой шеренге упал солдат с дыркой в голове.

— Пусть лежит! — крикнул сержант.— Ему уже не поможешь! Перезаряжай!

— Примкнуть штыки! — прокричал зычный голос, и команда пролетела по шеренге — глуше, глуше.— Примкнуть штыки!

— Господи, спаси Ирландию,— покачал головой Харпер.— Это уже конец.

— Выбора нет,— сказал Шарп. Французы побеждали за счет численного превосходства. Они наступали, и полковник Уитли мог либо отступить, либо перейти в контратаку. Отступить означало проиграть, атаковать — по крайней мере проверить французов на прочность.

— Штыки, сэр? — спросил Слэттери.

— Примкнуть штыки,— сказал Шарп.

Не время спорить, их эта драка или не их. Сейчас все решится. Красная шеренга приняла еще один шквал пуль, и тут же по синим мундирам хлестнули две горсти картечи. Солдат-ирландец, совсем еще мальчишка, дико вскрикнув, покатился по земле, зажимая руками пах. Сержант успокоил его ударом приклада по голове.

— Вперед! А ну вперед! — проревел бригад-майор.

— Восемьдесят седьмой, вперед! — крикнул Гоуг.— Faugh a ballagh!

— Faugh a ballagh! — прогремело в ответ, и Восемьдесят седьмой шагнул вперед.

— Держать строй, ребята! — кричал Гоуг.— Равнение!

Восемьдесят седьмому было уже не до равнения. Четверть батальона полегла на этом поле, и людей душила ярость. Они видели перед собой французов, тех, кто убивал их весь последний час, и теперь настал миг расплаты. Чем скорее они доберутся до врага, тем скорее враг умрет. Гоуг не мог остановить их. Они побежали с тем жутким, пронзительным воем, что страшен уже сам по себе, и начищенные семнадцатидюймовые штыки вспыхнули под лучами почти достигшего зенита зимнего солнца.

— Вперед! — Шеренга справа от Шарпа не отставала от Восемьдесят седьмого. Пушкари Дункана торопливо разворачивали пушки, чтобы еще раз ударить по неприятельскому флангу.

— Смерть им! Смерть! — вопил что было мочи прапорщик Кеог, сжимая в одной руке легкую сабельку и кивер в другой.

— Faugh a ballagh! — ревел Гоуг.

Совсем близко грохнули мушкеты. Кто-то пошатнулся. Кто-то упал, забрызгав кровью соседей, но атаку было уже не остановить. По всей ширине фронта красные мундиры неслись вперед, выставив штыки, потому что стоять на месте значило сдохнуть, а отступить — проиграть. Их осталось меньше тысячи — врагов в три раза больше.

— Вперед! Бей их! — кричал рядом с Шарпом какой-то офицер.— Смерть! Смерть!

Передняя шеренга синих мундиров подалась назад, но сзади нажимали другие, и тут на них накатила ощерившаяся штыками красная волна. Мушкеты ударили, когда врагов разделяло не больше ярда.

— Коли! — командовал, словно на учебном занятии, майор из Восемьдесят седьмого.— Назад! Да не в ребра, дурак! В живот! В брюхо втыкай!

Штык ирландца застрял в ребрах француза и никак не желал выходить. В отчаянии солдат спустил курок и сам удивился тому, что мушкет оказался заряженным. Пуля и газ вырвали штык.

— В живот! — орал сержант, напоминая, что штык часто застревает в груди и никогда в животе. Конные офицеры стреляли из пистолетов поверх киверов. Солдаты вонзали штык, выдергивали, кололи снова, а неко-

торые, обезумев от вида крови и забыв, чему их учили, крушили вражьи головы прикладами мушкетов.— Потроши его, парень! — не умолкал сержант.— Не тычь! Бей сильней!

В Англии, Ирландии, Шотландии и Уэльсе этих людей презирали. Они были пьяницами, ворами, отребьем. Они надели красные мундиры, потому что ничего другого им не оставалось, потому что никто другой эти мундиры не надевал, потому что в эти мундиры их загнало отчаяние. Они были сбродом, подонками, мразью, зато умели драться. Они дрались всегда, но в армии их научили драться дисциплинированно. В армии они встретили офицеров и сержантов, которые ценили их. Те же самые офицеры и сержанты наказывали их, орали на них, кляли последними словами и ставили под плети, но они их ценили и даже любили. Те же самые офицеры, обходившиеся в пять тысяч фунтов ежегодно, дрались сейчас вместе с ними и умирали вместе с ними, и поэтому красномундирники делали то, что умели лучше всего и за что им платили по шиллингу в день. Они убивали.

Французы остановились. Те, что шли впереди, умирали, а те, что были за ними, вовсе не хотели встречи с дикарями с окровавленными рожами, из луженых глоток которых вырывались непонятные и оттого еще более страшные вопли: «Faugh a ballagh!» Гоуг, пришпорив коня, врезался в гущу неприятеля и рубанул саблей французского сержанта. За ним ломилась знаменосная команда, прапорщики с двумя флагами и сержанты, вооруженные девятифутовыми алебардами, заточенными до остроты бритвы пиками, предназначенными для защиты флагов, только теперь сержанты не защищали полковые цвета, а кололи врага длинными лезвиями. Одним из пикейщиков был сержант Патрик Мастерсон, великан под стать Харперу. Орудуя алебардой, он валил французов на землю, где их добивали штыками. Парировав выпад очередного противника, Мастерсон с такой силой ударил его пикой, что наконечник вошел в тело несчастного до самой крестовины. В брешь, пробитую сержантом, устремились другие. Некоторые французы в ужасе падали на землю, обхватывая голову руками и моля только лишь о том, чтобы эти орущие дьяволы пощадили их. Прапорщик Кеог, располосовав усатого сержанта от щеки до щеки, едва не ранил оказавшегося рядом красно-мундирника. Кивер он потерял и, взмахивая саблей, орал со всеми боевой клич Восемьдесят седьмого — «Faugh a ballagh! Faugh a ballagh!»

И они расчищали путь — прорубали дорогу сквозь плотно спрессованные французские шеренги.

Везде было одно и то же. Штыки против рекрутов, дикая злоба против внезапного парализующего страха. Казалось, исход сражения был решен, чаша весов склонилась в пользу французов согласно математическому закону, но Уитли сделал ход, и все законы математики пали перед более суровыми, более жестокими и беспощадными законами безжалостной муштры и крепчайшего духа. Красномундирники шли вперед — медленно, преодолевая давление врага, спотыкаясь о тела, которые сами же и валили на скользкую от крови траву, но шли.

А потом у края леса появилась карета, и Шарп снова увидел Вандала.

На Черро-дель-Пуэрко французы шли за победой. Четыре пехотных батальона спускались по склону и еще два гренадерских спешили пристроиться к их левому флангу. Командовавшего гренадерами генерала Руссо беспокоило только одно: его люди могли не успеть к дележу плодов успеха.

Британцы оставались на склоне и еще не восстановили боевой порядок. Французская картечь расстроила наступающие шеренги, хотя пушки больше не стреляли, чтобы не попасть по своим. Впрочем, нужды в артиллерии и нет, полагал маршал Виктор, потому что победу принесут императорские штыки. Барабанщики стройно ударили pas de charge, Орлы гордо качнулись в вышине, и три тысячи французов покатились вниз по северному склону добивать поверженного врага.

Им противостояли гвардейская пехота, полбатальона гемпширцев и две роты Гибралтарского гарнизона. Красно-зеленое войско вдвое уступало противнику в численности, оно проделало утомительный ночной марш и занимало невыгодную позицию ниже по склону.

— Приготовиться! — проревел сэр Томас. Последний залп картечи смел трех шотландцев, шедших прямо перед ним, но его самого даже не задело. Лорд Уильям Рассел подобрал пробитую осколком шляпу и вернул хозяину, и теперь сэр Томас сорвал ее с головы, дабы указать на две грозные колонны, только что появившиеся на склоне.— Огонь!

Двенадцать сотен мушкетов и двести винтовок ударили залпом. Дистанция составляла менее шестидесяти шагов в центре и чуть больше на флангах, и выпущенный град пуль ударил по трем сотням французов, составлявшим передние шеренги обеих колонн. Ударил и остановил их. Казалось, сам ангел мщения обрушил на голову колонн чудовищный меч. Строй окрасился алым и сломался, и даже вторая шеренга содрогнулась под свинцовым шквалом. Шедшие в третьей и четвертой шеренгах сбились с шага, споткнувшись о тела убитых и раненых. Ничего этого красномундирники не увидели из-за дыма; они только знали, что оттуда вот-вот вырвутся две ощетинившиеся штыками колонны, а потому сделали то единственное, чему их обучали. Они перезарядили мушкеты. Шомпола загнали в стволы новые пули. Должный боевой порядок нарушился еще на подъеме, и хотя некоторые офицеры еще требовали стрелять повзводно, большинство солдат их не слушали и палили вразнобой. Не дожидаясь команды офицера или сержанта, они заряжали, вскидывали мушкет, находили цель, спускали курок и загоняли новую пулю.

Армейское наставление требовало выполнения по меньшей мере десяти действий при стрельбе из мушкета, начиная с «Достать пулю» и заканчивая командой «Огонь!», а в некоторых батальонах сержанты ухитрялись разбить упражнение даже на семнадцать отдельных движений, которые следовало не только знать назубок, но и выполнять в любых условиях с требуемой быстротой. Лишь немногие приходили в армию с ясным представлением о том, что такое боевое огнестрельное оружие. Сельские парни знали, как зарядить охотничье ружье, однако эти навыки требовалось забыть. У новобранца на то, чтобы зарядить мушкет, уходило около минуты и даже больше, а к тому дню, когда его облачали в красный мундир и отправляли драться за своего короля, время сокращалось до пятнадцати — двадцати секунд. Именно это умение и ставилось на первое место. Гвардейцы на холме могли выглядеть в высшей степени внушительно, и не было пехотных частей, которые производили бы такое же впечатление, как те, что несут службу у Сент-Джеймсского дворца или Карлтон-Хауса, но если человек не может зарядить мушкет за двадцать секунд, он не солдат. На склоне Черро-дель-Пуэрко оставалось около тысячи гвардейцев, и все они понимали, что дерутся за собственную шкуру. Сотни пуль улетали в дым, и сэр Томас Грэм уже видел — они находят цель.

Французы снова наступали колоннами. Они всегда наступали колоннами. На сей раз ширина колонны составляла триста человек, глубина — девять, а это означало, что большинство французов не могли применить оружие, тогда как у красномундирников и стрелков огонь вели все. Под этим непрерывным, неумолимым шквалом колонны прогибались, а трава на склоне уже загоралась от тлеющих пыжей.

Сэр Томас затаил дыхание. Настал момент, когда приказы уже ничего не значат и ничего не изменят, когда все слова бесполезны. Солдаты делали свое дело и делали его настолько хорошо, что генерал даже позволил себе подумать о возможной победе, о победе, вырванной из рук противника, о победе, выкованной из почти верного поражения, но тут справа прогремел стройный залп, и он, развернув коня, помчался на фланг. Мысли о возможной победе мгновенно ушли — из-за завесы дыма выступила, держась плечом к плечу, первая шеренга французских гренадеров. Навстречу новому противнику уже разворачивались шотландские гвардейцы, а к ним подтягивались рассеявшиеся на фланге стрелки.

Сэр Томас молча наблюдал за гренадерами, каждый из которых кроме мушкета имел при себе короткую саблю. Это была неприятельская элита, люди, отобранные для самой трудной работы, к тому же свежие, но они, опять-таки, шли колонной, и красномундирники, не дожидаясь ничьих указаний, повернули к ним, готовые продемонстрировать преимущества своей подготовки. Непосредственно на пути гренадеров оказался полубатальон Шестьдесят седьмого полка.

Сэр Томас знал, чего ждать дальше. Колонна представляет собой таран, и, какие бы потери ни несла голова, огромная масса движется вперед за счет инерции, круша, ломая и давя все на своем пути. Императорская колонна прошла по всем полям сражений исстрадавшейся Европы и везде побеждала. К тому же здесь французы имели позиционное преимущество, поскольку двигались сверху вниз. Генерал понимал, что, прорвав тонкую красно-зеленую цепь, гренадеры развернутся направо и добьют его парней саблями и прикладами. Выехав за спину Шестьдесят седьмого, сэр Томас поднял саблю, готовый, если понадобится, рубить и умереть вместе со своими ребятами, и тут офицер крикнул:

— Огонь!

Вырвавшийся из мушкетов дым скрыл от него французов. Второй залп сгустил завесу. Шестьдесят седьмой стрелял повзводно, справа била «Ветошь» — торопливо, не тратя время на то, чтобы завернуть пулю в кожаный лоскут — с такого расстояния не промахнешься,— и не уступая в скорострельности соседям-красномундирникам. Слева от сэра Томаса стояли шотландцы, и он знал — они не дрогнут. Мушкеты трещали так часто, что казалось горит сухой лес. Пахло тухлыми яйцами. Где-то кричала чайка, вдалеке, на пустоши, ухали пушки, но генерал не мог даже оглянуться. Судьба сражения решалась здесь и сейчас, и в какой-то момент он поймал себя на том, что затаил дыхание. Он выдохнул и посмотрел на лорда Уильяма — тот неподвижно застыл в седле, вглядываясь в дымную пелену.

— Выдохни, Уилли.

— Боже мой…— Лорд Уильям перевел дыхание.— Вы знаете, что позади нас испанская бригада?

Сэр Томас оглянулся и увидел на берегу испанцев. Они стояли на месте, никуда не спешили, и он знал, что, даже если прикажет им подняться на холм, союзники придут слишком поздно — битва столько не продлится.

— Черт с ними,— покачал он головой.— Черт с ними!

Лорд Уильям держал в руке взведенный пистолет, готовясь выстрелить в первого же гренадера, когда тот выберется из дыма, однако французов остановил мушкетный и винтовочный огонь. Передовые шеренги полегли, те, что шли за ними, пытались отвечать, но сила колонны в движении, остановившись, она превращается в огромную мишень, и британцы били и били в самое ее сердце. Выдержать такой огонь не могли даже элитные части.

Генерал Дилкс подъехал к сэру Томасу на окровавленной лошади — пуля зацепила круп. Ничего не говоря, он некоторое время смотрел вверх на склон, туда, откуда за ходом боя наблюдал маршал Виктор, потом отвернулся. Слова были излишни — теперь все решали люди с мушкетами.

Левее Первого гвардейского дрался с остатками своего сборного батальона майор Браун. Из тех, кто поднялся вместе с ним на склон, в строю осталось меньше половины, но они посылали в сторону французов залп за залпом и даже пытались продвинуться вверх, чтобы ударить по колонне с фланга.

— Ну как их не любить, этих мерзавцев, а? — прокричал сэр Томас, и Дилкс, удивленный вопросом, коротко хохотнул.— Пора угостить лягушатников штыком.

Дилкс кивнул. Наблюдая за красномундирниками, раз за разом, с четкостью часового механизма посылающими в неприятеля смертоносный град пуль, он снова и снова качал головой — то, что делали эти люди, было чудом.

— Говорю вам, они побегут,— сказал сэр Томас.

— Примкнуть штыки! — скомандовал наконец Дилкс.

— Вперед, парни! — Сэр Томас махнул шляпой.— Гоните их с моего холма! Гоните!

Словно спущенные с цепи псы, красномундирники устремились вверх, и стоявший наверху маршал Виктор услышал крики и лязг штыков.

— Ради бога, деритесь! Деритесь же! — крикнул он, не обращаясь ни к кому в отдельности, но все шесть его батальонов уже подались назад. Оставшийся позади оркестр все еще наигрывал запрещенную «Марсельезу», но, почувствовав надвигающуюся беду, сбился. Капельмейстер попытался подстегнуть музыкантов, однако боевой клик британцев звучал все громче, и оркестранты, прихватив инструменты, разбежались. За ними последовала пехота.— Пушки! — бросил адъютанту маршал.— Убирайте пушки с холма!

Одно дело — проиграть сражение, и совсем другое — потерять столь любимую императором артиллерию. Командиры орудий, призвав расчеты, развернули четыре орудия и потащили их с вершины; двумя, однако, пришлось пожертвовать, поскольку красномундирники подошли слишком близко. Маршал Виктор и адъютанты убрались за ними, а остатки шести батальонов обратились в паническое бегство, рассыпались по вершине и скатились по восточному склону, преследуемые торжествующими победителями, штыками и воплями.

Два генерала, Руссо и Руффен, были ранены и отступить не смогли. Когда сэру Томасу сообщили об этих пленных, он ничего не сказал, но, поднявшись на вершину, долго смотрел вслед разбитому и убегающему противнику и вспоминал тот день в Тулузе, когда французские солдаты оскорбили его умершую жену, а один из них плюнул ему в лицо. В те уже далекие времена сэр Томас симпатизировал французам, считая идеалы революции — свободу, равенство и братство — маяками для Британии. Он любил Францию.

С тех пор прошло девятнадцать лет. За эти девятнадцать лет сэр Томас не забыл насмешек над своей бедной мертвой женой. Вот почему теперь он, приподнявшись на стременах, крикнул:

— Запомните меня!

Генерал прокричал это по-английски, зная, что бегущие французы все равно не услышат.

— Запомните меня! — крикнул он еще раз и погладил обручальное кольцо.

За сосновым лесом выстрелила пушка.

И сэр Томас повернул и пришпорил коня. Потому что сражение еще не закончилось.

— А, дьявол! — ругнулся Шарп.

Карета пролетела мимо него, накренившись, с крутящимся в воздухе колесом, завалилась и, скользнув по траве, остановилась за углом французской колонны. Вывалившаяся из нее женщина с черной вуалью на лице, очевидно, не пострадала, потому что, поднявшись, первым делом попыталась помочь бригадиру, но свидетелями несчастья стали также с десяток французов из задних рядов, которые тут же увидели в происшедшем возможность поживиться. Человек в богатом платье наверняка богат, и они, сообразив это, оставили строй, чтобы обчистить карманы несчастного. Шарп выхватил саблю и побежал.

— Пошли, ребята,— сказал Харпер — Есть работа.

Стрелки уже подобрались к флангу колонны. Британцы и французы сошлись врукопашную, в ход пошли штыки и приклады, но Шарп видел Вандала на коне. Находясь в гуще войска, около полкового Орла, полковник размахивал саблей, но только бил ею не красномундирников, а своих солдат, заставляя драться и убивать. Страсть его не пропадала втуне: французы на левом фланге упорно сопротивлялись атаковавших их ирландцам. Шарп собирался подойти к колонне сбоку, чтобы попробовать достать врага верным выстрелом, но теперь нужно было спасать бригадира, который пытался защитить женщину. Пистолет его выпал из кармана при падении, Мун выхватил из ножен новую саблю, купленную по дешевке в Кадисе, обнаружил, что клинок сломался, и тут маркиза закричала, увидев направленные на нее штыки.

Человек в зеленом мундире возник слева от бригадира. В руке у него был тяжелый кавалерийский палаш, оружие в равной степени брутальное и неудобное, и первый же выпад пришелся в горло одного из французов. Кровь из раны ударила выше Орла на древке. Голова завалилась назад, хотя тело еще бежало. Шарп повернулся, вонзил клинок в живот второму, крутанул, чтобы лезвие не застряло в теле, и пнул беднягу в пах, высвобождая оружие. Вражеский штык продырявил ему мундир, но подоспевший на помощь англичанину Гальяна уколол француза в бок своей игрушечной сабелькой.

Держа маркизу за руку, бригадир мог только смотреть. Шарп убил одного француза и повалил другого, потратив на это столько же времени, сколько понадобилось бы Муну, чтобы прихлопнуть муху. Теперь на него пошли сразу двое, и бригадир подумал, что капитан отступит, уклонится от неравной схватки, но тот, презрев опасность и здравый смысл, шагнул им навстречу и, отбив штык палашом, нанес удар в лицо. Сапогом в пах — и один уже на земле. Зато второй успел сделать выпад, и Мун невольно зажмурился, но Шарп с невероятной ловкостью уклонился от мелькнувшего штыка и обрушился на противника. Лицо его исказила такая ярость, что бригадиру вдруг стало жаль несчастного француза.

— Мразь! — прорычал Шарп.

Палаш мелькнул еще быстрее штыка, и француз, выронив мушкет, схватился обеими руками за воткнувшийся в живот клинок. Капитан вырвал его, а подоспевший Перкинс добил противника штыком. Оказавшийся рядом с командиром Харпер пальнул из своей страшной семистволки, и двух французов отбросило на пару шагов. Кровь брызнула во все стороны, и остальные, сочтя, что с них хватит, вернулись в строй.

— Шарп! — крикнул Мун.

Капитан даже не повернулся. Сунув палаш в ножны, он снял с плеча винтовку, упал на колено и прицелился.

— Сдохни, сволочь,— процедил он и потянул за спусковой крючок. Дуло выплюнуло клуб дыма, но Вандал остался в седле и все так же гнал своих людей на ирландцев Гоуга. Шарп выругался и подозвал Хэгмана.— Дэн, застрели этого мерзавца!

— Шарп! — снова крикнул Мун.— Пушка!

Капитан обернулся. Женщина с вуалью оказалась Катериной, чему он не очень-то и удивился. Вот только какого дьявола бригадир притащил ее из города на эту бойню? Он посмотрел на брошенную гаубицу и увидел торчащую трубку. Это означало, что орудие заряжено. Шарп поискал глазами пальник. Не видно. На помощь левому флангу Восьмого полка спешил резервный батальон Лаваля, а наперехват ему со стороны холма двигались две роты «Цветной капусты» и остатки португальских касадоров. Гаубицу можно было бы повернуть против французов, но… Он вспомнил беднягу Джека Буллена.

— Сержант, разверните чертову пушку!

Вчетвером они подняли хобот лафета и повернули гаубицу в сторону Восьмого полка.

— Ловите! — Бригадир бросил Шарпу трутницу.

— В сторону! — Капитан торопливо высек искру, подул на обугленный фитилек в коробке, а когда огонек разгорелся, вытащил, опалив пальцы, всю тряпицу и, перегнувшись через колесо гаубицы, бросил ее в трубку. Порох зашипел, и Шарп пригнулся.

Гаубица бухнула, колеса оторвались от земли, и орудие отпрыгнуло. Заряжена она была картечью, и десятки свинцовых шариков и мушкетных пуль, составлявших ее начинку, ударили во фланг французов с силой батальонного залпа. Из-за небольшого расстояния широкого разлета не получилось, но в плотно спрессованной колонне картечь проделала громадную брешь, в которой пропал и полковник Вандал. Вытащив палаш, Шарп ждал. Тем временем красномундирники и касадоры обратили огонь против резервного батальона. Пушки Дункана хлестали противника снарядами и шрапнелью. Какой-то раненый выл как пес.

Полковник Вандал лежал на земле. Свалившаяся лошадь, умирая, билась головой о песок. Полковник остался цел, хотя и сильно ударился при падении. Поднявшись, он увидел приближающихся к Орлу красномундирников.

— Убейте их! — крикнул Вандал, но вместо крика получилось что-то вроде хриплого карканья. Громадного роста сержант с пикой атаковал защищающих Орла французских сержантов.— Убейте их! — снова крикнул Вандал, и тут какой-то худосочный мальчишка-офицерик набросился с сабелькой на младшего лейтенанта Гиль-мена, имевшего честь держать императорского Орла. Вандал выбросил руку с саблей и почувствовал, как острие уткнулось в ребра. Не обращая внимания на рану, красномундирник ухватился левой рукой за древко и попытался вырвать штандарт у Гильмена. Два подоспевших французских сержанта с проклятиями пронзили ирландца алебардами, и жизнь в глазах смельчака погасла еще раньше, чем он свалился на землю. Но уже в следующее мгновение один из сержантов пошатнулся и выронил алебарду — от левого глаза осталась только залитая кровью дыра.

— Faugh a ballagh! — прогремел зычный голос.

Прапорщика Кеога убили на глазах сержанта Мастертона, и теперь Мастертон был очень зол. Уложив одного из убийц ударом пики, он отбросил второго и воткнул наконечник в горло лейтенанту Гильмену. Гильмен захрипел, на губах у него вспузырилась кровь, и Вандал потянулся к Орлу, но ирландец, вырвав штандарт из слабеющих рук умирающего, отшвырнул лейтенанта на полковника. Капитан Лекруа, взревев от гнева и возмущения, замахнулся на здоровяка ирландца саблей, какой-то красномундирник вонзил ему между ребер штык, а другой проломил череп прикладом мушкета, и последним, что видел на этом свете капитан Лекруа, был драгоценный символ в лапах громилы сержанта. Несколько человек попытались отнять Орла, но тут накатила новая волна красномундирников, и в дело вступили штыки.

— Коли! — надтреснутым голосом командовал сержант.— Назад! Работайте!

Мастертон как сумасшедший размахивал трофеем и орал что-то нечленораздельное.

Двое солдат, подхватив полковника, оттащили его подальше от забрызганного кровью ирландца. Рана оказалась неопасной — штык лишь проткнул бедро,— но ни идти, ни говорить, ни думать Вандал не мог. Орел! На шее у него был лавровый венок, венок из позолоченной бронзы, врученный городом Парижем полкам, отличившимся под Аустерлицем, и вот теперь какой-то скачущий дикарь размахивал им над головой! Вандала колотило от ярости. Нет, он не отдаст императорского Орла, даже если ему суждено погибнуть. Полковник потребовал, чтобы его опустили.

— Pour IEmpereur! — крикнул Вандал и побежал к Мастерсону, рассчитывая прорубиться через окружающих сержанта красномундирников, но слева вдруг появились какие-то люди, и ему преградили путь. Он рубанул саблей с плеча, противник отбил удар, и полковник с удивлением увидел перед собой испанского офицера. На помощь Вандалу устремились еще несколько французских солдат.

— Взять Орла! — крикнул полковник и снова ударил испанца, не пускавшего его к верзиле ирландцу.

На сей раз клинок рассек и ремень, и мундир, оставив на животе офицера кровавую рану, но его место мгновенно занял высокий британец в зеленой форме. Отбив выпад Вандала увесистым кавалерийским палашом, он просто-напросто схватил полковника за воротник, вытащил из схватки, подножкой свалил на землю и врезал ногой по голове. Снова ударили мушкеты, и ирландцы погнали последних французов. Вандал попытался откатиться и встать, но англичанин еще раз ударил его ногой, а когда он поднял голову, то увидел над собой палаш.

— Помнишь меня? — спросил капитан Шарп.

Вандал махнул саблей, но стрелок с оскорбительной

легкостью отвел угрозу.

— Где мой лейтенант?

Полковник еще рассчитывал улучить удобный момент и провести колющий удар, но Шарп прижал палаш к горлу.

— Сдаюсь,— прохрипел Вандал.

Давление на горло слегка ослабло.

— Дай мне саблю,— сказал Шарп.

— Я сдался сам и по правилам войны имею право оставить саблю.

Полковник понимал, что сражение проиграно. Его люди отступали, и ирландцы гнали их штыками дальше на восток. Такая же картина наблюдалась по всей линии: французы бежали, британцы преследовали, но не увлекались. Они прошагали всю ночь, дрались все утро и теперь едва не валились с ног от усталости. Убедившись, что разбитая армия не собирается останавливаться и перестраиваться, красномундирники возвращались и падали на землю, удивляясь, что еще живы.

— Я дал слово,— повторил Вандал.

— А я сказал, отдай саблю! — рыкнул Шарп.

— Если он дал слово,— вмешался Гальяна,— то может сохранить личное оружие.

Наблюдавший за происходящим бригадир Мун вздрогнул, когда Шарп снова ударил пленного француза по голове и резанул палашом по запястью. Вандал разжал пальцы, выпустив обтянутую змеиной кожей рукоять, и стрелок наклонился и поднял выпавший клинок. Он посмотрел на лезвие, ожидая увидеть выгравированное на стали имя какого-нибудь французского мастера, но с удивлением обнаружил уже знакомое — «Беннет».

— Ты ее украл, скотина!

— Я дал слово! — запротестовал Вандал.

— Тогда встань.

Голова у полковника кружилась, по щекам текли слезы — не от боли, а от унижения из-за потерянного Орла,— но он все же поднялся и протянул руку.

— Верните мою саблю.

Шарп бросил саблю Муну и коротко, без замаха ударил. Он знал, что не должен так поступать, но ярость и злость бывают сильнее запретов, и он врезал французу между глаз, и полковник опять упал, зажав лицо руками. Шарп склонился над ним.

— Не помнишь? — спросил он.— Война есть война, и на ней правил не бывает. Ты сам мне это сказал. Где мой лейтенант?

И только тогда Вандал узнал Шарпа. Увидел повязку под рваным кивером и вспомнил человека на мосту. Того, которого считал убитым.

— Ваш лейтенант,— дрожащим голосом сказал он,— в Севилье, где с ним обращаются достойно, согласно его званию. Слышите? Достойно и согласно его званию, как и вы обязаны обращаться со мной.

— Вставай! — перебил его Шарп. Вандал поднялся, и стрелок, схватив его за золоченый эполет, протащил за собой несколько шагов и остановился.— Посмотри. Вот твое чертово достоинство.

Сержант Патрик Мастерсон с улыбкой, которой хватило бы на весь Дублин, прохаживался взад-вперед, демонстрируя захваченного Орла.

— Эй, парни! — кричал он.— Гляньте-ка! Я таки словил их кукушку!

И Шарп рассмеялся.

Корабль его величества «Торнсайд» миновал рифы на выходе из Кадисской бухты и повернул на запад, в Атлантику. В скором времени ему предстояло взять курс на устье Тежу и Лиссабон. С берега за судном, сглатывая желчь, наблюдал одноногий адмирал. Весь Кадис восхвалял британцев. Британцев, разбивших французов. Британцев, захвативших их Орла. Британцев, сбивших спесь с надменных лягушатников. На новое испанское Регентство не стоило и надеяться, как и на достижение приемлемого мира с императором, поскольку город охватила военная лихорадка, а его героем стал теперь сэр Томас Грэм.

Одноногий адмирал повернулся и заковылял домой.

Берег уходил за горизонт.

— Мне жаль, Пэт, что так вышло,— сказал Шарп стоявшему рядом Харперу.

— Знаю, сэр.

— Надежный был парень.

— Да.

Речь шла о рядовом Слэттери. Шарп не видел, как он погиб, но Харпер рассказал, что в самом конце боя, когда рассыпавшаяся французская колонна дала последний залп, пуля попала стрелку в горло, и он умер на коленях у Катерины.

— Ты верно сказал, не наша была драка.

— Но подрались знатно, да и вы посчитались с тем лягушатником.

Полковник Вандал пожаловался на Шарпа сэру Томасу Грэму, заявив, что капитан ранил его после сдачи в плен, оскорбил его честь и украл его саблю. Рассказывая об этом Шарпу, лорд Уильям Рассел укоризненно качал головой.

— Должен предупредить, Шарп, все очень серьезно. Очень серьезно. Нельзя обижать полковника, даже французского! Представьте, каково придется нашим офицерам в плену, если французы узнают, что мы так себя ведем!

— Я ничего такого не делал,— уперся Шарп.

— Конечно не делали. Конечно не делали, мой дорогой. Но Вандал подал жалобу, и сэр Томас приказал провести самое тщательное расследование.

Впрочем, до обещанного расследования дело так и не дошло. Бригадир Барнаби Мун подал собственный рапорт, в котором заявил, что в момент пленения полковника Вандала находился в двадцати шагах от места событий, видел все своими собственными глазами и готов подтвердить, что капитан Ричард Шарп вел себя как офицер и джентльмен. Получив рапорт Муна, сэр Томас лично извинился перед Шарпом.

— Нам приходится принимать такие жалобы очень серьезно, Шарп,— сказал генерал,— но если бы чертов француз знал, что рядом находится бригадир, он никогда бы не посмел возводить такую клевету. Мун, понятное дело, вас недолюбливает и ясно намекнул, что не упустил бы случая подпортить вам репутацию, если бы имел на то хоть малейшие основания. Так что будем считать инцидент исчерпанным. Чему я, признаюсь, только рад. Не хотелось бы думать, что вы способны на такое…

— Конечно нет, сэр.

— Но бригадир Мун, а? — Сэр Томас рассмеялся и покачал головой.— Связался с вдовой, подумать только! Интересно, она настоящая вдова? Я имею в виду, что у нее ведь был кто-то до Генри?

— Мне ничего такого не известно, сэр.

— Что ж, была вдова, теперь — жена. Будем надеяться, что он никогда не узнает, кто она на самом деле.

— Она достойная леди, сэр.

Сэр Томас удивленно взглянул на него.

— Ох, Шарп, нам всем недостает вашего благородства и великодушия. Как хорошо вы о ней сказали.— Сэр Томас горячо поблагодарил капитана, а вечером к его благодарностям присоединился и Генри Уэлсли. Никто не удивился, что на обеде не присутствовал лорд Памфри — у него нашлись какие-то дела вне посольства.

И даже бригадир Барнаби Мун поблагодарил Шарпа, причем не только за возвращение драгоценной сабли, но и за спасение его жизни.

— И разумеется, леди Мун тоже.

— Спасибо, сэр.

— Ее светлость настаивает, чтобы я вознаградил и ваших людей, Шарп,— сказал бригадир, вкладывая пригоршню монет капитану в руку,— но, честно говоря, я с удовольствием делаю это и от себя лично. Вы — смелый человек, Шарп.

— А вы, сэр, счастливчик. Ее светлость очень красива.

— Спасибо, Шарп. Спасибо.

Нога у бригадира при падении с коляски снова сломалась, так что ему пришлось задержаться в Кадисе еще на несколько дней, а вот Шарпу и его стрелкам ничто не мешало оставить город. И они отплыли в Португалию, в армию, где стоял их полк, Южный Эссекский. Они возвращались домой.

Историческая справка

Мнe бы не хотелось, чтобы кто-то подумал, будто своим подвигом захвативший Орла Восьмого линейного полка сержант Патрик Мастерсон в какой-то степени обязан помощи Шарпа. Мастерсон и прапорщик Кеог по праву делят эту честь между собой, причем бедняга Кеог действительно погиб в том сражении. Их Орел был первым из захваченных британскими войсками в ходе войны на полуострове (вопреки тому, что сказано в «Орле Шарпа»), и Мастерсон сразу же получил повышение за отличие на поле боя. Другой представитель той же семьи позже получил крест Виктории за отвагу в бою под Ледисмитом. Иногда его фамилию дают как Мастерман (я видел обе версии на одной странице), но Мастерсон представляется правильным вариантом. Ему приписывают такие слова: «С ума сойти, парни, я таки словил их кукушку». Что ж, хорошо сказано.

Командиром Восьмого полка был полковник Оти, который погиб при Барросе. Мне не хотелось давать своему вымышленному злодею настоящее имя героически сражавшегося человека, поэтому Восьмой пришлось передать Вандалу. Младший лейтенант Гильмен был знаменосцем и погиб, защищая штандарт, который позднее доставили в Лондон и с большой помпой представили принцу-регенту. Потом трофей выставили в Королевском госпитале в Челси, откуда его украли в 1852-м. Древко осталось, а вот сам Орел бесследно исчез.

Сэр Томас Грэм — один из самых популярных генералов войны на Пиренейском полуострове. История его жизни, коротко изложенная в «Ярости Шарпа», соответствует действительности. До того как французы надругались над его умершей супругой, он относился к Франции и ее революции с симпатией, затем уверился, что красивые слова всего лишь маскируют зло, набрал на свои средства полк и вступил в армию. Его высшее достижение — сражение при Барросе, когда британская пехота (при немалой поддержке артиллерии майора Дункана) одержала поразительную победу над противником. Британцы уступали неприятелю численно, устали после марша и не получили ожидаемой помощи от генерала Лапены, но все равно взяли верх. Маршалу Виктору после поражения при Талавере следовало бы оценить силу британского мушкетного огня, однако он снова наступал колоннами, чем существенно ослабил огневую мощь своих батальонов. Британская же тактика с использованием развернутого строя доказала полное преимущество. Исход битвы висел на волоске, и все в конце концов решилось в рукопашной.

Трусливое поведение генерала Лапены глубоко оскорбило испанцев. Их войска были вполне боеспособны, что и продемонстрировали при Байлене в 1808-м, когда не только разгромили французов, но и захватили их Орла. Через два месяца после Барросы генерал Сайас отличился при Альбуэре. Сайас хотел помочь британцам и при Барросе, однако Лапена не дал ему такого разрешения. Испанское правительство в знак признания заслуг генерала Грэма предложило ему титул герцога Дель Черро-дель-Пуэрко, но Грэм отказался, сочтя предложение завуалированной попыткой подкупа с целью убедить его не высказывать мнения о поведении Лапены. За последним закрепилось прозвище Донья Манолито, что, возможно, и объясняет его действия. И все-таки с пустыми руками сэр Томас не остался, получив собаку генерала Руссо, тяжело раненного в сражении и скончавшегося от этих ран. Его пес, пудель, отказался покидать мертвого хозяина, а затем и его могилу. Грэм, взяв собаку, отослал ее впоследствии в Шотландию. «Французский, похоже, ему понятен лучше»,— писал генерал домой. После Барросы сэр Томас стал первым заместителем Веллингтона. Уже после войны он получил титул лорда, дожил до глубокой старости и больше не женился. Мэри так и осталась его единственной любовью. Желающим узнать больше об этом удивительном шотландце я бы настоятельно рекомендовал биографию Энтони Бретт-Джеймса «Генерал Грэм» (изд. Макмиллан, Лондон, 1959). Сам я пользовался именно этой книгой при написании «Ярости Шарпа». Другим источником послужил очерк доктора Джона Северна «Роман Уэлсли», посвященный анг-ло-испанской дипломатии между 1809-м и 1812-м и изданный во Флориде в 1981-м.

Генри Уэлсли определенно был самым приятным и обходительным из братьев Уэлсли, но, боюсь, я опорочил память о нем, приписав ему не вполне уместное увлечение. Верно по крайней мере то, что он был несчастен в любви. Жена действительно оставила его ради Генри Пейджета, второго графа Энглси, который уже как маркиз Энглси командовал при Ватерлоо кавалерией Веллингтона. Разводы Генри Уэлсли и Генри Пейджета (он бросил первую супругу, чтобы жениться на Шарлотте) стали в свое время причиной громкого скандала, но у меня нет никаких сведений относительно того, что о романе Генри Уэлсли ходили какие-либо слухи в Кадисе. Он был весьма способным дипломатом, и Британия крайне нуждалась именно в таком человеке, поскольку политическая ситуация в Испании (в 1811-м это означало в Кадисе) была взрывоопасная. Британия и Испания по причинам, упомянутым в романе, оказались весьма неудобными союзниками, и в Испании существовали влиятельные силы, добивавшиеся разрыва этого союза и восстановления добрых отношений с Наполеоном. В том, что ничего такого не случилась, велика заслуга Генри Уэлсли, проявившего мудрость и спокойствие, а также сэра Томаса, одержавшего победу при Барросе.

Адмирал, бригадир Мун и Катерина Бласкес — персонажи вымышленные. Вымышленной является и описанная в начале романа сцена с понтонным мостом, хотя основой для нее послужила похожая (и успешная) атака моста через Тежу, предпринятая генералом Хиллом в мае 1812-го. Поджог мостов тоже имел место в действительности, хотя и случился много раньше, и генерал Грэм не имел к нему никакого отношения. Я воспользовался им как удобным предлогом, чтобы свести вместе Шарпа и сэра Томаса, а потому и позволил себе некоторую вольность.

В наши дни в Барросе смотреть практически нечего. У испанцев нет причин помнить те события, и прежняя деревушка превратилась в курортное местечко, расширившись за счет мест, где погибло так много французов, британцев и португальцев. Маршал Виктор вступил в сражение с семью тысячами человек и потерял более двух тысяч убитыми и ранеными, включая генерала Руссо, умершего в день битвы, и генерала Руффена, скончавшегося на борту везшего его в Британию английского корабля. У Грэма было вначале более пяти тысяч британцев и португальцев, и его потери убитыми и ранеными составили тысячу четыреста человек. Первый гвардейский пехотный полк потерял десять офицеров и двести десять гвардейцев. Наиболее пострадал батальон Джона Брауна, потери которого превысили пятьдесят процентов. Сам майор Браун, действительно певший при штурме «Сердца из дуба», чудесным образом выжил. Восемьдесят седьмой полк потерял пять офицеров (в том числе прапорщика Кеога) и сто шестьдесят восемь солдат. Потери были тяжелые во всех частях, и все дрались замечательно.

Я должен поблагодарить Джона Уотта, который, когда здоровье помешало мне путешествовать, собрал материал по Кадису. Потрудился он на славу, и именно его увлеченный рассказ о крипте стал причиной многих смертей и прочих событий в соборе. Шарп, должен признаться, никаких дел в Барросе не имел, и если бы не мое посещение свадьбы брата Джонни в городке Херес-де-ла-Фронтеро, это сражение вряд ли привлекло бы мое внимание. Но что есть, то есть, и я не смог удержаться от соблазна описать еще одну битву, так что стрелку пришлось подчиниться моей прихоти. Теперь он снова в Португалии, где и должен быть в 1811-м. И впереди у Шарпа и Харпера новые марши.

Content

Корнуэлл Бернард Ярость стрелка Шарпа

Часть первая РЕКА

Часть вторая ГОРОД

Часть третья СРАЖЕНИЕ

Историческая справка