Александр Григорьевич Звягинцев

Ярмарка безумия

(Валентин Ледников - 3)

Валентин Ледников, в прошлом следователь прокуратуры, а теперь «вольный художник», принимает участие в расследовании убийства скандально знаменитого депутата. Это убийство когда-то не сходило с газетных полос всего мира, казалось, в нем уже давно поставлена точка, но Ледников начинает подозревать, что в жуткой гибели хозяина дачи проглядывает чья-то злая воля. Но чья?

Эта воля продолжает убивать. Ледников понимает, что она угрожает уже и ему самому, а самое страшное - той женщине, которая стала так дорога. Наконец он выходит на след убийцы. Однако он еще не знает, какое страшное испытание приготовил ему противник в этой схватке.

В этой книге тесно сплелись семейная сага, любовный роман и остросюжетный триллер. Рядом с вымышленными героями здесь действуют персонажи, прототипы которых легко угадываются. Неожиданна не только развязка. Поразительна, но психологически точна и достоверна пружина, запустившая ход этого, казалось бы, безумного действия…

Данное произведение - художественный вымысел. Всякое совпадение имен, мест и событий является совершенно случайным.

Вместо пролога

В стремительно и неотвратимо сгущающихся зимних сумерках от дома с распахнутыми дверями и желтеющими окнами в непроглядную глубь леса, где темные деревья стояли непроходимой стеной, продвигалась нелепая и зловещая процессия.

Впереди шли с носилками двое чем-то очень схожих мужчин с опущенными как будто от стыда и унижения глазами. На носилках лицом к идущему впереди сидел странный человек в белом с белыми волосами. Словно безжизненный манекен, он раскачивался в такт каждому шагу или неловкому движению несущих носилки мужчин. Следом шел еще один мужчина с лопатой в руке. Лицо у него было нахмуренное и даже злое. За ним красивая молодая девушка вела, поддерживая за локоть, пожилую женщину с заплаканными глазами, которая с трудом передвигала ноги.

Предательски расползалась и чавкала под ногами перемешанная со снегом земля, ветер бил в лица леденящей изморосью, жутко и страшно орали невидимые вороны в верхушках раскачивающихся сосен, то ли пугая, то ли предостерегая…

Казалось, эти люди выполняют некий языческий обряд, смысл которого им не понятен или даже страшен. Но силы принуждения были столь велики, что, подчинившись им, они покорно и безмолвно продолжали свой скорбный путь.

Через какое-то время они вышли на округлую поляну, посреди которой пугающе чернела свежевырытая яма.

Двое идущих впереди тяжело опустили носилки на землю и застыли в молчании, ожидая остальных. Они старались не глядеть на носилки и друг на друга. Подошедшие следом тоже отводили взгляд от носилок.

Хмурый мужчина с лопатой поднял глаза к мутному, тоскливому небу, словно пытаясь разглядеть там что-то невидимое. Заплаканная женщина с ужасом смотрела во тьму ямы, на дне которой скопилась ледяная жижа. Красивая девушка обняла ее еще крепче.

И только сидящий на носилках белый человек оставался неподвижным и безучастным ко всему, что было вокруг. То ли потому, что все происходящее не имело к нему никакого отношения, то ли потому, что заранее согласился с тем, что было уже неминуемо…

Старик очнулся и уставился перед собой невидящими глазами. Опять этот сон, который он тут же забывает и потом не может вспомнить! Только тягостная печаль на душе и обрывки мыслей, в которых невозможно разобраться.

Как всегда днем, он заснул неожиданно, на сей раз в кресле за письменным столом. Сон походил на приступ, после которого ломило виски и тяжело, с громкими всхлипами и перебоями вздрагивало в груди сердце.

Через какое-то время старик окончательно пришел в себя. За окном вразнобой раскачивались под порывами ветра высоченные сосны. Глядя на них, старик погрузился в свои привычные мысли, и ему даже не пришло в голову, что сосны эти те самые, что он видел во сне…

Глава 1

Неоконченное преступление

[1]

«Никогда не верил, что даже самое сильное потрясение может привести к перерождению человека, изменить его радикально. Человека в действительности не способны переменить ни самое глубокое раскаяние, ни самое искреннее покаяние. Нельзя стать другим человеком! Да, люди меняются, но не внутри, не в глубине, не в сердцевине своей. Просто в результате потрясения человек может наложить на себя какие-то ограничения, попытаться не делать то, что делал до того… Но и только!»

Старик откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. В доме было тихо. Только на кухне мерно и безучастно, словно часы, капала вода из потекшего крана. Да еще торопливо и прерывисто колотилось в ушах его собственное сердце. Надо было бы принять лекарство, но не хотелось утерять вдруг пришедшую мысль, показавшуюся очень важной. И старик снова склонился над рукописью.

«Человек, если у него нет каких-либо психических отклонений, конечно, меняется от рождения и до смерти. Но меняется он естественно, не разрушая заложенные в него от природы основы. Эти основы объединены в одно целое - в личность. И резкое крушение одной из них неминуемо должно привести к краху всей системы. А значит, и к краху личности. Поэтому психика человека противится, не дает «взорвать» себя. Срабатывает инстинкт самосохранения. То есть главные основы человеческой личности не меняются, а лишь отступают иногда на задний план.

Когда же утверждают, что какой-то человек изменился в корне, стал совершенно другим, это заблуждение или ложь. Если человек стал действительно другим, значит, он стал ненормальным, сумасшедшим, душевнобольным, потому что его внутренний мир разрушен, он пережил психический крах…»

Старик отложил тяжелый «Монблан» с золотым пером, сохранившийся у него с тех времен, когда он занимал большую должность, и сильно сжал пальцами виски, в которых кровь бухала все сильнее. Он смотрел на исписанные листы и чувствовал, что желание писать дальше вдруг оставило его.

Господи, кому это нужно! Зачем? Не стоит обманывать себя!

Такие перепады настроения случались с ним в последнее время все чаще. Он понимал, что это следствие физических недомоганий, усталости, что настроение его зависит теперь от каких-то дурацких холестериновых бляшек в сосудах головного мозга, но справиться с собой не мог. Ему давно уже трудно было управлять своими мыслями.

Вот и теперь, глядя на собственный почерк, мелкий, буквально бисерный, но очень разборчивый и ровный, как по линеечке, он вдруг стал вспоминать, что сия каллиграфия значит в психологическом плане. Итак, строчки в конце не загибались вверх, не скатывались вниз. Буквы были выписаны без всякого наклона, практически вертикально. Такой почерк принято считать свидетельством способности человека к концентрации на каком-то одном направлении в делах, мыслях, привязанностях. Обычно это сдержанный, неагрессивный человек, но не без чувства собственного превосходства над другими. Впрочем, чувства вполне сдержанного и редко проявляемого.

Ну что ж, в гениях и героях он себя и впрямь никогда не числил, но и дураком тоже не считал.

Еще, вспомнил он, мелкий почерк говорит о скрытности и стремлении проводить время в одиночестве. Правильно говорит, именно этим он в последнее время чаще всего и занимается - проводит время в одиночестве, как сыч, скрывшись от жены, от детей, от немногих оставшихся в живых друзей.

Тут на старика опять накатило раздражение - размышлять над собственным почерком, в его-то возрасте! Нашел развлечение! Может, это разжижение мозгов надвигается?

Старик раздраженно захлопнул тетрадь, но тут же открыл ее снова и принялся читать с первой страницы.

«Вчера во время прогулки дошел до поворота к дому, где жили Ампилоговы, и, чуть поколебавшись, свернул. Дом выглядел совершенно пустынным и нежилым. Смотришь на него и не можешь поверить в чудовищность того, что там произошло. А потом вдруг кольнуло - а что будет с твоим домом? Давнее предчувствие, постоянное мучение: мой дом после меня не устоит… А мне, судя по всему, осталось немного.

Несколько дней назад узнал, что Ампилогова в суде отказалась от своих признательных показаний, и испытал странное чувство облегчения. Нет, не потому, что считаю, будто следствие проведено плохо и предвзято, а потому, что не хочется верить, что женщина, которую ты хорошо знаешь, может вот так хладнокровно пристрелить спящего мужа, а потом замести следы…

Хотя, что касается следствия, вопросов там много. Во всяком случае, в поведении следователей чувствуется даже не недобросовестность, а скорее изначальная убежденность в ее вине. За этой убежденностью следствия видится какое-то тайное знание, широкой публике недоступное… Они словно были к этому заранее подготовлены. Кем? С какой целью?»

Старик перелистнул сразу несколько страниц и снова погрузился в чтение.

«Приговор Ампилоговой вынесен. Пожалуй, минимальный, если считать ее виновной. Но почему-то нет уверенности, что осудили ее совершенно справедливо. Есть ощущение, что там не все так однозначно. Что существуют какие-то обстоятельства, которые остались, как говорится, за кадром…»

Обстоятельства-то остались, подумал старик, но кому это теперь может быть интересно? Кого это взволнует? Даже если откроются иные обстоятельства, что это изменит?

Раздражение вновь накатывало на него. Интересно это может быть только вот такому старому пню в отставке, которому больше уже нечем в жизни заняться. Вот он и развлекается, как может!

Старик захлопнул тетрадь, спустился вниз и сунул тетрадь в тайник. Причем не упустил случая опять позлорадствовать в свой адрес.

Уверен, что эти записи никому уже никогда не понадобятся, а сам прячешь их в тайник! Где же логика, милый друг? Небось в глубине души надеешься, что когда-нибудь они станут достоянием широкой общественности и произведут на нее впечатление? Какое? Какое впечатление можно произвести на нынешнюю общественность? Просто ты уже не контролируешь себя, занимаешься самообманом или пустыми тревогами. Вот, например, уже несколько дней тебе кажется, что вокруг дома кто-то рыщет, подглядывает за тобой, что-то вынюхивает. Хотя кому ты теперь нужен? Зачем? Что с тебя взять? Прошли те времена… В ноябрьскую черную снеговую слякоть рыскать в пустынном дачном поселке могут только бродяги в поисках еды и водки. Одинокий пенсионер им только помеха.

Старик накинул теплую куртку, водрузил на лысую голову старую ондатровую шапку, сохранившуюся с лучших советских времен, сунул ноги в разношенные кроссовки и вышел на крыльцо.

Дом утопал в неправдоподобно густом белом тумане. Ничего нельзя было разглядеть уже метрах в десяти от себя. Но жизнь в туманной мгле продолжалась - там что-то непрерывно шуршало, капало, скрипело, издалека доносились гудки машин, чьи-то едва различимые голоса, стук электрички…

По черной асфальтовой дорожке, с которой из-за оттепели сошел весь снег, старик дошел до калитки, распахнул ее и вышел на улицу. Оба конца ее пропадали в тумане. В нескольких метрах от него на обочине чернела глубокая яма, выкопанная неделю назад рабочими, ремонтировавшими теплотрассу. Разумеется, другого времени для ремонта не нашли и, естественно, яму так и оставили наполняться снежной жижей, замерзавшей по ночам, неизвестно на какой срок. Видимо, по российскому обычаю, до тех пор, пока какой-нибудь случайный прохожий не сверзится в нее в потемках и не свернет себе шею.

Старик подошел к самому краю ямы и заглянул в глубину. Из грязного густого месива торчали куски арматуры и обломок бетонной плиты.

На самом краю ямы на нескольких кирпичах стояла мятая железная бочка, в которой разогревали смолу для изоляции труб. Помнится, увидев, как рабочие разводят под бочкой огонь, он еще подумал: будто черти в аду готовят страшные муки для грешников…

- Простите!

Старик невольно вздрогнул и обернулся. Человек вынырнул из тумана совершенно беззвучно.

- Добрый день, я ищу бывшую дачу Ампилоговых, - негромко сказал неизвестный. - Не подскажете, где она?

И старик изумился еще больше. Только что он закончил записывать свои размышления об этом убийстве, совершенно уверенный, что история эта уже давно никому, кроме него, не известна и не интересна, и на тебе - из непроглядного тумана тут же является непонятный человек и интересуется именно Ампилоговыми… Что сон сей значит?

Он быстро и цепко оглядел таинственного незнакомца. Но осматривать было нечего. Рост средний, видно, что худощав, одет в хороший пуховик с капюшоном, отороченным каким-то рыжим мехом. Из-за того, что капюшон был опущен почти на глаза, разглядеть лицо было невозможно. Ну, гладко выбрит, ну, губы растянуты в насмешливой улыбке…

- Неужели не знаете? - удивился незнакомец. - Вы ведь тут, судя по всему, старожил? А об Ампилоговых тут три года назад все только и говорили… Дело-то было громкое - на всю страну. Да что там на страну - на весь мир прогремело.

Старик прокашлялся. Молчать дальше было неловко, еще подумает, что старый пень вовсе выжил из ума.

- А вам-то чего до них? - спросил он. - Я думал, эту историю все уже давно забыли. По нынешним временам такие дела разве редкость?

- Ну, забыли-то не все, - чуть усмехнулся незнакомец. - Вы, судя по всему, помните. И я вот интересуюсь.

- Зачем? - еще раз переспросил старик как можно равнодушнее. Разговор был почему-то ему неприятен.

- Ну, как вам сказать… - скривил тонкие губы незнакомый человек. - Ну, извольте, объясню, тайна сия невелика есть. Я, понимаете ли, в некотором роде писатель…

- Писатель, - покачал головой старик.

- Не верите, - констатировал незнакомец, ничуть, впрочем, не обидевшись. - И правильно делаете. Экий вы наблюдательный, ничего от вас не скроешь! Я же сказал - в некотором роде. Не Лев Толстой, конечно, и не Шолохов, разумеется. Мы свое место знаем. Я из разряда тех литераторов, которые интересуются современной историей. Пишу, опираясь на факты и документы, о том, что случилось с родиной и с нами в последние годы.

- И как? - не сдержался от усмешки старик. - Получается? С родиной разобраться?

Человек на колкость никак не отреагировал.

- Ну, как в таких случаях говорится, не мне судить. Но порой, не буду скрывать, удается выйти на темы и факты, широкой публике недоступные. Вот вы, например, верите в официальную версию убийства Ампилогова?

В последнее время старик старался следить за собой во время разговоров с кем бы то ни было. Чтобы, не дай бог, не впасть в старческую болтовню, когда несешь все подряд, впав в восторг только от того, что хоть кто-то хочет с тобой поговорить.

- Мало ли во что я верю, - сухо сказал он, желая показать, что полностью владеет собой и ветеранского пустословия от него ждать не стоит. - Приговор вынесен, закон соблюден.

- Ах да, вы же у нас жрец закона! Пусть рухнет мир, но восторжествует закон! Таково ваше убеждение?

У старика мелькнула подозрительная мысль: откуда этот человек знает о его отношениях с законом? Однако он не подал вида, что встревожился, и, быстро справившись с охватившим его волнением, со знанием дела стал объяснять очевидную логическую ошибку, которую допустил собеседник. Почему-то это показалось ему необходимым.

- Не стоит понимать это утверждение буквально. Скорее его надо понимать так: мир рухнет, если не восторжествует закон.

- А если это ваше торжество закона неминуемо раздавит и погубит другую жизнь? - не отступал незнакомец. - Причем совершенно невинную? Если это ваше торжество означает новые жертвы и новые страдания? Вы готовы добиваться его и в этом случае?

Старик, все время внимательно смотревший себе под ноги, чтобы не поскользнуться, поднял глаза и вдруг обнаружил, что незнакомец стоит уже вплотную рядом с ним и неотрывно смотрит на него в упор. И в глазах его пылают ярость и ненависть.

- Какие жертвы! О чем вы? - растерянно пробормотал старик, невольно отшатнувшись от уставившегося на него незнакомого человека. Вдруг ему стало ясно - перед ним безумец, очень опасный безумец.

И в это мгновение его разом ослабевшие ноги разъехались по грязи, он в отчаянии попытался, чтобы не упасть, схватиться за бочку, но только нелепо взмахнул руками и вместе с отвалившимся куском земли полетел спиной прямо в яму, в ледяную трясину, на острые концы арматуры и зазубренные обломки бетона…

Боли он поначалу не чувствовал, только понимал, что не может пошевелиться. Он открыл глаза и увидел своего странного собеседника. Тот стоял на краю ямы и спокойно смотрел на него. Лицо его ничего не выражало. И старик вдруг подумал, что, может быть, яростное безумие в его глазах было только видением…

- Кто же его там в яме под бочкой нашел? - поинтересовался прокурор района.

- Обнаружила его местная сторожиха - Постникова Анна Родионовна, - доложил следователь. - Говорит: будто в сердце кольнуло что-то, предчувствие дурное ее замучило… Вот она и побежала проведать старика.

- Предчувствие, понимаешь! - фыркнул прокурор. - Ей что, больше в жизни думать не о ком было?

- Так она за стариком приглядывала, когда он один на даче оставался. Еду готовила, посуду мыла, продукты закупала. Она, Постникова, семью Востросаблиных сто лет знает, с тех пор, как они там поселились. В общем, прибежала она туда, видит - калитка распахнута, входная дверь не заперта, в доме никого… Подумала, пошел старик гулять, и решила пока прибраться в доме.

Но, говорит, чувствую - случилось что-то, все прямо из рук валится…

- Чего это она, интересно, чувствительная такая, сторожиха эта? Прямо экстрасенс какой-то!

- Ну, экстрасенс не экстрасенс, а женщина своеобразная, непростая… В общем, кинулась она на улицу, а когда рядом с ямой оказалась, глянула туда, а на дне рядом с бочкой шапка его валяется… Ну тут она шум и подняла.

- Значит, по первым впечатлениям - смерть в результате несчастного случая? - задумчиво спросил прокурор.

- Несомненно. Старик пошел на прогулку, остановился у края ямы, поскользнулся… Падая уже, схватился рукой за бочку, ну и вместе с ней свалился… Она его так придавила, что встать он уже не мог. Там, в яме, воды было столько, что он захлебнулся. Ну и сердце больное остановилось.

- Бр-р! - передернул плечами прокурор. - Ничего себе смерть! Врагу такой не пожелаешь. Заслуженный человек, и захлебнулся грязной жижей рядом с домом, в яме!..

Следователь философски развел руками, он за свою долгую службу разное повидал.

- И никаких сомнений? - вдруг прищурился прокурор. - А вам известно, что несколько лет назад в адрес этого самого старика, как вы выражаетесь, поступали весьма серьезные угрозы? Настолько серьезные, что ему Москва выделила охрану.

- Так это когда было? Когда он важной шишкой был! А теперь кому он нужен?

- А если месть обиженного им человека? Он обидел в своей жизни много кого. Причем из тех, кто сегодня и при деньгах, и при власти. Так что Москва и сегодня может этим делом заинтересоваться. Поэтому у нас все должно быть отработано по полной программе - экспертизы, следственный эксперимент, поиск возможных свидетелей, опрос всех родственников, сослуживцев… Этой самой «предсказательницей» Постниковой поинтересуйтесь повнимательнее. Что их там с погибшим на самом деле связывало?

«Да что там может связывать сторожиху и большую шишку в отставке!» - вздохнул про себя следователь, но промолчал. Он понимал, что прокурору, молодому и много о себе думающему, не дает покоя судьба его предшественника, который ушел на повышение после гремевшего на всю страну дела Ампилоговых. Вот и этот теперь ищет любой повод, чтобы прогреметь да московским начальникам на глаза попасться. Сам следователь был в годах, карьерными мечтаниями уже переболел и потому не мог дождаться, когда же сможет спокойно уйти на пенсию. Но делать было нечего…

Через три месяца дело, несмотря на упрямство и настойчивость прокурора, пришлось прекратить. Экспертиза установила, что старик скончался от острой сердечной недостаточности, случившейся, очевидно, когда он стал захлебываться талой водой, скопившейся на дне ямы. Впрочем, даже если бы сердце выдержало и он сумел поднять голову, заливаемую водой, полученные им раны были несовместимы с жизнью.

Ни свидетелей происшествия, ни каких-либо подозрительных обстоятельств обнаружить не удалось.

Глава 2

Конфабуляция

[2]

Вот гады, они вынудили его возненавидеть даже Новый год своими лживыми воплями и уверениями, что это самый любимый, самый лучший, самый искренний праздник, и потому ты должен задыхаться от счастья, обязан радоваться, как ребенок и плясать, как дикарь. А главное, что от тебя требуется, - покупать, покупать и покупать. Все равно что, только покупать. Не хочешь радоваться? Да куда ты денешься? Заставим, вынудим, обяжем, принудим. Ишь ты какой - радоваться он не хочет! Ты же не хочешь ощущать себя выродком среди очумевшей толпы? Ты у нас запоешь, гаденыш, задрожишь от счастья, тупой ублюдок. Чечетку пойдешь бить, китайские хлопушки тебе в задницу! Шампанского надуешься до смертной икоты!

Ледников злился на весь мир, но прежде всего на себя. И из-за давно опротивевшего новогоднего камлания, и особенно из-за того, что его опять надули, провели, как глупого пацана.

Вчера вечером позвонил его старинный друг Артем Востросаблин и попросил помочь переехать с дачи, откуда их семейство после смерти отца благополучно вышвыривают вон. И Ледников, у которого был ворох своих вполне неотложных дел, разумеется, согласился. Договорились встретиться рано утром на вокзале, чтобы добираться до дачи по старой памяти на электричке. Как будто он не знал еще со школьных лет, что Артем патологически не способен куда-либо являться вовремя.

В результате Ледников вскочил ни свет ни заря, помчался с гудящей от недосыпа головой на Киевский и провел чуть ли не час в ожидании этого обалдуя среди вокзальной публики, один вид которой вызывал желание впасть в самый страшный грех - грех уныния. Мобильник Артема все это время молчал и врубился как раз в тот момент, когда Ледников окончательно собрался добираться до дачи Востросаблиных один. По голосу Артема нетрудно было догадаться, что, пока Ледников тупо толокся среди вокзальных бомжей, он попросту дрых без задних ног. И вообще, у него, как вдруг выяснилось, еще есть неотложные дела, так что пусть Ледников отправляется на дачу один, благо дорога ему хорошо известна с детских лет. Все это было совершенно в его духе, и еще вечером Ледников был уверен, что так оно и будет, но все равно купился на просьбы и уговоры этого нахала. Даже время его не берет!

В общем, теперь Ледникова раздражало абсолютно все. Промокшие люди в вагоне, от одежды которых валил тяжелый запах. Торговцы какой-то дребеденью, тащившиеся бесконечной чередой по вагону и, разумеется, что-то верещавшие про самый любимый праздник всех времен и народов. Мокрый снег, залепивший стекло. Серая мгла за окном, в которой глаз невольно отыскивал все ту же отвратительную новогоднюю рекламу…

Но очень скоро, когда электричка едва выбралась за пределы Кольцевой автодороги, он вдруг обнаружил, что раздражение его как-то улеглось, пейзаж за окном действует успокаивающе, вызывая в памяти, казалось бы, забытые воспоминания.

Он не был на даче Востросаблиных лет, пожалуй, десять, если не больше. А ведь там прошла чуть ли не вся его юность, в которой Артем был самым близким его другом. Там они пьянствовали, скрываясь от взрослых, отмечали все праздники и дни рождения, туда возили бесконечно менявшихся подруг. Там как-то по-настоящему свирепо дрались с невесть откуда возникшими мрачными детинами, привязавшимися к их девчонкам, которые ходили купаться на пруд.

Да много чего случилось в его прошлой жизни именно там, на даче Востросаблиных!

Николай Николаевич Востросаблин был профессиональным судьей, дослужившимся до членства в Верховном суде. С отцом Ледникова, который сделал такую же впечатляющую карьеру в Генеральной прокуратуре, они были знакомы, но никакого стремления к сближению не проявили. Черт его знает почему! Однажды Ледников спросил отца, знает ли он родителя его лучшего школьного друга Артема Востросаблина? Тот лишь коротко кивнул и ушел от более подробного ответа.

Был потом еще один разговор на эту тему, когда Ледников уже учился в университете на юрфаке. На сей раз отец без особой охоты сказал о старшем Востросаблине нечто более пространное и неопределенно-снисходительное, из чего можно было понять, что он не в восторге от судейских достоинств и прочих способностей Востросаблина-старшего. Отец даже соизволил пошутить: мол, может, сабля там и вострая, да только этого никто не знает, потому что ее предпочитают не доставать из ножен, в которых она всю жизнь провисела на стене…

Потом Ледников все-таки узнал, что было много уже лет назад одно дело об изнасиловании, связанное с сыном большого человека, первого секретаря какого-то обкома, которым занимался отец. Он все-таки довел его до суда, несмотря на все давление, которое на него оказывали с разных сторон, а Востросаблин уже в суде дело практически развалил. Отец ему этого простить не захотел.

Кстати, человек, который Ледникову об этом рассказал, заметил, что ситуация была, честно говоря, совсем неоднозначная. Отец в ходе следствия выяснил, что сынок-насильник был выдающимся мерзавцем и сволочью, и потому не сомневался в его конкретной вине. А судья Востросаблин посчитал собранные следствием доказательства «недостаточными». Но вообще-то ситуация и вправду была запутанной и неясной. Дело не выглядело чисто уголовным. Там шла борьба двух партийных кланов, и дело развратника-сынка могло сыграть на пользу той или другой стороны. Поэтому Ледникову-старшему не только мешали и всячески препятствовали с одного фронта, но и обещали поддержку и содействие с другого фронта. А судья Востросаблин понимал, что, вынося свой оправдательный приговор, он не только оказывает кому-то услугу, но и заводит себе серьезных недоброжелателей, чьи планы он своим приговором, мягко говоря, не поддержал…

Когда электричка скрылась за поворотом, на Ледникова обрушилась оглушительная тишина, которую не нарушало даже скрежещущее карканье ворон. Затянутая туманом платформа была пуста. Кроме Ледникова, никто тут не вышел.

Кстати, последний раз он был в этих местах вовсе не как гость Востросаблиных. Тогда после ухода из прокуратуры он работал в отделе расследований одного модного еженедельника, и его попросили сделать материал к пятилетию громкого убийства, случившегося тут. Между прочим, совсем недалеко от дачи Востросаблиных.

Дело было громкое, или, как сейчас выражаются, «резонансное». В своей постели выстрелом в голову был убит знаменитый ученый, академик, депутат Ампилогов. В убийстве призналась его жена.

Тут же забурлили политические страсти и дрязги, потому что академик был не только большим ученым, но и известным оппозиционером действующей власти, человеком левых взглядов и в последнее время больше занимался не наукой, а расследованием всяких грязных дел и скандалов, связанных с миллиардными суммами. Ну и понеслось! Шум и треск на весь мир. Однако прокуратура настояла на своем, и жену академика осудили.

Ледников приехал на дачу Ампилоговых с фотографом и, пока тот носился по дому, где уже жили другие люди, думал не столько об убийстве, сколько о собственном прошлом, которое представлялось теперь столь замечательным и необыкновенным, что дух перехватывало.

Что же касается убийства… Ледников по собственному следственному опыту слишком хорошо знал, что между мужем и женой может произойти все, что угодно, а от любви до испепеляющей ненависти там действительно один шаг или одно мгновение. Несложившаяся, опостылевшая или вдруг развалившаяся семейная жизнь способна довести до самых крайних поступков. В редакции поворчали, что нет намеков на сенсацию - то, что жена после тридцати лет совместной жизни стреляет в голову спящему мужу, для них уже сенсацией не являлось, им требовалась политика, - но материал все-таки напечатали.

От станции до дачи Востросаблиных было минут десять ходьбы, но Ледников добирался по лужам и колдобинам чуть ли не полчаса. Вокруг было мокро, черно, с деревьев лило, как во время дождя. И ни одного такого же бредущего, как и он, своим ходом человека, только грязные иномарки проносились мимо, поднимая клубы брызг.

Калитка у Востросаблиных была почему-то распахнута. Подумав, Ледников закрыл ее и по узкой асфальтовой дорожке, плутающей среди черных кустов, направился к двухэтажному деревянному дому. Дом этот в былые времена представлялся ему огромным и внушительным, а теперь, потемневший и словно осевший от времени и сырости, вдруг показался заброшенным и несколько даже жалким на вид.

В нескольких шагах от дома стоял хорошенький, как стильная дамочка, японский джип. Судя по тому, что Ледников знал о жизни семейства Востросаблиных в последние годы, вряд ли кто из них мог позволить себе такое авто. Значит, кроме него, будут еще посторонние?

На открытой веранде кто-то сидел на старом кресле, которое раньше, как помнил Ледников, стояло в большой комнате перед телевизором, и курил. В туманном сумраке декабрьского утра он даже не сразу разобрал, что это женщина.

И только уже поднимаясь по крыльцу, вдруг понял, что это Гланька. Собственной персоной. Сама Аглая Востросаблина! Теперь ясно, чей это джип стоит у ворот.

Ледников знал Гланьку, дочь Андрея Востросаблина, старшего брата Артема, совсем еще девчонкой, в одних трусишках носившейся летом по двору дачи. Она вечно вертелась под ногами и сильно мешала им с Артемом заниматься собственными увлекательными делами вроде просмотра по видику жуткой немецкой порнографии или уничтожения запасов баночного пива судьи Востросаблина. У Андрея Востросаблина вечно были проблемы с женами - он то ссорился с ними и разводился, то мирился и ублажал поездками к морю, - и потому Гланьку в те годы отправляли на дачу, едва наступало первое тепло. Артема это просто бесило - из-за семейных дрязг старшего брата дача всегда была занята.

Но с тех пор прошло много лет, неприкаянная девчушка превратилась сначала в самоуверенную девицу поколения next, а потом и в знающую себе цену великосветскую львицу, унаследовавшую от отца постоянную охоту менять свое семейное положение. Ледников эти годы видел ее лишь изредка. Только слышал иногда от Артема про весьма смелые и неординарные подробности ее буйной жизни - вроде учебы в Лондоне, свадьбы с модным художником-авангардистом, переезда в Питер, победительного пребывания в кругу тамошней богемы, а потом возвращения в Москву уже без мужа… Тем не менее она так и осталась для него Гланькой, вертлявой девчонкой с огромными темными глазами, бегающей по двору и подглядывающей из кустов за взрослыми.

Зато последнее время Ледников видел Гланьку уже регулярно, каждую неделю - она вдруг объявилась на телевидении и стремительно превратилась в звездную ведущую одного из бесчисленных ток-шоу Аглаю Востросаблину. И, надо признать, по делу. В отличие от многих других ведущих, она не выглядела самодовольной идиоткой, умела слушать, у нее был свой стиль, скорый на расправу язычок, так что она сразу запоминалась. И через какое-то время Ледников с изумлением вдруг поймал себя на том, что горячо объясняет про себя некие весьма личные и важные для него вещи не кому иному, как… Гланьке!

Она вдруг стала его тайным собеседником, с которым ему хотелось разговаривать. При этом он не предпринимал никаких усилий, чтобы встретиться и поговорить с ней на самом деле. Это ему даже в голову не приходило. Потому что заранее знал - ничего хорошего из этого не выйдет. Да и не собирался он предстать перед вчерашней соплюшкой старым размякшим дураком. И вообще, реальные, а не виртуальные разговоры с Гланькой ему были вовсе и не нужны. Потому что в принципе были это все те же разговоры с самим собой. Только вот в такой извращенной форме. Мало ли кого мы выбираем в воображаемые собеседники, убедившись, что никто из настоящих людей понять тебя не способен.

- Господи, а я уже думала, что не дождусь! - усмехнулась Гланька, поворачиваясь в его сторону. - Привет!

Выглядела она, как и подобает телезвезде, весьма впечатляюще.

- Здравствуй, - растерянно сказал Ледников. - А ты тут чего делаешь?

Вопрос был, конечно, грандиозный по смыслу.

- А живем мы тут! - засмеялась Гланька. - Вернее, жили. Или забыл?

- Да нет, не забыл. Как раз шел и вспоминал, как ты вокруг нас кругами ходила, когда мы пиво дули. Из-за кустов подглядывала!

- Ну и подглядывала! - ничуть не смутилась она. - А помнишь, ты меня на руках нec, когда я ногу ржавым гвоздем распорола? У меня шрам так и остался…

- К Кашпировскому не обращалась? Может, рассосется? - натужно сострил Ледников.

Признаться, он не понимал, как с ней себя держать. На равных? Делая вид, что не замечает разницу в возрасте? Что между ними ничего общего?

- Да ну его, этого Кашпировского! А потом, может, мне этот шрам дорог как память?

Гланька затянулась еще раз и выбросила сигарету на снег.

У Ледникова возникло странное ощущение, что Гланька что-то недоговаривает - то ли скрывает, то ли не решается сказать. И вообще она тут с некоей целью. Все-таки появление ее выглядело странным. Артем часто говорил, что и сам видит ее лишь по великим праздникам, а уж у бабушки внучка не появлялась уже несколько лет. И вот на тебе - явление девы народу! Неужели родственные чувства взыграли? Не очень-то на нее похоже…

Гланька встала, подняла руки вверх и сладко, хищно потянулась. Она была высокая. Даже в мягких сапожках без каблуков едва ли не одного роста с Ледниковым.

Еще раз внимательно оглядев Ледникова, она милостиво разрешила:

- Ну, иди поздоровайся с бабушкой и отцом. Может, ты их немного успокоишь. А то они с утра завелись - где Артем со своим дружком? Опять они нас подводят! Кстати, они жаловались, что уже и не помнят, как ты выглядишь. Ведь они тебя несколько лет не видели. Нехорошо, Ледников, забывать старых друзей. А я пройдусь, пока вы там будете предаваться воспоминаниям.

Гланька говорила так, будто имела на Ледникова какое-то право, совершенно несомненное и им самим ничуть не оспариваемое. С чего бы это? Как будто и впрямь между ними была некая тайная связь. Но ведь ничего не было! Уж в этом он мог поклясться перед кем угодно!

Пройдя несколько шагов, Гланька обернулась.

- Хорошо, что ты приехал, будет хоть один нормальный человек в этом сумасшедшем доме.

- У вас тут что-нибудь случилось?

- У нас тут теперь коллективная мания преследования началась. У всех, вместе взятых. Мы же дружная семейка - все делаем сообща. В том числе и сходим с ума. Нам всем кажется, что за нами следят с неведомой целью какие-то злодеи.

- Тебе тоже? - недоверчиво хмыкнул Ледников.

- А что же, я не Востросаблина, что ли?.. - расхохоталась Гланька в ответ. - Кстати, это не шутки. Бабуле теперь все какие-то привидения мерещатся. То ли тени забытых предков, то ли незнакомые мужики с револьверами. То во дворе появятся, следы оставят, то в окно заглянут… Ужас, Ледников, мрачный ужас! Бабуля уже не может здесь спать. От страха. Ее трясет всю.

- А ты? - поинтересовался Ледников. - Ты спать можешь?

- Я? - задумалась Гланька. - Это смотря с кем…

Потом она послала Ледникову воздушный поцелуй - и надо сказать, этот пошловатый жест в ее исполнении не вызвал у него никакого возражения, - и последовала дальше. И больше не обернулась.

Глава 3

Агнаты

[3]

Ледников вошел в дом. На даче было странно тихо. В комнатах на первом этаже даже свет не горел. Только в коридоре. И ничего не говорило о том беспорядке, который сопровождает всякий переезд. Лишь на втором этаже слышались какие-то стуки и голоса. Наверное, Андрей и Виктория Алексеевна ссорятся из-за Артема, подумал Ледников. Он - несет брата на чем свет стоит, а она мужественно, несмотря ни на что, защищает своего младшего сына.

Ледников снял куртку, повесил ее на вешалку. И опять подумал о Гланьке. Вот странная встреча! Она вела себя так, будто это она старше его на много лет. Вообще, право вести себя так с мужчиной женщине обычно дает любовь - она любит, и потому ей все дозволено. Но Гланька, с которой у него никогда ничего не было, с которой они виделись-то в последние годы всего ничего! Правда, может, она тоже все эти годы вела с ним виртуальные разговоры?! Может, и у нее есть пристрастие к подобным занятиям?

- Я тебя умоляю, не надо!.. Погоди!

Испуганный крик Виктории Алексеевны прервал его сентиментальные размышления. Наверху, в кабинете, двигали что-то тяжелое, роняли, потом раздался звон бьющегося стекла…

- Господи, что ты делаешь! Ну, зачем? Зачем? - отчаянно воскликнула наверху Виктория Алексеевна.

И тут что-то тяжко ухнуло и покатилось по лестнице.

А потом наступила тишина.

Ледников не знал, что делать. Наверху, судя по всему, шло какое-то тяжелое выяснение отношений, присутствовать при котором ему было ни к чему. Может, чтобы обнаружить себя, начать топать ногами? Или закашлять?

- Да пропади он пропадом! - донесся раздраженный донельзя голос Андрея. - Нельзя тащить с собой все. Хоть от чего-то нужно избавляться? Хоть от чего-то!

- Конечно, ты бы избавился от всего. Будь твоя воля!

- Моя воля! Будь моя воля! - с тоской произнес Андрей.

Разговор, как это обычно водилось в семействе Востросаблиных, стремительно приобретал такой накал, что вмешиваться в него было неуместно. Поэтому Ледников молча стоял внизу в ожидании момента, когда можно будет все-таки обнаружить себя. Одновременно он думал о том, что посторонние никогда не мешали выяснять отношения самим Востросаблиным. Они, посторонние, их ничуть не смущали.

- Сколько надо ждать твоего сына с его другом, которые обещали нам помочь?

Ну, вот, подумал Ледников, теперь еще благодаря Артему он оказался в подлецах, вовсе не желая того.

- Уже одиннадцать часов. Нет, ну сколько можно быть таким идиотом?! Я же заранее знал, что все так и будет. Он даже на похороны бабки сумел опоздать. Бабки, которая любила его больше всех. И он знал это. И пользовался этим всегда, деньги выпрашивал. А на похороны опоздал. Нашлись дела поважнее!

- Он твой брат, между прочим.

- Да ну? Что ты говоришь?

«Господи, хорошо-то как», - вздохнул Ледников. Словно на двадцать лет назад вернулся. Они по-прежнему выясняют отношения между собой по-сицилийски шумно и бесцеремонно. Видимо, сказывалась добрая доля южной крови, которая была в Виктории. Как это было не похоже на нравы семейства Ледниковых! У них, у Ледниковых, просто неловкое слово, чуть раздраженная интонация, неловкий жест становились поводом для долгих обид и осуждающего многодневного молчания.

Ледников, решив, что подслушивать дальше уже нехорошо, хлопнул входной дверью и затопал ногами. Виктория Алексеевна тут же появилась между двумя пролетами лестницы.

- Артем, ну как так можно! Ты нас до инфаркта доведешь! - радостно говорила она. Очевидно, подумала, что большой ссоры между сыновьями удастся избежать, и потому у нее явно отлегло от сердца. Она обладала способностью моментально впадать в панику и столь же быстро забывать неприятности.

Увидев Ледникова, она воскликнула:

- И вы приехали, Валя! Я так рада. А где Артем?

- Он добирается сам, Виктория Алексеевна, своим ходом, - пустился в объяснения Ледников. - Скоро будет…

- Ну, я так и знал!

Андрей осуждающе смотрел на него из-за плеча Виктории Алексеевны. Они всегда были очень похожи, в Андрее сильно чувствовалась южная кровь матери - тонкие черты лица, нос с горбинкой, природная смуглота, пластичность, эмоциональность… Зато Артем своим округлым лицом и тяжелой дородной фигурой был весь в отца.

С Андреем у Ледникова никогда не было особенно близких отношений. Для Андрея Ледников был приятелем младшего брата, и только. Одиннадцать лет разницы в возрасте - непроходимая пропасть. Когда Ледников и Артем еще изнывали под гнетом проблемы расставания с девственностью, Андрей уже много лет жил жизнью, для них совершенно неведомой, - жены бывшие и настоящие, алименты, разводы, замужние любовницы, любовницы с детьми, дочь Гланька… Это был иной мир, о котором они тогда не имели никакого представления.

К тому же Андрей всегда был «старшим сыном» - надеждой и гордостью, продолжателем традиций, будущей опорой семьи. В отличие от Артема - позднего ребенка, которого всячески баловали, но от которого ничего особенного и не ждали.

- Даже друзья приезжают раньше твоего сына! - с удовлетворением сказал Андрей, увидев Ледникова. - Здорово, Ледников! Ну и дружки у тебя!

- Какие есть, - отшутился Ледников.

- Спорим, что он вообще не приедет? - саркастически предложил Андрей матери. - Или явится, когда другие уже все сделают за него?

- Что за глупости ты говоришь! Он сейчас будет, - упорствовала Виктория Алексеевна.

Вот что она всегда умела, так это упорствовать, подумал Ледников. Причем делать это по-детски - отчаянно и непонятно зачем, когда для других уже все очевидно, когда все тайны разоблачены, а следы обнаружены. Но она могла быть и другой - в ней иногда просыпалась богатая, властная дама, какой она была в лучшие годы их жизни с судьей Востросаблиным.

Виктория Алексеевна стояла у окна на кухне. Не было никаких сил что-то делать. В который уже раз после смерти мужа на нее навалились беспросветное отчаяние и физически ощутимый страх перед будущим. Одна из подруг, которой она призналась в этом, вдруг принялась утешать ее какими-то дикими доводами. Мол, тебе тяжело, но тебя все жалеют, потому что ты - жертва. И это всем понятно. Никому ничего не надо объяснять, доказывать, все и так на твоей стороне. Жертвам всегда сочувствуют, их жалеют, им есть чем утешаться. Зато сыновья и внучка теперь всегда будут с тобой… Внучка! Внучка, которую она давно уже видит только по телевизору, пожаловала вовсе не для того, чтобы помочь, а по каким-то своим делам. Ей что-то понадобилось в старых бумагах Николая Николаевича… Наверное, что-то можно куда-нибудь продать. Или скандал устроить. Она же теперь деятель телевизионных искусств, а они скандалами и живут. Почему-то про Ампилоговых спрашивала… Даже вспомнила, что Николай Николаевич был с Ампилоговым знаком, несколько раз они были у них на даче. Слава богу, из-за болезни Николая Николаевича они не смогли пойти тогда на день рождения Ампилоговой, после которого ночью все и произошло…

Потом, когда случился весь этот ужас, она никак не могла себе представить, как это можно - застрелить спящего мужа, с которым прожила целую жизнь. И остаться одной. Видимо, жена Ампилогова просто не представляла себе, что такое остаться одной!

Тут неожиданно появилась Нюра.

Нюра была кем-то вроде местной сторожихи и коменданта одновременно, дачники обращались к ней по любому вопросу. Виктория Алексеевна помнила ее с тех пор, как появилась дача. Нюра последние годы вечно ходила в телогрейке и сапогах. Платок она очень низко надвигала на самые глаза, и потому понять, какого Нюра возраста, было трудно. Виктории Алексеевне казалось, что Нюра за все эти годы ничуть не изменилась, хотя ее дочка, об отце которой никто ничего не знал, за это же время превратилась из белобрысой девчонки в красавицу. В поселке о ней ходили самые разные слухи. Дачники прозвали Нюру за грубую откровенность «глас народа». Но при всей грубости и непреклонности Нюра была незлой и на все просьбы охотно откликалась. В семействе Востросаблиных все, кроме Виктории Алексеевны, включая Гланьку, обращались к ней на «ты». Даже Валя Ледников научился этому у Артема.

- Здравствуйте, Нюра! - негромко сказала Виктория Алексеевна. - А мы вот уезжаем.

- Виктория Алексеевна, вы, что ли? - не сразу признала ее Нюра. - Что вы в угол-то темный забились? Вас и не узнаешь сразу.

- Ну, скоро вы нас и вовсе забудете, - грустно пошутила Виктория Алексеевна.

- Может, кто и забудет, только не я, - серьезно ответила Нюра. Она вообще шутки не любила и не понимала. - И почему вас забывать - не покойница же еще!

- Еще! - с выражением повторила Виктория Алексеевна.

- Вы вон какая еще… дама! - наконец нашла подходящее слово Нюра. - Представительная! Любо-дорого посмотреть.

Виктория Алексеевна невольно улыбнулась:

- Представляю себе.

- Виктория Алексеевна, ну чего вы убиваетесь-то так? Ну, дачу отняли… Так что, вам жить негде? Люди есть, которые всю жизнь без дач живут… Я же вам говорила: приватизировать надо, сейчас все приватизируют. Не послушали вы меня.

- Не разрешили нам, Нюра, не дали.

Нюра помолчала, осуждающе поджав губы.

- Выходит, кто-то на нее уже глаз положил, кому-то ее отписали. Тут так просто теперь ничего не делают. Или начальству, или нужному человеку, или - за деньги.

Виктория Алексеевна, сбитая с толку новыми обстоятельствами, которые открыла ей Нюра, молчала. Известие, что с дачи их выгоняют не потому, что так положено, а потому, что есть люди, которые этого хотят и добиваются, почему-то ужасно поразило ее.

- А хорошо, что у вас статуя Николая Николаевича есть, - заметив ее смятенность, утешительно сказала Нюра. - Память какая-никакая…

- Статуя? - удивилась Виктория Алексеевна. - Какая статуя?

- Ну, белая такая, большая. Целый памятник.

- А-а, бюст…

- Он в квартире-то у вас поместится?

- Да вот не знаем… Для квартиры он вроде великоват… - стала чуть ли не извиняться Виктория Алексеевна.

- Но ведь не выбрасывать же такую вещь? - строго осведомилась Нюра. И посмотрела на Викторию Алексеевну подозрительно.

Та моментально смутилась и принялась оправдываться:

- Ну, конечно, что вы! Мы вот и сами… думаем…

- А чего тут думать? Не выбрасывать же. Ну, пошла я…

Оставшись одна, Виктория Алексеевна какое-то время неприкаянно ходила по комнате, а потом подошла к большому стенному шкафу и, решительно вздохнув, распахнула дверцу. Из темной глубины на нее уставился пустыми глазами громадный белый бюст пожилого мужчины. Выглядел он нелепо и жутко одновременно.

Виктория Алексеевна смотрела на него как завороженная.

Тут в комнату вошел Андрей. Увидев мать перед шкафом, он тяжело вздохнул.

- Так я и знал! - пробормотал он.

Не отводя взгляда от бюста, Виктория Алексеевна задумчиво произнесла:

- Представляешь, оказывается, нас так срочно выгоняют отсюда, потому что наш дом уже кому-то отдали! Мне Нюра сказала.

- Ну и что! - отмахнулся Андрей. - Мало ли мерзавцев и сволочей?! О каждом думать! Дом могли продать какому-нибудь олигарху! Хотя для олигарха это халупа! Ну да снесет и построит на этом месте замок с башенками. Плевать!

- Снесет… - завороженно повторила Виктория Алексеевна. - А знаешь, пусть лучше снесет! Мне так будет легче. И вообще, мне теперь здесь жутко как-то… Ты не веришь, что за нами кто-то следит, а я чувствую. Чувствую! Я уверена, что в вещах кто-то копался в наше отсутствие. Все перевернуто.

- Как ты могла это заметить в нынешнем бардаке? - скривился Андрей.

Но Виктория Алексеевна не слышала сына, погруженная в свои страхи.

- Я только не могу понять, что они ищут? Зачем? Что им от нас надо?

Андрей досадливо поморщился.

- Господи, мать, кому мы нужны! Следят за ней! Не морочь мне голову! Что я, не знаю, о чем ты на самом деле думаешь?

В ответ Виктория Алексеевна демонстративно обиделась.

- Ну и о чем?

- Тоже мне бином Ньютона! - скривился Андрей. - Ты думаешь только о том, что нам делать с этим дурацким памятником. И уже наверняка напридумывала всякой мистики. Мол, этот идиотский идол каким-то непостижимым образом связан с памятью об отце! Что нам нельзя его оставлять тут!

- А ты хочешь уехать, а его оставить здесь. Просто оставить. Бросить. Забыть. Чтобы его выбросили на свалку и лили на него помои… Он будет лежать в грязи, под ногами у всех, и каждый сможет плюнуть на него!

- Мама!

- Ты боишься сказать это, потому что это будет очередное предательство! Ты опять предашь отца!

Андрей сцепил зубы.

- Мать!

- Предательство! Предательство! И когда ты ушел с работы - тоже было предательство… - захлебывалась и тонула в собственных словах Виктория Алексеевна. Она понимала, что наговорила лишнего, ненужного, и потому боялась теперь остановиться. - Все на него набросились, на него сыпались страшные обвинения, а сын в это время написал заявление об увольнении по собственному желанию…

- А что я мог сделать? - взорвался Андрей, который вовсе и не желал вступать в этот бессмысленный, рвущий душу разговор. - Я был тогда пешкой. Жалкий консультантишка!.. Да он и не слушал, что я ему говорил. Он не хотел понимать, что происходит, к чему все идет! Он связался не с теми людьми! С людьми не просто нерукоподатными, но и причастными к преступлениям! Что ты знаешь об этом? Предательство! Он не оставил мне другого выхода. Мы по-разному смотрели на все и на всех!

- Ты был его сыном. Он ждал от тебя хотя бы понимания.

- Я тоже ждал понимания! От него. Потому что он был моим отцом.

- Ты вел себя, как посторонний, ты просто не хотел иметь с ним ничего общего…

- Мама! - взмолился Андрей. - Ты ничего не знаешь, а судишь!

- А потом… Потом его убили!

- Мама, это был несчастный случай! Понимаешь - несчастный случай!.. У него не выдержало сердце! Я читал акт экспертизы! Я видел его собственными глазами!

Но Виктория Алексеевна уже не слышала его. Рыдания буквально сотрясали ее.

- В яме! Он лежал в этой ледяной яме один… Его столкнули туда! И никого из нас не было с ним рядом!

- Зачем, мама? Зачем мы сейчас об этом говорим? Почему именно сегодня?

- А сегодня такой день, - неожиданно сухо сказала Виктория Алексеевна. - Особый. Нас выгоняют из дома, где прошло твое детство, где вырос твой брат, умерла твоя бабушка, погиб твой отец…

Андрей стоял и молчал, тяжело дыша. Он знал, что говорить что-то, объяснять совершенно бессмысленно. Мать просто не слушает его. И потом эта овладевшая ею в последнее время уверенность, что отца кто-то убил, специально спихнул в проклятую яму!

Виктория Алексеевна обессиленно притихла.

Слышно было только, как наверху Ледников двигает что-то.

- Мне страшно, Андрюша! Что с нами будет? - тихо спросила Виктория Алексеевна. Она уже жалела, что опять не сдержалась, и чувствовала себя виноватой.

- Помнишь, бабка говорила: «Живым в могилу не ляжешь, хотя и впору уже», - пожал плечами Андрей. По его интонации было понятно, что обижаться на мать он не намерен.

- Ну, утешил! - рассмеялась Виктория Алексеевна, довольная, что сын простил ей вырвавшиеся упреки. - Ты как скажешь, так и не знаешь - плакать или смеяться?

- Смеяться, мать. Если выбор такой, то только смеяться!

Андрей хотел обнять мать, чтобы успокоить ее окончательно, но лицо Виктории Алексеевны вдруг исказилось от ужаса.

- Что с тобой? Чего опять случилось? - мгновенно раздражаясь, спросил Андрей.

- Там, в окне… - всхлипнула Виктория Алексеевна. - Кто-то смотрит! Опять эти люди!..

Андрей машинально оглянулся, взглянул в окно, за которым ничего не было, кроме туманной мути, и тяжело вздохнул.

- Ну, мать, ты даешь! У тебя уже глюки от переживаний пошли. Успокойся ты, ради бога, а то нас всех отсюда прямо в Кащенко отвезут!

Виктория Алексеевна виновато опустила голову.

Андрей обнял ее за плечи и увел из комнаты. А белый бюст смотрел из темноты пустыми глазами на погром в доме.

Глава 4

Психологическая аутопсия

[4]

Ледников, разбирая тяжеленную советскую мебель, срубленную из натурального дерева, а потому совершенно неподъемную, уже на втором часу работы запросил пощады и отправился вниз - перевести дух и хлебнуть воды.

Виктория Алексеевна, в какой-то прострации сидевшая на диване, принесла ему с кухни чаю. Потом принялась бесцельно и беспокойно ходить по комнате. Иногда она бросала на него быстрые взгляды и печально улыбалась. Видимо, она хотела ему что-то поведать, но никак не могла решиться.

Ледников понимал, что надо сказать ей что-то ободряющее, успокаивающее, но ему ничего не приходило в голову. Он представлял, что она сейчас переживает. У нее отнимают последнее, что осталось от мужа. А ее сыновья, которых она умоляла бороться и любой ценой сохранить этот дом, чтобы она могла умереть там, где умерли ее мать и муж, ничего не смогли сделать.

- Знаете, Валя, - вдруг тихо сказала Виктория Алексеевна, - моя мама несколько лет просидела вот у этого окна - она уже не могла ходить, как раньше говорили, обезножела… Вы ее помните?

Ледников виновато покачал головой.

- Галину Евграфовну? Нет, я ее уже не застал.

- Странно, а я думала, вы появились у нас, когда она была еще жива… Так вот, один раз она сказала мне: «Смотри, как раскачиваются сосны под ветром - как маятник. Отмеряют мою жизнь». А теперь они отмерили и мою. Почему-то здесь вдруг все стало другое… Даже эти сосны. Даже воздух. Мне теперь тут страшно, представляете? В собственном доме - страшно! Особенно в последние дни.

- Почему? - спросил Ледников. - Вас пугает что-то конкретное? Реальное?

- Мерещится, что за нами следят, - как-то виновато сказала Виктория Алексеевна. И невольно взглянула в сторону окна. - Кажется, что какие-то люди прячутся за деревьями на участке. А когда в доме никого нет, они копаются в наших вещах и что-то ищут. Но ничего не берут. Мне теперь даже жутко выходить из дома.

- Виктория Алексеевна, так все-таки мерещится, или вы видели кого-то на самом деле? - с легкой усмешкой, чтобы как-то снизить накал разговора, спросил Ледников.

- Конечно, видела, я же еще не окончательно сошла с ума! Хотя Андрей и называет меня теперь сумасшедшей. Валя, вы понимаете, мне никто не верит, - как-то обреченно сказала Виктория Алексеевна и слабо махнула рукой. - Андрей говорит, кому за нами следить? Зачем? Артем отмахивается, Гланька смеется… Может, я действительно просто схожу с ума? Как вы считаете, я уже окончательно похожа на сумасшедшую?

Ледников неловко улыбнулся. А что еще можно сделать, когда слышишь такой вопрос? Но оказалось, Виктория Алексеевна припасла для него еще одну новость, не менее сногсшибательную.

- Знаете, - тихо, чтобы никто, кроме Ледникова, ее не слышал, сказала она, - я давно убеждена, что Николай Николаевич упал в эту яму не сам… Но меня никто не хочет слушать.

Виктория Алексеевна испытующе посмотрела на Ледникова, который постарался остаться спокойным.

- Не сам? А-а?..

Он пребывал в растерянности. Виктория Алексеевна была всегда ему очень симпатична, он относился к ней даже с нежностью, но всерьез воспринимать то, что она сейчас говорила… Николай Николаевич Востросаблин скончался в результате нелепого несчастного случая, которые часто случаются с людьми в возрасте. Такова была официальная версия. И в ней никто не сомневался. Наверняка обстоятельства смерти тщательно расследовали и ничего подозрительного не нашли. Поэтому даже в самых желтых газетах не было ни слухов, ни сплетен.

- Его туда столкнули! В эту яму! - негромко, но убежденно сказала Виктория Алексеевна, испуганно оглядываясь. - Мне никто не верит, говорят, что следствие все установило. Но я чувствую! Я чувствую, что с ним что-то было не так!

Тут зазвонил телефон, и одновременно в комнату тяжело ввалился Артем.

И принялся немедленно орать, чтобы мать не успела напасть на него первая. Ледников давно уже знал его манеры наизусть - нашкодить, подвести, а потом первым обрушиться с бессмысленными упреками на человека, перед которым виноват.

- Вы что, ненормальные? - бушевал Артем. - Оглохли? Телефон надрывается, а они чай распивают!

С подчеркнуто озабоченным и деловым видом он схватил трубку.

«Эк тебя, милый друг, разнесло», - подумал Ледников.

Артем действительно выглядел неожиданно отяжелевшим, лицо его расплылось, обвисло и сделалось совсем широким и квадратным. К тому же он громко сопел, словно задыхаясь.

- Алло, да, да! Ах, вот оно как! Вы что - раньше сказать не могли?

Когда он наконец положил трубку, Виктория Алексеевна все-таки сделала жалкую попытку устроить ему выволочку.

- Где ты пропадаешь? Андрей в ярости. Почему ты не ночевал дома? Где ты был? Ты же сказал, что будешь ночевать дома?

- Мать, я должен сообщить тебе нерадостное известие!

- Боже мой! - сразу перепугалась Виктория Алексеевна. - Твоя жена опять что-то задумала? Я так и знала!

- Дело тут не в жене… Успокойся ты, ради бога.

- Нет, ты ненормальный. Через час приедет машина, а у нас еще ничего не готово!

- Ах, машина… Какая машина? - дурашливо спросил Артем. - Машина будет после обеда. В лучшем случае.

- Может, у кого-то машина будет после обеда, а у нас - через час, - непреклонно сказала Виктория Алексеевна. - И не морочь мне голову.

- Звонили, между прочим, из конторы. Сказали, что машина ушла утром в другой поселок, а по дороге сломалась. Сейчас ремонтируется. В лучшем случае будет после обеда. Так что отбой, граждане! Перекур!

Виктория Алексеевна на мгновение замерла, а потом отчаянно воскликнула:

- Андрей!.. Андрюша!

«Ну, вот, - подумал Ледников, - сейчас начнется самое интересное. Остается надеяться, что обойдется без кровопролития. Как бы не пришлось спасать Артема от его собственного брата, особенно если тот явится с молотком».

Андрей появился не с молотком, а с большим зеркалом от старинного трюмо в руках. Проходя мимо Артема, он чуть не сбил его зеркалом с ног.

- Убить же можно, ненормальный! - не выдержал Артем, отскакивая в сторону.

Но Андрей даже не взглянул на него.

- Ну что еще? - повернулся он к матери, прислонив зеркало к стене. - Можно спокойно заниматься делом? Машина через сорок минут…

Виктория Алексеевна с ужасом и жалостью посмотрела на него.

- Машина будет только после обеда, - обреченно сказала она. - В лучшем случае. Она уехала куда-то, а потом сломалась, и теперь ее чинят… И ничего теперь не известно!

«Бедная Виктория Алексеевна, - подумал Ледников, - она чувствует себя, как всегда, во всем виноватой».

- Сейчас я им устрою! - немедленно взвился Андрей. - Сломался! Чинят! Потом будет темно! Знаем мы эти штучки! Сломался! Мозги у них сломались! А починить некому!

Он несколько раз набрал номер, а потом раздраженно швырнул трубку.

- Никто не подходит! Все как обычно! Отвечать некому. У них всегда так. Совок был, совок и остался!

- Полный маразм, - поддакнул Артем, решивший, что новые неприятности заставят брата забыть о его собственной вине.

Но старший брат не собирался прощать его вот так вот просто.

- Маразм - это договариваться с тобой! О чем бы то ни было!

И тут в комнату вошла Гланька, свежая и разрумянившаяся после прогулки. Она понимающим взором обвела картину надвигающегося побоища и молча села рядом с Ледниковым. Теперь они наблюдали за этим ристалищем вдвоем. То ли как олимпийские боги, то ли как мудрые китайские обезьяны, наблюдающие с высоты битву тигра с драконом.

- Вы же слова не даете сказать, - стал оправдываться Артем. - Больные какие-то! Мне пришлось ночевать у Светки…

Это заявление произвело сильное впечатление на всех. Андрей и Виктория Алексеевна на какое-то время застыли, не в силах сказать ни слова. Гланька скорчила удивленную гримасу. Даже Ледников невольно вздохнул.

Наконец, с поразившей Ледникова до глубины души наивностью Виктория Алексеевна спросила:

- Неужели тебе не с кем переспать, кроме твоей бывшей жены?

Было видно, что известие ее просто сразило.

- А что такого? Что такого необычного в том, чтобы переночевать у собственной жены? - с наигранным простодушием спросил Артем, который сразу понял, что удар нанесен такой, что о других его грехах уже никто и не вспомнит.

Гланька оценила его ход и пару раз демонстративно хлопнула в ладоши.

Светка, жена Артема, была в последние годы проклятием семьи Востросаблиных. Смазливая, но недалекая, злобная и лживая оторва, к которым почему-то всегда тянуло Артема, она отравляла им жизнь с неустанным усердием и нескрываемым удовольствием. Особенно она разошлась после смерти Николая Николаевича. Какое-то время Виктория Алексеевна попыталась жить вместе с сыном и его женой в одной квартире и поняла, что такое адские муки. Светка изводила ее откровенно, ничего и никого не стесняясь. Как раз именно тогда Ледников практически и перестал бывать у Востросаблиных - не мог видеть, как эта злая до невменяемости дура издевалась над несчастной Викторией Алексеевной.

Несколько раз он говорил об этом с Артемом, но тот лишь отмахивался: «Мать, знаешь, тоже хороша! Она тоже кого хочешь довести может. Кто их там разберет!» Самое поразительное, что и Андрей повел себя так же - предпочел «не встревать». Сыновья, занятые собой, оставили свою мать.

Викторию Алексеевну было безумно жалко. Но что мог сделать тогда Ледников? Он мог только выслушивать рассказы Виктории Алексеевны о том, как невестка кричит по телефону на всю квартиру, что не дождется, когда, наконец, эта старая б… сдохнет и освободит квартиру! Или о том, как грозит ошпарить ее кипятком!..

Потом он, конечно, еще пытался говорить с Артемом, но каждый раз слышал в ответ, что обе они, жена и мать, хороши, и он не собирается разбираться в их дрязгах!

В конце концов до Артема правда дошло, что дело может принять совсем уж скверный оборот, и Светка вернулась жить в свою квартиру, но до развода не дошло. Артем ночевал то у жены, то дома, а Виктория Алексеевна убеждала себя, что долго так продолжаться не может и вот-вот он бросит это чудовище окончательно. Даже уже бросил. Она почти убедила себя в этом. И вот он пожаловал с этаким известием.

- Во-первых, как тебе известно, мы не разведены, - напомнил Артем матери. - А во-вторых, она ждет ребенка…

- От кого? - спросила ошарашенная Виктория Алексеевна.

- Мать, что за вопрос?

- Так ты у нее бывал все это время?!

- Ну, бывал. А что такого?

- После всего, что она говорила о твоем отце?! После всего, что она вытворяла со мной?

- Мама, ну мало ли что бывает в семейной жизни? - беспечно махнул рукой Артем.

- Ребенок… - зачарованно произнесла Виктория Алексеевна. - И ты еще говоришь, что дело не в ней. Значит, теперь она вернется к нам?

Виктория Алексеевна неожиданно встала и, не глядя ни на кого, вышла из комнаты.

- Ну, дядя, ты, блин, даешь! - засмеялась Гланька. - Порадовал!

Тут и Андрей пришел в себя.

- Ты же ее просто убил! Другого дня не нашел? Она же Светку твою не переносит. Они же не могут жить вместе! - яростно прошипел он.

Но Артем уже окончательно пришел в себя и не собирался отступать.

- А твою супружницу она переносит?! С ней она жить вместе может? Тогда давай поменяемся. Вы будете жить с ней, а я отдельно. Устраивает? Я тебе давно предлагаю.

- Ты же знаешь! - бессильно пробормотал Андрей.

- Что я знаю? Я знаю, что она, между прочим, и твоя мать. Так что давай - решай. Ты же теперь у нас глава семьи. Прямо вождь и учитель. Сэнсэй и аятолла в одном флаконе! Давай, вперед!

- Идиот! - словно от зубной боли простонал Андрей.

Артем и не думал обижаться. Он прекрасно понимал, чьи позиции сильнее в этом споре.

- Что, испугался? Страшно? Ага!

Гланька толкнула Ледникова под столом ногой. И весело подмигнула. Судя по всему, для нее в этой яростной схватке братьев не было ничего нового, она лишь забавляла ее. А для Ледникова такой поворот сюжета был неожиданностью. Свирепую ругань между братьями он видел и раньше, но он не представлял себе, что причиной раздоров может стать Виктория Алексеевна. Это что же получается? Никто из ее сыновей не хочет жить вместе с матерью после смерти отца… Такое Ледников вряд ли мог себе раньше представить. Тут у кого хочешь крыша поедет. И не такие глюки пойдут.

- Все, антракт, - шепнула Гланька Ледникову. - Первое действие ярмарки безумия закончено. Пошли выйдем - поговорить надо…

Она встала. Ледников, неожиданно для себя, как-то даже слишком послушно встал и пошел вслед за ней.

- Эй, Ледников, - крикнул вслед Артем. - Ты там поосторожнее! Учти, она моя племянница!

Глава 5

Аномия

[5]

Они поднялись на второй этаж в бывший кабинет Николая Николаевича Востросаблина, в котором теперь царили беспорядок и разгром. Гланька уверенно устроилась на командирском месте за письменным столом и насмешливо уставилась на Ледникова.

Ледников, который никак не мог сообразить, как ему вести себя с этой молодой нахалкой, пристроился на диване, среди связанных в стопки книг и папок.

- Ну, и чем мы займемся? - как можно развязней спросил он.

- Работой, - с начальственной улыбкой сказала Гланька. - Для начала - работой. А там посмотрим…

- Мебель, что ли, будем выносить?

- Это не по моей части, - презрительно фыркнула Гланька. - Я бы все это просто сожгла, чтобы ничего не осталось. На самом деле весь этот мусор никому не нужен. Но они боятся себе в этом признаться. Поэтому сначала будут, ругаясь и надрываясь, тащить все в город, а там, опять ругаясь и проклиная друг друга, куда-то его пристраивать. А потом все равно выкинут…

Ледников ничего не сказал. Толковать этой самовлюбленной особе про память, про вещи, с которыми столько было связано в жизни!

- Но это их проблемы, - небрежно махнула рукой Гланька. - Я хочу предложить тебе другую работу.

- Подожди, ты что, серьезно? Ты хочешь предложить мне работу? - переспросил Ледников.

Дожил, девочка, еще недавно бегавшая по двору в одних трусишках и подглядывавшая из-за кустов за взрослыми, предлагает ему работу.

- Работу, - спокойно подтвердила Гланька. - По специальности…

- По специальности, - повторил Ледников.

Интересно, какую именно специальность она имеет в виду?

- Как интересно! - совершенно искренне сказал он. - А я справлюсь?

- Если будешь стараться. Впрочем, в этом я уверена.

- В чем?

- В том, что ты будешь стараться, - невозмутимо уточнила Гланька. - В отличие от моего раздолбая дяди, на которого никогда и ни в чем нельзя положиться, ты человек ответственный.

Час от часу не легче! Ледников никак не мог понять - пора ему действительно разозлиться или продолжить забавный спектакль дальше, подыгрывая этой чудовищно самоуверенной телезвезде, которая, видимо, решила, что раз ей все позволено в студии, то и в жизни должно быть так же!

- Откуда ты это взяла? - спросил он, решив, что злиться еще рано, интереснее подурачиться.

- Во-первых, у меня осталось такое впечатление с детства. А детские впечатления, как ты знаешь, на всю жизнь. А во-вторых, я наводила справки…

- У раздолбая дяди? - не удержался Ледников.

- Нет, конечно. Кстати, по-моему, у него довольно превратные представления о тебе, хотя вы и друзья детства. Справки наводили спецслужбы одной весьма серьезной компании, с которой я начинаю большой проект. Я хочу подключить к нему и тебя. А там все делается солидно, потому что рисковать деньгами никто не хочет. Сначала, кстати, они изучали меня. И в результате согласились иметь со мной дело. Потом я назвала тебя, и они занялись тобой…

- И что же ты узнала от них обо мне?

- Много любопытного и даже неожиданного.

«Занятно, конечно, что они там накопали», - подумал Ледников. Но, во-первых, он и сам знает о себе достаточно, чтобы слишком любопытствовать на эту тему. А во-вторых, гораздо интереснее узнать, что она хочет предложить…

- Слушай, давай оставим мою скромную персону в покое, - предложил он.

- Да-да, как же я забыла - ты не любишь говорить о себе, - подмигнула Гланька. - Это было подчеркнуто в отчете. Ты не испытываешь желания без нужды противоборствовать, тратить время на дурные споры, убеждать всех и каждого в своей правоте…

- Почему же…

- Видимо, потому, что ты слишком умен для этого. Мудр, аки змий!

- Противоборствовать можно, если есть смысл, - уточнил Ледников. - А метать бисер стоит только, если ты точно уверен, что перед тобой не свиньи.

И подумал: «Ого, мы уже оправдываемся! К чему бы это?»

- А еще очень интересно про баб! - не унималась Гланька. - Про твои отношения с женщинами! Буквально так… Не бабник, но когда к нему проявляют интерес - откликается. Гениально! Ледников, а как к тебе надо проявлять интерес - в устной форме или в письменной?

- А какая тебе более доступна? - вспылил Ледников. Этот сучий отчет делали, судя по всему, грамотные ребята. Зацепили они его довольно верно!

- Ладно, ладно, все! Не злись. Такая уж у меня гадская натура. Между прочим, это сказано в упомянутом отчете о моей скромной персоне. Хорошо еще, что не назвали б…!

Гланька выговорила матерное слово без всякого затруднения и стеснения.

- Вот такие дела, Ледников! А теперь о проекте. Мне давно уже надоело это ток-шоу, эти гости в студии, с которыми надо вести идиотские беседы… В общем, я решила делать фильмы. Сама. Это будут телефильмы, фильмы-расследования о конкретных людях и историях. Сам понимаешь, и люди, и истории должны быть знаменитыми. Но я не хочу только раскапывать фактуру и рассказывать, как это было! Я хочу домысливать, предлагать самые дикие на первый взгляд версии, а потом доказывать, что они были вполне даже реальны и возможны. Я хочу копаться в характерах и выявлять тайные помыслы. То есть, это будет не журналистика, какой сейчас много. Это будет кино нашего времени! Телевизионное кино, потому что на дворе давно уже век телевидения.

- Прямо «Расемон» какой-то, - усмехнулся Ледников. - Акутагава нашего времени.

- Ледников, я знала, что ты умник, но не такой же! Ты меня уже пугаешь. Сейчас этот фильм Куросавы уже мало кто помнит. А уж рассказ Акутагавы и подавно!

- Ну как же! Истины нет. И нет «последней инстанции». Та истина, которую устанавливает любой суд, узка и слишком примитивна. А на самом деле у каждого своя правда, свое оправдание, свое понимание и предательства, и истины… И главное - право на свое понимание.

- Видишь, я знала, с кем связываться! Как там про вас говорят? Два юриста - три мнения. Да, одна история с разных точек зрения. Диаметрально противоположных! Три истории вместо одной! Четыре! И каждая - документально подтвержденная, психологически убедительная.

- Ну да, - согласился Ледников. - Никогда не изменяй истине. Изменяй саму истину.

Кажется, Гланька говорила вполне серьезно. Вопрос только, при чем тут он? Одно дело порассуждать с отцом, как это было несколько дней назад, о шедевре Куросавы и Акутагавы, а другое - соваться в какое-то смутное предприятие вместе с этим молодым дарованием, чья наглость не имеет границ.

- Все это мило, но… - вяло пробурчал он. - В общем-то, никакого открытия тут нет. Такого добра полно сейчас на экране!

- Не такого! - неожиданно жестко возразила Гланька. - Вся штука - в авторе и ведущем. Если это обычный, пусть и неплохой журналист, то и фильм получается обычным.

- Хочешь сказать, что нужна незаурядная личность? Человек, способный в кадре и мыслить, и играть, и искренне переживать?

- Ледников, ты умница! Ты все понял! Тебе уже интересно. Обычно сценарии пишет группа журналистов, а потом приглашается известный актер, и он изображает мыслительный процесс! Хотя в материале - ни ухом ни рылом! Поэтому впечатление тухлое. У нас все будет по-другому!

- У вас уже есть такой человек?

- А ты как думал?

- И этот человек…

- Я.

- Понятно.

- А ты думал, я буду рыть землю для кого-то?

- Нет, чего-чего, а этого я уж точно не думал! - рассмеялся Ледников.

Как все-таки причудливо прядут нить человеческой судьбы Мойры - древнегреческие богини судьбы! Буквально вчера Ледников подумал о том, что исторические расследования, которыми он занимался уже не первый год вместе с отцом, могли стать основой для хорошего телесериала, и стал размышлять, к кому из людей, связанных с телевидением, можно было бы обратиться за советом и помощью. И оказалось, что единственный человек, допущенный в телевизионный мир, это Гланька… Если уж быть честным до конца, то он согласился поехать на дачу Востросаблиных еще и потому, что хотел обсудить с Артемом, есть ли смысл говорить с Гланькой на эту тему? И вот, пожалуйста, она является на дачу сама и делает ему предложение, связанное с телевидением. То есть предлагает ему в этот мир проникнуть. Интересно, на каких условиях?

- И кем же буду я в этом мероприятии? Какую роль приготовила ты мне?

- Почтенную, - успокоила его Гланька. - Роль соавтора. Ты будешь моим соавтором. Мне нужен человек, который разбирается во всяких юридических и криминальных коллизиях, который сможет разрабатывать и предлагать версии… Деньги вполне приличные. Свою долю славы ты тоже получишь. Кстати, я посмотрела книги, которые вы пишете со своим отцом… На их основе вполне можно что-то придумать для телевидения. Ты не думал об этом?

«Страшный человек, - мелькнуло в мозгу Ледникова, - все видит, обо всем подумала, знает, чем подкупить, на что надавить».

- Об этом можно будет поговорить при случае, - нарочито небрежно сказал он. И тоже решил блеснуть проницательностью: - Но я думаю, сюжет для первого фильма у тебя уже есть?

- Разумеется, - не стала спорить Гланька. - Ты мне нужен еще и поэтому. Потому что ты в курсе дела. Тебе даже не придется влезать в материал, ты уже им занимался…

Вот так. У этой молодой разбойницы действительно все рассчитано и учтено. Интересно, какое именно дело она имеет в виду? А впрочем, чего тут гадать! Ясно какое. Убийство академика Ампилогова. Дело шумное, скандальное, там и политика, и любовь, и ненависть, и таинственные люди в масках… И Гланька примчалась сюда, потому что дача Ампилогова рядом. Побывать на месте преступления чрезвычайно полезно. Это вдохновляет и распаляет воображение. К тому же она наверняка их помнит - мужиковатого академика и красавицу-жену, похожую на ресторанную певицу не первой молодости. Они же гуляли тут, по-соседски заходили к Востросаблиным…

- Да-да, убийство Ампилогова, - сказала Гланька. - Ты писал о нем. Ты веришь, что его убила жена?

- Как у тебя все простенько - верю, не верю… Это же не игра в детском саду. Тут бог борется с дьяволом, а место битвы - сердца человеческие!

- Понятно, Федор Михайлович пошел в дело! Не выпендривайся, я знаю, что ты читал книжки… Ты веришь в то, что убила она?

Что можно было ответить на этот дурацкий вопрос?

Итак, три года назад, летом, рано утром, часов около шести, в Федеральную службу безопасности позвонил помощник и охранник депутата Никиты Терентьевича Ампилогова и сообщил, что академик убит ночью у себя на даче. Помощник сообщил, что его разбудила жена депутата Римма Леонидовна Ампилогова и сказала, что убила мужа. Поднявшись в кабинет, он увидел, что депутат лежит в собственной постели, голова его залита кровью.

Фээсбэшники связались с дежурным Генпрокуратуры и помчались на дачу. Туда они прибыли практически вместе с дежурной следственной бригадой прокуратуры. Ампилогов был не простым депутатом. Он был академиком, лауреатом, одним из создателей ракетного щита страны. В последние годы приобрел шумную известность своими громкими заявлениями о коррупции во власти, в связи с чем стал популярен в широких народных массах и нажил массу врагов из самых влиятельных кругов страны. Одни считали его защитником народа и государственных интересов, другие - ловким политиканом, который уже не представлял из себя ничего как ученый, но нашел себе нишу радетеля за отечество. Третьи видели в нем замшелого, упертого «совка», которого только могила исправит.

Все понимали, что убийство Ампилогова неминуемо выльется в политический скандал, газеты и телевидение превратят его в главную сенсацию на долгое время. Руководствуясь принципом «ищи, кому выгодно», политики и журналисты выдвинут самые дикие версии, начнут трепать имена самых высокопоставленных особ. Поэтому расследовать дело надо было как можно более энергично.

…Ампилогова сидела в гостиной, в кресле, куталась в неуместно яркий, цветастый платок, который только подчеркивал ее неестественную бледность. Она растерянно посмотрела на прибывших и отвернулась. Охранник академика Вадим Захребетный, находившийся тут же, провел прибывших следователей и экспертов наверх, в кабинет академика.

Академик лежал на застеленном простынями диване, на левом боку, лицом к двери. Казалось, он мирно спит. Но на виске темнело кровавое пятно. Пятно чуть побольше было на подушке. Очевидно, пуля прошла навылет.

Телом занялись эксперты, а следователь спустился вниз. Жена академика сидела там же, все в той же позе.

- Вы знаете, кто это сделал? - спросил следователь.

Ампилогова с трудом выдавила:

- Я. Это сделала я.

- А оружие? Где оружие?

Ампилогова махнула рукой в сторону окна.

- Там… туда…

После этого она свернулась в кресле, закрыла глаза и как будто заснула.

Пистолет нашли в цветах под окнами. Это был наградной пистолет академика, подаренный ему министром обороны к юбилею.

Охранник Захребетный рассказал, что накануне на даче отмечалась серебряная свадьба Ампилоговых, было немало выпито, разошлись поздно, потом академик с женой о чем-то долго говорили… А потом Римма спустилась вниз, на кухню, и принялась мыть посуду. Именно в это время Захребетный и водитель Виватенко заснули. Где-то часов в пять их разбудила Римма и сказала, что она застрелила мужа. Так как Захребетный и Виватенко выстрелов не слышали, они решили, что она то ли шутит, то ли спьяну несет какую-то белиберду. В последнее время Римма была как будто не в себе и достала всех нелепыми разговорами, в том числе и о муже. Мол, это она его сделала тем, что он есть, без нее бы валялся в грязи, а теперь он слишком многое о себе возомнил!

Но заснуть Захребетный уже не смог и через какое-то время встал и поднялся на всякий случай наверх. Дверь в кабинет была открыта…

Через несколько часов в приемную ФСБ и на дачу Ампилоговых примчались первые группы журналистов. В приемной им сказали, что скорее всего речь идет о банальной «бытовухе». А на даче следователь сообщил журналистам, что преступление практически раскрыто, человек, совершивший его, известен…

На следующий день допрос, проведенный следователем, и показания Ампилоговой, в которых она подтверждала, что убила мужа, были записаны на видеокассету. Адвокат потом говорил, что это страшное, невыносимое зрелище. Следователь просто издевался над несчастной, потерявшей в тот миг рассудок женщиной, заставляя ее признаться в убийстве мужа. Ее в таком состоянии, утверждал адвокат, вообще нельзя было допрашивать, но ее допрашивали. Причем безжалостно, без адвоката и врача!

Спустя несколько дней Ампилогова заявила, что отказывается от своих признательных показаний, что она сделала их под давлением следствия. Она продолжала утверждать это и во время суда, который осудил ее за убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения.

- То, что убила она, самая очевидная и самая достоверная версия, - заключил Ледников. - Правда, как выразился ее адвокат, ни одного фактического доказательства виновности жены академика в совершении данного преступления в материалах дела нет.

- Ничего себе! - присвистнула Гланька. - Прямо так ни одного и нет? За что-то же ее посадили?

- Ну, во-первых, адвокат не ангел и не глас божий, у него работа такая - доказывать, что вина не доказана, - объяснил Ледников. - А во-вторых… Так тебе все и расскажи! Ты потом в комедию вставишь и даже спасибо не скажешь! А в-третьих, я хоть и русский человек, но в делах предпочитаю протестантскую этику. То есть заключаю индивидуальный договор, минуя посредников, не только с богом, но и с партнерами. И действую строго согласно пунктам договора. А мы с тобой договор еще не заключили.

- Эх ты, кальвинист недоделанный! А где же русский размах, расейская широта души?

- А это все, милая моя, в прошлом. Хватит, поигрались! Мы, русские люди, такие - нам два раза повторять не надо!

- Ну да, вам надо повторить три раза. Что ж, я повторю, для хорошего человека не жалко!

Гланька встала, вышла из-за стола и села на диван рядом с Ледниковым, предварительно небрежно спихнув на пол связку книг. Она положила свою руку на его ладонь. Рука была легкая, прохладная.

- Ледников, я не собираюсь тебя разводить, использовать, обманывать. Ты мне действительно очень нужен. Бизнес, которым я предлагаю тебе заняться, весьма жесток. Там особые телевизионные люди, некоторые из них вообще не люди в привычном смысле слова, а самые настоящие мутанты. Для них предательство и подлость - норма. Среди них и сам становишься таким же. Там ни на кого нельзя положиться. Я хочу положиться на тебя.

Самое забавное, что Ледников ей верил. Верил всему, что она говорила. А ведь еще с утра он не сомневался, что и сама Гланька принадлежит к племени мутантов, которым нельзя верить ни в чем и никогда.

- Эй, вы там, наверху! - раздался снизу издевательский голос Артема. - Кончайте свои шашни! Нашли время шуры-муры разводить! Я вот сейчас поднимусь да разгоню ваш тет на тет!.. Ледников, тут есть магнит попритягательней - коньяк еще советских времен!

- Пойду взгляну, что там, - улыбнулась Гланька. - А то мой беспутный дядя сейчас начнет орать, что мы тут трахаемся вовсю! У него же других шуток не бывает. Не обучен.

- Ты не слишком… Про родного дядю-то?

- Как могу, - отрезала Гланька.

Она встала и направилась к лестнице. Уже в двери она обернулась.

- Да, кстати, ты не думай, что я пустая и у меня ничего, кроме самомнения, нет. У меня тоже есть кое-какие материалы по этому делу…

- У тебя? - искренне изумился Ледников.

- А вот представь себе!

- У тебя-то откуда?

- Оказывается, дед, который изнывал тут от скуки, очень интересовался убийством Ампилогова. Он собрал о нем все, что мог. Используя старые связи, добыл никому не известные факты. И записал свои соображения по-старомодному, от руки, в толстую тетрадь. Я думаю, его мнение будет интересно многим.

- И эта тетрадь теперь у тебя, - догадался Ледников.

- Будет у меня.

- Не понял. Что значит будет? А где же она сейчас?

- Дед ее куда-то засунул, перед тем как свалился в эту дурацкую яму, и я пока не могу ее найти. С утра перерыла тут все, весь этот мусор. - Она раздраженно ткнула носком сапога в связку бумаг. - Пока не нашла. Но я найду!

- Слушай, ты же наверняка сказала своим спонсорам, что записи Николая Николаевича уже у тебя… А если ты их не найдешь? А если их вообще уже нет?

- Для нас с тобой лучше, чтобы они были и я их нашла. Потому что люди подписались под большие деньги, - уже совершенно серьезно сказала Гланька.

- А может, Виктория Алексеевна в курсе? - предположил Ледников, отметивший это «для нас с тобой». И не заметил, как запрягли.

- Бабуля? - скривилась Гланька. - Это вряд ли… Дед знал, что ничего серьезного ей доверить нельзя.

- А тебе, значит, можно! - не удержался от сарказма Ледников. - Тебе он доверился!

- Мне - да, - спокойно сказала Гланька. Прошибить ее чем-либо было невозможно. - И дед это знал. И вообще, я была его любимицей, если хочешь знать.

- А любимица знает, что ее бабушка уверена, будто дедушка упал в яму не сам? Что ему тогда помогли?

- Ага, бабуля и за тебя принялась! - засмеялась Гланька. - Смотри, Ледников, бабулино безумие штука заразная. Я вот сейчас гуляла, так мне тоже все время казалось, что за мной следят. Хорошо если просто насильники, а если мстители?

- И кто тебе может мстить? За что?

- Да не мне конкретно! Значит, бабуля не успела посвятить тебя в свои прозрения… В общем, по ее версии, которая ей то ли приснилась, то ли открылась ни с того ни с сего, на деда наехали какие-то осужденные им злодеи. Решили отомстить за суровый приговор, который он им когда-то вынес. Боюсь, она сериалов по телевизору насмотрелась. Хотя…

- Что хотя? Думаешь, что она все-таки что-то действительно видела? Реальных людей?

- А кто тут у нас консультант по следственным вопросам? Вот пусть он и думает!

Гланька подмигнула Ледникову и, не торопясь, неестественной походкой манекенщицы стала спускаться вниз.

Едва она исчезла, в кабинет ворвался Артем. Он оглядел царивший здесь разгром и присвистнул:

- Ну, и попробуй здесь что-нибудь найти! Вот черт!

- А что ты ищешь? - поинтересовался Ледников.

- Да кое-какие документы, оставшиеся от отца, - пробормотал Артем, явно не желая посвящать Ледникова в курс своих дел.

Он нервно перетряхивал бумаги и папки, а Ледников, глядя на него, совершенно отчетливо понял, что он ищет. Записи о деле Ампилогова. Но ему-то они зачем? Что-то вокруг этих записей какое-то непонятное напряжение нагнетается… Ведь и Андрей, когда они возились с мебелью, сказал, что его уже несколько дней достают непонятные люди и просят продать архивы Николая Николаевича, которые им вдруг позарез понадобились. Причем достают с маниакальной настойчивостью, переходя чуть ли не на угрозы. И сам собой возникает вопрос: архивы вообще или тетрадь с записями об убийстве Ампилогова конкретно?

- Может, помочь? - спросил Ледников.

Артем только рукой махнул - не мешай.

Глава 6

Преступная самонадеянность

[6]

Виктория Алексеевна и Андрей накрывали на стол. Это было то привычное занятие, которое с особой ясностью вспоминаешь всякий раз, когда вдруг понимаешь, что по какой-то причине - будь то болезнь, несчастье или удар судьбы - жизнь переменилась и уже никогда не будет такой, как прежде. И уже никогда не повторится вот это - самое обычное и привычное. Просто - такого уже не будет. Никогда. И эта вроде бы мелкая и смешная утрата почему-то символизирует собой всю необратимость и безжалостность происшедшего.

Тут как раз и вошла Лена. Она была ровесницей Артема и единственной дочерью в семье старожилов дачного поселка Гараниных. Они с Артемом вместе росли, и всем было известно, что они влюблены друг в друга, что все идет к неминуемой свадьбе, но потом все как-то распалось, растворилось, исчезло, и Лена вышла замуж за какого-то, как говорили, отпрыска очень богатого банкира. Так что в последние годы она на даче практически не бывала. Во всяком случае, Виктория Алексеевна не видела ее уже несколько лет.

Лена всегда была очень привлекательна и уверена в себе, но в ее манере говорить, держать себя, как показалось Виктории Алексеевне во время последней встречи, проглядывало какое-то разочарование. Сама же она после истории с Артемом всегда испытывала в присутствии Лены некоторую неловкость. Хотя она-то в чем была виновата перед ней?

- Здравствуйте, Виктория Алексеевна, - негромко сказала Лена, почему-то остановившись в дверях, словно не решаясь войти.

- Боже мой, Леночка! Сколько лет! Здравствуйте, дорогая… - Виктория Алексеевна опять почувствовала себя в чем-то виноватой перед ней. - Вы такая красавица!

Лена, наконец, решилась войти в комнату, Виктория Алексеевна обняла ее и поцеловала. На глазах у нее были слезы. Лена была из той прежней жизни, в которой у нее были свой дом и семья.

Андрей, воспользовавшись суматохой, быстро налил себе рюмку и выпил. Потом он мягко отстранил мать от Лены и тоже полез целоваться. Ему вдруг захотелось подурачиться, поприкалываться, чего уже давно с ним не случалось.

- Маман, дай-кось и я поприветствую прелестную соседку, приложусь маненько от всей души…

Лена и не думала сопротивляться.

- Мать, какая женщина, а? - принялся за спектакль Андрей. - Слушай, Ленка, да на тебя жутко смотреть! Опасно! Сразу мысли в голове - нехорошие. Сколько утрат! Мимо сколького прошел я мимо, не понимая, не замечая…

- Отпусти девушку! - нарочито строго сказала Виктория Алексеевна.

На самом деле она страшно любила сына вот таким, веселым и бесшабашным, потому что в Андрее было несомненное актерское дарование, и даже дурацкие и незамысловатые шуточки в его исполнении выглядели чрезвычайно привлекательно. И сейчас она была готова подыграть ему, понимая, что сын пытается хоть на минуту сбросить напряжение и страхи, владевшие им последнее время.

- У тебя жена и двое детей! - наставительно напомнила Виктория Алексеевна.

- Ну и что! - отмахнулся Андрей. - Ты еще маму вспомни! Эх, Ленка, куда ж я раньше смотрел? Ты бы хоть знак какой подала, намекнула, какой из тебя персик, понимаешь, получится! Надо с горя еще рюмочку махнуть!

Все это время Лена только мило и устало улыбалась. Когда Андрей выпустил ее из своих объятий, она скромно присела к столу.

- Приехала на пару дней, думала, никого в такую погоду тут не будет… Вдруг слышу, у вас шум, голоса! Так обрадовалась - все, как прежде!

- Не все, Леночка. Мы ведь уезжаем…

- Куда?

- А никуда! Просто освобождаем незаконно занимаемую площадь. Ну, а как вы живете?

- Мать, как она может жить? - встрял Андрей, успевший уже махнуть очередную рюмку. - Волшебной и рассеянной жизнью богатой дамы, далекой от пошлых мелочей. Только так должна жить такая женщина, или я отрицаю разумное устройство этой жизни!

- Я живу довольно обычно, - пожала плечами Лена. - Работа, дом…

- Но вы же всегда были такой светской, любили развлечения? - удивилась Виктория Алексеевна.

- Это было давно.

И тут в дверях возник Артем. Все дружно примолкли. Лена, сидевшая спиной к дверям, обернулась.

- Привет.

Артем какое-то время молча и мрачно разглядывал ее. Потом перевел взгляд на Викторию Алексеевну.

- Мать, какая женщина, а! - сказал он так, будто никого, кроме них, в комнате не было. - С ума сойти, какая женщина!

- Господи, вы оба ненормальные! Сначала Андрей - какая женщина! Теперь ты… У нее муж, между прочим!

- Муж, как известно, объелся груш! - ухмыльнулся Андрей.

- Енот, а он что, действительно любит груши? - хохотнул Артем.

- Господи, что вы несете! - вздохнула Виктория Алексеевна.

Лена мило, отстраненно улыбалась, слушая их привычную, такую милую перебранку.

- Леночка, а почему он вас так странно назвал? - решила сменить тему Виктория Алексеевна. - Как он сказал?

- Енот. Меня еще в школе так звали. Отец подарил дубленку с воротником из енота, вот и пошло. Но теперь меня уже давно никто так не зовет. Все забылось.

- Слушай, а тебе идет, - тут же встрял Андрей. - Енот… В этом есть что-то интимное, ласковое, влекущее…

- Ты опять за свое! - вздохнула Виктория Алексеевна.

- Вы еще побудете тут? - спросила Лена.

Виктория Алексеевна пригорюнилась.

- Не знаем. Мы теперь ничего не знаем.

- И потому собираемся пить! - провозгласил Андрей, которому никак не хотелось опять горевать по поводу отъезда. - Выпивать, как выпивали тут всегда!

- Я с вами. Можно?

- Ура! - провозгласил Андрей. - Правда, у нас горючего в обрез…

Лена встала.

- Давайте я принесу, у нас там есть запас. Только я не знаю, что принести…

- Может, проводить? - вскинулся Андрей. - Оказать посильную помощь словом и делом? Муж, надеюсь, в командировке? Мать, я пошел!

- Отстань от девушки! Вот прицепился! - с укоризной сказала Виктория Алексеевна и показала глазами на Артема, все это время тихо сидевшего в углу.

- Впрочем, у меня тут есть дела, - понятливо согласился Андрей. - А вот мой младший брат, который у нас от всяких забот освобожден, вполне может оказать посильное содействие - как консультант и тягловая сила.

Артем пожал плечами, как бы без всякой охоты соглашаясь.

Уже в дверях они столкнулись с Гланькой.

- Здравствуй, Гланя, - улыбнулась ей Лена. - Я теперь тебя только по телевизору вижу.

Гланька лишь улыбнулась в ответ, причем не слишком ласково. Когда Артем и Лена ушли, с явной насмешкой сказала:

- В детстве она мне казалась невыразимо красивой. Этакая шикарная и всегда такая модная! Воплощение девчоночьих грез. Ужасно хотелось быть на нее похожей… А потом поняла, что все это - шик-блеск-красота! Тра-та-та, тра-та-та! И все, и ничего больше. Тра-та-та! Прелестная домохозяйка!

- Ты, мать, строга! - несколько опешил от ее напора Андрей. Он давно уже как-то конфузился в присутствии старшей дочери, никак не мог выбрать верный тон.

- Зато справедлива, - не думала смягчаться Гланька. - За стол еще не пора? Я бы выпила чего! И даже закусила.

- Сейчас Артем с Леной вернутся, и будем садиться! Они как раз за выпивкой пошли, у нас почти ничего не осталось.

- Ну, тогда нам придется умереть с голоду и от жажды! Дожидайся их! Сейчас предадутся воспоминаниям о том, как они любили друг друга, станут удивляться, зачем расстались, и… А ну как в койку залезут?

- Гланя! - поморщилась Виктория Алексеевна и отправилась от греха подальше на кухню.

Гланька, не обратив на это никакого внимания, подошла к столу и, по-хозяйски оглядев его, взяла пирожок и принялась жевать.

- Бабулины пирожки! Поэма экстаза! Секрет изготовления никому не известен и хранится в глубочайшей тайне. Любимый вкус моего детства!

А потом резко спросила Андрея:

- Ты помнишь дело Ампилогова?

Андрей непонимающе посмотрел на нее.

- Ну, того самого… Академика и депутата в одном лице, которого якобы жена убила ночью?

- Почему якобы?

- А ты что же, уверен, что она могла вот так взять и пристрелить ночью мужа, с которым прожила больше двадцати лет? Ты, из районных либералов самый главный либерал? Ты должен быть убежденным, что тут не обошлось без секретных служб и происков КГБ. Ты должен считать, что во всем виновата чекистская власть!

- Что ты несешь! - поморщился Андрей. - Что касается жены Ампилогова… Ты ее не знаешь, а судишь.

- Расскажи, - невозмутимо предложила Гланька.

- Зачем тебе?

- Интересно.

- Нашла забаву!

Андрей помолчал, потом нехотя стал рассказывать:

- Собственно, я тоже знал ее мало. Они пару раз были тут в гостях. Я помню только, что осталось такое странное ощущение: от нее можно ждать чего угодно. Есть такие люди, чувствуешь, что, если на них накатит, они с собой не совладают. А когда накатит? Из-за чего? Никто сказать не может.

- До такой степени непредсказуемая, что не испугается взять пистолет и хладнокровно выстрелить в голову спящему мужу? - уточнила Гланька.

- Откуда нам знать, что там у нее в голове происходит? Что она чувствует?

И тут в дверях неожиданно опять возникла Нюра. Она молча посмотрела на всех, привычным усталым движением опустила платок с головы на плечи, поздоровалась.

- Нюра, ты? - как-то чрезмерно оживленно вскричал Андрей, судя по всему уже изрядно утомленный бессмысленной перепалкой с дочерью. - Здорово!

Гланька, не переставая жевать, только помахала в знак приветствия рукой.

- Как жизнь-то, Нюр? Я тебя столько не видел!

- Жизнь? - рассеянно переспросила Нюра, которая вернулась явно с какой-то целью. - Как у всех. Хлеб жуем, пока зубы целы. Уже богу спасибо.

- Нюра, а ты Ампилоговых хорошо знала? - сразу вцепилась в нее Гланька. - Ты веришь, что его жена застрелила?

- А тут верь не верь, правды все равно не узнаешь. У нас тут разное говорили…

- Да ладно вам, нашли о чем говорить! - вмешался Андрей. - Нюра, ты лучше расскажи, как дочь?.. Девушка Вера, моя первая настоящая любовь! Среди лесов и полей, под трели соловья!..

- Папаша! - укоризненно произнесла Гланька, скорчив насмешливую гримасу. - При родной дочери!

- А, подумаешь! - легкомысленно махнул рукой Андрей. - Что такого? Это было в столь далекие уже времена… Когда тебя еще и на свете не было… Нюра, а помнишь, как ты нас с ней гоняла?

- Память пока не отшибло.

- Все пальцем грозила: «Учти, Андрей, я не погляжу, что ты сын Николая Николаевича! Дочку позорить никому не дам! Не для того рожала и растила! Кого хошь за нее разорву!»

- А что было-то? - поинтересовалась Гланька. - Прямо настоящая любовь?

- Увы, - притворно огорчился Андрей. - Ничего такого и не было. Ну, целовались у родника среди комаров… Лягушки еще орали, как оглашенные… Когда это было!

- И правильно я делала, что грозилась, - упрямо сказала Нюра, устраиваясь на стуле, одиноко стоящем у телефона. - Потому что ничего серьезного у вас с ней быть не могло. Кто был ты, а кто она? А ты совсем ополоумел тогда, знать ничего не хотел…

Гланька, с насмешливым любопытством слушавшая разговор, вдруг спросила:

- А дочь и сейчас тут живет?

Нюра ответила не сразу. Потом спокойно сказала:

- Живет, паскуда. А лучше бы и не жила…

На какое-то время наступило молчание. Нюра сидела молча, думая о чем-то своем. Андрей и Гланька переглянулись.

- Нюр, ты такое про дочь? Про Веру? - недоверчиво переспросил Андрей.

- Про дочь, а то про кого же? - все тем же невыразительным голосом уточнила Нюра. - Про нее, паскуду…

- Погоди, Нюр, ты что несешь? Как ты можешь?

- Могу, как видишь. Спилась она. Насовсем. Про другое и не говорю. Она же тут у последних забулдыг подстилкой стала. На человека уже не похожа.

- Но желать смерти! Дочери!

- А что же мне - внучке смерти желать? Она ж уморит ее - или нарочно, или ненароком. Родила на старости лет, я уже и не надеялась. Беременная была, я места себе не находила - все боялась, что у нее больная или урод какой родится. А родилась нормальная. Это же счастье какое, что не урод! А эта!.. Только месяц, может, и не пила. А потом - то накормить забудет, то на морозе оставит, а сама бегает, похмелиться ищет… Вином поить начала, чтобы не плакала.

- Вера? - ошеломленно переспросил Андрей. - Ребенка - вином?

- А теперь еще под забором шприцы стала находить. - Нюра говорила все с тем же ужасающим спокойствием, от которого всем становилось не по себе. - Нет уж, пусть уж лучше помрет, пока девчонку не погубила. Господи, что же с человеком делается? Она в детстве была - как ангелочек, светилась вся… А теперь? Разве в ней от ребенка хоть что-нибудь осталось? Смотрю на нее и одного понять не могу: откуда она такая? Ну, не мог тот ребенок такой паскудой стать, не мог! Странно, люди вообще на детей совсем не похожи.

Молчавшая все это время Гланька не выдержала:

- Лечить ее надо, Нюра. У меня этих наркоманов и алкоголиков среди знакомых - толпа. И ничего - вылечиваются. Надо только специалиста хорошего поискать…

- Не надо, - вздохнула Нюра.

- Но почему? - взорвался Андрей. - Почему - не надо? Что ее живую хоронишь?

Нюра чуть улыбнулась в ответ на его горячность.

- Потому что не будет она больше человеком. Чего тут лечить? В ней человеческого ничего не осталось. Только керосином.

- Керосином? Первый раз слышу. - Гланька изумленно посмотрела на Андрея.

- А как же! - все с той же непонятной улыбкой сказала Нюра. - Облить пьяную керосином да поджечь - все как рукой снимет.

- Ни хрена себе лекарство! - присвистнула Гланька.

- Нюра, ты это брось, - в бессильной ярости проорал Андрей. - Ты чего несешь?

- Да не ори ты так! - поморщилась Нюра. - Мне идти надо, а то внучка проснулась уже, наверное. Я же ее у соседки оставила, этой-то опять нет. Я и не знаю, где она, когда будет. А может, и не будет уже, не вернется.

- Нюра, обещай мне… - дрожащим голосом заговорил Андрей.

- Чего? Да успокойся ты, не дрожи. Да и керосина у меня нет еще, не разжилась пока, - рассмеялась она. И подмигнула Гланьке: - Видишь, какой отец у тебя нервный. Хороший, но нервный. Переживает очень.

Нюра опять накинула платок на голову и потуже затянула сзади узел. Уже в дверях она вдруг обернулась и сказала:

- А про Ампилоговых сама я точно не знаю, но у нас в поселке мало кто верит, что это жена его застрелила. Говорят, какие-то люди вертелись тогда вокруг их дачи. Чужие.

Когда Нюра ушла, Андрей в изнеможении упал на диван.

- Ты что-нибудь понимаешь? - пробормотал он, обращаясь то ли к дочери, то ли в пространство. - Она же с нее пылинки сдувала, молилась на нее!

- Вот и домолилась, - жестко ответила Гланька. - Молиться надо богу, а не на людей. Они этого не выдерживают.

Но Андрей как будто и не услышал ее.

- Господи! Но ведь любить больше, чем любила Нюра, нельзя. Невозможно! Она бы умерла за нее не задумываясь, убила бы за нее, если бы понадобилось, кого угодно!

«Андрей! Андрюша!» - донесся из коридора плачущий голос Виктории Алексеевны, а потом в комнату влетела и она сама. За ней вошла и опять села на стул у телефона с непроницаемым лицом Нюра.

- Андрей, нам надо что-то решать. У меня больше нет сил. Ну, давай что-то решим! Как нам быть? С ним! - задыхаясь, сказала Виктория Алексеевна.

Гланька, с любопытством поглядывавшая на них, решила, что пора вмешаться.

- Ребята, вы о чем? Может, объясните!

- Я говорю о бюсте твоего деда! - запальчиво объяснила Виктория Алексеевна.

- А что, он еще жив? - скорчила изумленную гримасу Гланька.

- Представь себе! Что нам с ним делать? А тут еще Нюра со своими дикими мыслями… Говорит, может, вы мне отдадите?

Гланька с Андреем изумленно уставились на Нюру.

- И ничего дикого! - пожала та плечами. - Что, я не вижу? Я же понимаю, чего вы мучаетесь. Куда вам такой памятник в город с собой тащить? И выкинуть просто нельзя. Куда? И что люди скажут? А сломать… Как-то не по-людски это, да, думаю, и рука у вас не поднимется. А я бы дома у себя поставила - мне нравится. У меня и сосед штукатур - подправит, если что…

- Нюра, ты чего несешь? - взвился Андрей. - Какой еще штукатур? Это же тебе не слоник на комод! Нашла игрушку!

- Жуть какая-то! - расхохоталась Гланька. - Театр абсурда! Публика в изнеможении!

- Ну, вы думайте, - все так же хладнокровно сказала Нюра. - А я еще зайду потом.

Когда она ушла, Гланька с удивлением и восхищением протянула:

- Вот это я понимаю! Действительно - глас народа. Все видит, все понимает, все знает. Так действительно можно в народную мудрость поверить.

Глава 7

Эмпатия

[7]

Все это время Ледников наверху предавался размышлениям о своем нынешнем положении.

Эта чертова Гланька, надо сразу признать, произвела на него впечатление. Во-первых, как женщина. «Да-да, милый друг, - говорил он себе, - не стесняйся, признайся, что она взволновала тебя, прежде всего, именно как женщина». Кто мог представить, что из большеротого лягушонка, подглядывавшего из кустов, явится женщина, при одном взгляде на которую ясно, но не сознанием, а толчками сердца, гулом в голове ощущаешь, что она нужна тебе, что ты готов на любую глупость, лишь бы произвести на нее впечатление. А во-вторых, это предложение, которое она сделала… За ним очевидно маячила возможность переменить жизнь, к чему он давно уже стремился, но не знал, как приступить.

Ледников встал с дивана. Захотелось пройтись по комнате, выйти на балкон, заваленный зернистым, как крупная соль, обледенелым снегом, втянуть в легкие стылого воздуха… Но пол кабинета был завален книгами, журналами, какими-то папками с бумагами, которые когда-то казались столь нужными и важными, а теперь просто валялись под ногами, как мусор. Равнодушно наступать на них, ходить по ним, в отличие от Гланьки, он не мог. И потому снова плюхнулся на диван и опять вернулся к своим рассуждениям о деле Ампилоговых.

Итак, что же мы имеем? А имеем мы пока вот что.

Римма Леонидовна Ампилогова стреляет ночью в голову мужу, выбрасывает пистолет из окна в траву и сообщает об этом охраннику депутата, который вызывает следователей. Прибывшим следователям Ампилогова подтверждает, что совершила преступление, пистолет находят в траве. На следующий день на допросе, записанном на видеокассету, Ампилогова подтверждает свои показания.

Однако на суде она абсолютно меняет свои признательные показания. Более того, заявляет, что делала их под принуждением, что ее заставили оговорить себя…

По ее словам, в ту ночь, когда все уже спали, в дачу проникли два человека в масках. Они связали ее, заткнули рот и принялись избивать, не говоря ни слова, ногами. Когда она обезумела от страха и боли, они сказали, что муж убит и она должна взять вину на себя. Должна сказать, что взяла из шкафа пистолет, выстрелила мужу в голову, уничтожила отпечатки пальцев и выбросила пистолет в окно… «Ты убила его потому, что он хотел бросить тебя, уйти к своей помощнице! Иначе сдохнешь сама, а дочь твою изнасилуют и изрежут на куски».

Кстати, экспертиза подтвердила, что на теле Ампилоговой были синяки от ударов. Свежие кровоподтеки были и на лице.

Потом неизвестные исчезли так же бесшумно, как появились. Какое-то время Ампилогова находилась, по ее словам, в полубезумном состоянии. Несколько раз она подходила к дверям кабинета, в котором спал муж, и, напрягая слух, пыталась уловить хоть какой-то шорох оттуда. Тем более что муж обычно сильно храпел. Но из кабинета не доносилось ни звука, и эта тишина ввергала ее в леденящий ужас. А потом она все-таки разбудила охранника и шофера, и те нашли тело мужа…

Все это она твердила до самого суда, на котором снова повторила свою версию происшедшего.

Были ли факты, подтверждавшие ее рассказ? Прямых вроде бы нет. Зато сомнений в первоначальной версии, по которой убила она, оказалось сколько угодно.

Например, личный врач семьи Ампилоговых Борис Ефимович Деноткин подтвердил и во время следствия, и на суде, что рано утром в день убийства она позвонила и сказала буквально следующее: «Никита сегодня не придет… Он вообще больше не придет. И эти мерзавцы заставят меня взять всю вину на себя… Но вы не верьте».

Но, как сказал следователь, это доказывает лишь то, что Ампилогова не была в столь уж невменяемом состоянии.

Однако список сомнений на этом далеко не исчерпывается… Ну, например, журналисты одной программы провели собственный следственный эксперимент. Они пытались установить, можно ли было посторонним незаметно проникнуть в охраняемый дом академика ночью? И убедились, что можно.

Так что адвокат Ампилоговой, весьма расторопный молодой человек, которого звали Михаил Старчевский, мог с чистой совестью, что для адвоката большая редкость, утверждать, что в деле нет прямых доказательств вины Ампилоговой.

Когда Ледников при встрече спросил его, кто же это мог сделать, Старчевский только улыбнулся. И пропел традиционную арию адвоката: я не следователь, не прокурор, не оперативный работник и потому не обязан заниматься установлением истины. Моя работа в другом - я защищаю своего клиента. Это следствие должно доказать, да так, чтобы я не мог ни опровергнуть, ни посеять сомнения. Потом он все-таки снизошел со своих адвокатских высот и снисходительно объяснил:

- Все улики косвенные. А где прямые? Их нет? Или не обнаружены? Но для защиты это одно и то же! Если она стреляла в мужа в упор, то почему на ее руках не были обнаружены следы пороха? Почему следов пороха не было на ее халате? Почему нет отпечатков пальцев на пистолете? Она что, вымыла его с мылом, прежде чем выкинуть? И это после убийства мужа, будучи в состоянии психологического ступора? Неужели выстрелов действительно «не слышали» находившиеся рядом охранник и шофер? Они что, спали как убитые, в прямом смысле слова? Так что обвинение в убийстве - плод больного воображения. Не существует конкретных доказательств причастности Ампилоговой к убийству. Нет явного очевидного мотива. Подумаешь, «психологические трудности» в семье! В какой семье их нет? Вся доказательная база строилась на самом первом признании Ампилоговой и на показаниях охранника Захребетного. Причем Ампилогова от своих показаний, как известно, позже отказалась и заявила, что они были даны «под давлением со стороны». И вообще, само признание в совершении преступления при таких обстоятельствах ни о чем не говорит!

Он выглядел очень убедительным, этот самый адвокат Старчевский, вот только к тому времени Римма Леонидовна Ампилогова была уже мертва - она покончила с собой в женской колонии, куда попала по приговору суда, признавшего ее виновной в смерти мужа…

- И сколько мы еще будем ждать этих влюбленных голубков критического среднего возраста?! - возопила Гланька, подмигнув показавшемуся в дверях Ледникову. - Жрать, между прочим, охота!

- Действительно, давайте садиться, - сдалась Виктория Алексеевна. - С ним всегда так!

- Это твой сын, - не удержался Андрей.

- Мой-мой, - не стала спорить Виктория Алексеевна. - Ты, между прочим, тоже…

Как обычно бывает в таких случаях, все, уже утомленные ожиданием, облегченно вздохнув, задвигали стульями, рассаживаясь на привычные в этом доме места у стола, застучали тарелками.

После смерти Николая Николаевича во главе стола обычно восседал Андрей. Виктория Алексеевна усаживалась напротив, тоже как бы во главе, но с другой стороны и поближе к кухне. Ледников оказался рядом с Гланькой, которая уплетала еду с усердием узника концлагеря.

- Ну, давайте выпьем! - провозгласил Андрей. - Выпьем за все хорошее, то есть за нас с вами!.. И все! - строго прикрикнул он. - Больше никто ни слова. А то сейчас опять вселенский плач начнется! Знаю я вас!

Ледников выпил и принялся за пирожки, думая о том, как страшно и непоправимо раскалывается, распадается жизнь целой семьи, вчера еще казавшейся единым целым с расчудесным будущим впереди.

Гланька заботливо положила ему добавки и посмотрела на него быстро, чуть опустив уголки губ, отчего лицо ее приобрело грустное и одновременно плутовское выражение. Она вела себя так, будто они вдвоем уже выделены и отделены от остальных. И главное, ее, кажется, ничуть не смущало, что другие видят это. Андрей несколько раз уже покосился на них, но Гланьку это ничуть не взволновало. Однажды она даже быстро с усмешкой показала отцу язык.

В бестолковой суете выпили еще по одной, закусили, а потом Гланька снова принялась за свое.

- Я все-таки не могу понять - жена Ампилогова все-таки могла мужа убить или нет? А, бабуля? Все-таки они к вам в гости захаживали… Неужели ты не разглядела на ее лице клейма убийцы?

Бедная Виктория Алексеевна чуть не подавилась и шумно закашлялась. Но Гланьке все было по барабану. Эта особа умела добиваться своего. И деликатностью она не страдала.

- Как вы думаете, обычная женщина, с которой вы сидели за одним столом, обычная, а не какой-нибудь подготовленный спецагент, может взять пистолет и стрелять в спящего человека? Причем в ситуации, когда ей никто не угрожает? Пойти и застрелить спящего мужа? Не во время ссоры, не во время ругани? А вот так глубокой ночью, когда он спокойно спит? Вы можете это мне объяснить? Что она должна была пережить?

Виктория Алексеевна с испугом смотрела на вошедшую в азарт и актерский раж Гланьку. «Она уже репетирует будущую роль ведущей в своем фильме, - подумал Ледников. - Вот с такими же интонациями и напором она будет задавать эти вопросы с экрана телезрителям. И надо сказать, девушка могет. И очень даже могет». И вдруг ему захотелось эту нахалку немного охладить, поставить на место. Надоело смотреть, как она всеми понукает.

- Что касается того, как это можно было пережить… - с улыбкой мудрой змеи и напускной задумчивостью произнес он. - Переживают и куда более страшные вещи. Представьте себе женщину, муж которой решил кончить жизнь самоубийством и рассказывает ей об этом. И знаете, что она говорит ему в ответ? Что уйдет вместе с ним. Только она не сможет выстрелить в себя, поэтому пусть он сначала убьет ее, а потом себя. После этого они садятся писать предсмертные письма, в которых объясняют, что не могут больше жить, просят прощения у всех близких. После этого они ложатся рядом на большую двуспальную кровать, и муж, закрыв глаза, стреляет ей в висок, а потом тут же стреляет в себя, тоже в висок…

Ледников сделал эффектную паузу, оглядел публику. У Виктории Алексеевны расширились от ужаса глаза. Андрей сидел, опустив глаза, механически вертел пустую рюмку. Гланька смотрела на Ледникова поощряюще и одновременно оценивающе.

- Но стреляет неудачно. Причем оба раза - и в жену, и в себя. Жену он тяжело ранил и себя убить сразу не смог, какое-то время после выстрела еще дышал… Жена попыталась подняться, что-то сделать, но только бессильно сползла на пол… Так их и нашли - он лежит, откинувши голову на подушку, и еще дышит, хотя ясно, что умирает, а она сидит на полу с залитым кровью лицом и что-то шепчет… Она выглядела невменяемой. Движения абсолютно хаотичные, нескоординированные, речь бессвязная, обрывочная… Сначала никто не мог разобрать, что она говорит… Потом поняли - она просила какой-нибудь платок, чтобы вытереть кровь с лица… Вы представляете, что пережила она?.. Когда очнулась после выстрела и увидела, что произошло?

Виктория Алексеевна давно уже была в слезах. Гланька тоже призадумалась. Наверняка прикидывала, а может, стоит раскрутить и этот сюжет?

- Кстати, в этой истории было еще много любопытных деталей. Например, когда в одном высоком собрании, восторгавшемся собственной демократичностью и прогрессивностью, докладчик, прервав свою речь, срывающимся от торжества голосом объявил, что министр - а этот человек был министром - и его жена застрелились, в ответ раздались аплодисменты, полные самого неподдельного энтузиазма… А потом сыну не разрешали захоронить прах отца и матери, и урны с их прахом несколько месяцев стояли у него дома на подоконнике… Прямо сцены времен французской революции. Кутон и Сен-Жюст отдыхают…

- Ледников, а чего ты вдруг его вспомнил? - вроде бы равнодушно осведомился Андрей, по-прежнему внимательно разглядывая пустую рюмку, которую он методично перекатывал пальцами.

- Кого? - сразу вскинулась Виктория Алексеевна. - Андрей, ты что, знал этого человека?

- Знал. Впрочем, и ты тоже. Его все знали.

- Я? - не поверила Виктория Алексеевна. - А кто это?

- Если я не ошибаюсь, Пуго…

- Пуго, - завороженно повторила Виктория Алексеевна. - А кто это?

- Пуго Борис Карлович, министр внутренних дел СССР. Был такой…

- Путчист, - завершила его мысль Гланька. - Активный участник августовского путча 1991 года. Бабуля, это даже я знаю, хотя мне тогда лет двенадцать было и интересовалась я совсем не политикой, а жгучими тайнами поцелуя по-французски…

- Если бы ты знала, сколько я министров пережила в своей жизни, - отбилась Виктория Алексеевна. - Всех разве запомнишь?

- Так чего ты про Пуго вспомнил, а, Ледников? - почему-то никак не мог успокоиться Андрей. Голос его дрожал. - Я тогда, может, и не аплодировал, но тоже посчитал это справедливым возмездием.

- Господи, Андрей, а ты-то как там оказался? - тут же всполошилась Виктория Алексеевна.

- Бабуля, ты забыла, что папуля у нас - заслуженный ебелдос, - засмеялась Гланька.

- Кто? Как ты можешь так про отца?

- Ебелдос - это сокращение от их лозунга «Ельцин - Белый дом - Свобода». Вот и получается - ебелдос. По-моему, крайне выразительно.

- Да, я был среди защитников Белого дома, провел три ночи на баррикадах и ничуть не жалею об этом! - с излишним, пожалуй, для семейной трапезы пафосом объявил Андрей.

- А дачу нам за это оставить не хотят? - тихо проговорила Виктория Алексеевна.

- Бабуля, браво! Гениальная логика! - зашлась в восторге Гланька.

- А я не для того там был! - загремел Андрей.

- Папуля, мы знаем, что ты идейный, - сказала Гланька успокаивающе, но доля сарказма в ее голосе была, пожалуй, чрезмерной. - Что тебя обуревали тогда высокие чувства и голова твоя кружилась от воздуха свободы, которой тебе всю жизнь так не хватало. Но я думаю, Ледников вовсе не хотел тебя чем-то задеть. Правда, Ледников? Ты же про Пуго вспомнил не для этого? Не для того, чтобы напомнить папочке, как он был глуп и жесток в своих революционных устремлениях?

Ледников, чего греха таить, любил при случае поддеть Андрея за его неизбывную демшизовскую упертость. Она, эта упертость, была для него в некотором роде неразрешимой загадкой. Никогда бы он не подумал, что Андрей при его порывистости и жизнелюбии, которое обычно предполагает некоторый цинизм в отношении к жизни и людям, ею заболеет. А вот поди ж ты!..

В какой-то момент у Андрея что-то не заладилось с работой, начались конфликты с отцом, особенно обострившиеся во время крушения государства. Андрей во всем винил советскую власть и обернулся пламенным демократом, с головой ушедшим в образовавшуюся бучу, боевую и кипучую. Даже Ледников, в силу более юного возраста смотревший на происходящее несколько со стороны, удивлялся его энтузиазму и восторгу.

Ничего особенного от своего бескорыстного участия в исторических событиях Андрей не получил. Поклявшись больше никогда не служить в государственных учреждениях, он в конце концов оказался в должности рядового юриста частной фирмы, где, естественно, царили тоталитарные порядки, непробиваемое кумовство и чудовищное лицемерие. Объединяло всех сотрудников фирмы стремление что-то стырить по-быстрому и всепоглощающее желание халявы.

Общая обстановка в стране тоже не радовала. Но Андрей, хотя и не был слепым, не отказывался от идеалов свободы. Он приспособился к новым временам и нашел способ, как оставаться верным идеям революции, даже видя то, что творится вокруг. Оказалось, для этого нужно все больше и больше ненавидеть советскую власть. Чем гнуснее и нелепее становилась наступившая жизнь, тем более страстно и яростно клял он советское прошлое. В то время как все большее число людей согласно Пушкину - «настоящее уныло, что пройдет, то будет мило» - относилось к советскому прошлому все снисходительнее, он черпал силы для веры в свободу и демократию в постоянном усугублении своей ненависти. Его личные счета к советской власти становились все глобальнее и изощреннее. Поистине они приобретали гомерические размеры и библейский трагизм. Он описывал свою молодость такими черными красками, что Ледников порой с трудом верил, что ему приходилось собственными глазами видеть в те жуткие годы Андрея в самом веселом и счастливом расположении духа, в окружении завидно красивых женщин и беспечно веселых друзей, за столом, ломившимся от изысканных яств и напитков…

В последние годы, правда, в испепеляющей ненависти Андрея к прошлому появилось что-то профессионально занудное и по-стариковски негибкое, засохшее. А вот на трудовом поприще дела его стали налаживаться. Во-первых, с годами в нем обострилось умение отстаивать свое не только без всякого стеснения, но и со скандалами, на которые он от рождения был большой мастак. А во-вторых, Гланька без всякой застенчивости пригласила в одну из первых же своих телепередач хозяина фирмы, в которой подвизался Андрей. После передачи Андрей был моментально переведен на должность с куда более широкими перспективами. Никто из Востросаблиных не увидел в этом ничего предосудительного, потому что невероятное, заложенное от природы умение приспосабливаться к обстоятельствам было их семейной чертой.

Но трогать Андрея за хронически воспаленное место сегодня у Ледникова не было никакого желания. Не хватало еще ему затевать тут скандалы. Тут и без него желающих хоть отбавляй. И потому, спокойно глядя Андрею в глаза, он сказал:

- Да нет, конечно. Ничего я не хочу напоминать. Я совсем о другом. О том, что вокруг самоубийства Пуго тоже ходило много разных слухов. Действительно ли это было самоубийство и не помог ли им кто-нибудь? Ведь пуля вошла в так называемую «точку киллера» - ровно посередине воображаемой линии между виском и ухом. Обычно так стреляют профессиональные убийцы, делая контрольный выстрел в голову. У жертвы в таком случае нет никаких шансов на выживание. И хотя Пуго, когда его нашли, еще дышал, шансов у него не было…

Слушали его, затаив дыхание. Ледников выдержал эффектную паузу и продолжил:

- Ампилогов погиб после такого же точного, расчетливого выстрела. Непрофессионалы даже если стреляют так, то обычно выше. Кстати, во время расследования убийства Ампилогова все оперативники дружно говорили, что стрелял, скорее всего, профессионал. Во всяком случае, почерк - профессионала, совершенно неженский. Любому сыщику или следователю известно, что женщина обычно может выстрелить только спонтанно - в результате бурной ссоры, скандала, выяснения отношений… При этом женщины почти всегда стреляют в туловище, а не в голову.

- Почему? - деловито спросила Гланька.

- Тут, с одной стороны, боязнь промахнуться, потому как оружием они обычно владеют хуже мужчин. А с другой… Женщины много времени проводят перед зеркалом, для них любой недостаток на лице - страдание, у них всегда присутствует инстинктивный, неосознанный страх обезобразить человеческое лицо…

- Ледников, да ты у нас просто Фрейд! - захлопала в ладоши Гланька.

- Ну да… Это азы криминалистики, - поскромничал Ледников. - Еще, например, известно, что женщина - а тем более находящаяся в состоянии сильного душевного возбуждения! - если стреляет, то всегда выпускает всю обойму до последнего патрона. Практически никогда не ограничивается одним выстрелом.

- А это еще почему?

- Потому что в порыве ярости и гнева она не способна сразу оценить результаты стрельбы, не понимает, попала она или нет, убила или… Поэтому в экстазе она чаще всего палит и палит, как заведенная, боясь остановиться. Ужасаясь тому, что вот сейчас патроны закончатся, и она увидит, что натворила.

- Класс! - неизвестно о чем сказала Гланька. - И что из всего этого следует?

- С точки зрения классической криминальной психологии из этого следует, что в Ампилогова стреляла не женщина. Или…

- Или?

- Или женщина совершенно необычная, с повадками и навыками профессионального киллера.

- Киллера! - фыркнула Гланька. - Откуда его жена вообще знала, как с этим пистолетом обращаться? Что сначала надо снять его с предохранителя?

- Ну, это-то как раз для нее была не проблема, - вдруг спокойно сказал доселе не проронивший ни слова Андрей.

- Да? - слегка опешила от неожиданности Гланька. - Откуда ты знаешь?

- А они с мужем у нас на участке как-то устроили показательную стрельбу.

- Иди ты!

- Пришли в гости и притащили именной пистолет Ампилогова. И всем дали пострелять. Даже мне. И я помню, она палила очень ловко. Во всяком случае, куда лучше меня. Оказывается, у них это было обычное дачное развлечение. Кстати, следы от пуль в наших соснах до сих пор видны. Можно посмотреть, если есть желание.

- Как интересно! - загорелась Гланька. - А, Ледников? Как тебе поворот сюжета?

- Ну, палить для развлечения по воробьям и хладнокровно стрелять в человека - вещи все-таки разные, - пожал плечами Ледников, барабаня пальцами по столу. - И потом - как стрелять… Тогда выясняли, можно ли было произвести выстрел так, чтобы он не был слышен спящим в доме охранникам? Выяснили - можно. Только в данном случае выстрел должен быть сделан в упор. То есть пистолет надо вплотную приставить к виску, и тогда голова жертвы срабатывает как глушитель. Значит, Ампилогова должна была упереть ствол прямо в голову спящего мужа…

Тут он увидел, с каким ужасом смотрит на него Виктория Алексеевна, и подумал, что сеанс игры в следствие пора сворачивать. Что это он так разговорился? Неужели все из-за того, что ему хочется произвести впечатление на эту молодую нахалку? Ну, ты, Ледников, даешь! Наверное, все из-за того, что пребывание в этом семействе стало его уже порядком утомлять. Тут за каждым словом подводные рифы, неведомые ему тайны, намеки и упреки. Тут все готовы в любой момент сорваться в ссору, истерику, слезы, а потом целоваться в умилении. Взвинченный, непонятно от чего психующий по любому поводу Андрей, несчастная в каждом слове Виктория Алексеевна, будто взбесившаяся, откровенно презирающая самых близких людей Гланька, раздолбай Артем, которому на всех, кроме себя, наплевать… Что, у него своих проблем не хватает? С головой! Но никто из них об этом даже на секунду не задумался, даже не поинтересовался, а как он живет. Эти люди ведут себя так, словно он только и должен, что переживать и решать их проблемы!

Вдруг он почувствовал, как Гланька нашла под столом его руку и ласково, успокаивающе сжала. И тут в дверях возникли Артем и Лена.

Глава 8

Аффект

[8]

Артем с дикарским воплем продемонстрировал публике бутылки коньяка и шампанского, которые он держал в торжественно вскинутых руках. Гланька оглядела их с ленивой усмешкой и, наклонившись к Ледникову, негромко сказала: «Точно натрахались!»

Андрей же вдруг вскочил и опять принялся куролесить и выламываться.

- А вот и герой нашего времени пожаловал! - провозгласил он, сгибаясь в шутовском поклоне перед Артемом.

Артем, поначалу было насторожившийся, решил, что брата нужно поддержать в его удалом начинании, и принялся ему с охотой и облегчением подыгрывать:

- Спокойствие, граждане! Ценю ваши чувства, но постарайтесь держать себя в руках. Все остаются на местах. Объятия и поцелуи отменяются. Все садятся. И продолжайте, граждане, продолжайте выпивать и закусывать, пусть вас не смущает наше присутствие… Я и сам могу чашечку…

- Неужто соизволите? - заломил в восторге руки Андрей.

- Отчего же не соизволить? Еще как соизволю. Нам, знаете, ничто не чуждо.

- Нет, что делается! - заметался в восторге по комнате Андрей.

Он ловко, с гусарским шиком усадил Лену, а сам снова бросился к Артему.

- Просто душа замирает от восторга и благоговения! Вы уж на нас не сердитесь, Артем…

- Николаевич, - благожелательно кивнул Артем.

- А как же! Обязательно - Николаевич. Непременно! Мы же понимаем. Свое место знаем. Люди с понятием-с! А мы тут, знаете, по-простому так, по-дачному, чайком балуемся. Ну и коньячок тут, как же-с! Вы уж не судите нас строго, высокочтимый Артем Николаевич!

- Да уж я потерплю, придется. Куда от вас денешься! Чай-то хороший? Не спитой? Не из опилок, случаем?

- Да как можно?! - заломил руки от обиды Андрей. - Драгоценный вы наш! Да разве мы посмели б! Вас самолично - да из опилок!

Ледников покосился на Викторию Алексеевну. Она смотрела на дурачащихся сыновей во все глаза и выглядела совершенно счастливой. «Нет, семья, - подумал Ледников, - все-таки семья, несмотря ни на что! Все-таки самые близкие друг другу люди».

- У вас всегда было весело, - сказала Лена. - Причем без всякого повода… Я так всегда вам завидовала!

- Ну, как же без повода, - вдруг с садистской усмешкой сказала Гланька. - У нас повод ого какой! Всем поводам повод - хочешь смейся, хочешь гогочи!

- Что ты имеешь в виду? - удивленно спросила Виктория Алексеевна, промокая глаза.

- Ну, как же! Мы ждем прибавления в нашей большой и дружной семье. Ты что, бабуля, забыла?

- Мы? - ничего не поняла Виктория Алексеевна.

- Мы. Семейство Востросаблиных. Твой сын и наш дядя продолжает усердно размножаться!

- Ты чего несешь? Офонарела, что ли, от своей звездности? - наконец понял, куда она гнет, Артем.

- Я несу? - изумилась Гланька. - Это ты несешь нам радостные вещи. Или ты уже забыл, что сообщил сегодня всем поутру?

- Боже мой! - ахнула Виктория Алексеевна. - Я ведь тоже забыла!

- Простите, я не очень понимаю, о чем вы все время говорите? - растерянно сказала Лена.

- Мы говорим о том, что у них будет ребенок.

- У них?

- У них, у них! - радостно подтвердила Гланька. - У хорошо знакомого вам Артема Николаевича и его ненормальной жены.

- Так он же развелся, я слышала… - беспомощно сказала Лена.

- Кто тебе сказал? - неожиданно грубо и жестко спросил Андрей. - Зачем ему разводиться? Ему так удобнее - не разводясь. На всякий случай. А вдруг понадобится переночевать при случае? Ну и ребенка завести по ходу дела.

- Поздравляю, Артем… - с трудом, но спокойно выговорила Лена. - У вас действительно очень весело…

- Просто зашибись! - скривила губы Гланька и, глядя на Лену с нескрываемым торжеством, съязвила: - «Ярмарка безумия», действие второе, спектакль продолжается.

- Но мне пора. Спасибо.

Лена встала и пошла к выходу.

- Енот! Енот! - дернулся следом за ней Артем.

- Ты понимаешь, Ледников, его жена теперь из-за ребенка вернется к нему… - раздраженно бросил Андрей. - А мать не сможет с ней жить под одной крышей. И она, тварь, это знает… И специально это делает!

- Да, Валя, я стану лишней в собственном доме, - тихо сказала Виктория Алексеевна. - И здесь я теперь не могу жить. У меня отнимают все. Этот дом, квартиру, в которой мы жили с Колей… У меня отнимают все.

В комнату вернулся распаленный, пылающий злобой Артем. Он наклонился к Гланьке и яростно выкрикнул:

- Кто тебя просил? Чего ты лезешь не в свои дела?

«Ну, вот, - подумал Ледников, - сейчас еще придется эту язву защищать от разбушевавшегося дяди». И в который раз за день подивился откровенности и накалу чувств, бушевавших в семье Востросаблиных. В его собственном семействе ничего подобного представить было нельзя. Мать и отец могли обидеться на какое-нибудь неудачное слово, даже случайно повышенный голос. Обидеться, замкнуться в себе, не разговаривать несколько дней…

Но Гланьке, похоже, ничьей помощи не требовалось. Она смотрела на бушевавшего Артема с холодным презрением, но без всякого беспокойства по поводу своей судьбы.

- Чего ты сюда вообще приперлась? - бесновался Артем. - Чего ты тут вынюхиваешь?

- Что - не обломилось? - рассмеялась Гланька. - А ты хотел и здесь попользоваться моментом? Перепихнуться под шумок и побежать дальше?

Артем буквально задохнулся от ненависти, но тут между ним и Гланькой встал Андрей.

- Она - моя дочь, - сказал он. - И она здесь - дома. Поэтому выбирай выражения. Ты не со своей хамкой-женой разговариваешь!

- Что вы лезете в мою жизнь? Какое вам до нее дело? - вдруг с искренней болью воскликнул Артем.

И Ледникову, хорошо знавшему цену его страданиям, тем не менее стало его вдруг по-настоящему жаль. Он быстро взглянул на Викторию Алексеевну. Та смотрела на своих сыновей с привычно печальным лицом.

- А никто и не лезет, - с вызовом сказала Гланька. - Я только сказала, что твоя жена ждет ребенка. От тебя. Чтобы наша прекрасная, но несчастная соседка знала, чего ей от тебя ждать…

- Да нет никакого ребенка! - прошипел Артем. - Нет! Понимаете вы это? Я наврал. Просто наврал. Представил себе утром, как вы начнете орать и разоряться по поводу того, что я опоздал на полчаса. Ну, и решил соврать что-нибудь, чтобы вас, припадочных, успокоить.

- Нет, ты правду говоришь, что наврал? - с надеждой спросила Виктория Алексеевна. - Значит, она не переедет к нам?

- Мать, откуда ты знаешь, что он и сейчас не врет? - устало сказал Андрей. - По-моему, он и сам не знает, когда говорит правду.

- Нет, ты правда не врешь сейчас? - никак не могла поверить своему счастью Виктория Алексеевна.

- Да правда, правда, - махнул рукой Артем, плюхаясь на стул. Он налил себе рюмку коньяка и хлопнул ее в одиночестве.

- Слава богу! - облегченно вздохнула Виктория Алексеевна. - Господи, как ты меня перепугал!

- Ну, вот мы уже и счастливы… - заключил Андрей. - Ледников, давай выпьем, а то ты сидишь тут среди ненормальных и думаешь: куда я попал? И за что мне такое наказание?

- Пусть привыкает! - с некоторым намеком выдала Гланька, многообещающе глядя Ледникову прямо в глаза.

И тут в комнату опять вошла Нюра. Привычно села на одинокий стол в углу комнаты, устало спустила платок на плечи. Вид у нее был озабоченный и усталый.

Вот так и должна приходить судьба, чтобы объявить свой приговор, подумал Ледников. Не в сиянии металлических доспехов, не с грохотом сапог командора, не в белом саване праведника, а в облике заморенной жизнью, но исправно тянущей свою ношу бабы в грязных сапогах, знающей, что за всеми не поспеешь, а стараться поспеть все равно надо. Недаром Достоевский говорил, что вечность очень даже может оказаться кособокой банькой с пауками. Потому судьбе пафос не нужен, на всех пафоса не напасешься…

Нюра молчала, погруженная в свои мысли. Глядя на нее, примолкли все, недоуменно переглядываясь. Первой не выдержала Виктория Алексеевна.

- Что-нибудь случилось, Нюра? - спросила она.

- Случилось, - отозвалась негромко Нюра. - Не уедете вы сегодня отсюда.

- Почему это? - нахмурился Андрей.

- Так не будет машины сегодня. Не починят. Мне в конторе сказали: завтра только - к обеду. Я к вам не только поэтому зашла. Виктория Алексеевна, я что подумала… Не нравится вам ко мне, давайте его в школе поставим. Я сейчас как раз директора встретила, так он говорит, что не против…

- Что в школе поставим, Нюра? - замирающим голосом спросила Виктория Алексеевна.

- Да статую ту самую! Которая у вас в шкафу спрятана. Или вы что-то про нее сами решили?

Гланька закусила губу, чтобы не расхохотаться. Виктория Алексеевна беспомощно посмотрела на сыновей.

Нюра, не торопясь, поднялась.

- Так вы решайте - пора уже. Я вам мешать не буду - понимаю, что дело семейное. Только не откладывайте, а то знаю я вас…

Когда Нюра ушла, Артем вдруг заговорил первым.

- Вообще-то, надо действительно решить, что с этой штукой делать. Ну, давайте спокойно прикинем, - подчеркнуто деловым тоном обратился он ко всем. - Взять с собой в городскую квартиру? Невозможно. Выкинуть на помойку? Нельзя. Оставить здесь? Тоже не можем. Подарить кому-то…

- Еще чего! - вдруг взвилась Виктория Алексеевна. - Как можно такое - дарить?

- Ну, тогда действительно в школу отдайте, - вклинилась в их разговор Гланька.

- Не говори ерунду! - оборвал ее Андрей. - Нашла время свои дурацкие шутки шутить.

- Тогда нам остается одно, - руководящим голосом произнесла Гланька. - Ликвидировать объект. Чтобы не мучить себя и других.

- Что значит - ликвидировать? - не понял Андрей.

- Значит, сделать так, чтобы ее не было. Проще всего разбить. Разбабахать на мелкие куски, чтобы никто не догадался, что это было. И развеять прах по всему участку на память.

- Какой ужас! - содрогнулась Виктория Алексеевна.

- И чем прикажешь бить? - устало поинтересовался Андрей. Было видно, что он уже готов согласиться на что угодно, настолько все происходящее его достало.

- Да какая разница? Чем угодно. Ломом, топором… Какая разница!

Артем, доселе молчавший, спокойно сказал:

- Она права. Это единственный выход.

Андрей посмотрел на него и равнодушно произнес:

- Ну, тогда давай - бей его по голове топором. Или ломом.

- Я не могу больше это слышать, - схватилась за голову Виктория Алексеевна. - Делайте, что хотите, только без меня!

- Бабуля, ну успокойся ты! - уже с раздражением прикрикнула Гланька. - В конце концов, это же гипс, просто гипс, а не живой человек…

- Слушайте, вы, припадочные, хватить с ума сходить! Вам живых людей не хватает, вы теперь вокруг дурацкой статуи будете водить хороводы? Делать вам больше нечего? - насмешливо сказал Артем. - Ладно, не хотите ликвидировать, можно… похоронить.

- Класс! Мой дядя самых честных правил, он лучше выдумать не мог! - возликовала Гланька. - Похоронить! Изумительно! Черт, это должно было прийти в голову мне! Как элегантно, изысканно и трогательно одновременно. Вселенский плач! Священника приглашать будем? Вот перформанс получится! Зашибись! Можно еще и речи произнести с факелами в руках! Похоронить, а потом устроить поминки по русскому обычаю!

- Ладно-ладно, разошлась! - перебил ее Артем. - Я хотел сказать, что можно просто закопать его в саду. Вырыть яму поглубже и закопать. Земля сейчас мягкая, выкопаем быстро… Там его, кстати, никто не найдет и не тронет, если закопать поглубже. Пусть лежит.

- Земля еще мягкая, теплая… - пробормотал Андрей. - Мягкая и теплая могила.

Земля не была ни мягкой, ни теплой. Она была сырой до слякоти и тяжелой, будто свинец. Лопата все время натыкалась на перепутанные корни, их приходилось перерубать, самые толстые - топором. Ледников, вдруг оказавшись в роли могилокопателя, для развлечения пытался вспомнить, о чем там спорили между собой могильщики в «Гамлете». Артем и Андрей обещали помочь, но прошло уже уйма сколько времени, а их все не было. Ну и черт с ними, лучше копать, чем участвовать в их перманентном бедламе!

Выпрямившись, он вдруг увидел Лену, которая, кажется, давно уже стояла тут и смотрела за тем, как он возится в грязи. Ледников оперся на лопату и посмотрел на нее снизу вверх. Лена ему всегда нравилась, вернее, была симпатична. Других мыслей относительно нее ему и в голову не приходило, потому что она всегда была девушкой Артема. И в дачном поселке, и среди их друзей считалось, что они влюблены друг в друга с детства и неминуемо должны стать мужем и женой. Но так как Ледников наблюдал Артема в весьма щекотливых ситуациях, порой ему было просто жаль Лену. И когда они расстались, он за нее даже порадовался. Потому что в глубине души считал, что Артем ее недостоин. А она достойна лучшего, чем друг его юности.

- Ты думаешь, он тебе поможет? - прямо спросил он.

Лена и не думала делать непонимающий вид. Они с Ледниковым всегда были очень откровенны друг с другом. Прямо как бывшие любовники.

- Не думаю. Я просто не думаю.

- Смотри, потом тебе будет еще хуже.

- Когда потом?

- Когда окажется, что ты просто подвернулась ему под руку. И только.

- Наше дело не рожать… Помнишь эту вашу идиотскую шутку? Ты думаешь, что ребенок…

- Да нет там никакого ребенка! Одно сплошное вранье!..

- Это точно?

- Господи, Лена, откуда я знаю! Во всяком случае, он так сказал… А может, и есть ребенок. От него же всего можно ждать! Ребенком больше, ребенком меньше - что ему, жалко? Тебе-то это зачем?

- А если это любовь? На всю жизнь. Мы же с ним вот тут в одном корыте голыми в детстве купались… Вода была такая теплая… А кто-то нас из шланга поливал… С тех пор вот не могу забыть…

- Ну, если в одном корыте! Да еще голыми! То… Если это любовь! Любовь в одном корыте! - вдруг разозлился Ледников. - Тогда деваться некуда. Вперед и с песней. Любовь! Предупреждать надо. Я тут токую, как глухарь, а у них любовь, понимаешь… Кто не спрятался, я не виноват!

- Не злись, - мирно сказала Лена. - Ну, такая вот оказалась… Нескладная. Я пойду.

Глядя ей вслед, Ледников пробормотал про себя, разрубая самый зловредный корень:

- И она умчалась от них на крыльях любви… не касаясь земли… и весь облик ее был прекрасен! Красивая женщина всегда выглядит очень значительно, когда молчит. Почему-то кажется, что ей известно нечто такое… А на самом деле ни хрена ей не известно, даже про саму себя. Ладно, наше дело - копать.

Артем появился, когда яма была уже готова. Заглянул в нее и распорядился:

- Да хватит уже! Раскопался, понимаешь, как экскаватор! За тобой не уследишь. Сюда уже живого человека закопать можно.

- Хватит так хватит, - покладисто согласился Ледников. - Как скажешь, хозяин.

- Пошли лучше выпьем.

- И это можно.

- И давай скорее эту чертову статую закапывать, а то уже стемнеет скоро…

Это была та еще картина. Уже в сгустившихся сумерках, скользя по расползающейся под ногами слякотной земле, от дома с желтеющими окнами в глубь участка, где темные деревья казались непроходимой стеной, продвигалась странная процессия. Впереди шли Андрей с Артемом и несли на носилках белый бюст, который покачивался в такт каждому их шагу или неловкому движению. Следом шел Ледников с лопатой в руке. А за ним Гланька вела, поддерживая за локоть, Викторию Алексеевну, которая совершенно расклеилась, но упрямо твердила, что она должна увидеть все своими глазами, хотя мало что видела из-за бессильно проливаемых слез.

Ледников шел и думал, как глупо и необъяснимо все выглядит со стороны - натуральный сумасшедший дом и его обитатели. Но ведь когда ты сам оказываешься погружен в эту жизнь со всеми ее подноготными тайнами, истериками и видениями, выясняется, что это - единственный нормальный выход и ничего другого сделать нельзя. В возбужденном воображении Виктории Алексеевны все это сумасшествие наверняка выглядело едва ли не как новые похороны мужа, и ей хотелось, чтобы все выглядело пристойно и серьезно. Что ж, немногим достается хоронить мужа дважды…

Андрей и Артем, добравшись до ямы, опустили носилки на землю и остановились, то ли поджидая остальных, то ли не зная, что делать дальше.

«Идиотское ощущение, - подумал Ледников, стоя у края выкопанной им ямы. - Невольно начинаешь вести себя, как на настоящих похоронах, - придаешь лицу скорбное выражение и делаешь вид, что задумался о чем-то высоком».

Виктория Алексеевна всхлипнула. Гланька повернулась к Ледникову и яростно показала: давай, мол, заканчивай. Ну что ж, на похоронах, как заведено, распоряжаются не близкие покойного, дело которых скорбеть, а люди, специально для того приглашенные.

- Ну, опускаем, что ли? - негромко спросил он.

- Дурацкое чувство какое-то, - пробормотал Андрей. - Всякая чушь в башку лезет. Прямо хоть речи произноси…

- Ну и произнеси. Как старший в доме, - криво усмехнулся Артем. - А мы послушаем, что ты скажешь… Ну, давай, произноси!.. Скажи, как трудно нам сейчас одним, когда все надо брать на себя. Скажи, что нас выгоняют из дома, который он построил, а мы, два бугая, ничего не можем сделать! Скажи, что его жене негде жить, потому что его сыновья не хотят жить с ней… Если тебе так хочется говорить, говори! Только говори правду! Скажи еще, что все, во что он верил, оказалось ложью и бредом! Что мы продали и пустили по ветру все, чему он поклонялся, чему служил. Что нам не во что и не в кого верить. А чтобы верить в себя, мы слишком слабы! Ну, говори же, что ты молчишь? Скажи, наконец, что-нибудь, потому что надоело ждать! Мы все ждем твоего слова который год и никак не можем дождаться!

Андрей, молчавший во время всего этого неожиданного и безобразного ора, который закатил Артем, вдруг потянулся к валявшейся на земле лопате, взял ее в руки и медленно, словно преодолевая себя, замахнулся… Артем, надо отдать ему должное, ничуть не испугался. Он даже не сделал попытки отклониться, просто стоял и презрительно усмехался.

- Андрей! Артем! - раздался жалкий и бессильный вскрик Виктории Алексеевны.

Ледников шагнул вперед, легко вырвал лопату из рук Андрея, отбросил ее в сторону и встал между братьями. Андрей, кажется, этого и не заметил. Он был словно не в себе.

Гланька с криком «Папа!» тоже бросилась на помощь Ледникову, оставив на мгновение бабушку.

И никто из них не заметил, как Виктория Алексеевна, у которой закружилась голова, вдруг завалилась набок, и тело ее стало сползать в вырытую яму.

Первой заметила это Гланька.

- Бабушке плохо! - закричала она и метнулась к Виктории Алексеевне, бессильно цеплявшейся за край ямы обеими руками. Гланька схватилась за ее дубленку и изо всех сил стала тянуть ее из ямы.

- Вы что, совсем очумели! - отчаянно заорала она. - Идиоты! Вы ее в могилу сведете!

Андрей и Артем, словно очнувшись, бросились к матери. Мешая друг другу, они вытянули ее из ямы и поставили на ноги. К счастью, Виктория Алексеевна уже пришла в себя и жалко улыбалась в руках сыновей. Гланька молча отряхивала ее безнадежно выпачканную и промокшую дубленку.

- Ведите ее домой, - приказала она. - А то у нас тут настоящие похороны начнутся! Мы с Ледниковым все сами сделаем.

Андрей и Артем послушно повели вдвоем мать к дому, который выглядел со стороны таким теплым и уютным со своими освещенными окнами.

Ледников и Гланька смотрели на них и молчали.

Гланька, разумеется, пришла в себя первой. Она чувствовала себя, как режиссер на съемочной площадке, который руководит всеми событиями и единственный знает, в чем их подлинный смысл.

- Ну, Ледников, заканчивай этот бардак. Больше, как видишь, это сделать некому.

- Слушай, они там в доме друг друга не поубивают? - озабоченно спросил Ледников. - Может, тебе лучше пойти за ними присмотреть?

- Обойдутся, - отрезала Гланька. - Ты за них не беспокойся! Сейчас у них по расписанию начнется выпивон - поорали немножко, пора и расслабиться, чтобы прийти в себя. Вот увидишь, когда мы все сделаем и вернемся в дом, они будут со смехом вспоминать, как чуть не поубивали друг друга. А бабуля будет смотреть на них счастливыми глазами и умиляться… Так что, когда мы туда вернемся, перед нами предстанет святое семейство в лучшем виде. Во всем своем великолепии!

- Интересный вы народ! Ты-то речи произносить не будешь? - шутливо поинтересовался Ледников. - А то вы без речей не можете, я смотрю.

- Я-то? Нет, это не мой жанр, я по другому профилю… Дай-ка я тебе лучше помогу.

Гланька подошла к бюсту, стоявшему на краю ямы, поставила на него ногу и несильно толкнула. Бюст легко и беззвучно съехал вниз и плюхнулся в темную холодную жижу.

- Вот и все, - беспечно сказала Гланька. И символически отряхнула ладони. - Хватит уже, надоело. Нашли себе развлечение!

Ледников вдруг вспомнил, что судью Востросаблина нашли мертвым в такой же яме в нескольких десятках метров отсюда…

А теперь вот так же валяется в снежной жиже его бюст. Какое дикое, нелепое совпадение! Что за кощунственное издевательское представление устроили они тут? И ведь никому из них в голову не пришло, что они как будто злобно пародируют страшную гибель судьи…

Ледников хотел сказать об этой поразившей его мысли Гланьке, но та смотрела на бюст с таким угрюмым сосредоточением, что он решил не напрягать ее. Просто взял лопату и стал быстро закидывать яму землей. Представление действительно пора заканчивать, иначе ему тоже начнет что-то мерещиться.

Гланька стояла молча и смотрела, как белый бюст покрывают черные липкие комья. И вдруг вцепилась Ледникову в руку.

- Погоди, мне тут пришло в голову… - забормотала она что-то невнятное. - Как же я забыла?! Вот дура!

- Алло, с тобой все в порядке? - ничего не понимая, спросил Ледников. Неужто даже психика этой молодой дьяволицы не выдержала невротического напряжения, в котором пребывает последнее время ее семейство?

- Ледников, там же тайник! - буквально прошипела Гланька. - Я вспомнила!

- Где? Какой тайник? О чем ты?

- В бюсте! - глядя на Ледникова сумасшедшими глазами, проорала Гланька. - Он же полый изнутри, понимаешь! И мы с дедом, когда я еще маленькой была, устроили там тайник, о котором никому не говорили. Он оставлял там для меня подарки! Когда меня привозили на дачу, я первым делом лезла туда… Надо посмотреть там, внутри! Дед знал, что я обязательно загляну туда, если с ним что-то случится…

Ледников посмотрел на полузасыпанный бюст, пожал плечами и нехотя спрыгнул в яму. Бред какой-то! Эта семейка кого угодно доведет до белой горячки.

Бюст лежал на боку, и в основании его действительно чернела дыра с неровными краями. Он сунул в нее руку, и когда она вошла туда по самое плечо, уже где-то внутри головы бюста пальцы его нащупали какой-то сверток.

- Что-то есть, - сказал он почему-то шепотом.

- А-а! - завопила Гланька и запрыгала по краю ямы. - Йес! Мы сделали это!

Это оказалась пластмассовая папка на застежке, внутри которой была толстая тетрадь. Ледников протянул папку Гланьке и выбрался из ямы.

Гланька тут же повисла у него на шее, а он стоял, расставив грязные руки в стороны, как пингвин, боясь испачкать ее шикарную шубу. Она шептала ему что-то яростное и нежное одновременно, но он ничего не слышал, зато понимал, что такие губы, волосы, запах могут принадлежать только женщине, которая ему нужна….

Потом он снова взялся за лопату. Когда все было кончено, повалил густой липкий снег. Они с Гланькой медленно пошли к дому. Снег был сильный и накрывал землю столь стремительно, что, пока они шли, место захоронения занесло так, что его уже нельзя было различить, как оглянувшийся Ледников ни старался.

- А мы уезжаем! Решили, что сегодня лучше уехать, а завтра утром вернуться. Ты же нас довезешь?

У Виктории Алексеевны были озабоченные, невидящие глаза. Она что-то засовывала в сумку. Измазанную дубленку она сняла и нарядилась в старое пальто с каракулевым воротником, с советских времен хранившееся на даче. Пальто было ей уже мало, и выглядела Виктория Алексеевна в нем уже не гранд-дамой, а заморенной жизнью и очередями пенсионеркой.

- Так вы что, все сматываетесь? - не поверила сразу Гланька.

- Что тут теперь делать? - рассеянно сказала Виктория Алексеевна.

Гланька посмотрела на нее в некотором недоумении.

- А если машина завтра придет раньше, а тут никого не будет? И потом вещи на веранде - их же просто сопрут? Кто-то же должен здесь остаться, - решительно сказала Гланька.

- Но никто не может, - пожала плечами Виктория Алексеевна. Она в мыслях была уже далеко отсюда.

«Они уже на все согласны, - подумал Ледников, - лишь бы не быть тут - на обломках своей прежней жизни, не вспоминать и не думать о том, что могло бы быть, если бы они были не такими, какие они есть… Что ж, их можно понять. И Викторию Алексеевну прежде всего. Видимо, с этими нелепыми похоронами в ней что-то оборвалось, отломилось уже навсегда. И это дурацкое пальтецо, в которое она нарядилась, лишь видимое подтверждение этому».

- А может, Ледников останется? - задумчиво сказала Гланька.

- Валя?.. А вы действительно можете остаться тут на ночь? - повернулась к Ледникову Виктория Алексеевна. - Мы были бы вам так благодарны!

Ледников, который секунду назад ни о чем таком не думал, посмотрел на Гланьку, которая с безучастным видом смотрела в окно, и согласился. Мысль побыть одному, вдали от московских забот, вдруг показалась ему чрезвычайно соблазнительной. Тем более что никаких неотложных дел там у него не было.

- А еда тут какая-нибудь есть? - спросил он.

- Еды много! - радостно сообщила Виктория Алексеевна.

Тут сверху спустились Артем и Андрей, чем-то чрезвычайно довольные. Узнав, что Ледников готов остаться, доложили, что и выпивка осталась, так что он не пожалеет. Потом поднялась какая-то суета, беготня, каждый искал что-то; то, что непременно надо было взять с собой, никак не находилось.

Ледников, которого все это никак не касалось, прошел на кухню, увидел на столе початую бутылку, налил себе коньяка в чайную чашку и выпил с превеликим удовольствием. После долгого копания на холоде хотелось есть, и он подумал, какой роскошный ужин он закатит тут себе, когда все уедут. Как пройдется потом по просторному участку, надышится чистым воздухом, послушает, как скрипят, раскачиваясь, старые уже сосны…

- Ледников, ты умница!

Гланька плотно закрыла за собой дверь кухни.

- Ты не пожалеешь о своем благородном поступке!

- Вот как! И что же я получу в награду?

- Для начала - вот.

- Что это?

- Тетрадь деда, о которой я тебе говорила. Его соображения о деле Ампилоговых. Почитай - будет любопытно.

- Ну-ну… А я-то думал!

Гланька уставилась на него, склонив голову к плечу.

- Интересно, о чем же это ты думал? Ну-ка, ну-ка? Колись! Небось что-нибудь беспутное? Вы же тут на даче только беспутством и занимались. Я помню!

Тут влез уже одетый Андрей, потащил Гланьку за руку. Ледников вышел следом. Виктория Алексеевна уже сидела в джипе, а Артем открывал ворота. Увидев Гланьку, принялся канючить: «Давай я поведу!» Гланька, будто не слыша его, села за руль и сразу врубила фары.

Ледников посмотрел, как джип растворяется в мглистом сумраке аллеи, оставляя за собой две ровные черные полосы на занесенном снегом асфальте, закрыл ворота и вернулся в дом.

Дом поразил его абсолютной тишиной. Из-за этой тишины в сочетании с тем разгромом, который царил в комнатах, возникало ощущение, что тут случилась какая-то беда.

Ледников выпил еще коньяку и, как был, прямо в куртке, завалился в кресло и раскрыл толстую тетрадь…

Глава 9

Локус контроля

[9]

«Никогда не верил, что даже самое сильное потрясение может привести к перерождению человека, изменить его радикально. А теперь уж не верю в это и подавно. Человека в действительности не способны переменить ни самое глубокое раскаяние, ни самое искреннее покаяние. Нельзя стать другим человеком!..»

Почерк у судьи Востросаблина оказался очень мелкий, но вполне разборчивый. Есть одно классическое толкование почерка - по размеру заглавных букв. Если они очень большие, это означает повышенную потребность во внимании и любви окружающих. А маленькие предполагают неуверенность в своих силах и скромность, превращающуюся зачастую в недостаток. Но это при почерке обычного размера. В очень мелком почерке, таком, как у судьи Востросаблина, большой размер заглавных букв по сравнению со строчными говорит о личной гордости и упорстве человека. То есть что у человека наличествуют черты характера, выделяющие его среди других.

Есть еще толкование по наклону букв… Вертикальный почерк означает, что для личности пишущего характерен баланс рациональности и эмоциональности. Такому человеку свойственно анализировать ситуации и принимать взвешенные решения. Почерк судьи был вертикален абсолютно.

Что ж, подвел итог Ледников, вполне не противоречит тому описанию, что дал судье Востросаблину отец. Только более благородно и симпатично получается. Что немудрено, потому как отец был в конфликте с судьей, то есть лицом небеспристрастным.

«Сегодня был в Генеральной прокуратуре у Шаховского, он переведен туда несколько месяцев назад. Поговорили о том о сем, и я вдруг вспомнил о деле Ампилоговых. Он сказал, что, если мне так интересно, он может показать видеокассету с фрагментом записи первого допроса Ампилоговой, где она признается в убийстве. Вообще-то, он, конечно, не имел права этого делать, но мы с ним так давно знакомы… К тому же нас связывают тайны пострашнее этой.

Потом он ушел на совещание к Генеральному, оставив меня одного с кассетой…»

Как писал судья, это было тяжелое зрелище. При том, что следователь вел себя вполне пристойно и никакого желания грубо «задавить» допрашиваемую у него не было. Он как бы давал понять, что ему все уже ясно и известно.

А вот Ампилогова выглядела плохо. Судья, который обычно видел ее ярко накрашенной, по-провинциальному пестро одетой и демонстративно довольной жизнью, отметил, что она была совершенно увядшей, испуганной и как будто не вполне вменяемой.

Едва следователь, подчеркнуто мягко и спокойно, стал разъяснять ее права и обязанности, она буквально прокричала: «Да, это я! Только я! Я расстреляла своего мужа! Расстреливайте теперь меня!» И опять ушла в себя.

Все ее дальнейшие слова, замечает судья, представляли из себя нервные выкрики невпопад или едва слышное бормотание о вещах, которые не имели никакого отношения к задаваемым вопросам.

«- Если вы себя плохо чувствуете, мы можем перенести наш разговор на завтра, - предложил следователь. - Я вас не тороплю. Вам надо все вспомнить и честно рассказать. Так как - поговорим? Как вы считаете, мы можем сейчас спокойно поговорить?

- А вы как считаете?

- Вам решать. Разумеется, я хочу как можно быстрее узнать, как это случилось. Может быть, и вам лучше рассказать все сразу… Не терзать себя. Я ведь прекрасно понимаю ваше состояние - ведь я тоже женат. И хорошо представляю, что должно было случиться нечто серьезное, чтобы довести женщину до такого состояния…

- День рождения и день смерти - один день, - вдруг усмехнулась Ампилогова.

- Да, получилось именно так. Скажите: он, ваш муж, уже приехал на дачу пьяный?

- Мой муж! Мой муж должен войти в историю таким, какой он есть. Мой муж… Он мой муж.

- Поймите, мы уже знаем, сколько у вас было вина и водки, сколько вы выпили… Завтра медики скажут, сколько алкоголя было у него в крови, ведь на вскрытии все обнаружится. Я ведь знаю, как это бывает в семье. Итак, как мы уже выяснили, вы весь день готовились, к вечеру принарядились, накрасились, а его нет и нет. И когда будет, неизвестно. И вот, когда вы уже потеряли всякую надежду, появляется он… Выпивши, и сильно выпивши. Вы сели за стол только около двенадцати часов ночи. Ну, и что было потом?

- Мой муж очень сильный. Вам не по зубам… Ничего я говорить не буду! Все всегда происходит слишком поздно. Почему?

- Скажите, вы стрелять умеете?

- Ну, умею… Я и Кравчуку говорила: «Будешь обижать Надюшку - пристрелю. Так и знай, корабел недоделанный!» Знаете, что это значит? Для моряка это самое обидное.

- Кравчук - это ваш городской сосед?

- Откуда я знаю? Главное, нам надо всегда выглядеть хорошо! Чтобы все завидовали».

Как пишет судья, тут она стала тревожно осматриваться. Потом спросила, почему нет зеркала. Зеркала, к счастью, действительно не было, потому что если бы она увидела себя…

Следователь, еще раз отмечает судья, ведет себя вполне прилично. Правда, у хорошего адвоката есть масса причин для протестов относительно этого допроса. Например, нет врача, хотя ясно, что Ампилогова в этом нуждалась.

Судья не скрывал, что записывает разговор следователя с Ампилоговой по памяти, но суть его передает достаточно точно, срабатывают профессиональные навыки. На деле разговор был, разумеется, куда более обрывистый, нелогичный, с какими-то необъяснимыми переходами от одной темы к другой. Но это с ее стороны. Следователь, пусть и без особой находчивости, продолжал гнуть свою линию, как бы играя с Ампилоговой в поддавки.

«- Понимаете, нам нужно объективно разобраться во всем. Мы же видим, что ваше душевное состояние в тот момент было, как бы это сказать, необычным. Вы были и подавлены, и возбуждены одновременно. Причем напряжение, как это следует из нашей беседы, накапливалось не один день - годами.

- Откуда я знаю?

- Конечно, после всего, что произошло, уже ничего не исправишь. Ваша жизнь с мужем - уже прошлое, пусть недалекое, но прошлое. Но у вас есть дочь, внук. Так что не надо думать, что ваша жизнь закончена. У вас есть будущее. Вот о чем вам уже нужно думать сегодня. Если вы дадите честные, объективные показания, все эти неприятности закончатся гораздо быстрее. Попробуйте подумать о своем будущем.

- Мое будущее меня мало волнует. А прошлое… Меня не баловали. Знаете, как ездят дамы в моем положении? С водителем и охранником. А я - всегда сама за рулем. Хотя и неудобно было, потому что машина совсем не женская… И до этого тоже была совсем старая. Вот. И поэтому… Они вообще никому не нужны, и добиться чего-то просто не способны…»

Иногда ее речь, объясняет судья, действительно походила на полный бред. Но не всегда. И пару раз, как ему показалось, оно бросала на следователя, когда тот на нее не смотрел, вполне разумный и даже оценивающий взгляд. А вот следователь вдруг обнаружил какую-то странную, необъяснимую осведомленность о прошлой жизни Ампилоговых.

«- Сейчас вам надо четко подумать. Итак, что мы имеем? Избежать суда - невозможно. Преступление - оно и есть преступление, от этого никуда не денешься. Но почему преступление произошло? По каким причинам? Ведь от этого очень многое в вашей судьбе зависит. Давайте подумаем, что это было? Фактическая сторона дела уже примерно известна. Да, вы стреляли. Но почему? Что вас побудило? Поймите, сейчас все зависит от того, что вы скажете! Как объясните, что побудило вас это сделать?

- Выстрелила… Это он научил меня стрелять.

- Но ведь не просто выстрелила? Не может быть, что вы выстрелили в мужа ни с того ни с сего! И пьяной вы не были, только выпивши. Значит, между вами произошел конфликт. Причем начался он не вчера и не позавчера. А вчера дошел уже, как говорится, до последней стадии!»

Вот здесь, пишет судья, следователь стал терять терпение. Это он хорошо запомнил. Тут следователь принялся давить, и уже без особой деликатности.

«- Вы же понимали, не могли не понимать, что все в вашей жизни после выстрела рушится мгновенно. Что вы целиком зависите от мужа? И все-таки выстрелили. Какие-то причины должны были быть? Так что - хорошо подумайте. Это один из главных вопросов, и определяться с ним надо с первого дня. Сейчас. Я понимаю, вам хочется, чтобы муж остался в памяти людей как благородный герой. Но… Уверяю вас, жизнь такова, что завтра его все забудут. И никому не будет дела до того, каким он был - идеальным или неидеальным. Вы здесь уже ничего не измените своими показаниями. Так что не бойтесь, что, сказав правду, вы как-то запятнаете его светлый облик. В истории он останется таким, каким был. А вот ваша жизнь во многом зависит от того, что вы скажете. Убийство во время ссоры, ставшей следствием продолжительного застарелого конфликта, да еще когда человек обороняется, защищает себя, это одно. А хладнокровный выстрел в голову спящего человека, который ничего плохого вам не сделал, совсем другое… Итак, сколько длились напряженные отношения между вами и мужем?

- Какие отношения? Не понимаю…

- Напряженные отношения! Между вами и мужем!.. Вы ведь женщина эмоциональная, пишете стихи, читаете много, натура у вас такая… художественная, тонкая, возбудимая… Он вас обижал, оскорблял? А может, он вам изменял, и вы об этом узнали?

- Я не помню. Его уважали. Все!

- А что было самым обидным для вас? Невыносимым? Он каждый раз после работы домой приезжал? Или, случалось, ночевал где-то еще?

- Нет, приезжал. Как он мог не приехать!»

Следователь опять демонстрирует чрезмерную осведомленность, замечает судья. Видно, что хорошо подготовлен к допросу. Вероятно, располагает какой-то дополнительной информацией или материалами.

А что тут странного, хмыкнул про себя Ледников. Ампилогов - это был вовсе не слесарь Пупкин, о котором никому ничего не известно. Разве судья не знал, что такие люди, как Ампилогов, всегда находятся под присмотром? Что оперативная информация о них поступает постоянно. Тем более что от Ампилогова можно было ждать чего угодно, особенно в последнее время, когда его понесло и он стал грозить массовыми акциями протеста и неповиновения. И потом, судья, человек старой закалки, просто не знает, что такое сегодня Интернет. За полчаса на сайтах, специализирующихся на компромате и расследованиях, можно нарыть столько информации про известных людей, что хватит на десяток самых агрессивных допросов. Это по слесарю Пупкину информацию надо собирать, а известные люди нынче - как на ладони. Все их семейные тайны - достояние, как говорится, общественности. Про того же судью можно было уже скачать столько данных, что он только глазами хлопал бы в ответ и хватал воздух ртом, как рыба, вытащенная на берег!

Ледников отложил тетрадь, прошел на кухню, совершенно автоматически допил коньяк, хотя никакого желания пить не испытывал, вышел на крыльцо, вдохнул плотный, словно вата, сырой воздух. Потом невольно посмотрел в ту сторону, где совсем недавно он, словно могильщик, копал яму для похорон, где два брата готовы были, кажется, убить друг друга в слепой злости, порожденной сознанием, что они ничего не могут переменить в безжалостно и равнодушно размалывавшей их семью жизни, которая оказалась им не по плечу.

Ничего там уже нельзя было различить в декабрьской мгле. Ничего уже не осталось тут от судьи Востросаблина, который в свое время за какие-то никому теперь не интересные заслуги получил здесь участок земли, возводил дом, где уже завтра поселятся какие-то неведомые люди… И они не будут знать, что в нескольких шагах от дома, где они спят, едят, занимаются любовью, закопан памятник человеку, который этот дом строил, потом в нем жил, работал, любил. А еще они не будут знать, что в нескольких шагах от дома, в яме с водой он нашел нелепую смерть, которая, как утверждает его жена, была на самом деле убийством…

Ледников сошел с крыльца, разгребая ногами снег, побрел к калитке. Как всегда, на ходу хорошо думалось.

Мысли его вновь вернулись к записям судьи. Так что же из них следует? А из них следует, например, что адвокат Старчевский, с которым Ледников встречался в свое время, сильно преувеличивал ужасы и безобразия запечатленного на пленку допроса.

«Вы только представьте себе этот ужас! - вспомнилась ему горячая речь адвоката. - В дом ворвались два человека в масках. Говорят ей, что только что убили ее мужа и она должна сказать, что это она убила. Ее бьют, пытают, угрожают расправиться с дочерью и внуком. Вы представляете себе этот ужас?! А на другой день ее куда-то везут и принимаются допрашивать. И рядом никого, кто мог бы хоть как-то выслушать ее! Что-то посоветовать. Разве она могла в таком состоянии что-то понимать? Я уверен, что она даже не понимала, кто эти люди, которые принуждают ее признаваться. А может, это те самые, что убили мужа и терзали ее? Просто теперь они сняли маски? Что она в таком состоянии может им сказать? Если она даже не понимает, где находится?

А следователь, перед которым сидит избитая, перепуганная женщина, стоит перед ней и рассуждает: ваш муж уже вычеркнут из жизни, вам теперь надо забыть о нем, сказать, что у вас давно уже были конфликты, что все к этому шло… Это что, не глумление своего рода? Следователь просто хочет любой ценой получить мотив, вынудить ее сказать это. Да, она заученно твердит: «Это я убила!» Но мотива-то настоящего нет, никак не вырисовывается он - достоверный мотив, и следователь выкручивает его из нее, клещами тащит.

Да, она действительно регулярно повторяет, что она виновата, что это она убила… Но! Слишком часто! Совершенно механически! Настолько часто, что в это перестаешь верить.

Любой психолог знает: если человек говорит неправду, но хочет, чтобы в нее поверили, он повторяет и повторяет ее - к месту и не к месту. Он продолжает убеждать в этом собеседника снова и снова, потому что ему надо, чтобы ему поверили. Но он боится, что ему не верят, потому что видят, что он и сам в это не верит! При этом Ампилогова, твердя, что она убила, никак не может согласиться с теми объяснениями, которые ей подкидывает следователь! Ну, не может она сказать, что они с мужем ненавидели друг друга. Не может! Хотя и признает, что порой они скандалили. Но страх перед этими, которые в масках, буквально плющит ее, доводит до безумия…

Тем не менее следователь все это упускает из вида. Он безжалостен и предвзят. Ему надо заставить ее усвоить те мотивы, которые он ей подбрасывает. Да что там подбрасывает - попросту внушает. Вдавливает в сознание. Но тут она сопротивляется изо всех сил. Потому что чувствует: после этого нельзя будет жить! А значит - нельзя с этим соглашаться. Поэтому она повторяет: это я убила, я! Но она не может согласиться с теми мотивами, которые вдалбливает ей следователь. Не может признать их! А без мотива у него нет дела, потому что, согласно требованиям Уголовно-процессуального законодательства, это обязательный предмет доказывания».

Умеет, умеет, что и говорить, адвокат Старчевский. Умеет убеждать, уговаривать, рисовать картины необыкновенной психологической глубины, при этом упуская главное, ловко тасуя факты, как ему это выгодно. Но… В то, что «этот допрос временами выглядел как издевательство над несчастной женщиной, если даже она виновата», поверить способна только нервная публика, не представляющая себе, что это такое - «колоть» подозреваемого по горячим следам. Видела бы эта публика, как работают в таких случаях обычные опера, как «давят» они, когда входят в азарт и чувствуют ноздрями, что подозреваемого можно «сделать» прямо сейчас. Там шерсть летит клочьями, а слезы и причитания - несущественная подробность. И их нельзя в этом упрекать, потому что «давить и колоть» - их прямая служебная обязанность, их работа. А допрос сразу же после совершения преступления едва ли не самый важный момент расследования.

Собственно, если с подачи адвоката считать, что следователь «колет» Ампилогову не из служебного рвения и профессионального азарта, то значит ли это, что он сознательно уводит следствие в сторону? Но для этого он должен знать, что произошло «на самом деле», при участии людей в масках. А Ампилогова историю про «двух убийц в масках» еще не рассказывала. То есть максимально, что можно предъявить следователю в ходе того самого допроса, это желание как можно скорее завершить расследование. Может быть и другой вариант - следователь получил прямой приказ или пожелание побыстрее «закруглиться» от кого-то сверху. И этот кто-то мог знать, что произошло на самом деле. Если произошло, конечно. Потому что «двое в масках», заставляющие жену взять на себя убийство мужа, это история на очень большого любителя.

Да и в поведении Ампилоговой, если судить по записям судьи, честно говоря, ничего необычного нет. Сразу после преступления многие ведут себя странно. Причем как виновные, так и ни в чем не виноватые. И большинство вовсе не жаждут исповедоваться следователям и операм как на духу. Люди более или менее сообразительные первым делом хотят решить для себя, что им стоит говорить, а что не стоит. И потому обычно тянут резину. Виноватые или чем-то замазанные лгут сознательно. Неадекватность поведения тоже дело не такое уж редкое. Особенно если утрата слишком тяжела, последствия пугают до судорог, а психика уже нездоровая.

Реже, конечно, люди сознательно разыгрывают из себя неадекватных, с поехавшей от потрясения крышей. Но и такое встречается. А вот насколько убедительно они при этом выглядят - это уже зависит от способностей человека, изображающего собственную невменяемость.

Легкий хмель от коньяка уже окончательно выветрился из головы Ледникова. Он вернулся в дом, заварил чай и снова принялся за чтение тетради судьи.

«Шаховской вернулся от Генерального в хорошем настроении и бодро спросил:

- Ну, ты удовлетворен?

Я пожал плечами.

- Или остались вопросы? Давай-давай, спрашивай, пока я добрый.

- Я слышал, экспертиза обнаружила синяки от ударов на теле Ампилоговой?

- А, это адвокат все ужасы расписывал… Ну, были синяки. Но! Она изрядно выпила в тот вечер, а потом еще накачалась транквилизаторами. А потом у них там лестница такая крутая, что свалиться ничего не стоит… К тому же… Ты знаешь, что Ампилогов ее бил?

Я ничего не сказал, хотя пару раз слышал от Нюры, что между Ампилоговыми бывают весьма шумные выяснения отношений и даже драки. Но как-то мне и в голову не приходило, что они дрались до синяков.

- Да-да, представь себе. А в тот вечер между ними могло произойти все, что угодно. Учитывая, в каком состоянии они оба были.

- Значит, и ссадины на лице…

- Не ссадины, а царапины от ногтей. Ты думаешь, профессиональные киллеры стали бы царапать ей лицо ногтями?

- Говорят, что в лесу неподалеку нашли на следующий день два обгорелых трупа…

- Ну, ты и упорный! - помотал головой Шаховской. - Ну, нашли! Но экспертиза не может утверждать, сожгли их в тот же день или раньше, до убийства Ампилогова или позже. И потом, неужели ты поверишь, что грамотные люди станут тут же прибирать за собой? Жечь рядом с местом убийства трупы исполнителей? Кстати, пуль там тоже не нашли. У одного трупа проломлен череп. Так что скорее всего бомжи или забулдыги подрались, а потом те, кто убил, решили замести следы. В общем, дорогой друг, не думай, что прокуратура ничего не делала.

- Ничего такого я не думаю, - сказал я. - Просто вокруг дела ходит масса слухов…

- Ну, разумеется! Дело-то шумное, а главное, с политическим душком. А ты сам знаешь, что творится вокруг таких дел.

- Знаю, - согласился я.

Да уж, мне ли этого не знать! Первый раз я оказался втянут в такую ситуацию, когда разбиралось дело Дегайло - сына первого секретаря обкома. Сынок был, конечно, мерзавец, но полноценных доказательств изнасилования, в котором его обвиняли, не было. Свидетели, а это случилось во время студенческой вечеринки, сами были пьяны и не могли ничего утверждать однозначно. Да, Дегайло приставал к девушке, но и она кокетничала напропалую. Да, он вроде бы тащил ее в комнату, но она, опять же, то ли сопротивлялась, то ли изображала сопротивление. Да, когда Дегайло закрыл дверь, кому-то показалось, что она зовет на помощь, а кто-то принял ее крики за страстные стоны… А о том, что происходило в комнате, где они были вдвоем, каждый рассказывал по-своему. И я признал изнасилование недоказанным.

Прокурор Ледников, отец друга и одноклассника Артема, был уверен, что я принял такое решение из-за того, что на меня давили. Разумеется, давили. Но решение мое профессионально и юридически было совершенно безупречно. Доказательств было явно недостаточно. Но поди попробуй докажи это тому же Ледникову! Кстати, в вынесении обвинительного приговора тогда тоже были заинтересованы весьма влиятельные люди. Так что я вполне мог бы вернуть прокурору Ледникову его обвинение в том, что я уступил давлению. А он, спрашивается, не уступил, представляя в суде дело с неочевидными доказательствами? А если не уступил, то кому он мог это доказать тогда? Кому докажет теперь?

Бывают ситуации, когда можно только стиснуть зубы и терпеть».

Но разговор с Шаховским на этом не закончился. Судья дотошно продолжал излагать свои сомнения.

«- А как ты объяснишь тот факт, что Ампилогов был убит именно накануне его выступления в Думе? Выступления с разоблачениями то ли министра, то ли вице-премьера, вдруг увлекшегося предоставлением чрезмерных преференций одному холдингу с сомнительной репутацией… Для любого нормального человека тут повод задуматься. Предотвратить такое выступление - разве не мотив?

- Банальное совпадение. Выступления Ампилогова давно уже никого не пугали, так их было много».

«На самом деле, - пишет судья, - об этом выступлении я слышал лишь краем уха и практически забыл. Но пусть Шаховской думает, что я в курсе всего и копаю глубоко».

«- Ну, что тебя еще смущает? - весело спросил Шаховской.

- Например, то, что суд второй инстанции снизил меру наказания за убийство до двух лет… Притом что первый приговор - три года. Согласись, случай редчайший!

- Хочешь сказать, что суд второй инстанции, убедившись, что осужденная ни в чем не виновата, решил не оправдать ее, а только уменьшить срок почти в два раза! То есть, из твоей логики следует, все суды у нас купленные, вершат неправедные дела, но порой им становится стыдно, и поэтому они смягчают, насколько можно, несправедливые сроки. Ты и впрямь так считаешь? Ты? Сам в прошлом судья!

- А у тебя есть другое объяснение?

- Есть. И ты его знаешь не хуже меня. Ампилогову все жалеют, за нее просят весьма высокопоставленные люди. Организуются какие-то комитеты в ее поддержку. В том числе и за границей. Дочь страдает, внук спрашивает, когда вернется бабушка!.. Сама она ведет себя, как великомученица и страстотерпица. Всячески превозносит своего мужа, клянется ему в вечной любви и уверяет всех в собственной невиновности. И все это чуть ли не каждый день в газетах, по телевизору! Ты сам бы не смягчил приговор? У тебя таких ситуаций не было?»

«Были, - не отрицает судья. - Еще какие ситуации у меня были! И преступников в зале суда отпускал, и несчастных, виновных лишь в том, что случайно оказались не там, где нужно, приговаривал. И ничего не мог с этим поделать. Но сегодня я не судья, я лишь пытаюсь узнать правду о смерти своего соседа. Хотя, - вдруг замечает судья, - вряд ли смогу объяснить, зачем мне она. Но почему-то мне кажется, что тут скрыто что-то важное и для меня».

«- А как ты объясняешь то, что она отказалась подавать просьбу о помиловании? Даже ради освобождения не захотела признать свою вину? Твердила, что не помилования она ждет, а оправдательного приговора, потому что она мужа не убивала и не могла убить…

- А-а! - отмахнулся Шаховской. - Могла, не могла… Ты помнишь дело Вилюевой? Она убила своего сына, и ты ее осудил за это. Но у нее в мозгу что-то перед этим сломалось, и с тех пор она сама была свято убеждена, что сделал это какой-то черный человек. Я не психиатр, но мне кажется, что у Ампилоговой была такая психика, что она могла внушить себе все, что угодно. Что я тебе объясняю!»

Буквально на следующий день, как следовало из дневника, Шаховской позвонил судье сам. Был напорист и чуть ли не весел.

«- Ну, что, персонаж Достоевского, все окидываешь проницательным взором прошлое?

- А почему Достоевский?

- Ну, как же, помнишь, у него герои все норовят «мысль разрешить». Им даже капиталов не надо, дай нравственную коллизию распутать. Впрочем, я тебя понимаю. Для нашего брата распутать неясное дело - самое разлюбезное занятие. И пока не распутаешь - ни есть, ни спать не можешь.

- Ладно, ты не преувеличивай! Прямо уж ни есть, ни спать. Дрыхнем как миленькие! Просто я хочу разобраться, что произошло в доме соседей… Что тут необычного?

- Нет, - вдруг серьезно сказал Шаховской. - Ты не просто разобраться хочешь, ты хочешь рассудить и вынести свой приговор. Как тебе кажется, ты способен вынести приговор справедливый и окончательный. Но тут есть закавыка…

- Какая?

- А такая, что ты теперь хочешь рассудить не по закону, как раньше судил, а по справедливости. Хотя сам знаешь, что закон и справедливость не одно и то же.

- Зачастую. Но не всегда.

- Ладно, это разговор, ты сам знаешь, бесконечный. Но так как твои внутреннее состояние и душевный покой мне небезразличны, я советую тебе поговорить с Еленой Григорьевной Крыловой. Она сможет рассказать тебе много чего по интересующему тебя вопросу. Позвони ей, я ее предупредил… Потом обсудим твои впечатления».

После разговора с Шаховским судья погрузился в размышления. Действительно, чего он так взволновался по поводу Ампилоговых? Совсем ведь неблизкие люди. Ну, соседи, так соседей много, и у всех свои драмы и трагедии. И опять судья пришел к выводу, что, копаясь в этой истории, он все время понимает и открывает что-то важное про себя и свою семью. Нет, разумеется, ему и в голову не приходило, что его жена способна на что-то подобное. Тут виделись связи непрямые. Это было похоже на впечатление от какой-нибудь картины, вдруг тронувшей душу. Чужая беда вынуждает глубже заглянуть в себя, признаться в мыслях, которые ты доселе боялся произнести даже для себя…

Ну, а еще, разумеется, все-таки профессиональный азарт, тщеславное желание показать: вы все не смогли, а я сумел. Тем более что ощущение какой-то тайны, окутывавшей это дело, не оставляло судью.

И еще один вопрос. Чего это вдруг Шаховской так возбудился? Сам позвонил, договорился о встрече с Крыловой… Уж у него-то сейчас действительно других дел полно. Значит, почему-то хочет быть в курсе. Почему? Просто интересно? Ну, это вряд ли. Но явно хочет.

Больше судья на эту тему рассуждать не стал, но вопрос тут действительно возникает. И Ледников его запомнил.

А потом судья подробно описывает разговор с Еленой Григорьевной Крыловой, соседкой Ампилоговых по московской квартире, дочерью министра в советские времена и женой директора крупного преуспевающего издательства во времена постсоветские.

Она произвела на судью самое благоприятное впечатление - изящная еще, несмотря на возраст увядания, женщина с внимательными темными глазами, абсолютно лишенная какого-либо дурацкого апломба и фанаберии, которые были свойственны женам крупных чиновников в прошлом и достались в наследство женам преуспевающих господ в нынешние дни.

Они встретились в рабочем кабинете Крыловой - она работала в академическом институте, изучающем проблемы мирового экономического устройства. Крылова числилась там старшим научным сотрудником, занимала небольшой кабинетик, обставленный модной офисной мебелью и бесчисленными горшками с комнатными растениями. Судя по тому, что остальные кабинеты, которые видел судья, выглядели обшарпанными реликтами советской эпохи, можно было предположить, что кабинет для супруги отремонтировал и обставил за свой счет преуспевающий муж.

«Она сразу сказала, что говорить об Ампилоговой у нее нет никакого желания. Она молчала все это время, вполне могла бы молчать и дальше. И считает, что это было бы правильно.

- Если бы не просьба Шаховского, я бы ни за что не согласилась, - откровенно сказала она. - Он сказал, что вы пишете книгу.

Что ж, вполне пристойная легенда для прикрытия моих истинных целей, подумал я. Знать бы еще, в чем они заключаются, мои истинные цели?

- И потом я, не буду скрывать, навела о вас справки, - все с той же откровенностью уверенного в себе человека сказала Крылова.

Ее откровенность была, признаться, очень симпатична.

- Вот как. И каковы результаты? - осведомился я.

- Ну, коли я согласилась встретиться и поговорить, благоприятные, - рассеянно улыбнулась она. - О вас хорошо отозвался даже Константин Сергеевич Ледников…

- Даже?

- Даже. Я ведь знаю, что у вас с ним не самые добрые отношения после какого-то давнего уже скандального судебного процесса…

- Вы знаете и об этом? - изумился я. - Однако вы глубоко копаете!

- Мой отец был министром, так что я с детства знала, какие страсти бушуют под ковром… Я выросла среди разговоров о том, кто с кем сцепился, кто кого подставляет и почему. Так что я знаю правила игры и знаю, как получать информацию. И знаю ей цену».

Дальше судья с некоторым удивлением замечает, что ему было приятно услышать о том, что отец отозвался о нем добрым словом.

Ледников же, в очередной раз натолкнувшись в записях судьи на упоминание об отце, подумал, как мало мы знаем даже о самых близких людях. А еще какой-то другой частью мозга отметил: при нужде на Крылову можно будет выйти с помощью отца. Если, конечно, такая необходимость возникнет. А дальше и путь к господину Шаховскому открывается…

«Я вдруг поймал себя на мысли, что разговор с Крыловой не то чтобы доставляет мне удовольствие, но не раздражает. Что со мной в последнее время случается нечасто. Отвык уже. Даже со своими я вдруг впадаю в раздражение или скуку, потому что мне кажется, что мы не способны понять друг друга. У жены и сыновей как будто другая, совершенно не интересная для меня жизнь… Собственно, как им неинтересна моя. И с этим ничего нельзя поделать. Во всяком случае, из моих попыток ничего не удалось. Впрочем, вполне может быть, я плохо старался.

- Ну, с чего начнем? - спросила Крылова. - Вы уж давайте спрашивайте, а то я человек достаточно замкнутый, к исповедям не привыкла. И не стремлюсь, надо сказать.

- Вы были подругами?

- Нет, что вы! Я на такую близость не претендую. Мы общались как соседи. Причем, честно говоря, я особой нужды в этом не испытывала. Мы все-таки люди разных кругов, если уж говорить откровенно. Когда они поселились в нашем доме, она просто пришла знакомиться, чего мне, например, никогда даже в голову не пришло бы. Потом я вдруг обнаружила, что она хорошо осведомлена о нашем прошлом, и моем в частности. Хотя муж мой, в отличие от Ампилогова, непубличный человек. А уж я и подавно.

- Видимо, тоже навела справки… - тонко сыронизировал я. И с удовлетворением заметил, что ирония моя была оценена и правильно воспринята.

- Видимо. Думаю, ее привлекало то обстоятельство, что мой отец был министром, а муж - состоятельный человек. Она вообще была порядочным снобом и делила людей на больших и маленьких. И меня наставляла: «Мы с тобой непростые люди. Поэтому никто не должен знать, что действительно творится у нас дома. Им все равно этого не понять. Пусть все нам завидуют. Все остальное - не для них». В общем, такое, знаете, высокомерие выскочки, который попал наверх и упивается своим положением.

- Кстати, во время суда адвокат утверждал, что она была против того, чтобы Ампилогов активно занимался политикой, что она боялась за него?

- Не думаю, что это правда. Во всяком случае, когда я общалась с ней, она просто упивалась тем, что муж постоянно мелькает по телевизору, в газетах. Больше того, прямо намекала, что это она толкает его наверх. Говорила, что она помогает ему, что без нее у него ничего бы не вышло, он так и остался бы кабинетным ученым.

- Неужели вам с ней было интересно? Признаться, я видел ее несколько раз, и на меня она произвела не самое лучшее впечатление. Неуравновешенная провинциалка, разыгрывающая из себя невесть что рядом со знаменитым мужем…

- Видите ли, все зависело от состояния, в котором она пребывала. Когда она не владела собой, ее действительно несло, она нервничала, злилась на себя, на свои ошибки и неловкости, которые и сама замечала… При этом от возбуждения она становилась еще более неловкой, манерной, агрессивной… Когда же она была спокойна, то сразу чувствовалось, что она человек от природы незаурядный. Кстати, она очень много читала, но… Что интересно, она запоминала из прочитанного только то, что подтверждало ее представления о жизни. Другие взгляды и мысли она просто не удостаивала вниманием. Она читала лишь для того, чтобы найти подтверждение своим взглядам…

- Любопытный подход…

- И еще очень важная для ее облика черта - она считала себя великой актрисой. «Я кого хочешь из себя разыграю. Хочешь - злодейку несусветную, хочешь - овечку беленькую. Мне все равно! Мне что плакать, что смеяться - один черт!» Это все ее слова. Ну, а раз актриса, значит желание блистать, срывать аплодисменты, быть в центре внимания… Все это в ней было.

- Извините, но никак не могу понять, что вас с ней связывало? Вы совершенно разные.

- Господи, да ничего! Проклятая моя интеллигентская покладистость, дурацкая боязнь обидеть, отказать… Вот она к нам пришла - незваная и непрошеная. Но как не пустить? Неужели прогнать? Что сказать? Сама я к ней никогда не заходила. Правда, был один случай… И мне его хватило на всю оставшуюся жизнь».

Дальнейшие события судья описывает своими словами.

Крылова была на какой-то презентации, потом был банкет, музыкальное представление.

В общем, вернулась она домой поздно. Выходит из лифта и видит, что Ампилогова лежит на полу у закрытой двери своей квартиры. Можно себе представить, как она перепугалась! Но потом подошла поближе и увидела, что Ампилогова просто спит. Совершенно пьяная. Она попыталась ее поднять, поставить на ноги, но та висела на ее руках мешком и только что-то бормотала, глядя мутными глазами…

Крылова опустила ее на пол и позвонила. Дверь открыл Ампилогов. Он хмуро посмотрел на соседку, нехотя поздоровался. При этом на жену он даже не взглянул. И тогда Крылова поняла: он знал, что его жена валяется пьяная перед дверью! Знал, но не собирался ничего делать.

И тут произошло невообразимое. Ампилогова вдруг зашевелилась, а потом на четвереньках, что-то бормоча, поползла через порог в квартиру. А Ампилогов размахнулся ногой и изо всех сил пнул ее. От удара она растянулась на полу, а потом поднялась и опять принялась ползти. Ампилогов шел за ней следом и смотрел на нее, ползущую, неотрывно…

«- Я бросилась домой, - продолжала Крылова. - Меня трясло всю ночь. А на следующий день появляется Ампилогова и просит что-нибудь выпить. И по тому, что и как она говорит, я понимаю: она ничего не помнит! Но время от времени что-то в ее сознании вспыхивает, и она говорит: «Он все равно не посмеет меня бросить, потому что я знаю о нем такое!»

А с Ампилоговым я потом не могла даже здороваться. Он тоже при встрече со мной отворачивался. Но однажды остановился и пробормотал, что просит извинить его за тот случай… И добавил: вы не представляете, как я устал от этого!

- От чего этого?

- Я не знаю, - покачала головой Крылова.

- Простите, но… Я надеюсь, вы с ней сами не пили?

- Я? Ну что вы! Визиты к нам были для нее, если хотите, высокосветской жизнью. Во всяком случае, мне кажется, именно так она их воспринимала, а потом описывала другим… Нет, для того чтобы выпить, у нее была специальная подруга - жена режиссера Поливанова, которая живет в нашем же доме.

- Но Поливанов, кажется, умер?

- Умер. Но жена жива. Она актриса, видимо, невыдающаяся, потому что после его смерти другие режиссеры не хотят ее снимать. Наверное, поэтому она теперь пьет. Натура пусть и малохудожественная, но все равно ранимая. Однажды она подошла ко мне на улице и сказала, видимо, как близкому человеку, что у Римки «крыша совсем съехала». Именно так она выразилась… Вчера, говорит, мы у нее и выпили-то всего ничего, а она вдруг схватила их фотографию с мужем, которая на стене висела, как грохнет об пол! И давай ногами топтать! А потом все осколки смела в мешок и в мусоропровод выкинула. И говорит: «Ну, вот мне теперь здесь легче дышится!»

Еще Поливанова тогда сказала: «Не знаю, что Римка мужу скажет, когда тот приедет?» Но я думаю, она тогда выкрутилась - придумала какую-нибудь историю и разыграла…

- Да, жизнь у них, судя по всему, была своеобразная… То есть, вы допускаете, что она могла в возбужденном состоянии убить мужа?

- Могла, согласитесь, вовсе не означает, что убила. И потом… Мне вообще сложно представить, как можно выстрелить в человека.

- К сожалению, мне представить это очень легко.

- Понимаю. Видимо, вы с такими сюжетами уже сталкивались?

- И не раз. Причем не просто сталкивался, а должен был назвать виновного и вынести ему справедливый приговор.

- Кошмар, - передернула плечами Крылова. - Вот уж чего бы я точно не смогла сделать никогда в жизни, так это вынести приговор.

- Видимо, вы слишком склонны входить в положение других.

- А вы нет?

- Не имел на это права. Знаете, у меня было очень похожее дело…

Несколько лет назад в ночь на 1 сентября был убит генерал Крестовский.

Я запомнил дату, потому что тело генерала нашла его дочь - четырнадцатилетняя девочка, которой на следующее утро надо было идти в школу. Почему-то именно эта деталь запомнилась мне особенно остро. Девочка говорила, что за лето очень соскучилась по школе… За час до убийства она ушла из дома вместе с подругой гулять с собакой. Родители ссорились, она не хотела при этом присутствовать и поэтому гуляла долго. Вернувшись, нашла отца мертвым с тремя ранами на теле. Матери дома не было…»

Ледников тоже хорошо помнил это дело, которым он занимался вместе с опером Сережей Прядко. Крестовский, огромный мужик, прошедший Афган и Чечню, лежал на полу головой вперед, словно прижимая что-то к груди. Он был еще в форме, видимо, даже не успел переодеться. Вот уж где стреляли чисто по-женски. Из пистолета выпущены все семь пуль - четыре в стену, по одной в голову, живот и шею. В общем, палили с близкого расстояния, с закрытыми глазами, пока не кончились патроны. Разумеется, прежде всего расспросили девочку, которая тихо сидела в соседней комнате, не шевелясь, на диване и прижимала к себе собаку, видимо, боясь выпустить ее хоть на секунду…

Говорила она медленно, но очень внятно и разумно, изо всех сил стараясь правильно и подробно отвечать на вопросы. Может быть, ей казалось, что это может что-то исправить, изменить? Да, папа задержался на работе, мама из-за этого сильно переживала, а потом они стали ругаться, и она позвонила подруге и пошла гулять с собакой… На стене, разумеется, висела фотография - счастливый Крестовский в генеральском мундире с веселой женой и очень серьезной дочкой, словно предчувствующей какие-то ужасные события впереди. Жена - начинающая стремительно полнеть блондинка, весьма простоватая и недалекая на вид. В общем, вылитый персонаж анекдотов про генеральских жен.

Сережа Прядко спросил у девочки, где может быть мама? Девочка чуть слышно ответила, что у тети Жени. А кто это? Мамина подруга, она живет рядом. Ледников с Прядко отправились по этому адресу. Крестовская была там. Они с тетей Женей допивали вторую бутылку водки. С пьяным упрямством она принялась твердить, что с мужем она ссорилась, но ушла из дома, потому что он стал распускать руки…

Пьяненькая тетя Женя сидела рядом и утвердительно кивала головой: подтверждаю, мол, все так и было!

Когда Прядко, которому надоели эти две пьяные сговорившиеся дуры, резко и зло спросил, знает ли Крестовская, что ее муж убит, она, не поднимая глаз, замотала головой. Но в глазах ее стоял какой-то предсмертный ужас, который уже пробирался в ее затуманенные водкой мозги. Наверное, она надеялась, что Крестовский все-таки остался в живых.

Утром, слегка протрезвев, терзаемая похмельными страхами и судорогами, Крестовская во всем созналась. Выглядела она нехорошо, как и должна выглядеть спивающаяся и расплывающаяся от лишнего жира пожилая уже клуша. От спеси генеральской жены ничего не осталось. Она превратилась просто в полумертвую от страха глупую бабищу, испоганившую собственную жизнь и жизнь дочери. А еще убившую своего мужа. В деле уже не было ничего интересного, все экспертизы подтверждали ее признания, и Ледников просто забыл о нем и даже не поинтересовался, чем закончился суд, на котором, как теперь выясняется, председательствовал судья Востросаблин.

Ледников откинулся на спинку кресла и потер глаза, уставшие разбирать бисерный почерк судьи.

Описание разговора с Крыловой на этом, собственно, и заканчивалось. И вообще, было ясно, что интерес судьи к истории Ампилоговых к этому времени сильно поугас. С одной стороны, Крыловой особенно нечего было сказать. А с другой, как признался сам судья, он вдруг почувствовал к этой обаятельной женщине совершенно очевидный мужской интерес. Ему вдруг захотелось ей нравиться, производить впечатление, делать какие-то тонкие намеки. Тут уж, понятное дело, не до бед семейства Ампилоговых.

Глава 10

Интуиция следователя

[10]

И тут, как пишут в романах, в дверь постучали. Причем колотили не стесняясь, ногой.

Оказалось - Гланька. Собственной персоной. Стояла на крыльце с обиженным лицом, прижимая обеими руками к груди несколько раздувшихся от избытка содержимого пакетов.

- Ну, мы так и будем стоять? - капризно спросила она, сваливая тяжелые пакеты в руки Ледникову. - Только не вздумай сказать, что ты не ожидал моего возвращения! Ты меня сильно этим разочаруешь. Если бы ты знал, какая сейчас дорога! Под колесами - снежная каша! А еще стало подмораживать… Я могла сто раз разбиться! Своими глазами видела несколько аварий! С трупами. А ты меня даже не поцеловал!

На эту нахалку было любо-дорого посмотреть. Отмотав по жуткой дороге такие концы, она была свежа и полна сил. И вообще, вела себя так, словно они давно уже женаты или сожительствуют не первый год.

Ледников отнес пакеты, набитые, как оказалось, снедью, на кухню. Она еще умудрилась заскочить по пути в магазин!

Гланька вылетела из ванной, куда она первым делом отправилась, и принялась разбираться в содержимом пакетов, с озабоченным видом осматривая каждую упаковку и банку.

- Сейчас мы с тобой будем ужинать, - сообщила она. - По-настоящему, с горячим, а потом… Ледников, чем мы займемся потом, как ты думаешь? Что ты молчишь?

- Любуюсь, - честно сказал Ледников. - Любуюсь тобой.

- Ну, это можно, - благодушно отреагировала Гланька. - Это не возбраняется, а даже приветствуется.

- А еще пытаюсь догадаться, за что же мне привалило такое счастье? А может, я его не заслуживаю?

- Между прочим, вполне может быть, что и не заслуживаешь. Но… Такой вот случился каприз природы. И ничего тут не попишешь. Поэтому кончай думать и бери, пока дают. А ну как я раздумаю? Я ведь на самом деле взбалмошная, мятущаяся, вся в сомнениях…

- Ну, не настолько же ты мятущаяся, - усмехнулся Ледников, - чтобы вот так взять и все испортить.

- Ишь ты, какие смелые обобщения сразу! А вроде поначалу тихим казался. Ты лучше скажи - записки деда прочитал?

- Посмотрел.

- И как?

- Любопытно. Есть за что уцепиться, чтобы работать дальше. Если придется работать…

- Но-но, - погрозила она ему ножом, которым разрезала упаковку с осетриной. - Договор дороже денег.

- А мы уже договорились?

- Разумеется.

- Откуда такая уверенность?

- А я по глазам вижу… Кстати, много ты там у деда прочел?

- Ты меня как раз оторвала от описания его встречи с Крыловой.

- А, роковая женщина! Я ее, кстати, видела на одной премьере. Она же у нас дама светская. Вполне симпатичная тетенька, мне понравилась. Если бы я не знала, кто были ее родители, сказала бы, что в ней чувствуется порода. Дед не зря на нее сразу запал. Бабуля, конечно, с ней рядом не стояла!

- Безжалостная ты! - не сдержался Ледников. Уж Викторию Алексеевну вполне можно было и не трогать.

- Зато честная и справедливая, - ни на секунду не задумавшись, отрапортовала Гланька.

С едой она разобралась мигом, и уже через несколько минут они перебрались в большую комнату и принялись за ужин, запивая его итальянским вином, которое Гланька, разумеется, не забыла прихватить тоже.

А потом случилось то, что должно было случиться, к чему они оба были готовы уже с самой утренней встречи, что уже просто не могло не произойти.

Ледникова поразило то, что в постели Гланька вела себя совершенно не так, как этого можно было ожидать. Как будто вместе с одеждой она скинула с себя нагловатую самоуверенность и демонстративную циничность, которых, честно говоря, он ждал от нее и во время любви. Была тихой, покорной и даже как будто грустной. Рядом с ним лежала словно совсем другая женщина, не та, с которой все было понятно и просто. От этой неизвестно чего было ожидать.

Снег уже давно прошел, налетевший издалека морозный ветер разодрал в клочья тучи, между ними проступила полная луна, которая залила комнату сквозь голое окно неестественным синим цветом. Гланька спрыгнула с кровати, распахнула окно и подставила грудь с отвердевшими от холода сосками ворвавшемуся в комнату ветру.

Ледников, глядя на нее, вдруг почувствовал острую печаль. Нет, он не сожалел о том, что случилось между ними, он просто знал, что случившееся было не началом, а завершением какой-то важной части его жизни. А что последует за ним, знать невозможно.

Видимо, Гланька тоже испытывала что-то похожее. Постояв у окна, она вернулась в постель, не сказав ни слова, нырнула под шерстяной плед и затихла. И еще долго они лежали так, не тревожа друг друга, не помогая, но и не мешая разбираться со своими мыслями и чувствами.

Когда Гланька уснула, он спустился вниз и дочитал дневник судьи до конца. Про дело Ампилоговых там уже почти ничего не было. Запомнилась только несколько раз повторенная мысль о чьем-то «тайном присутствии», которое судья ощущает, но не может ничем подтвердить…

«И судье что-то мерещилось, - подумал Ледников, - место тут, что ли, такое?» Он подошел к окну и замер - на чистом и ровном, как простыня, снегу была отчетлива видна дорожка чьих-то следов - от калитки к дому и обратно. Ледников понимал, что следы могли оставить не неведомые и невидимые злодеи, а та же Нюра, например, но Гланьке говорить ничего не стал.

- Ну, поступим по-американски? - весело спросила она за завтраком.

- То есть?

- Ну, как же! Есть такой совершенно американский вариант. Сначала люди всю ночь трахаются со всем возможным усердием, а утром - давай поговорим, обсудим, что же произошло? Это был просто секс или нечто большее? Теперь у нас будут постоянные отношения или нет? Это было одноразовое развлечение или шаг к серьезным отношениям? Сколько раз в неделю мы будем теперь этим заниматься? У кого? А может, в гостинице? И кто будет платить в ресторане? А кто будет покупать презервативы? Может, по очереди?

- Нет, мы поведем себя как настоящие русские люди.

- Ого! Это как же?

- А мы просто пустим все на самотек. Будь что будет! Как получится.

- Занятно. Предпочитаем жить в неизвестности?

- Предпочитаем просто жить.

- Чтоб мыслить и страдать?

- Вот-вот.

Гланька допила кофе, унесла чашки. Вернулась она с мятым солдатским котелком. Ледников его хорошо помнил - котелок принадлежал судье Востросаблину, он сохранил его с каких-то незапамятных времен и, как рассказывал Артем, иногда готовил себе в нем на костре какую-то незамысловатую еду. Видимо, у судьи было связано с этим котелком какое-то важное для него воспоминание. Какое именно, теперь уже никто не узнает.

Ледников вопросительно посмотрел на Гланьку.

- Это дедов, - объяснила она.

- Я знаю.

- Положу на могилу.

- Какую могилу?

- Ну, куда мы бюст закопали…

- Глань, мы никого не хоронили, - по возможности убедительно и спокойно сказал Ледников. - А просто закопали кусок гипса. Всего-навсего.

- Тебе не понять, - упрямо сказала она.

- Чего? Чего мне не понять?

- Ведь я не была на его похоронах… Не приехала, потому что в Лондоне были тогда какие-то очень важные дела… Сейчас я и не вспомню, какие именно, но тогда они оказались важнее похорон деда. И поэтому, когда мы вчера закапывали этот… гипс, я вдруг поняла, что хороню деда. Вот такие дела. И теперь я хочу оставить там какой-то знак…

- Тебя проводить? - спросил Ледников.

- Не надо. Я одна.

На сей раз первым из города примчался Артем. Он с кривой усмешкой оглядел Ледникова и Гланьку и сразу ринулся наверх в кабинет судьи.

- По-моему, он ищет дневник, - сказал Ледников, прислушиваясь к шуму, доносившемуся со второго этажа. - Может, его остановить, пока он не перевернул там все вверх ногами?

- Ты что, хочешь, чтобы я сказала ему, что дневник у меня? - сразу насупилась Гланька. - Он же начнет приставать, чтобы я его отдала!

- В конце концов он тоже имеет на него право. Сын как-никак, если ты не забыла.

- Дед сказал, чтобы дневник взяла я! Он так и сказал: найдешь дневник, не показывай никому. Потому что там есть вещи, которые они не должны знать!

- Они?

- Они. Бабуля, папуля и его братец… Ты что - не читал, что он там пишет? О том, что устал от семьи, от жены и детей. Что в последние годы только и думал, как куда-нибудь уехать из дома, чтобы не сорваться, не наделать непоправимого. Но больше всего он не хотел, чтобы они догадались об этом. Один сын достал его своей демократической упертостью, другой раздолбайством. А жена… Жена давно стала бабулей. А он еще чувствовал себя мужиком. Рядом с той же Крыловой, кстати.

Вот чего у нее не отнять, так это умения резать правду-матку в глаза, подумал Ледников. Причем без всякого снисхождения к кому-либо. Чем-то тут она похожа на Нюру, та тоже лепит без страха и упрека… Действительно, зачем судье было посвящать в свои предсмертные чувства и мысли близких? Когда исправить ничего нельзя, а можно лишь отравить остатки своей и их жизни…

- А тебя, значит, он посвящать в эти страсти не постеснялся? Интересно, почему?

- А сам ты об этом догадаться не в состоянии? Он сказал, что я пойму все как надо…

- Ну что ж, пожалуй, тут он рассудил правильно. И все-таки… Уж если Артем примчался сюда в такую рань, вполне возможно, дневник нужен ему по каким-то очень серьезным причинам?

- Эти причины мне известны заранее. Если хочешь, могу назвать.

- Ну, попробуй.

- Впрочем, ладно, давай у него спросим, зачем он ему так нужен. Но прежде я хочу тебе объяснить одну вещь про моего дядю и твоего друга детства. Я понимаю все эти твои сентиментальности… Типа - так будем же к своим друзьям пристрастны и будем думать, что они прекрасны! Ну и все такое прочее, высокое и благородное. Но я смотрю на него без всяких пристрастий. И давно уже поняла, что он не раздолбай, понимаешь?

- А кто же он по-твоему?

- Он - предатель. В отличие от тебя, между прочим. Причем предатель прирожденный. Вот уродился он таким! Он предает не умом, не по расчету, он предает потому, что так устроен. Его первая реакция при любом затруднении - сдать человека, свалить в сторону, прибиться к тому, кто посильнее и поудачливее. Это его основной инстинкт. Да, я смотрю на наше семейство без придыхания и умиления, но я не готова сдать его при первом удобном случае. И если понадобится, буду его защищать. Я не отдала бы свою мать, какой бы она ни была, на растерзание и издевательство какой-то мерзавке только потому, что трахаюсь с ней и мне лень сказать этой суке, чтобы она не смела трогать мою мать! А он прекрасно знает, что она, сука и тварь, вытворяет с его матерью! Но ему легче сдать мать, потому что взять ему с нее уже нечего! Он и так обобрал ее дочиста!

Гланька распалилась по-настоящему, и это впечатляло. Темперамента в ней было предостаточно. В этой девушке, как оказалось, много чего заложено. Может, даже с избытком.

- И он во всем будет таким, - непреклонно сказала она. - Со всеми. Так что учти это, Ледников. И помни. И не говори потом, что я тебя не предупреждала.

- Учту и не скажу. Хотя, честно говоря, я представляю все это несколько иначе. Но… Давай лучше обговорим с тобой пару моментов. Первый, нужен ли нам дневник для дальнейшей работы? Или он дорог тебе сугубо из сентиментальных соображений?

- А ты как думаешь?

- Я думаю, для работы, по большому счету, он уже не пригодится. Всю нужную информацию из него я запомнил, так что…

- Раз так… - задумалась Гланька. - Ладно, я готова тебе поверить. А что касается сентиментальностей… Это несущественные для дела обстоятельства.

- Хорошо, проехали. Еще можно опасаться, что дневник попадет к конкурентам… У нас есть конкуренты, тайные завистники?

- Откуда я знаю, - пожала плечами Гланька. - В принципе, должны быть, но мне о них ничего не известно. Но если ты хочешь знать мое мнение, я бы дневник не отдавала. Потом выяснится, что мой дядя Артем пустил его по рукам… Появятся публикации в прессе… И вдруг окажется, что у нас нет для публики ничего нового.

- В принципе, это аргумент, - согласился Ледников. - И все-таки давай его сначала выслушаем, а потом решим.

- Давай, - с нарочитой покорностью согласилась Гланька. Но было ясно, что она осталась при своем мнении.

Но и у Ледникова были еще кое-какие соображения.

- И еще очень интересный вопрос: откуда он узнал о дневнике? Ты ему о нем говорила что-нибудь?

- Нет, конечно. Еще чего!

- Становится еще интереснее. Кто же мог сказать ему?

- Понятия не имею.

- Сказать мог только тот, кто знает о существовании дневника. Может, Шаховской? - вслух предположил Ледников. - Но эта версия не катит - он был слишком опытен для таких накладок. Так кто же? Кстати, а ты упоминала про дневник во время переговоров с заказчиками?

Гланька прикусила губу.

- Все понятно, - вздохнул Ледников. - И скорее всего, чтобы набить цену и возбудить повышенный интерес, наговорила, что судья раскрыл тайну убийства Ампилогова и это будет настоящая сенсация, бомба. Ну, а дальше, ясное дело, кто-то сказал кому-то еще, поползли слухи, сплетни, в которых все оказалось преувеличено и раздуто до неправдоподобия…

- Я же должна была по-настоящему посадить их на крючок, - с досадой принялась оправдываться Гланька. - Увы, достоинств моей скромной персоны оказалось маловато для того, чтобы они открыли финансирование! Извини!

Судя по всему, даже намек на то, что она сделала что-то не так, воспринимался ею как упрек. И она сразу занимала боевую стойку. Вечная воительница! Ледников подошел к ней, положил руки на плечи.

- Я не спрашиваю тебя, зачем ты это сделала, ты сделала все правильно. Просто нам хорошо бы понять, кто ищет дневник и с какой целью?

- Так спроси об этом своего друга!

- Спрошу. Но я привык, прежде чем спрашивать, собирать информацию. Чтобы знать, о чем нужно спрашивать и как.

- Вспомнил свои прокурорские замашки?

- А я их и не забывал. Они иногда приносят большую пользу.

- Не объяснишь, какую именно? - сварливо спросила Гланька, которая все никак не могла смириться с тем, что оказалась в положении, когда не она задает тон разговора, а ее аккуратно направляют и просвещают.

Объяснить Ледников ничего не успел, потому что в комнату ввалился расстроенный донельзя Артем. Он тяжело плюхнулся на диван и хмыкнул:

- Все воркуете. Смотри, Ледников, сейчас заявится сюда ее папашка и понесет вас по кочкам. Он хоть и сам три раза женился, от других требует суровой добродетели.

- Ты можешь объяснить, что ты ищешь? - резко спросил Ледников.

- А тебе какое дело? - опешил от неожиданности Артем. - В своем доме я могу искать чего хочу.

- Мы хотим тебе помочь.

- Слушай, Ледников, ты тут за ночь обалдел, что ли? Чего ради я должен перед тобой отчитываться? Помочь он хочет! А я тебя просил?

- Ты ищешь дневник отца? - спокойно спросил Ледников.

Вопрос окончательно сбил Артема с толка. Говорить правду ему явно не хотелось, но и отпираться вроде бы не было никакого смысла. И потом, это было бы унизительно.

- Ну… допустим, - промычал он.

- Зачем он тебе?

- Слушай, это мое дело. Значит, нужен. А ты-то тут при чем?

- Дневник у меня, - неприятным голосом сказала Гланька. - И отдавать его тебе я не собираюсь.

Артем на какое-то время окаменел, и только непонимающий взгляд его метался с Гланьки на Ледникова и обратно. Наконец он пришел в себя.

- Ты соображаешь, что говоришь? - хрипло спросил он. - Что значит, не собираюсь? Ты с кем разговариваешь? Ты понимаешь, что это документы моего отца? Понимаешь, дура, моего отца?

- Артем, хватит орать, - вмешался Ледников. - Пойми ты, надо разобраться, что происходит. Какие-то люди ищут дневник твоего отца. Зачем? Что - им просто больше читать нечего? Ты знаешь, что их там интересует?

- Знаю. Какие-то сведения об убийстве Ампилоговых. Ну и что?

- А то, что сведениями об убийстве просто так не интересуются. Тем более, что ради этих сведений проводится вполне определенная работа.

- Какая работа?

- Совершенно определенная. Сначала они устанавливают наличие дневника, потом ищут способ, как его достать. Перебирают варианты, следят за домом, устраивают обыск, о котором говорила Виктория Алексеевна… Ничего не найдя, решают достать дневник через тебя. Думаю, они раздобыли какую-то информацию о тебе, которая дала им весомые аргументы для разговора. После этого они делают тебе предложение, которое ты, судя по всему, не можешь не принять. Неужели ты думаешь, что все это просто из любопытства к ничего не значащим запискам твоего отца?

- А что там может быть такого? Какие такие секретные сведения? - насмешливо поинтересовался Артем.

- Я не знаю, - спокойно сказал Ледников. - И ты тоже. Может быть, там ничего и нет интересного для них. Но тогда им важно установить точно - ничего нет. Это тоже бывает очень важно.

Артем молчал, но Ледников был уверен, что сейчас он все расскажет. Расскажет потому, что появилась возможность свалить всю ответственность на другого человека, а такие возможности он никогда в жизни не упускал.

- Ну, не знаю, по-моему, ты все дико преувеличиваешь, - пробормотал Артем. - Придумал прямо детектив какой-то! Ну, мне действительно позвонил какой-то человек, представился Иваном Алексеевичем, сказал, что он в курсе моих проблем с банком и может помочь их урегулировать…

- И ты, как бобик, побежал рыться в бумагах отца? - хмыкнул Ледников.

- А что мне еще оставалось делать? - сразу окрысился Артем.

- Действительно, - не выдержала Гланька. - Что еще можно сделать?

- А что у тебя за проблемы с банком? - поинтересовался Ледников. - На сколько они тянут?

Артем посопел и нехотя сказал:

- Тысяч на пятьдесят… евро… Там, понимаешь, такая история вышла… Банк этот - один из наших соучредителей. Хозяева банка пробили в мэрии один проект, который будет осуществляться на бюджетные средства. Деньги пустили через нашу контору. И я часть из них отправил на погашение долгов.

- Долгов конторы или своих собственных? - уточнил Ледников, сразу понявший суть операции.

- И тех, и других. В общем, деньги ушли. А потом мне из банка сообщают, что пятьдесят штук я должен пропустить через какую-то фирму, потому что это заранее обговоренный откат человеку в мэрии, который завизировал проект. Я так понимаю, это фирмочка его жены или любовницы. Откуда я знал про откат? Они же, суки, меня не посвящали!

О господи, сколько лет прошло, а у него в сознании так ничего и не сдвинулось с места! Всегда, в любой ситуации моментально находит себе оправдание. У него алиби на всю жизнь. Человек, который никогда ни в чем не виноват, причем свято в это верит.

- Чем тебе это грозит? В принципе, пятьдесят тысяч деньги не фантастические…

- Но их сначала надо достать. А этот хмырь из мэрии поставил условие - в течение недели. Иначе он сворачивает проект, и деньги придется возвращать.

- А если, предположим, ты не сможешь достать деньги?

- Тогда меня сначала выкинут с работы, потом… Начнут требовать выплаты долгов всеми доступными способами. А способов у них много.

- А ты у них еще и кредиты брал? - догадался Ледников. - Вот так просто брал и тратил?

Артем решил обидеться.

- Что значит просто? У меня была пара гениальных проектов, я им, этим банкирам хреновым, предлагал участвовать в них. Но они же ни черта в этом не понимают! Сказали, что вкладываться не будут. Тогда я предложил, чтобы они дали мне деньги, а я попробую раскрутиться… Если получится, они могут потом подключиться. Ну, они дали… Под залог…

- Под залог чего?

Артем надулся и какое-то время молчал, видимо соображая, стоит ли сознаваться в своих сомнительных финансовых операциях. Потом все-таки решил колоться.

- Чего-чего! - пробурчал он. - Можно подумать, у меня был выбор! Под залог моей доли квартиры. Больше мне им нечего было предложить.

- Бедная бабуля! - присвистнула Гланька. - Теперь ее выселят не только отсюда, но и из квартиры! Напрасно старушка ждет сына домой, ей скажут, она зарыдает… Полный абзац.

- Ты хочешь сказать, что квартира оформлена… - повернулся к ней Ледников.

- На него и на бабулю, - развела руками Гланька. - Причем ей там принадлежит только четверть. Так что если его принудят отдать квартиру в счет его долгов, хорошо, если ей останутся деньги на комнату в коммуналке.

- А гениальные проекты? - поинтересовался на всякий случай Ледников, хотя ответ ему был известен заранее.

- Денег не хватило, поэтому все затормозилось, - буркнул Артем.

Ледников смотрел на притихшего Артема и думал, что помочь этому человеку нельзя, его ничто не остановит. Все его гениальные проекты никогда не будут воплощены в жизнь, потому что они никому не нужны, истинная и единственная их цель - принести деньги для беспечной жизни их автору. А эта цель никого, кроме него самого, заинтересовать не могла. Но и жалеть его нечего, потому что ему на самом деле никого не жалко, кроме самого себя.

Гланька, как и он, внимательно смотрела на Артема. Так же слегка презрительно. Ледникову вдруг вспомнилось где-то прочитанное: женщины исключительно чутки к направлению взгляда близкого человека. На уровне рефлекса они следят за взглядом близкого мужчины, сами начинают вглядываться в то же, что и он. Причем не отдавая себе отчета, зачем и почему. Проводили даже какой-то научный эксперимент, который это неопровержимо доказал.

- В общем, у меня сейчас это единственный выход - найти дневник, - жалким голосом пробормотал Артем. - Я же не думал, что так выйдет с банком. Я с этими банкирами водки выпил - вагон. Ну, думаю, свои люди… Но там вдруг сменилось руководство. Представляешь, в самый ненужный момент. Те старые, с которыми я обычно решал все вопросы, отошли в сторону. Пришли новые, с которыми я не могу договориться. Так что мне нужна тетрадь. Другого выхода у меня нет.

Можно было, конечно, сказать ему, что «Иван Алексеевич», даже получив тетрадь судьи, никаких проблем Артема решать не станет. Но пока делать это не стоит, решил Ледников. Сейчас самое главное выяснить, кто этот «Иван Алексеевич» на самом деле… Ибо может оказаться, что за ним то самое «таинственное присутствие», которое почувствовал судья Востросаблин.

Но договориться с Артемом окончательно не удалось. Со двора донеслись возбужденные голоса, потом заскрипела дверь, и вся дача разом наполнилась беспорядочным шумом и гамом.

- Ну, вот и цирк приехал, - с усмешкой фыркнула Гланька. - Сейчас повеселимся. Те же - в своем репертуаре.

Первым в комнату заглянул хмурый Андрей.

- Ты уже тут? - раздраженно спросил он, обращаясь лишь к дочери. Ледникова и брата он словно и не заметил.

- Салют, папахен! - сделала ему ручкой Гланька. - А где же мне быть, как не на трудовом фронте, на переднем крае? Как доехали? Мы вас тут уже заждались.

Андрей пробормотал что-то невразумительное и пропал.

- Братец опять не в духе, - резюмировал Артем. - Похоже, он понесет сегодня по кочкам всех.

Гланька подмигнула Ледникову:

- Не бойся, я с тобой.

Ледников только пожал плечами в ответ. Бояться он ничего не боялся, но желание, чтобы все это затянувшееся мероприятие с отъездом, в которое он оказался втянут, закончилось побыстрее, испытывал весьма сильное.

В комнату вошла Виктория Алексеевна, что-то раздраженно договаривая на ходу.

- Господи, да нет его уже, я же вам сказала! Какая вы, Нюра!

Следом за ней показалась Нюра все с тем же непреклонным лицом.

- Виктория Алексеевна, а не хотите ко мне, давайте его в школе поставим! - непреклонно говорила она в спину Виктории Алексеевны. - Я же вам уже говорила вчера про это. А сегодня утром я как раз директора встретила, опять ему предложила, так он говорит, что не против…

Виктория Алексеевна без сил опустилась на стул и обхватила голову руками.

- Нет, я с ней с ума сойду! - жалобно сказала она. - Скажи ей, Артем!

- Что в школе поставим, Нюра? - спросила Гланька, которую, похоже, одну распирало желание действовать и принимать решения.

- Да статую ту самую! Николая Николаевича которая…

- Вот, блин, идея! - закатилась Гланька. - Жизнь после смерти! Мысль грандиозная. Да только нет никакой статуи больше, Нюра! Кончилась, растворилась, исчезла! Вот она была и нету!

- Как это растворилась? - не поверила Нюра. - Как это она могла раствориться? Ты что говоришь-то? Вам не нужна, другим пригодится!

В ее угрюмой настойчивости было что-то пугающее. Как будто она имела какое-то неоспоримое право требовать отчета и объяснений от всех.

Тут не выдержал, взвился молчавший доселе Артем:

- Нюра, ну чего ты нас достаешь? Тебе же сказали - нет ее! Закопали, понимаешь? Закопали! Похоронили со всеми почестями на веки вечные!

Нюра какое-то время обдумывала услышанное.

- Ну, это вы зря, - наконец постановила она. - Ни себе, ни людям. Как будто вы одни… Нехорошо так. И где закопали-то?

- На участке, - махнул рукой куда-то в сторону Артем. - Чтобы никто не нашел.

- Нехорошо это, безжалостно, - ни к кому не обращаясь, сказала Нюра. - Не надо было с ним так.

Отвечать ей никто не стал. Даже Гланьке этот спектакль уже не доставлял никакого удовольствия.

Тут, к счастью, пришла машина, и началась кутерьма с погрузкой.

Когда уже выехали за ворота, Ледникову, сидевшему в кузове, вдруг показалось, что за домом, как раз там, где он закопал бюст судьи Востросаблина, кто-то стоит. Рассмотреть было трудно, но он почему-то решил, что это Нюра с лопатой в руках. Она словно собиралась выкапывать что-то. Но машина набрала ход, и рассмотреть, кто этот копальщик на самом деле, было уже нельзя.

Глава 11

Очаг аффектации

[11]

- Сережа, morituri te salutant!

- Аллах акбар! Куда пропал?

- Да так, суета сует и прочая… Ты-то как?

- Нормально, вчера представили на капитана. И новую должность получил. Я теперь начальник, гражданин Ледников, прошу проникнуться и соответствовать!

- Поздравляю. Быть тебе генералом. Представляешь, что будет, когда твоя Светка станет генеральшей?

- Не надо о грустном. С ней и так уже сладу нет, задолбала… Если станет генеральшей, мне вообще кранты!

- Сережа, у меня к тебе дело. Оперативного свойства.

- Во как! Что-то серьезное? Может, прислать ОМОН?

- Да нет, пока рановато. Дело в общем пустяковое. Один мой знакомый завтра встретится с непонятным человечком и передаст ему небольшой пакет. Мне надо, чтобы за человечком проследили, зафиксировали его, а потом проводили до дома.

- Пальбы не намечается? - рассеянно поинтересовался Сережа.

- Нет, все должно быть интеллигентно. Ты же знаешь, я тебя в сомнительные дела не втягиваю. Сам справляюсь. Сережа, мне нужна только информация по этому человечку. Но вся! Кто, что, когда, зачем…

- Понятно. Ну и?

В разговоре с Сережей Прядко всегда наступал этот трогательный момент, когда Сережа, не таясь, спрашивал, чем это может грозить ему в смысле служебного роста. Нет, Сережа вовсе не был жлобом, просто в нем жила милая хохляцкая страсть к лычкам, звездочкам и должностям, и потому он сразу хотел знать, чем рискует и что ему это даст?

- Сережа, у меня есть подозрение, что с этим человеком связано одно очень громкое дело. А может быть, и не одно… Они дорогого стоят, если мы их раскрутим.

- А твой интерес в чем?

- Там замешаны близкие мне люди… Нет, они сами ничего не совершали, просто я боюсь, что они могут попасть под раздачу… А я не хочу, чтобы с ними что-то случилось.

- Что, этот чувачок, за которым надо присмотреть, такой опасный?

- Сережа, я пока не знаю. Честно. Он вдруг возник ниоткуда, непонятно, чего хочет… Пока я просто хочу разобраться. Может, он выведет нас на кого-то еще. Вот пока все.

- Ага, все, - хохотнул Сережа. - А то я тебя не знаю. О самом главном ни слова. Что за дела-то, Ледников? Все темнишь?

- Сережа, нам не нужен шум. Пока. Потом посмотрим… Еще неизвестно, что ты скажешь, когда просветишь человека.

- В смысле?

- А ну как испугаешься?

Сережа помолчал, потом с сердечным упреком спросил:

- На слабо берешь, начальник?

И уже по-деловому закончил разговор:

- Если ты хочешь меня завести, то зря стараешься. Раз я обещал - сделаю в лучшем виде. А что дальше - потом думать будем. Вместе.

Что ж, Сережа - правильный пацан. А правильный пацан раз сказал, то сделает. Ибо так он понимает жизнь. В общем, на сей счет Ледников мог быть спокоен. Но только на сей.

Потому что после незабываемого переезда семейства Востросаблиных с дачи ему казалось, что он попал в историю, подлинный смысл и развязка которой ему совершенно неизвестны. Ощущение присутствия «посторонней силы» в сюжете, куда его втянула Гланька, было все сильнее. А вот конкретные доказательства этого наличия в его умственных построениях блистательно отсутствовали.

Уже на следующий день после переезда Гланька предложила начать работу над сценарием. Пока без контракта. Если бы Гланька не была так молода, можно было бы предположить, что она прошла недурную комсомольскую школу. Потому что в делах она обнаружила тот стиль, который Ледников хорошо знал по бывшим «комсомолистам» самого разного ранга. Давай-давай, что ты тянешь, поехали, не запрягая! Сделай, а там посмотрим, что получается!.. Когда же Ледников сказал, что сначала не мешало бы понять, что же в этом деле скрывается, и для этого надо провести, так сказать, кое-какие «следственные действия», Гланька сразу соскучилась и капризно спросила: неужели из записей деда это не ясно? Пришлось растолковывать, что ее многоуважаемый дедушка ничего в своих записях по-настоящему не раскрыл, а для настоящего выяснения истины, которое, кстати, вовсе не гарантировано, еще придется пахать и пахать.

Было еще одно обстоятельство, о котором Ледников решил пока ничего не говорить. У него возникли неясные, интуитивные подозрения, что дело Ампилоговых еще не закончилось окончательно, оно живет и способно преподнести весьма увесистые сюрпризы. Мало того, он вдруг стал подозревать, что судья Востросаблин был не только его посторонним наблюдателем и комментатором, но и в каком-то смысле стал действующим лицом…

Впрочем, Гланьке все это знать было еще рано. Тем более что они постоянно выясняли с ней отношения по поводу Артема. Причем даже в постели. Гланька упиралась и ни в какую не хотела отдавать ему записи судьи. Артем, который решил, что Ледников теперь единственный человек, способный повлиять на эту малолетнюю стерву, как он ее, не смущаясь присутствием Ледникова, именовал, не давал ему покоя ни днем, ни ночью. Ледников уже подзабыл, насколько он может быть прилипчив и беспардонен, когда ему бывает что-то нужно от человека.

Артем даже пытался его шантажировать отношениями с Гланькой, гнусно хмыкая и сопя, как паровоз. Впрочем, если быть объективным, ему действительно больше не к кому было обратиться за помощью в схватке с Гланькой. Он понимал, что просить о помощи Андрея и Викторию Алексеевну попросту невозможно. При одном упоминании, что он хочет отдать записи отца за свои долги, его подвергли бы такой торжественной порке, которая не снилась и бравому солдату Швейку. А возможность раскрытия истории с залогом квартиры и вовсе ввергала его в умственное и эмоциональное оцепенение.

Так что в его распоряжении был только Ледников.

Ледников был не прочь помочь ему. Но не только из доброты, а еще и потому, что чувствовал - именно человек, вымогающий у Артема тетрадь, может дать информацию, которая предоставит конкретную пищу его метафизическим подозрениям. Хотя бы потому, что других кандидатур на эту роль у него не было.

Но Артем, требуя помощи, был слишком гнусен в своих намеках касательно отношений Ледникова с Гланькой. Ему почему-то казалось, что он может напугать Ледникова, пообещав сообщить обо всем Андрею. Пугать этим Гланьку даже ему не приходило в голову, ибо он знал, как далеко она его пошлет, едва он откроет рот.

И все-таки ее удалось уговорить. Тетрадь была с презрительной миной передана в присутствии Ледникова Артему с условием, что ее передача произойдет при обязательном участии Ледникова и под его наблюдением. Вот тут и понадобился Сережа Прядко.

До этого Ледников обходился без его помощи. К этому времени он уже встретился, например, с некогда известной киноактрисой Альбиной Поливановой, в девичестве - Жеребухой. Встреча прошла по сценарию, который был тщательно подготовлен. А появление на столе бутылки коньяка, которую Ледников злодейским образом прихватил с собой, произвело на экс-Жеребуху эффект даже больший, чем намечалось.

Впрочем, надо признаться, застал он Альбину Тарасовну в гораздо лучшем состоянии, чем предполагал. Конечно, следы разрушительного увлечения спиртными напитками просматривались на ее лице, в реакциях, интонациях, но выглядела она еще вполне вменяемой, и даже былая свежесть и непосредственность иногда проглядывали в ней. Эх, погубил режиссер Поливанов гарну дивчину Альбинку, дочь ветеринара Тараса Жеребухи из Кременчуга! Отравил ее молодое сознание непомерными обещаниями актерской славы, раздул костер тщеславия, который никак не соответствовал скромным дарованиям Альбины. И осталась она после его скоропалительной смерти в жутковатом киношном мире никому не нужная, всеми забытая, но уже неизлечимо больная желанием блистать, покорять и чувствовать себя звездой. Чрезмерные дозы алкоголя придавали этим мечтаниям только еще большую нездоровость. Так что, когда она услышала, что у нее есть возможность появиться на телеэкране в фильме о трагедии семьи Ампилоговых, над сценарием которого Ледников спешно работает, ее расположение к нему приобрело пугающие формы. Прежде всего, было объявлено, что именно она была лучшей подругой Римки Ампилоговой в последние годы и потому знает ее, как никто. И именно она была первым человеком, которому Ампилогова позвонила с дачи еще до того, как приехали следователи.

- И что же она вам сказала?

- Сказала: «Альбинка, я его убила. Застрелила ночью».

- А вы что же?

- А я ей не поверила… Не поверила, и все тут. Потому что в последнее время у нее игра была такая. Она часто говорила, что одной ей будет лучше, что она устала от мужа, который занимается не тем, чем надо… Я ей однажды сказала: «Тебя же посадят!» А она в ответ: «Не всех сажают! Бывает по-разному, если все рассчитать…» Так что могу вам точно сказать: она об этом думала, и думала много. Но при этом она ужасно ревновала. Слухи, что у него появилась любовница, приводили ее в бешенство. Сама мысль, что он может бросить ее после всего, что она для него сделала, приводила ее в неистовство. Она буквально на стену лезла…

- Вам и впрямь многое известно, - польстил ей Ледников. - Ни от кого другого я этого не слышал.

Актрисе нужны аплодисменты и восторги, и он их добросовестно обеспечивал.

- Между прочим, она мне звонила и накануне вечером, часов в десять вечера уже… Представляешь, говорит, сижу уже третий час с вымытой шеей, вся накрашенная, надушенная, в лучшем платье, а его нет, и неизвестно, где он и когда будет… В общем, говорит, или сама стреляйся, или в него стреляй!

- Почему же вы все-таки не поверили, Альбина Тарасовна?

- Ах, называйте меня просто Альбиной, - томно сказала Поливанова. - Так вот, она мне и в тюрьме сказала, что убила… Но как-то уже так, спокойно, я бы даже сказала, равнодушно, думая при этом о чем-то своем. Потом уже она заявила, что оговорила себя под давлением, что ее запугали… Ну, тут начались митинги в ее защиту. Она сама стала выступать не хуже Жириновского. Все про обманутый и ограбленный народ. Очень ей это понравилось - телевидение, интервью… Прямо народная героиня стала! Даже мне про это говорила. А ей говорю: ладно, Римка, ты уж меня-то не лечи! Мне-то мозги пудрить не надо! Тоже еще революционерка выискалась!

- Альбина, и все-таки почему вы не верите, что убила она?

- Милый мой Валентин, вы не знаете, что такое настоящая актриса! Не можете себе представить! А Римка была актриса прирожденная. Она даже говорила мне - представляете, мне, профессиональной актрисе! - что вы, мол, нынешние, за артисты? Я вас, если захочу, всех переиграю!.. Мания прямо какая-то у нее была.

Она, знаете, и пистолет мужа с собой часто брала. Тот самый… Буду, говорит, от таксистов в случае чего отбиваться, если приставать начнут. Но я-то знаю, что дело было не в таксистах…

- А в чем? Ей угрожали?

- Ну да - угрожали! Просто она с пистолетом себя другим человеком чувствовала. Этот пистолет дурацкий, он ее, по-моему, как-то возбуждал, представляете? Сексуально… - хихикнула Поливанова.

- Значит - актриса? - автоматически переспросил задумавшийся Ледников.

- Актриса. Но - любительница. А я - профессионал!

- И в чем отличие?

- В том, что профессионал играет, а любитель начинает чувствовать себя другим человеком, - очень четко и, судя по всему, заученно произнесла Поливанова. - Профессионал видит себя со стороны, чувствует дистанцию со своим героем, а любитель… Любитель теряет голову и рвет страсти напропалую. А если у него еще и психика нездоровая, тогда ему вообще конец. Перестает разбирать, где роль, а где жизнь… И режиссер для него - как родитель для маленького ребенка. Он его слушает во всем, верит ему как богу, которому все известно.

Поливанова, поборовшись с собой, с виноватой гримасой опрокинула очередную рюмку, а Ледников подумал, что последние ее слова скорее всего принадлежали покойному режиссеру Поливанову, который воспитывал в своей жене настоящую актрису. И почему-то мысль его зацепилась за этот образ - режиссер, который направляет актера, навязывает ему ту логику роли, которая видна ему одному… Актер же может о ней и не догадываться…

- Скажите, Альбина, а откуда она узнала про любовницу мужа? Или это были обычные догадки? Ну, знаете, муж задержался, значит, был у любовницы…

- Откуда я знаю! Значит, кто-то сказал, просветил, - махнула рукой Поливанова, думая о чем-то своем.

- Может, кто-то настраивал ее против мужа? - аккуратно, без нажима спросил Ледников. - Раздувал, как говорится, чуть затаившийся пожар?

- А черт его знает! Я-то ее, наоборот, успокаивала. Какие, говорю, у твоего Ампилогова могут быть любовницы? У него от политики все, что у мужика в штанах, давно сморщилось! А она прибегает с вытаращенными глазами: у него секретарша новая! Незамужняя! Пусть только попробует меня бросить, я ему покажу!.. А потом уже спокойнее: но он не сможет, я знаю, он испугается. Потому что знает, чтo у меня в руках и что я могу с ним сделать! И так сделать, что мне за это ничего не будет…

Прощание с госпожой Поливановой оказалось делом непростым. Она все время пыталась что-то показать, рассказать, немекала на некую бутылку, которая у нее есть, но Ледников проявил твердость и благополучно ускользнул. Уже у лифта он поймал ее взгляд, и сквозь алкогольную муть ему померещилась в ее глазах такая тоска несчастной, потерявшей всякую надежду бабы, что, не дожидаясь лифта, он побежал по ступеням вниз.

Вечером Ледников заехал к родителям - поздравить отца с днем рождения.

Впрочем, все в этой благопристойной фразе не соответствовало действительности. Во-первых, матери дома не было, она уже несколько месяцев отсутствовала - читала лекции в университете Братиславы. Во-вторых, поздравлять отца с днем рождения было занятием неблагодарным. Он свои дни рождения терпеть не мог. За несколько дней до этого события на отца нападала черная хандра, он впадал в состояние некоей болезни и старался не подходить к телефону. Говорил, что в день рождения человек должен надевать власяницу на нагое тело, ничего не есть, пить сырую воду и проводить время в покаянии перед тем, кто дал ему жизнь, которую он так глупо и бездарно тратил, тратит и будет тратить дальше, пока она, его жизнь, не закончится. «С чем они, эти идиоты, поздравляют друг друга? - брезгливо, с отвращением спрашивал отец, глядя на очередной шумный юбилей по телевизору. - С тем, что смерть стала ближе, а возможность что-то предпринять дальше? Чему они радуются? Экая нелепая дурость!»

Так что Ледников, когда отец открыл ему дверь, не стал произносить высокопарных речей, а только быстро поцеловал его в щеку. Отец в знак благодарности только прикрыл глаза и чуть заметно кивнул.

- Мать звонила? - спросил Ледников.

- Передавала тебе наилучшие пожелания, - сообщил отец без всякого выражения. Его холодность могла удивить кого угодно, только не Ледникова. Отец не то чтобы был против отъезда матери на долгий срок, а скорее видел в этом отъезде проявление каких-то неприятных ему перемен, и уже произошедших, и еще только предстоящих. Видел, но ничего не мог предпринять.

Устроились они на кухне. Ледников разогрел мясо, которое обнаружил в холодильнике, помыл овощи, нарезал сыр. Потом достал бутылку вина и вопросительно посмотрел на отца. Тот согласно кивнул. Тогда Ледников достал бокалы, и они принялись за «праздничный» ужин.

- Ну, что нового? - спросил отец, не дав даже сыну провозгласить первый тост за его здоровье. - Как продвигается твой «проект»?

Модным словом «проект» он насмешливо именовал Гланькину затею с фильмом. Идея, надо сразу сказать, его не вдохновила. Он сказал, что не видит смысла копаться в чужих горестях, а больше ничего интересного он в деле Ампилоговых не видит. Ледников знал, что отцу всегда был не очень симпатичен сам Ампилогов. Он считал, что, впутавшись в политику, Ампилогов занялся не своим делом, а его методы и вовсе нельзя одобрить. Все его обещания, говорил отец, блеф. Ничего он сделать не сможет. Он лишь делает вид, что за ним серьезные силы, на самом деле никого за ним нет. Он только вводит людей в заблуждение. К тому же, как Ледников понял по некоторым репликам и замечаниям, отец знал многое о том, что называется «источниками финансирования» движения Ампилогова.

Действовал Ампилогов действительно грубо и нахраписто. В нем неожиданно для серьезного ученого обнаружился незаурядный демагог, не утруждающий себя излишними доказательствами. Он постоянно обвинял власть в том, что за ним следят, что против него и его приближенных готовятся провокации и силовые акции. Что особенно отвратительно было отцу в его речах, так это беззастенчивые заявления о том, что только он, только его движение может спасти страну. Но в то же время отец не отрицал, что именно Ампилогов публично объявил о нескольких грандиозных махинациях с государственными средствами, назвал поименно нескольких высокопоставленных коррупционеров. В том, что его убила жена, отец не сомневался.

Когда Ледников рассказал ему о записях судьи Востросаблина, он только хмуро сказал, что судья, видимо, начитался детективов о сыщиках-любителях и что у него было слишком много свободного времени после ухода на пенсию…

И вот вдруг неожиданный интерес к «проекту». Ледников в подробностях описал свой визит к Альбине Поливановой, и от него не укрылось, что при словах о том, что Ампилогову могли науськивать на мужа, губы отца чуть дрогнули, словно он хотел что-то сказать. Но прерывать рассказ отец не стал. Зато, когда все подробности и детали были изложены, вдруг спросил:

- А ты не интересовался, что случилось с Востросаблиным? Что там на самом деле произошло?

- Интересуюсь. Ты тоже думаешь, что в этом есть смысл? То есть, ты допускаешь, что был не несчастный случай, а…

- Я говорил с Шаховским, - не отвечая на вопрос, сказал отец. - Он сказал, что судье стало известно о выступлении в Думе, которое Ампилогов готовил прямо накануне убийства. Оно было связано с атомной сделкой…

- Думаешь, Ампилогов раскопал тогда что-то серьезное?

- Как будто, - рассеянно сказал отец. - То, что деньги там задействованы огромные, ни для кого не было тайной. Что сделка построена на каких-то замысловатых схемах - тоже. Когда задействованы такие суммы, всегда возможны злоупотребления… Быть у корыта и не отхлебнуть хотя бы глоток? На такое мало кто у нас способен. Вполне возможно, что Ампилогову стало что-то известно. И надо учитывать, что там могли быть затронуты серьезные люди… Совпадение, конечно, нехорошее, что и говорить. Ставящее под сомнение версию, что убийство Ампилогова сугубо бытовое.

- То есть, тут могла быть замешана власть? - уточнил Ледников. - И Шаховской не так просто проявил такой интерес к расследованию судьи?

- Что значит власть? - неожиданно вспылил отец. - Привыкли чуть что - власть виновата! Какая власть? Совет Министров? Администрация президента? ФСБ? Какая власть? Власть - это конкретные люди, отдельные группировки, которые могут действовать по собственному разумению и ради собственных интересов. А мы сразу - власть вообще! Во власти знаешь какая борьба идет? Там люди самые разные, и у каждого человека, и у каждой группировки свой интерес…

- Но кто-то же сейчас за дневниками судьи охотится, - миролюбиво сказал Ледников. - Кому-то они нужны. Что, просто так - из любопытства? Или потому, что не хочет, чтобы всплыли новые обстоятельства убийства Ампилогова? Не хочет потому, что они для него представляют определенную опасность?

Отец, словно извиняясь за необъяснимую вспышку, сразу согласился:

- Какие-то тут связи есть, ты прав. Но пока непонятные. Правда, не надо забывать, что из ста обвинений Ампилогова - девяносто были основаны на слухах и вымыслах. И об этом все тогда уже знали. Поэтому убирать его из боязни разоблачений… Пока не установлено точно, что произошло с Востросаблиным, все наши рассуждения - это фантазии, построенные на песке. Твое любимое художественное творчество. Если с Востросаблиным действительно что-то случилось, значит, люди, стоявшие за убийством Ампилогова, еще живы и действуют. Значит, связь с убийством Ампилогова может быть, коли уж они чего-то так боятся… Может.

- То есть, ты теперь допускаешь, что убить Ампилогова могла и не жена?

- Нет, этого я не допускаю. Извини, я взрослый человек. Двое злодеев в масках на даче - в эту ерунду я, сам понимаешь, не верю. Слишком художественно, слишком придумано - фильм ужасов какой-то. С такими особами, как она, умные люди работают иначе. Их доводят до определенного состояния, а остальное они делают сами. Так что я допускаю другое. Ее могли натравить на мужа… Могли обмануть с несуществующей любовницей… Могли внушить, что у нее нет другого выхода… А то ты не знаешь, как это делается?

Ледников согласно кивнул - кое-что он, разумеется, на эту тему знал, сталкивался не раз в свое время.

- Как-то я курировал дело, связанное с одним холдингом, - вспомнил отец. - Люди вокруг них мерли, как мухи. Причем люди, которые им мешали или занимались всякими ненужными глупостями - например, требовали заплатить долги… Так вот, следственная бригада стала копать и… Ничего не находится! Один супостат, как выясняется, с бандитами связался, и те его порешили. Другой в пьяную драку попал. Третий в аварию угодил, четвертый в гостинице то ли сиганул с балкона, то ли выпал по пьяному делу… Вот такой у них праздник жизни наблюдался - враги и конкуренты исчезали сами, как бы без всякого их содействия.

- Сами собой, но как бы… - переформулировал Ледников на свой лад слова отца.

- Вот именно - как бы! Правда, один эпизод им вчинить удалось, но с великими трудами. У них адвокаты были - звери.

Отец нервно побарабанил пальцами по столу, воспоминания о неудачном деле явно до сих пор раздражали его.

- Кстати, ты у этой своей кинозвезды не спрашивал: а не появлялся у ее подруги в последнее время молодой друг? Это же классика жанра! Возникает молодой друг и как бы случайно объясняет своей пожилой подруге, что есть одно препятствие на их пути к вечному счастью - надоевший муж…

- Судя по всему, там действовали по обратной схеме - ее убеждали, что у мужа есть молодая любовница, ради которой он, неблагодарный, готов бросить семью. И надо принимать меры, пока не поздно.

- Тоже рабочий вариант, - согласился отец. - И Ампилогов для такого варианта персонаж вполне подходящий. Но… пока мы с тобой не расследуем, а сочиняем. И вполне может быть, что на пустом месте. Пока не выяснится точно, что случилось с Востросаблиным. Если ему помогли уйти из жизни, значит, в деле Ампилоговых было второе дно. Жену использовали как инструмент, а убрали его по какой-то другой причине… А что касается Шаховского, то можешь его ни в чем не подозревать. Он просто не хотел, чтобы кто-то узнал правду об убийстве Ампилогова, если она есть, раньше его. Но, разумеется, он очень не хочет, чтобы прокуратура оказалась в дурацком положении - мол, подвела под срок невинную женщину… Болеет он, понимаешь, за свою контору, за ее репутацию. Бывает и такое.

Какие-то смутные вопросы относительно смерти судьи возникли у Ледникова еще на даче. Когда Гланька рассказала ему про страхи семьи Востросаблиных, когда Артем поведал про загадочного человека, который охотится за дневником, когда выяснилось, что по поводу записей выходили и на Андрея тоже… Ну и, конечно, горячечные признания Виктории Алексеевны, что она не верит в несчастный случай, которые он поначалу воспринял как болезненные видения, плюс его собственные наблюдения все-таки сделали свое дело.

Потому он занялся тем, что отец именовал «художеством».

То есть, не мучая себя доказательствами, представил себе, что в деле Ампилоговых все-таки есть второе дно. А значит, есть люди, которые за этим стоят. И вот эти люди, судя по всему весьма профессиональные и изобретательные, узнают, что бывший член Верховного суда проявляет к забытому делу серьезный интерес, встречается с ответственными работниками прокуратуры, с близкими друзьями Ампилоговых…

И в голову этим людям невольно приходит вопрос: а вдруг? А вдруг этот старый законник с огромными связями, которые у него остались, о чем-то догадается, что-то вытащит на свет божий, что-то расскажет? А вдруг в это вцепится пресса, которая еще не забыла, сколько шума было вокруг убийства Ампилогова? Тем более что у старика внучка - известная телеведущая? И зачем это нужно? Не лучше ли, чтобы со старым судьей произошло то, что неминуемо случается со всеми стариками? Так просто решается возникающая совсем не ко времени проблема…

И вот проблема решена. Изящно и естественно. Судью, который много времени проводит на своей даче в полном одиночестве, находят с остановившимся сердцем, которое уже давно его беспокоило, в грязной яме рядом с домом. Несчастный случай. Ни у кого никаких вопросов не возникает - ни у родственников, ни у органов.

Но проходит время, и вдруг выясняется, что его неугомонная внучка готовит какой-то телепроект, в основу которого положены записки ушедшего из жизни судьи. Записки, в которых, как уверяет внучка своих спонсоров, содержатся тайны, проливающие свет на трагедию семьи Ампилоговых, трагедию, которая в свое время потрясла российскую и международную общественность и до сих пор не забыта…

Что остается людям, которые знают об убийстве правду, потому что сами ее сотворили? Если они хладнокровны и расчетливы - для начала выяснить: какие такие тайны открыл судья и не содержат ли они неких угроз? Если же они нервные, или попросту отмороженные, или абсолютно уверены в собственной безнаказанности, они могут захотеть решить вопрос привычным образом - радикально. И вот тогда… Тогда их первой целью должна стать… Гланька. А потом и все остальные, кто знает о содержании записок судьи… В том числе и некий господин Ледников, который с непонятными целями подключился к работе над опасным телепроектом.

Вот таким изящным пассажем закончил Ледников свое «художество».

Конечно, если бы он оставался кадровым сотрудником прокуратуры, которого подпирают сроки следствия и подгоняет начальство, то первым делом, как и наставлял его отец, он должен был бы заняться выяснением обстоятельств смерти судьи. Поинтересоваться результатами вскрытия, поговорить с врачами, которые судью пользовали, провести экспертизы, но…

Во-первых, с некоторых пор господин Ледников не кадровый работник, а вольная птица, и потому вполне может действовать «художественно», полагаясь на интуицию, что-то домысливая, а какие-то строгие требования уголовно-процессуального законодательства попросту игнорируя. Во-вторых, Ледников, возможно, и действовал бы по профессиональным канонам, если бы речь не шла о Гланьке, Артеме, Виктории Алексеевне - людях, ему не посторонних. А в-третьих, он просто боялся, что ситуация начнет раскручиваться очень быстро, ибо он имеет дело с людьми решительными и сноровистыми. Так что лучше ошибиться, чем опоздать. За ошибку его, бывшего уже следователя, теперь наказывать некому, а за опоздание…

Об этом Ледникову даже думать не хотелось.

Глава 12

Крайняя необходимость

[12]

Гланька на несколько дней отбыла в Питер, и потому Ледников по праву рассчитывал на тихий, спокойный вечер у себя дома. Но едва он вошел в квартиру, как принялся трезвонить, словно оглашенный, телефон.

- Аллах акбар! - произнес свое традиционное идиотское приветствие, вывезенное из командировки в Чечню, Сережа Прядко.

- Воистину акбар, - ответствовал Ледников, не слишком, впрочем, надеясь на то, что Сережа оценит его изящный, хотя и святотатственный юмор.

- Докладываю, командир. Операция «Человечек ниоткуда» прошла удачно. Пальбы не было, все сложилось интеллигентно. Ребята сделали несколько фоток, потом довели его до работы. Сейчас пробиваем на предмет установления личности пациента. Мне кажется, что нам предстоит узнать много интересного.

- Сережа, как что - так сразу! Понял? Звони в любое время!

- Чего так? Есть основания для стресса?

- Сережа, у меня нехорошие предчувствия.

- О, это уже серьезно!

Через минуту позвонила Гланька и сообщила, что нашла потрясающий сюжетный ход. Она хочет ввести в фильм деда. Потому что он этого заслуживает, потому что не хочет приписывать себе его мысли и потому что так фильм обретет еще один интересный и драматический пласт…

Честно говоря, Ледникову было уже не до кино.

- У тебя все нормально? - спросил он. - Ничего необычного?

- Необычного - вагон, - рассмеялась она.

- Например?

- Например, я по тебе уже скучаю. Для меня это очень необычно. Ты доволен?

- Я просто счастлив, - вздохнул Ледников. На самом-то деле ему хотелось спросить, не заметила ли она, например, слежки за собой, но делать этого он не стал. Зачем пугать девушку? К тому же, если бы заметила, наверняка сказала бы. И потом, человеку неискушенному и непредупрежденному обнаружить профессиональную слежку весьма не просто.

Следом позвонил Артем и блудливым голосом спросил: «Ледников, а ты не хочешь пригласить нас в гости?» - «Кого это вас?» - без особого радушия спросил Ледников. «Нас с Ленкой!» - с торжеством в голосе ответил Артем, видимо рассчитывая, что Ледников немедленно разделит его восторг.

Но Ледников восторга не испытал. Ленку ему, конечно, было жаль, ничего для нее хорошего от возобновления романа с его дружком-приятелем ждать не приходилось, но… В конце концов, она уже взрослая женщина и, видимо, знает, чего хочет. Артем же, судя по голосу, пребывал в состоянии головокружения от собственных успехов и уверенности в том, что все его неприятности позади, а впереди одни удовольствия.

Большого желания вести светскую жизнь у Ледникова не было, но он сразу понял, что отказаться не удастся. К тому же надо было поподробнее расспросить Артема о человеке, с которым он встречался. Может, расскажет что-то полезное…

Они явились буквально через полчаса. Артем бушевал и излучал самодовольство в гомерических размерах, а Ленка выглядела загадочно.

Едва Артем умчался в туалет, она с вызовом спросила:

- Осуждаешь?

- Нет, - честно сказал Ледников. - Но надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

- Надеюсь, что знаю, - усмехнулась она. - Считай, это что-то вроде курортного романа.

- И тебе это так нужно?

- Знаешь, да. С одной стороны, хочу немного встряхнуться. А с другой… По-моему, это единственный способ избавиться от наваждений юности, от дурацких воспоминаний, от бессмысленных надежд, что у нас с ним все может измениться… Я решила таким образом закончить эту историю. Навсегда. С ним это должно случиться достаточно быстро.

Она смотрела весело и уверенно, и Ледников был вынужден признаться сам себе, что такой прыткости и решительности он от Ленки не ждал. Черт его знает, может, их учат этому в психологическом журнале, где она работает?

Потом в ванную отправилась Ленка, и он смог спросить у Артема, как прошла встреча. Оказалось, встреча прошла нормально. И мужик, оказалось, был нормальный. Потому что сказал, что вопрос с банком можно считать закрытым…

- И ты ему сразу поверил? - спросил Ледников. - Какие у тебя гарантии?

- А какие тут могут быть гарантии? - недоуменно уставился на него Артем. - Судя по тому, что он мне рассказал о банке, информация у него абсолютная. Он сказал мне, с кем будет говорить, это действительно человек, который может решить вопрос. Так что можно надеяться. А что мне еще оставалось делать? У тебя есть другой вариант?

Вопрос, почему это у Ледникова должен быть вариант по поводу его личных неприятностей, в голову ему, естественно, не приходил.

Когда уже сели ужинать, Ленка вдруг спросила: а правда ли, что Ледников с Гланькой собираются делать фильм об убийстве Ампилогова?

- Ну, об этом, по-моему, знает уже вся Москва, - хмыкнул Ледников.

А вспомнив, что Гланька сейчас в Питере, добавил:

- Видимо, весь Питер тоже.

- Занятно, но я тоже об этом много думала…

- Тебе-то чего до этого? - фыркнул Артем. - Тоже мне - мисс Марпл!

- А я тогда, когда Ампилогова убили, болела и валялась на даче, - не обратив на него никакого внимания, сказала Ленка. - Вокруг клубились сплошные слухи, разговоры, предположения… Я тогда много об этом размышляла. Пыталась представить себе, что она чувствовала сразу после убийства… Ведь я ее немного знала. Они несколько раз бывали у отца, и я наблюдала за ней.

- И какие впечатления? - поинтересовался Ледников.

- У меня было странное ощущение, что она ведет себя как человек, рядом с которым постоянно находится зеркало, и он все время глядится в него и принимает ту или иную позу, то или иное выражение. Так все ведут себя, когда смотрятся в зеркало, но она это зеркало словно вечно таскала с собой…

- И что она, по-твоему, в этом зеркале увидела после убийства? - насмешливо спросил Артем. Ему все еще было очень весело.

- Сначала ничего, - серьезно, не обращая внимания на его тон, ответила Лена. И вообще ясно было, что говорит она не для Артема, а для Ледникова. - Я думаю, сначала она впала в ужас и просто застыла, перестала что-то понимать.

Она никак не могла поверить, что все-таки сделала это, что мужа уже нет и не будет никогда… К тому же алкоголь, бессонная ночь, наверняка какие-нибудь лекарства… В первые часы больше всего ей хотелось, чтобы ее просто не трогали, не расспрашивали ни о чем. Ей тогда было все равно, даже собственная судьба ее не беспокоила. Хотелось одного - чтобы все от нее отстали. Поэтому сначала она созналась. Но, по-моему, она быстро пришла в себя и начала искать выход. Думаю, она вовсе не собиралась идти в тюрьму, страдать и каяться. Она не тот человек, который склонен к таким вещам…

- На допросе, который состоялся через сутки, она все еще выглядела не совсем адекватной, - задумчиво сказал Ледников. - Почему? Если она уже решила не сознаваться? Почему она не отрицала убийства сразу, а просто молчала?

Все эти вопросы он уже не раз прокручивал про себя, но вдруг стало интересно, что скажет Ленка. Она неожиданно оказалась способна вполне грамотно анализировать ситуацию. Надо, что ли, почитать журнал, в котором она работает!

- Потому что она еще не решила, как защищаться! Ведь она до последнего мгновения не знала - убьет или не убьет! - ни на секунду не задумываясь, сказала Ленка. - И сразу после выстрела она еще не знала, что теперь делать! Ведь все нужно придумать, просчитать. И потому ведет себя как ненормальная. Пока!

- Ты хочешь сказать, играет сумасшедшую? Кстати, ее близкая подруга сказала мне, что у нее было несомненное актерское дарование. Если так, то понятно, почему она в таком состоянии ни разу не поддалась на намеки следователя, который буквально бросал ей спасительный круг.

- А на что он ей намекал? - решил встрять в разговор Артем.

- Он все время задавал ей вопросы об отношениях с мужем. Спрашивал, часто ли они конфликтовали, была ли у них в этот день ссора…

- А она?

Лену, судя по всему, эта история волновала по-настоящему.

- Она… Когда речь заходит о муже, просто замолкает, как будто не знает еще, что именно надо говорить о нем… Как будто еще не решила для себя, что говорить…

- А может быть, это доказательство не того, что она выбирает, как ей себя вести, а доказательство того, что она не убивала? - задумчиво сказала Лена. - Ей и в голову не приходит выворачиваться, искать оправдания, говорить плохо о муже… Потому что она просто не убивала?

- Тогда она должна быть святой, ходить по воде аки посуху, - сказал Ледников. - А она аккуратно вытерла пистолет и выбросила его в окно. До святости там далеко…

- Когда они были у нас, она все время упрекала мужа в том, что он что-то делает не так, не слушает ее. А если бы слушал, давно бы уже был в Кремле. Она страстно хотела блистать, быть на виду. Роль скромной домохозяйки ее не то что не устраивала, а раздражала, выводила из себя. Как-то, будто в шутку, она пожаловалась, что муж не берет ее на свои политические мероприятия, а вот в Америке жены всегда рядом с политиками…

- Прямо наша родная Хиллари Клинтон! - рассмеялся Артем.

«Но должен был быть толчок, - подумал Ледников, - заставивший Ампилогову резко отказаться от своих первоначальных показаний, от признания в убийстве. Толчок, который показал ей, что у нее есть шансы…»

А если толчком послужил совершенно неожиданный шум, поднятый вокруг ее ареста? Вдруг свалившаяся известность на всю страну, на весь мир? Ведь в те дни каждое ее слово становилось сенсацией. Появились толпы людей, которые поддерживали ее, были убеждены в ее невиновности. Знаменитые адвокаты убеждали ее, что доказательств против нее нет. А потом она, женщина чуткая, замечает, что в ней видят чуть ли не продолжательницу дела мужа, утверждают, что она боролась за то же, что и он… А она - актриса! Она нутром чует, чего от нее ждут, чего хотят, что встретят овацией. И она летит им навстречу! Сначала она говорит лишь о том, что ее муж был необыкновенным человеком и она любила его. Но с каждым днем ее речи становятся все возвышеннее, наливаются политическим соком. Она уже передает его завещание потомкам, она разъясняет его идеи, клеймит политических врагов, которые подняли руку на народного героя… Ее последние заявления и выступления - это уже речи человека, ощущающего свою значимость и необыкновенность. Потому что она чувствует - ее сторонники готовы поверить во что угодно. Вот почему она на ходу сочиняет какую-то фантастическую историю, что три года назад ее похитили люди в масках - опять в масках! - отвезли в лес, изнасиловали, грозили убить, требовали, чтобы она остановила мужа. Но она даже не сказала ему об этом…

- Ну вы, Пинкертоны и фрейдисты, - прервал мысли Ледникова Артем. - Я пошел на кухню за бараниной, пока она не сгорела, а вы тут освобождайте место.

Едва он скрылся на кухне, как загудел, задергался его мобильник, который он оставил на столе.

- Ледников, спроси, кто там? Я перезвоню! - крикнул Артем из кухни.

Ледников взял телефон без всякого энтузиазма. Почему-то он был уверен, что это Светка, жена Артема, а расшаркиваться перед этой стервой у него не было никакого желания.

- Да, - тихо сказал он.

И услышал в ответ:

- Артем Николаевич, я хочу сказать вам, что очень разочарован тем, что вы мне сегодня подсунули. То ли вы решили обмануть меня, то ли вас опередили, и настоящие дневники теперь находятся у другого человека…

Голос был ровный, невыразительный. Человек будто читал по бумажке заранее заготовленный текст.

- Итак, Артем Николаевич, или вы приносите все записи вашего отца по делу Ампилоговых, или… все наши договоренности отменяются. Насколько я могу судить, основные бумаги находятся у одной вашей родственницы. Вы знаете, о ком я говорю. Неужели вы не способны их получить? Постарайтесь, добейтесь, чтобы она их вам вернула. Я знаю, что сейчас она в Петербурге, но уже завтра утром она будет в Москве. Время у вас еще есть. Итак, вам предоставляется последний шанс. Я позвоню вам завтра в обед. Очень хотелось бы услышать от вас позитивный ответ. В противном случае… Вы меня поняли?

- Да, - сказал Ледников. - Я вас понял.

Но таинственный собеседник уже отключился. Видимо, не сомневался, что его слушали очень внимательно и смысл его речи уяснили прочно.

Ледников задумчиво повертел мобильник в руках.

Тут как раз в дверях возник Артем с блюдом дымящейся баранины с черносливом. Запах шел потрясающий. Артем просто сиял довольством. Что ему мог сказать Ледников?

- Ну, Ледников, не буду тебя мучить рассказами о том, чего мне стоило просветить твоего человечка, - многозначительно сказал Сережа Прядко. - Каких сил и трудов.

- Сережа, родина тебя не забудет, - нетерпеливо успокоил его Ледников.

- Бог с ней, с родиной, главное - чтобы ты не забывал, - с намеком сказал Сережа. - А то ведь знаешь, есть такие, которые пожрать любят больше, чем родину…

Они сидели в пивном ресторане «У Швейка» неподалеку от сталинской высотки на Садово-Кудринской и Московской юридической академии. Сережа Прядко уважал и ценил деловые встречи именно в таких заведениях, как этот популярный у его коллег ресторан, и потому можно было рассчитывать на его откровенность.

- Человечка ты, конечно, подкинул интересного, - интригующе сказал Сережа и впился в кружку холодного чешского пива. И лишь ополовинив ее, приступил к отчету о проделанной работе.

- Зовут его Станислав Рудольфович Негодин…

Как выяснилось, гражданин Негодин, окончив с красным дипломом юридический факультет, поступил в Высшую школу КГБ, а потом работал в аналитических подразделениях этой организации. Больших чинов не достиг, так как не умел строить отношений с начальством. Не то чтобы вел себя вызывающе или недисциплинированно, нет, всегда был корректен и аккуратен, но при этом ни для кого не было секретом, что сам он считает себя лучшим специалистом и уверен, что его недооценивают. По всем вопросам у него было свое мнение, и чаще всего оно с мнением начальства не совпадало. Негодин на это никак вроде бы не реагировал, но на лице его при этом ясно читалось: ну и козлы же вы все… Но приказы при этом исполнял неукоснительно, так что придраться было не к чему.

Когда же знаменитой организации, пугавшей весь мир, но толком не знавшей, что творится в собственной стране, пришел конец, майор Негодин не впал ни в отчаяние, ни в растерянность, ни в пьянство. Во время смуты и неразберихи он пунктуально ходил на работу, просиживая в кабинете долгие часы, в то время как другие слонялись по коридорам в ожидании приказа о сокращении. А потом майор Негодин подал рапорт об отставке и чуть ли не на следующий день оказался в Службе безопасности новонародившегося банка, где возглавил департамент аналитики и информации. Собственно, там он и трудится до сих пор. Выше не лезет, но авторитетом пользуется. Хотя и на начальство банка смотрит все с тем же выражением: что с вами, дураками, поделаешь, нет от вас спасения на этом свете!

- Сережа, погоди, откуда такие подробности? - искренне изумился Ледников.

- Эх, Ледников, к людям надо быть добрее, и тогда они к тебе потянутся, душу перед тобой откроют. А уж про полезную информацию и говорить нечего.

- И все-таки?

- И все-таки! Ты уж больно привередливый стал. Мало того, что проследи да расскажи все, так еще доложи, откуда взял. Не бойся, не придумал. Просто иду я года два назад по коридору в управлении и слышу, как один мой опер на кого-то в своем кабинете орет: «Ты мне своими органами не тычь! Знаем мы, чем вы там в своих органах занимались - людей расстреливали по спискам!» Что, думаю, за ерунда? Заглянул в кабинет, смотрю, там перед опером сидит аккуратный такой дедок, не дряхлый еще, в костюме, с орденскими планками, а сам весь красный и руки дрожат. В чем, спрашиваю, дело? А опер мне и говорит: вот, пришел внука своего, бандита малолетнего, выручать. Говорит, сам всю жизнь в органах прослужил, так что ко внуку моему должен быть другой подход, особенный… Я смотрю, сейчас деда удар хватит от переживаний! В общем, увел я его к себе, попоил водичкой, успокоил и поговорил с ним душевно.

- Ну, ты гуманист! - фыркнул Ледников, не раз видевший, как Сережа разбирается с подозреваемыми и «колет» их с особым пристрастием.

- А ты как думал, - не стал отпираться Сережа. - Манеры знаем. Так вот оказалось, дед действительно всю жизнь в органах прослужил, в кадрах, на пенсию вышел еще совсем не так давно… А внук его по глупости с какими-то подонками связался. Ну, я проверил - за пацаном ничего серьезного нет, поговорил с ним и отпустил. А дед потом благодарить пришел, и я его во время разговора так между делом спросил про одного нашего клиента, который вроде бы тоже в свое время в органах крутился… Так дед такую про него справку выдал, что у меня и вопросов больше не осталось. Причем мало того, что он про прошлое все знает, так он еще и в нынешних делах все рубит.

- А что он о нынешних может знать? Откуда?

- Откуда! Оказывается, у них есть такой кружок из своих, бывших коллег и товарищей. Так они собираются и обсуждают, кто из их сотрудников чем сейчас занимается, что за ним числится… Информация такая!.. Но, сам понимаешь, они ею ни с кем, кроме своих, не делятся. Но ко мне дедок проникся доверием и кое-что поведал…

Сережа от удовольствия аж потянулся сладко, как кот.

- Так что я, Ледников, когда человечка твоего по фамилии установил и выяснил, что у него в прошлом и какие университеты он кончал, сразу дедушке этому позвонил. Он мне все о нашем герое и доложил.

- Эх, были бы такие деды по всем вопросам, горя бы мы не знали!

- Да, еще он сказал, что у Негодина несколько лет назад что-то в жизни произошло, и с тех пор он совсем замкнутый стал. И раньше, дедок говорит, мужик был хоть и умный, но тяжелый, а теперь с ним совсем трудно стало.

- А что именно произошло?

- Ледников, у тебя совесть есть? - обиделся Сережа. - У меня сколько времени на все про все было? Ты сам не хочешь немножко ножками потопать? Да в дерьме покопаться? А то знаешь - в ресторанах следствие вести, пивко попивая… Пристроился, блин! Мне бы такую работенку!

- Значит, дед твой не в курсе, что у Негодина стряслось?

- Нет, не знает. Горячим ты угощать будешь? Или, как всю информацию из меня вытащил, зажилишь?

- С тобой зажилишь! Да, а кстати, как этот банк-то называется, в котором наш майор Негодин свои анализы делает?

- Это, Ледников, не банк. Это, понимаешь ли, финансово-промышленный холдинг. Не хухры-мухры! «Мангум» он называется.

«Хлоп! Вот так оно и смыкается, - подумал Ледников. - Чтобы наполниться окончательным смыслом». «Мангум» - так назывался холдинг, вокруг которого творились сомнительные истории, о которых ему рассказывал отец. То самое милое учреждение, враги и конкуренты которого предпочитают добровольно уходить из жизни, дабы не мешать…

- Мне вот интересно… - сказал Сережа, хищно оглядывая шашлык из осетрины. - Они, хозяева, о чем думали, когда свой банк так называли? Ведь почти так американский револьвер называется, который череп начисто сносит… Неужели не знали?

- Думаю, знали. Ребята там образованные… Я как-то видел съемку, на которой они в горах развлекаются, расслабляются от трудов своих неправедных. Знаешь, как они расслабляются? Гранаты бросают в пропасть, палят из автоматов, подствольников, гранатометов… И все - боевыми. А сами в камуфляже с ног до головы.

- В детстве, видать, не наигрались, - пробормотал Сережа с набитым ртом.

- Возможно, - не стал спорить Ледников. - А потом на джипах мчатся колонной по городку, где ими все скуплено, как оккупанты на танках.

- А милиция что?

- Милиция честь им отдает и дорогу расчищает. Так что про тот «Магнум», который черепа сносит, ребята эти знали. И банк свой специально так назвали - с намеком и подтекстом, правда немного изменив название.

- Веселые, видно, ребята, - благодушно заключил насытившийся Прядко.

- Что ты! Такие веселые, что другим рядом с ними плакать хочется.

Глава 13

Самооговор

[13]

- Ледников, эти суки взорвали квартиру! Ты представляешь себе! Дверь железную снесло к черту! Вот суки!.. Ты можешь приехать? Прямо сейчас? А тут такое творится…

Артем диким голосом орал что-то еще, в трубке слышались невнятные голоса.

- Вы там живы? - спросил Ледников.

- Матери плохо…

- Ранило?

- Да нет, по-моему, от перепуга!

- А ты как?

- Я? Да меня же не было дома, когда рвануло! Я только вошел. Слава богу, тут Андрей к ней заехал, они были вдвоем… Они в дальней комнате сидели, а то бы их точно искалечило!

- «Скорая» уже приехала?

- Приехала, уговаривают мать ехать в больницу, а она упирается.

- А милиция?

- Тоже на месте, все записывают что-то…

- Ладно, я сейчас буду.

Прежде чем спуститься к машине, Ледников позвонил Сереже Прядко, ибо квартира Востросаблиных располагалась как раз на подведомственной ему территории.

Сережа про взрыв уже знал, но сообщение о нем воспринял без особого интереса. Сказал, что, по его данным, хулиганила какая-то шпана - подвесили к ручке двери самодельную бомбу и убежали. Почему именно к этой двери? Почему именно квартиру Востросаблиных выбрали в огромном доме? - не отставал Ледников. Сережа ответил коротко и ясно: а черт его знает! Может, эти сволочи обкуренные или обдолбанные были, вот и решили развлечься. Чего от этих придурков еще можно ждать?

Сережа был явно занят другими делами и не имел желания напрягаться лишний раз. Ледников решил пока больше не цепляться к нему с дурацкими вопросами, тем более что у него самого никакой своей информации еще не было.

К дому Востросаблиных он подъехал как раз в тот момент, когда из подъезда на носилках выносили Викторию Алексеевну. Глаза у нее были закрыты. Шел довольно густой снег, и крупные снежинки ложились, не тая, на ее белое, без кровинки лицо. Как на бюсте Николая Николаевича, когда его несли к яме, вдруг вспомнил Ледников.

Рядом шел Андрей и зачем-то все время поправлял красный клетчатый плед, в который она была укутана. Значит, живая, иначе бы накрыли с головой, сообразил Ледников.

В это мгновение Виктория Алексеевна открыла глаза. В них ясно читался бездонный, всепоглощающий испуг. Она посмотрела на Андрея, потом взгляд ее остановился на Ледникове. Понять, узнала ли она его, было невозможно. Вот так всегда бывает, хуже всего приходится невинным и самым беззащитным. Бедная Виктория Алексеевна, она даже не подозревает, что творится с ее семьей и за что ей такое наказание.

Ледникову было нехорошо. Ведь там, на даче, Виктория Алексеевна буквально молила о помощи, а он не захотел отнестись серьезно ни к ее страхам, ни к подозрениям относительно гибели ее мужа. Он не захотел видеть, что она в отчаянии и больше ей обратиться не к кому…

Безразличные ко всему санитары, покрикивая друг на друга, принялись пристраивать носилки в машину. Насупленный, но явно растерянный Андрей молча кивнул Ледникову и полез следом. «Скорая» тут же умчалась.

На лестничной площадке у квартиры Востросаблиных курили два молоденьких милиционера. Еще в лифте можно было почувствовать какой-то кислый, неприятный запах. Двери в квартиру не было. Она лежала на полу, обгорелая и искореженная, мешая пройти внутрь.

Артема Ледников нашел на кухне. Тот допивал остатки виски практически из пустой уже бутылки. Прямо из горлышка. На лбу его проступила обильная испарина.

- Ну? - спросил Ледников. - Что мать?

- Говорят, шок и контузия… Нет, ты представляешь! Если бы они были в коридоре, их бы с Андреем по стенам размазало!

Если его не остановить, он после потрясения и виски будет до бесконечности объяснять, что было бы, если бы…

- Ты понимаешь, что произошло? - резко перебил его Ледников. Хватит беречь душевный и умственный покой этого обормота. Пора дать ему по мозгам, чтобы он хотя бы задумался о том, что происходит.

Артем бессмысленно уставился на него.

- Ты думаешь, что это…

- А что тут думать? Это за тобой приходили, по твою душу. Не к матери же твоей с гранатами приходить! Послание тебе передали, последнее предупреждение!.. А может, хотели вас грохнуть по-настоящему, но просто не рассчитали силу взрыва…

Было видно, как отчаянно не хотелось Артему в это верить. Ведь поверить - значит признать собственное обалдуйство, что-то предпринимать, рисковать, чем-то жертвовать…

- Считаешь, это из-за дневника отца? - наконец спросил Артем.

- Я же передавал тебе угрозы этого человека. Он предупреждал, что в покое тебя не оставит.

Артем привычно приложился к бутылке.

- Блин, он что - маньяк? Откуда я ему другие записи возьму? Их нет в природе! Сам, что ли, напишу? Вроде он не такой тупой, чтобы не понимать…

Глядя, как Артем, причитая, мечется по кухне, Ледников вдруг подумал: а может, он и впрямь кому-то еще дорогу перешел? Чего ты уперся в этого Негодина? Ведь ты понятия не имеешь, чем занимался Артем последние годы! С его раздолбайством и способностью из-за денег влезть в самые сомнительные истории он мог ввязаться в любые разборки, спутаться с любой шушерой…

Артем, кажется, наконец-то испугался по-настоящему. Это было видно по трясущимся пальцам, бессмысленной и жалкой улыбке, осипшему голосу. Его надо куда-нибудь убрать, спрятать, чтобы он не путался под ногами, подумал Ледников. Охранять одновременно и его, и Гланьку невозможно. К тому же Артем, которого вдруг сильно развезло, стал действовать Ледникову на нервы, раздражать. Впутался сам в дерьмо, впутал других и ждет, когда его будут спасать. Самое-то смешное, что этому типу ничего не будет. Вокруг него будут страдать и гибнуть невинные люди, а сам он всегда вывернется, окажется в стороне, задержится по своим делам, как с этим самым взрывом…

- Тебе надо уехать на несколько дней, пока тебе по-настоящему голову не проломили, - жестко, чтобы испугать Артема, сказал Ледников. - Надо убраться из города, понимаешь?

- Куда?

- Куда хочешь! Только не путайся под ногами, пока я буду разбираться с твоим благодетелем. Так что вызывай мастеров, пусть они тебе быстро ставят новую дверь, и катись, чтобы тебя никто не видел.

- Новую дверь! Ты знаешь, сколько это стоит? У меня таких денег сейчас нет… - принялся привычно канючить Артем.

Вечная история, как он мог забыть, что имеет дело с человеком, за которого всегда расплачиваются другие, подумал Ледников и полез за бумажником.

И тут вдруг ему пришло в голову, что есть еще Андрей. Ему ведь тоже звонили по поводу архива. Значит, могут приняться и за него. Тем более что взрыв явно подействовал на него ошеломляюще. С его психикой он может не выдержать напряжения, сломаться и черт знает что натворить. Вряд ли он знает, что это такое - жить и чувствовать, что на тебя охотятся безжалостные убийцы.

От мыслей об Андрее его оторвал звонок мобильника. Звонила Гланька. Из Питера. Про взрыв она еще не знала. А узнав, почти не взволновалась - ведь никто не пострадал, все целы… Упрекать ее было не в чем, на расстоянии ужас происходящего понять невозможно. От хулиганов сегодня можно ждать всего, успокаивала она Ледникова. Он не стал с ней спорить. Пусть думает, что это хулиганы.

У Гланьки были свои новости. Оказывается, на днях объявился ее страстный фанат и поклонник. Каждый день по «мылу» шлет ей пачками страстные признания в любви. Мол, увидев тебя по телевизору, я понял, что ты должна принадлежать только мне и никому другому. И если я узнаю, что кто-то посмеет тебя коснуться, этому человеку не жить…

- Ледников, ты там давай поосторожнее, а то мне за тебя страшно, - веселилась Гланька. - Следи за собой, я тебя умоляю! Будь начеку!

- Откуда у него твой электронный адрес? - автоматически поинтересовался Ледников, прекрасно понимая глупость своего вопроса. Тоже мне тайна для серьезного человека!

- Откуда я знаю! - естественно, ответила Гланька. - Эти люди что угодно узнают. Они же ненормальные!

Эти люди! Если бы она знала, что это за люди и на что они способны! Она-то имеет в виду убогих фанатов, которые отравляют жизнь телезвездам. Этот фанат объявился слишком уж вовремя, слишком уж кстати… Теперь, если с Гланькой что-то происходит, есть готовая версия - это дело рук ее фанатичного поклонника, его месть за ее связь с другим. А этот другой - не кто иной, как некий гражданин Ледников…

Ледников даже головой покачал. Да, этот дядя умеет готовить острые блюда. Причем всегда чужими руками. Его стиль.

Потом Ледников долго убеждал Гланьку, что осторожной нужно быть как раз ей, что от него позвонят люди, которые обеспечат ее безопасность, нужно только делать то, что они скажут… Гланька недоверчиво хмыкала, но потом согласилась. «Они тебя сами доставят в Москву, а я тебя встречу», - втолковывал ей Ледников. «Неужели все настолько серьезно?» - уже не столь беззаботно спросила Гланька. Напор Ледникова все-таки подействовал на нее. «Если я ошибаюсь, первой бросишь в меня камень», - отшутился Ледников. Запугивать Гланьку чрезмерно тоже не было смысла.

Потом он позвонил приятелю-однокурснику, работавшему в питерском ФСБ, и попросил последить за Гланькой, потому как ей угрожает опасность. Видимо, он описал ситуацию вполне убедительно, и ему обещали сделать все, что нужно.

Все это время Ледникова сверлила одна неотступная мысль. Хорошо, допустим, что за всеми этими делами стоит господин Негодин. Но что им движет? Как объяснить его ожесточенность? Человек, кажется, готов расправиться со всем семейством Востросаблиных, но из-за чего?

«Какой-то очень важный момент от меня все время ускользает, - вынужден был признаться себе Ледников. - Но что это за момент?!»

Ладно, начнем сначала. Повторение - мать учения. Особенно для людей недогадливых и нерадивых.

Допустим, что расследование убийства Ампилогова, которое с обаятельной стариковской наивностью вел судья Востросаблин, угрожало раскрыть новые обстоятельства этого убийства. Обстоятельства эти могли указать на причастность к убийству служб холдинга «Мангум», которому депутат Ампилогов в свое время доставлял немало неприятностей своими разоблачениями. Чтобы предотвратить ненужный шум, служба безопасности холдинга, у которого и без того хватает неприятностей с налоговиками и прокуратурой, убирает старого судью, инсценируя несчастный случай, именно так, как это предпочитает господин Негодин… Все затихает.

Неожиданно внучка судьи, известная телеведущая, сообщает, что готовится к съемкам сенсационного фильма об убийстве Ампилогова, в основу которого будет положено расследование, проведенное ее дедом. Внучка и ее спонсоры взбивают вокруг будущего фильма пиаровскую пену, «Мангуму» в его ситуации совершенно не нужную. Первая мысль - добыть записи судьи Востросаблина, дабы понять, что в них конкретно содержится и насколько все это опасно для холдинга… Записи стараются достать любыми способами - проникают на дачу, пытаются выманить их у Андрея, шантажируют Артема…

Но вот дневник судьи у них в руках. Кажется, пора успокоиться, убедившись, что никаких прямых доказательств и разоблачений в них не содержится. Но вместо этого - очевидный наезд на семью Востросаблиных. Чего ради? Чего этим можно добиться? Если за всем стоит Негодин, то последние события совершенно не в его духе. Потому как он, судя по той информации, что удалось нарыть, человек аккуратный и в определенном смысле чистоплотный, не любящий шума. А вырезать всю семью Востросаблиных под корень и избежать грандиозного скандала невозможно… Значит, не Негодин? А кто тогда?

Ну что ж, раз ты не способен разрешить загадку, дорогой товарищ, съязвил в свой собственный адрес Ледников, остается предотвращать возможные жертвы. Виктория Алексеевна в больнице, Гланька под охраной, Артем предупрежден, остается Андрей… Надо говорить с ним. Если же учесть, что разговор в любой момент мог соскользнуть на отношения Ледникова с Гланькой, то ждать от него много хорошего не приходилось.

Дозвониться до Андрея удалось лишь поздним вечером. Ледников начал было объяснять, что есть проблема, которую надо обсудить, но Андрей тут же перебил его:

- Ты можешь ко мне подъехать прямо сейчас?

- В принципе, могу, - замялся Ледников.

- Ну, тогда не поступайся принципами, - лениво сострил Андрей.

Приглашение было неожиданным. Ледников был у Андрея дома всего один раз - несколько лет назад они с Артемом заскочили туда на минуту, занять денег для похода в ресторан. Но откладывать разговор не стоило, и Ледников отправился на Ленинский проспект. Андрей обитал именно в тех местах, в районе площади Гагарина.

Едва Андрей открыл дверь, Ледников понял, что он прилично выпивши. Впрочем, не до такой степени, чтобы с ним нельзя было говорить. Его состояние Ледникова не удивило. Пережить такое событие, какое обрушилось на него сегодня, и не выпить потом мало кому по силам.

- Ты как? - спросил Ледников. - Контузии нет?

Андрей непонимающе уставился на него. Потом сообразил.

- А, ты про это… Да нет. Жив, здоров и невредим мальчик Вася Бородин!

- А мать?

- И мать жива. Хотя ее как раз и контузило. И вообще - с ней пока ничего не известно. У нее же сосуды плохие, так что последствия могут быть любыми. Это мне доктор сказал… Пошли на кухню.

Когда выпили по рюмке, Андрей буркнул:

- Ну и чего же ты хочешь мне сообщить? А, Ледников? Может, про Гланьку, а? Рассказал бы, что там у вас с ней?

Он был в каком-то странном угнетенно-возбужденном состоянии. Скорее всего, приезжать не стоило, но деваться теперь было некуда. Ледников сказал, что речь не о Гланьке, а о всей семье Востросаблиных. За их дачей, судя по всему, действительно следили, как и подозревала Виктория Алексеевна, Артему угрожают, вокруг Гланьки началась какая-то подозрительная возня, этот взрыв…

Андрей попытался сосредоточиться.

- Ну, и что все это значит?

- Значит, на вас идет непонятная охота, - аккуратно сформулировал Ледников. - Сначала я думал, что все из-за дневника Николая Николаевича.

- Но ведь дневник вы отдали, насколько я знаю. Причем меня даже не спросили, сами распорядились, - проворчал Андрей. Но проворчал без всякой обиды - так, для порядка.

- Андрей, эти вопросы не ко мне. Это ваши семейные дела. Кто с кем советуется, по каким вопросам…

- Эти посоветуются, как же! Та еще семейка!

- Андрей, давай про ваши семейные нравы в другой раз, - настойчиво сказал Ледников. - Сейчас вам нужно просто спасаться, понимаешь! Ибо в логику людей, которые на вас наехали, я пока не врубаюсь. А раз не врубаюсь, значит, не знаю, как их остановить. Есть один мужик, которого я подозреваю… Тот самый, что на Артема выходил. Но на него такие фейерверки не похожи. В общем, мне нужно несколько дней, чтобы разобраться.

Андрей согласно кивнул, но у Ледникова не было никакой уверенности, что он понимает, о чем ему говорят.

- Гланька в Питере, ее там охраняют по моей просьбе, - деловито доложил он. - Артему я сказал, чтобы он уехал пока из города. Виктория Алексеевна в больнице, вряд ли ее там тронут. Да, я думаю, она была случайной жертвой. Воздействовать хотели на Артема, тебя просто перепутали с ним…

- В каком смысле перепутали? - тут же обиделся Андрей.

- Думаю, была установка взрывать, когда в квартиру войдет мужчина. Артем, как всегда, опоздал, приехал ты…

Андрей поднял голову и задумчиво посмотрел на Ледникова.

- Эх, старик, знал бы ты, зачем я к матери приезжал…

Ледников понял: сейчас он должен рассказать о чем-то, что, судя по всему, волнует его больше взрыва и угроз неведомых злодеев.

- Я ведь накануне на поминки ездил, - сообщил Андрей. - Знаешь куда? На дачу нашу. Ну, бывшую дачу… Нюра позвонила, сказала, что Вера умерла, дочь ее. Ты же ее помнишь? Приезжай, говорит, помянем, ты же ее любил когда-то!

Ничего себе история! Веру, конечно, Ледников помнил. Девушка была эффектная на первый взгляд. А на второй - вульгарно-грубоватая, с ясно чувствующимся нервным надрывом.

- А что с ней случилось?

- Замерзла, - глухо сказал Андрей. - Свалилась пьяная в канаву и пролежала там всю ночь под снегом. Утром нашли случайно…

«Какое странное совпадение с гибелью судьи Востросаблина, - вдруг подумал Ледников. - Приходило ли это в голову Андрею?»

Андрей в этот момент внимательно посмотрел на него.

- Отца вспомнил, а, Ледников? - с пьяной проницательностью сказал он. - Я тоже. Но ты дальше слушай. Потом, когда мы остались с Нюрой вдвоем, она мне говорит… Не хотела, говорит, чтобы ты это знал… А теперь, думаю, пусть знает! И объявляет: Вера сестра твоя была, я ее от Николая Николаевича родила…

- Нюра?

- Нюра, старик, она самая. Ты, говорит, не смотри на меня так… Знаю, думаешь: как отец мог на такую старуху позариться? Только я тогда старухой не была…

Из последовавшего долгого и путаного рассказа Андрея, который прерывался затяжными паузами, вздохами, мотанием головой, бесчисленным пропусканием рюмок, выяснилось следующее…

Как-то зимой, когда Андрей был еще маленький, Николай Николаевич уехал один на дачу работать над неким важным докладом. Был ноябрь, поселок стоял темный и пустой. В конторе тогда как раз появилась молодая девушка, помогавшая коменданту по всем вопросам. Комендант и предложил ей сходить к одинокому дачнику, занятому важными государственными делами, - прибрать, приготовить еду, сбегать в магазин, может, и постирать что… Девушка, которую звали Нюра, разумеется, согласилась. Важный дачник ей нравился - нестарый еще, вежливый, веселый.

Однажды он забрел в гости к соседям и прилично выпил. Вернувшись домой, добавил. Тут-то девушка Нюра и забежала на минуту по дороге из магазина. Разумеется, Николай Николаевич предложил ей выпить за компанию, потому как работа его была практически закончена. «И все потому, что с вашей, Нюра, помощью… Если бы не вы!» - веселился он. Она выпила, а потом отдалась ему без всяких сомнений и колебаний, не думая ни о чем. На следующий день Николай Николаевич уехал, а через месяц-другой Нюра поняла, что беременна.

На даче Николай Николаевич появился не скоро. Как вспомнил Андрей, его тогда отправили в длительную командировку в Среднюю Азию - для укрепления социалистической законности, которая там совсем ослабла под гнетом феодальных и даже родоплеменных пережитков. Николай Николаевич вернулся оттуда уже в новой, очень серьезной должности. При встречах с Нюрой ласково улыбался, и только. А Нюра уже несколько месяцев была матерью-одиночкой…

- И что - он ничего не знал? - спросил Ледников. - Ни о чем не догадывался?

Андрей скривил губы.

- Нюра сказала, что она ему ничего не говорила. А что он про себя думал… Не знаю. У нас об этом никто ничего не знал. Во всяком случае, я не слышал. Вот такое благородство она проявила… Догадывался ли отец сам? Не думаю. Иначе бы попытался остановить меня, когда все тут только и говорили, что я в Нюркину Верку втрескался… А он не обращал никакого внимания. Я вот сегодня подумал: а может, он спьяну и не помнил ничего? А с Верой меня только Нюра тормозила изо всех сил. Правда, не говорила, почему… Она и Вере ничего не сказала. Про то, что мы с ней брат и сестра. Партизанка чертова!

Ну и Нюра! Прожить с таким знанием всю жизнь и не выдать свою тайну никому. Тут даже не партизанщина, тут античные мифы на ум приходят.

Андрей нервно дернул небритой щекой.

- Понимаешь, Ледников, я ведь вчера не только узнал, что у меня есть сестра… Сестренка, которая спилась и умерла в канаве. Я еще узнал, что только чудо спасло меня от кровосмесительства… Мы с ней тогда оказались одни на даче, я уже ничего не соображал, в башке только бухало, в штанах дымилось и руки ходуном ходили. А она… Она к тому времени была уже, как я теперь понимаю, девочка опытная! И все бы произошло, понимаешь? Неминуемо! Мы уже раздевались… Вернее, она меня раздевала… И вдруг появилась мать. Она не должна была приезжать, но что-то ее погнало из Москвы на дачу… И она успела! Мать спасла меня от этого греха!

Водка кончилась, Андрей достал бутылку виски. Но пить уже не хотелось. Какая-то туманная мысль неожиданно пришла Ледникову в голову.

- Слушай, а Нюра - это от какого имени сокращение? - спросил он.

- Эх, ты, - снисходительно улыбнулся Андрей, - такой ерунды не знаешь. Анна ее зовут. Анна Родионовна Постникова…

- Погоди, значит, это она нашла Николая Николаевича… Тогда? Когда он погиб?

- Она. Кстати, вчера она мне сказала, что видела, когда бежала на дачу, какого-то человека, ей незнакомого… И вообще, оказывается, она думает, что отец погиб не по своей воле… Прямо как мать! Что-то они про него знали, чего я не узнал… Я-то всю жизнь был уверен, что он нормальный советский служащий, выполняющий указания сверху… А он, оказывается, соблазнял молоденьких девиц, имел детей на стороне и занимался на свой страх и риск расследованием, за которое его убили. Ничего себе открытие!

О том, что между Андреем и его отцом случилась грандиозная ссора, Ледникову в свое время поведал, разумеется, Артем.

Андрей, превратившийся в институте в свирепого, неумолимого диссидента, вдруг узнал, что его отец несколько лет назад участвовал в суде над так называемыми «узниками совести». «Узникам» влепили по полной программе, один из них в лагере умер. Андрей закатил дома жуткий скандал. Он кричал, что ему стыдно носить теперь «эту фамилию», что он уйдет из семьи. Судья Востросаблин лишь каменел в бессильном молчании. Что он мог объяснить сыну? Сказать, что его поколение всерьез относилось к революции и гражданской войне? Рассказать про разговор в идеологическом отделе горкома партии, куда в свою очередь звонили из ЦК? Сын, как и в Библии, только посмеялся бы над наготой своего отца.

Скоро Андрей действительно покинул отчий дом. Правда, повод был вполне благопристойный - он женился на девушке из хорошей семьи, у которой к тому же была своя отдельная квартира. Потом родилась Гланька, а за ней надо было присматривать, ее надо было вывозить на дачу. Отношения с родителями потихоньку наладились, Андрей даже согласился на работу по протекции отца, но что-то в них обоих было сломано уже навсегда. Ну, а потом начались перестроечные разборки, разоблачения, в которых судье Востросаблину сильно не поздоровилось. Его сдали все - и руководство, и сыновья, так как подросший Артем пребывал тогда под умственным влиянием Андрея и во всем ему подвякивал. Дети сдавали отца во имя исторической справедливости. Мысль, что обвинителей у него и без них хватит, а вот других детей нет, почему-то не возникала в их демократических головах. Совершенно сбитая с толку Виктория Алексеевна в панике металась между ними. В те годы судья и стал проводить все больше и больше времени на даче…

Ледников, после возвращения от Андрея забравшийся в ванну, чтобы окончательно протрезветь и встать утром со свежей головой, с печальной усмешкой вспоминал прошлое. В воспоминаниях все так мило, нелепо, нестрашно. В них нет страдания и отчаяния, ужаса и безнадежности, которые были тогда. Даже трудно понять, почему тогда жизнь казалась кошмаром, из которого нет выхода…

Но тогда выход, пусть и самый плохой, все-таки нашелся. А вот выход из нынешнего кошмара еще только предстоит пережить на собственной шкуре… Что-то он с этим Негодиным упустил и никак не может ухватить? Причем что-то, способное помочь понять смысл его действий…

Ледников прикрыл глаза и погрузился в воду с головой. Вынырнув через минуту, он несколько раз глубоко вздохнул и вспомнил. Дедок-ветеран из конторы, о котором рассказывал Сережа Прядко! Дед сказал, что с Негодиным несколько лет назад что-то произошло… Что-то, из-за чего он совершенно замкнулся в себе и стал невыносимо тяжелым человеком…

Глава 14

Давность

[14]

Ледников прикидывал варианты.

Итак, нужен человек, который знает, что произошло с господином Негодиным несколько лет назад. Какое такое событие превратило его трудный характер в невыносимый? И в чем эта невыносимость, собственно, заключается? Вопрос: где же этого человека взять? Видимо, в «Мангуме». Но знакомых там у Ледникова не было, друзей тоже. Попытаться сделать это с помощью Сережи Прядко? Но Ледников понимал, что он и так уже задолжал ему слишком много, а Сережа такие ситуации не приветствует. И тут он вспомнил про Артема. В смысле друзей и знакомых он был совершенно фантастический человек. В любом заведении Москвы рано или поздно обнаруживались люди, с которыми он учился, работал, отдыхал, выпивал… Последних, разумеется, было абсолютное большинство.

Ледников был уверен, что Артем еще не убрался из города, об этом ему придется напоминать еще раз сто. Так оно и вышло. Зато проблема с «Мангумом» решилась тут же. Разумеется, там работал знакомый Артема - одноклассник жены. Причем как работал! Менеджером по персоналу, ни больше ни меньше.

Встретились во время бизнес-ланча в ресторанчике, затерявшемся в сретенских переулках. Одноклассника жены звали Павел. На нем были розовая рубашка, оранжевый галстук и светлосерый костюм в густую полоску. Ледников заподозрил неладное, в смысле нетрадиционной ориентации, но потом решил, что ориентация тут не помеха. А может, даже и помощник.

Поначалу, разумеется, надо было дать Павлу покрасоваться собственной значительностью и удачливостью. Посему пришлось покорно выслушать лекцию о том, что сегодня на смену совковой характеристике, содержание которой было тупо стандартным и ничего не говорило о человеке, пришли «сиви» - «Carriculum Vitae», резюме, которые человек пишет сам о себе и обычно рассылает по Интернету.

Артем выслушал это известие, зевая и почесываясь.

- Ты по-русски сказать можешь, что это значит? Что ты нам мозги пудришь своими каракулями и куркулями?

- «Carriculum Vitae» в переводе с латинского - «жизненный путь», - просветил его Ледников.

Павел посмотрел на него с любопытством. И потом в ходе разговора уже улыбался Ледникову отдельно.

- А если человек в этом самом «сиви» наврет про себя как сивый мерин? - хохотнул Артем. Ясно было, что он заинтересовался этим делом практически - уже прикидывает, как будет писать про себя эту самую «сиви». - Выдаст себя за кого-то? Чужие заслуги припишет?

- Поэтому и нужны такие специалисты, как я, - снисходительно объяснил Павел. - Поэтому нам и платят такие деньги.

- А ты что же, прямо такой Шерлок Холмс? - не унимался Артем. - Враз просекаешь врага народа? Его черную душу? И потом, неужели ты думаешь, он тебе напишет, что воровал колоски с колхозных полей? Или что его уволили по пьяному делу?

Павел, едва заметно улыбнувшись Ледникову и пожав плечами, принялся объяснять Артему давно известные Ледникову вещи. Ну, прямая и крупная ложь распознается опытным человеком сразу, очень подозрительные вещи можно и проверить. А какие-то преувеличения или недомолвки роли не играют, главное, человек в «сиви» виден сразу целиком, становится понятен образ его личности. А преувеличения, наоборот, очень полезны - они дают возможность понять амбиции человека, уровень его мыслей и притязаний.

Он очень себе нравился в этот момент, этот самый Паша в оранжевом галстуке, и Ледников решил, что пора уже и поинтересоваться непростой жизнью сотрудника холдинга «Мангум» Станислава Рудольфовича Негодина.

Поначалу Паша слегка напрягся - все-таки служба безопасности, у них там свои порядки и свои тараканы… Но потом Ледников с Артемом дружно на него насели и додавили-таки. И он скороговоркой поведал, что несколько лет назад, когда «Мангум» из-за недомыслия и мании величия своего руководства влез в противостояние с государством, гражданская жена Негодина, работавшая в одном из филиалов холдинга, во время налета ОМОНа потеряла сознание… У нее со здоровьем вообще проблемы были после того, как на ее глазах взорвали отца и мужа.

- Подожди, Паш, то есть, она, случаем, не дочь академика Дроздецкого?

- Так точно. А еще и бывшая супруга адвоката Аристархова.

Ледников хорошо помнил эту историю, хотя в те годы взрывали и стреляли чуть ли не каждый день.

- В общем, после всех этих «масок-шоу» она оказалась в состоянии комы и пребывает в ней до сих пор в какой-то частной клинике. Вот тогда Негодин и переменился. Он и так-то был малоприятным типом, явно страдал манией величия, а тут весь почернел, замкнулся. Говорят, он ездит в клинику чуть ли не каждый день… Такая любовь оказалась, что все бабы у нас просто рыдают. Так завидуют этой Аристарховой, что сами готовы впасть в кому, но чтобы Негодин к ним каждый день наведывался…

После этого оставалось только выяснить адрес клиники, что Паша по просьбе Ледникова тут же и сделал, позвонив по мобильнику в филиал, где когда-то работала жена Негодина.

Когда Паша удалился, ласково улыбнувшись на прощание, Ледников спросил задумавшегося о чем-то своем Артема:

- Тебе Андрей не звонил?

- Звонил, - рассеянно ответил Артем. - Напоминал, что надо к матери в больницу съездить. А то я без него этого не знаю… Строит из себя главу семейства!

- Больше ничего не сказал? - аккуратно поинтересовался Ледников.

- Слава богу, нет, - засмеялся Артем.

«Значит, Андрей решил не посвящать брата в открывшиеся обстоятельства жизни судьи Востросаблина, - подумал Ледников. - Пока или вообще? Неужели так ничего не расскажет своим про Нюру и отца?»

- Слушай, так ты действительно считаешь, что мне надо куда-то смыться? - озабоченно спросил Артем. - Может, ты преувеличиваешь, а? Мужик этот, Иван Алексеевич, больше не звонит, в банке тоже тихо… Может, все рассосалось? А?

- Ага, само собой, - покачал головой Ледников. - Беременность оказалась ложной, можно снова предаться разврату.

- Да какой там разврат, - заныл Артем. - Дел по горло.

Ну, твои дела известны, милый друг!

- Смотри, я тебя предупредил, - пожал плечами Ледников. - Хотя бы смотри по сторонам, когда переходишь улицу, чтобы не попасть под машину ненароком…

И подумал, что, если бы он, как Пилат, умывал руки после каждого бесплодного разговора по душам, у него давно не осталось бы кожи на ладонях - истерлась бы и смылась. Народ нынче пошел упертый, недоверчивый, живет своими убеждениями, переубедить кого-то невозможно, никто не верит, что ему действительно желают добра. Просто не способен в такое поверить. Потому как привык к обратному.

Лечебница расположилась очень удобно - в старинной усадьбе на берегу Яузы. Трехэтажный дом с колоннами, два одноэтажных просторных флигеля, парк, спускающийся прямо к реке… Все это мало напоминало больницу, скорее санаторий для весьма обеспеченных людей.

Как выяснилось из беседы с улыбчивой и кокетливой медсестрой, Екатерина Юрьевна Дроздецкая-Аристархова лежала в правом флигеле. И там же располагался кабинет ее лечащего врача Игоря Ефимовича Цапцына. «Вы с ним помягче разговаривайте, поделикатнее, - предупредила медсестра. - Он у нас впечатлительный очень, вспыльчивый».

Игорь Ефимович был еще не стар, но сильно лысоват, голова у него напоминала перевернутый высокий треугольник. Ледников вспомнил, что в институте у них был преподаватель, который утверждал, что такая форма головы встречается только у истинных интеллектуалов, такие лица и черепа имеют большинство преподавателей вузов. Между прочим, среди черепов доисторических людей черепа такой формы никогда не находились и уже вряд ли будут найдены. Из чего поклонник треугольных черепов и лиц делал смелый намек, что их обладатели являются потомками какой-то неизвестно откуда появившейся, а потом исчезнувшей культуры, которая, очевидно, была не чета нашей. Но нос Цапцына, великоватый и толстоватый для его лица, выдавал человека со слабой волей, склонного к панике и не способного к серьезному сопротивлению. Он выглядел, как положено человеку с таким носом, - подавленным и донельзя расстроенным.

- Игорь Ефимович, мы занимаемся обстоятельствами гибели академика Дроздецкого и адвоката Аристархова, - официальным тоном известил доктора Ледников. - В связи с этим возникла необходимость поговорить с вами как с лечащим врачом Екатерины Юрьевны Дроздецкой.

Цапцын выслушал эту абракадабру совершенно покорно и согласно закивал головой. Ему и в голову не пришло осведомиться, а кто такие эти самые «мы», или попросить предъявить какие-нибудь документы. Ледникову на мгновение стало стыдно - обманывать человека, который верит каждому твоему слову, все равно, что обижать ребенка. Но что поделаешь, ничего более благородного в голову ему не пришло.

- Мне также необходимо задать вам несколько вопросов относительно Святослава Рудольфовича Негодина. Вы его хорошо знаете?

Ледников буквально почувствовал, как Цапцын внутренне окаменел и отшатнулся от него. Потом он обреченно кивнул и принялся за рассказ.

- Мы с ним вместе в школе учились, правда, в разных классах. Однажды он меня спас от одного хулигана или бандита… После школы мы с ним не виделись. Я слышал, что он служит в КГБ, но и только. Честно говоря, я просто забыл о нем. А три года назад к нам привезли Катю, а потом появился он… Я его сразу узнал.

- Катю? - удивился Ледников. Это прозвучало слишком фамильярно даже для лечащего врача.

- Катю, - повторил Цапцын, стараясь не смотреть на Ледникова. - Ах да, вы же не знаете!.. Мы с Катей тоже знакомы с детства - учились в одной музыкальной школе. Да что знакомы! Знакомы… Я был в нее влюблен. Влюблен страстно, но… безответно и безнадежно. Я ей не нравился. Совсем. Потом пути наши разошлись. Несколько раз мы сталкивались случайно, что-то говорили друг другу, какую-то полагающуюся в таких случаях чепуху. Когда случилось это покушение на ее отца, я был за границей, работал в австрийской клинике. Слышал только, что она, к счастью, осталась жива, но не знал, что ей тоже сильно досталось… Потом я вернулся, меня пригласили работать сюда, мы с ней не виделись… А через какое-то время Катю привезли к нам. И сразу появился Негодин.

Цапцына не нужно было о чем-то спрашивать. Он все говорил сам, будто ожидал появления Ледникова.

- Оказалось, они с Катей давно уже живут вместе… Он был похож на сумасшедшего. Ему ничего нельзя было объяснить. Он говорил, что спас мне тогда, в детстве, жизнь, и теперь я должен спасти Катю… Он ничего не хотел слушать о том, что в ее состоянии ничего нельзя радикально изменить, все зависит от того, как распорядится природа. В общем, он стал меня в чем-то подозревать. Чуть ли не в том, что я неправильно лечу Катю. Лишь бы она оставалась здесь как можно дольше. Бред! К тому же он запугал и подкупил медсестер, чтобы они доносили ему обо всем, что я делаю… И одна сказала ему, что я провожу очень много времени рядом с Катей… Как будто даже разговариваю с ней…

- Это неправда?

Ледникову показалось, что еще чуть-чуть, и Цапцын расплачется от бессилия.

- Что значит неправда? - грустно спросил он. - Да, я иногда сижу рядом с ней и что-то ей говорю… Пытаюсь понять, слышит ли она меня? А вдруг будет какая-то реакция!

Цапцын смотрел на него в отчаянии. Ледников молчал. Было ясно, что, несмотря на то что прошли годы, в отношении Цапцына к девочке, в которую он был влюблен когда-то, ничего не изменилось. Какую же жизнь надо прожить, сколько отчаяния претерпеть, чтобы обрести самого близкого человека в безнадежно больной женщине, не способной ни слышать, ни видеть, ни понимать. И только ей рассказывать и доверять то, что никому больше доверить невозможно.

- Он сказал, что заберет ее отсюда! Увезет за границу!.. Я стал объяснять ему, что это стоит сумасшедших денег, но он ничего не хотел слушать. И я не смогу ему помешать! Хотя готов сам оплачивать ее пребывание здесь. Но он не хочет ничего слушать. И я ничего не смогу сделать, если он заберет ее!

Цапцын, судя по всему, действительно был в отчаянии. Но утешить его было нечем. Ледников мог только оставить ему свою старую, времен работы в прокуратуре, визитку, чтобы звонил, если потребуется помощь.

Глава 15

Мера пресечения

[15]

- Аллах акбар!

Сережа Прядко смотрел на Ледникова ясными и внимательными, как у первоклассника на уроке, глазами.

- Господи, помилуй!

Ледников, проведший всю ночь за компьютером, потому как нужно было срочно закончить давно обещанный отцу текст, смотрел на Сережу, ничего не понимая.

- Так-так, - благодушно сказал Сережа, - налицо признаки бессонной ночи. И чем же мы по ночам занимаемся?

- Книжки читаем, - буркнул Ледников, которому надоело стоять в дверях в халате и босиком. - Давай проходи.

Он уже понял, что ничего хорошего ждать от нежданного визита Сережи не приходится. Что-то случилось! Что-то случилось… Просто так Сережа не приперся бы поутру. Что-то он хочет сообщить или, наоборот, выяснить.

Они прошли на кухню. Сережа уселся на угловом диванчике, устроился поудобнее, ободряюще улыбнулся: мол, держись, старичок!

Неужели что-то с Гланькой? Но он же разговаривал с ней около часа ночи, она была в гостинице. Сегодня она прилетает из Питера, и мужики обещали посадить ее в самолет и вообще все время быть рядом! Но до самолета еще несколько часов, Гланька еще в Питере, и Сережа вряд ли что мог знать, даже если бы с ней что-то случилось… А если не она, то… Артем? Андрей?

- Валя, не ломай себе голову, - засмеялся Сережа. - Я прямо вижу, как у тебя шарики с роликами в башке закрутились так, что аж свистят! Ничего с твоими друзьями Востросаблиными не случилось. Никто их пока не трогал. Я по твою душу…

- Тоже интересно!

Ледников налил себе в стакан холодного кипятка. А Сережа достал из кармана и положил на стол визитную карточку.

- Твоя?

Ледников посмотрел на карточку. Действительно его, времен работы в прокуратуре. Он пожал плечами.

- Моя. И что с того?

Потом не удержался и пошутил:

- Нашел на месте преступления?

- Неинтересно с тобой, Валек, - разочарованно сказал Сережа. - Все-то ты заранее знаешь, все-то у тебя предусмотрено.

Ничего себе предусмотрено! Чего предусмотрено?

- Сережа, ты можешь объяснить по-человечески! Или ты с женой тоже как опер уже разговариваешь? Норовишь из нее все выудить, но при этом сам ни о чем не сказать? Уже по-другому не можешь?

Сережа задумчиво покрутил головой.

- Ну, с женой! С женой поговоришь! Если я как опер с ней разговариваю, то она со мной - как следователь по особо важным делам! Причем Генеральной прокуратуры.

И он засмеялся, довольный своей шуткой.

Ледников понимал, что надо дать Сереже отыграть ситуацию. Потому что у того была метода - поначалу слегка оглушить собеседника, заморочить ему голову и посмотреть, как тот себя поведет. Все по науке, как в учебниках по юридической психологии. Если обвиняемому неизвестно, какими доказательствами располагает следователь, какая мера пресечения может быть избрана, он впадает в состояние тревоги, невозможности правильного предвидения сложившейся ситуации и управления ею… Такое психологическое состояние следователь должен уметь создать и использовать.

Но Сережа действовал так не потому, что был когда-то отличником, а потому, что сам додумался до всех следовательских хитростей и заморочек, допер своим умом. А скорее всего и не умом даже, а собачьим нюхом, инстинктом. Просто он чувствовал - надо так, а не так. И почти не ошибался. Только если уж попадался субъект с совсем уж навороченной психикой.

Когда Сережа наигрался в загадочность, он коротко и ясно рассказал:

- Сегодня утром у своего дома был сбит машиной гражданин Цапцын Игорь Ефимович. Насмерть. Машина скрылась. Свидетелей пока разыскать не удалось. Так что понять - умышленный это наезд или случайность - пока невозможно. Место, правда, такое, что случайно наехать там сложно, но… Ты же знаешь, какие у нас люди встречаются за рулем. Купил права и разъезжает.

Ледников согласно кивнул. И подумал: бедный инопланетянин Цапцын, куда ж тебя занесло? Кто же придумал тебе такую жалкую и страшную судьбу?

- И еще. У жертвы обнаружена твоя визитная карточка. Ну, и я, само собой, подумал, может, ты что-то объяснишь. Это, кстати, - Сережа постучал по визитке пальцем, - не она.

- Не она? - тупо спросил Ледников. - В каком смысле?

- В таком! - засмеялся Сережа. - А ты думал, я положу в карман документ, найденный на месте преступления? Эту, - он еще постучал пальцем по визитке, - я вынул из своего бумажника, она там валяется уже несколько лет. От той, что найдена у погибшего гражданина Цапцына, она ничем не отличается… Ты ее когда ему вручил? Как и мне, много лет назад?

- Понятно, - пробормотал Ледников. У него перед глазами стоял этот самый Цапцын и умолял о помощи.

Сережа, судя по всему, уже утратил терпение, ему надоел разговор, полный намеков и умолчаний. Он решил сменить тактику допроса и полез напролом.

- Ну, конечно, ему все понятно! А мне вот ничего непонятно… Может, просветишь? Валя, кончай там про себя варианты считать! Я же вижу, ты в голове что-то крутишь.

Ледников, чего греха таить, далеко не всегда, даже во времена совместной работы, был откровенен с Сережей Прядко. Он сразу увидел, что Сережа со своей бульдожьей хваткой, прыскающей во все стороны энергией, смутными представлениями об этике и деликатности, врожденным желанием выкладывать перед начальством все козыри разом, чтобы покрасоваться и запомниться, в какой-то ненужный момент не побоится наломать дров. Пара зашибленных случайно, по ходу дела, посторонних голов для него не были проблемой. С человеком, первый раз оказавшимся в роли подозреваемого или обвиняемого, он вел себя так же, как с упертыми сволочами. Поэтому Ледников всегда соизмерял, что Сереже стоит говорить, а что не стоит. Сережа это прекрасно знал, но и знал также, что есть вещи, в которых Ледников всегда сильнее его, и потому если и обижался, то ненадолго. Потому что понимал: выгоды от сотрудничества ему все равно будет больше.

Теперь, после того что случилось с Цапцыным, стало ясно: Сережу надо подключать. Если это Негодин, то Сережа своей активностью может немного отвлечь его от Востросаблиных. Однако действовать ему придется с куда большей осторожностью.

И он рассказал ему про несчастного доктора Цапцына, когда-то безнадежно влюбленного в соседскую девочку, про Екатерину Юрьевну Дроздецкую-Аристархову, которой жизнь обещала столь много, но потом обрушила на ее голову все мыслимые несчастья, про высокомерного и хладнокровного выдумщика запутанных комбинаций, ключ к которым был у него одного, Станислава Рудольфовича Негодина, вдруг потерявшего голову от любви…

Сережа слушал его, не перебивая, и на лице его отражались все чувства, которые он переживал, - изумление, недоверие, непонимание.

А когда Ледников закончил, он подвел итог его повествованию. Подвел в духе великого писателя Льва Толстого, который писал об опере, как известно, в таких выражениях: «Люди стали махать руками, а в руках у них было что-то вроде кинжалов… потом стали тащить прочь ту девицу… Они не утащили ее сразу, а долго с ней пели, а потом уже ее утащили и за кулисами ударили три раза во что-то железное…»

Сережа, конечно, был не столь изыскан в выражениях. Он выразился по-своему.

- Слушай, Валек, ты хочешь сказать мне, что два взрослых мужика влюбились в одну больную бабу, о которой даже нельзя сказать - жива она или мертва? Что один, врач, пользуясь служебным положением, проводит с ней часы в разговорах, прекрасно зная, что она ничего не слышит? А другой, бывший сотрудник КГБ, в это время страдает от ревности, причем до такой степени, что решает врача убить? Например, наехать на него на краденом автомобиле?

Ледников пожал плечами. Лев Толстой открыл замечательный способ превратить любую ситуацию в посмешище. «Мужчина в шелковых в обтяжку панталонах на толстых ногах, с пером и кинжалом стал петь и разводить руками…» Вот и вся любовь в опере.

- Ты хочешь, чтобы я расписал этот роман начальству в качестве версии? - напирал Сережа.

- Сережа, а ты просто выбирай выражения. Только и всего. Не уподобляйся некоторым писателям, - принялся вразумлять его Ледников. - Если ты скажешь начальству, что один товарищ, имеющий большой опыт устранения неугодных людей, но с несколько потрясенной психикой, заподозрил, что врач очень дорогой клиники, в которой лежит его жена, применяет неправильные методы лечения… Что у них было несколько очень острых столкновений, одно буквально накануне убийства… Что врач по-настоящему боялся его неадекватного поведения и открыто говорил об этом с человеком, который готов это подтвердить… Что тут такого патологического в этой версии? Тебе рассказать, по каким поводам нанимают сегодня убийц?

Сережа помолчал, усваивая услышанное.

- Ну, в таком виде можно и докладывать, конечно… Но все равно - сумасшедший дом какой-то! Версия, может, и ничего, но публика получается точно из психушки.

- Тебя это удивляет? У тебя что - по другим делам подозреваемые не такие?

- У меня их много, этих дел, - махнул рукой Сережа. - И народ там тоже разный, хотя психов, конечно, хватает.

- Слушай, а ты не мог бы сегодня на этого Негодина наехать?

- А что я ему предъявлю?

- Скажешь, есть сведения, что на днях он бурно ссорился с погибшим гражданином Цапцыным. Понимаешь, он что-то закусил удила. Его надо хотя бы притормозить, а то он решит, что ему все можно.

- Поговорить-то можно, - задумчиво сказал Сережа. - А ты не боишься, что он, наоборот, задергается и начнет делать глупости? Раз уж он такой псих? И вообще, Валя, ты не слишком гонишь волну, а? Я понимаю, эти Востросаблины - друзья-товарищи, но… Чего ты на этого Негодина окрысился? Ну, понадобились ему какие-то бумаги старого судьи, что с того? Кто этого доктора сбил, пока непонятно…

- А взрыв квартиры?

- Ну, взрыв… Могли просто перепутать двери, ты такой мысли не допускаешь? Опять же шпана обкуренная какая-нибудь дурью маялась. У нас таких дел - сколько хочешь. Вот такие вот обстоятельства, гражданин следователь! Или у вас есть какие-то иные факты, которые вы утаиваете?

Сережа смотрел как бы с насмешкой, но и всерьез.

Но что мог сказать ему Ледников? Какие-то видения Виктории Алексеевны о смерти ее мужа, которая всеми признана случайной? Еще более смутные фантазии об убийстве депутата Ампилогова, приговор по которому давно вынесен и приведен в исполнение? Мол, убила-то жена, которая уже успела умереть в лагере, но, судя по всему, кто-то ее все-таки подвигнул на убийство… Ну, и на закуску, о том, что Гланьке какой-то сбрендивший фанат шлет письма с признаниями в любви?

Так и не дождавшись от Ледникова внятного ответа, Сережа встал.

- В общем, давай так, Валя. По взрыву люди работают, проводят экспертизы, ну и все такое прочее…

Сережа повертел в воздухе своими короткими, но весьма цепкими пальцами.

- Теперь по наезду на доктора. Я твою информацию о ссоре доктора с этим бывшим товарищем Негодиным принимаю к сведению, и мы в этом направлении поработаем. Выйдем на товарища, допросим… Только не сегодня. Иначе он может что-то заподозрить - слишком быстро. А ну как он выяснит, что это ты нас на него навел?

И добродушно, по-начальственному пошутил:

- Что же мне, тогда к тебе охрану приставлять?

И так же по-начальственному закончил разговор:

- Пока все.

После этого товарищ Прядко убыл по своим неотложным государственной важности делам.

Да, это был теперь не вихрастый, задиристый опер. Это был уже привыкший решать вопросы и ставить точки руководитель среднего звена, растущий кадр с хорошими перспективами. И он не нашел ни возможности, ни необходимости заниматься проблемами Ледникова. Пока.

Стало быть, действовать надо самому. А что он может сделать? С самим Негодиным ничего. Не идти же к нему с восклицаниями: дяденька, не надо нас больше обижать! Этого дяденьку слезами не прошибешь. А других аргументов у нас для него нет. Опять же пока. Значит, прежде всего надо обезопасить от этого дяденьки Гланьку, потому что именно она по всем раскладам представляет теперь для него наибольшую опасность. Если, конечно, все догадки и предположения Ледникова верны. Но сейчас уже нет времени анализировать и подвергать сомнениям свои соображения. После убийства Цапцына нельзя рисковать…

- Значит, ты думаешь, что самая большая опасность угрожает ей? - задумчиво спросил отец.

По дороге в аэропорт Ледников заехал к нему - отдать готовый материал и рассказать о последних событиях. Известие про смерть доктора Цапцына он воспринял хмуро, но без особого волнения. Разумеется, сказал, что пока никакой очевидной причастности Негодина к этому событию не видит. Естественно, усмехнулся:

- А у тебя, милый мой, не развилась мания преследования? Может, ты слишком увлекся, и теперь тебе просто всюду мерещатся длинные руки этого самого господина?.. В конце концов, он всю жизнь занимался аналитикой, а не взрывами и ликвидациями… Может, тут все-таки какое-то сплетение обстоятельств? Случайные совпадения?

- А его угрозы Артему по телефону?

- Невнятные, смутные… - пожал плечами отец. - Неконкретные. Их можно понимать поразному. Например, он мог угрожать тем, что не поможет твоему другу разобраться с долгами…

- В общем, следствие закончено - забудьте, - усмехнулся Ледников. - Советуешь мне вести себя как ни в чем не бывало? Словно ничего и не произошло? Ждать, когда случится что-то с Гланькой?

Отец внимательно посмотрел на него, несколько даже изучающе.

- Помнится, мне кто-то объяснял, что занимается написанием сценария, а не ведет какие-то расследования.

- Тогда я не думал, что дело дойдет до взрывов и убийств!

Отец помолчал и спросил:

- Значит, ты думаешь, что теперь самая большая опасность угрожает ей?

- А кому, по-твоему? - хмуро спросил Ледников.

- Ну, если в твоих подозрениях есть правда, самая большая опасность грозит тебе. Я на месте этого товарища постарался бы убрать именно тебя. Насколько я понимаю, на сегодня ты самая осведомленная персона и одновременно главная защита и опора этой девушки…

Он смотрел на Ледникова пристально, словно стараясь внушить ему что-то.

Какое-то время они помолчали в духе семейства Ледниковых. Так это обычно у них и бывает - кто-то скажет нечто невнятное, но в полной уверенности, что должен быть обязательно понят. Однако, не получив никакого подтверждения этому, замыкается в обиде и предается размышлениям о своем одиночестве в этом мире.

Востросаблины давно уже наорались бы от всей души, поссорились, помирились и опять поссорились. Но против природы не попрешь.

Говорить с отцом о Гланьке совершенно не хотелось. Все, что произошло между ними, торопливое, скомканное, без всяких попыток разобраться, что, собственно, происходит и зачем, может закончиться в любой момент. Все на нервах, эмоциях, на страхе заглянуть в будущее. И Ледников прекрасно это понимал. Но что из этого следовало? Ничего. Не мог он уже оставить Гланьку один на один с Негодиным. Раз уж ввязался в драку, дерись изо всех сил. А там видно будет! Вполне в духе семейства Востросаблиных. Что ж, раз связался с ними, придется действовать по их правилам - с шумом, яростью и грохотом, не заглядывая вперед.

Глава 16

Следственный эксперимент

[16]

Гланька выглядела усталой, озабоченной и какой-то потухшей. Она мало походила на ту восхитительно уверенную в себе хищницу, которую Ледников всего несколько дней назад встретил на даче. У него сжалось сердце. Видимо, все, что она узнала от отца о взрыве, о Виктории Алексеевне, которой в больнице становилось все хуже, сильно подействовало на нее. Да и мужики в Питере, которые по его просьбе приглядывали за ней, могли ее всерьез напугать - они наверняка понарассказывали ей массу страстей, чтобы она не дергалась и вела себя послушно. Сейчас она вдруг показалась ему страшно похожей на Викторию Алексеевну, с ее готовностью в любой момент впасть в необоримый ужас и отчаяние. Кровное родство, видимо, все-таки брало свое, хотя сама Гланька над «бабулиными» страхами всегда смеялась и издевалась.

До машины дошли практически молча.

- Наверное, жалеешь, что связался со мной? - вдруг спросила она, когда уже выбрались на шоссе.

- С чего ты это взяла? - нарочито грубовато осведомился Ледников.

Надо было выбить Гланьку из этого придавленного состояния. Оно ей так не пристало, что Ледникову стало даже не по себе.

- Любите вы, Востросаблины, это дело… - насмешливо сказал он.

- Какое именно? - рассеянно спросила Гланька.

- Отношения выяснять. Чуть что - закатили скандал по-сицилийски, наорались до слез, и сразу на душе полегчало…

- А вы, Ледниковы, чего любите?

- Мы-то… Мы молчим, сжав зубы, и обижаемся при этом, что нас никто не понимает. Нашу тонкую и ранимую душу.

- И что лучше?

- Честно? Лучше, боюсь, по-вашему. Потому что жить по-нашему, ожидая от людей понимания и сочувствия, невесело. Хрен от них чего дождешься! Поэтому приходится замыкаться в себе, маяться в одиночестве… Страдать, понимаешь ли! А страдать полезно писателям и поэтам. Писатель свои страдания потом хоть в книжку вставить может. А нам, которые не писатели и не поэты, от страданий только… страдания. И ничего больше.

Ледников молол эту чепуху, поглядывая краем глаза на Гланьку. Похоже, ее немного отпускало, она прямо на глазах приходила в себя, оживала. Пора было переходить к серьезному разговору. Но Гланька сделала это сама.

- И что же мы на сегодня имеем? - уже с привычно насмешливой деловитостью осведомилась она. - Что у нас творится? Что мы собираемся делать?

- У нас в наличии взрыв. Который означает, что люди, которые охотятся за дневником, решили не останавливаться ни перед чем. Если это они стоят за убийством Ампилогова, если они имеют отношение к смерти твоего деда…

- Деда? - Гланька изумленно уставилась на Ледникова. - Ты думаешь, что… Я слышала, бабушка об этом что-то говорила, но была в полной уверенности, что она по обыкновению впала в непроходимый ужас и просто накручивает себя и всех, кто поблизости.

- Точно я сказать не могу, у меня нет никаких доказательств, но как-то все очень ловко укладывается в эту схему. Они узнают, что судья ведет какое-то свое расследование, и принимают решение его остановить. А он сам делает все, чтобы им помочь, - живет один на даче в опустевшем к зиме поселке. Пожилой, нездоровый человек, куча лекарств… Можно просто незаметно подменить одни таблетки другими, засунув их в ту же упаковку. Если сделать все грамотно, проконсультировавшись с медиками, то даже вскрытие может ничего не обнаружить. Правда, надо отдать им должное, они нашли способ еще эффективнее…

Гланька молчала, уставившись на дорогу. Интересно, она переживает из-за деда или думает, как впечатляюще будет смотреться такой кусок в картине? Или у нее одно другому не мешает?

- А еще у нас сегодня утром погиб доктор, с которым был связан наш общий друг… - сказал Ледников.

Гланька повернулась к нему.

- А доктор-то какое имеет к нам отношение?

- Доктор? Доктор имеет отношение к товарищу Негодину. А все, что имеет отношение к нему, для нас очень важно и интересно. Представляешь себе…

И Ледников принялся рассказывать Гланьке про все, что случилось с безвинной Катей Дроздецкой-Аристарховой, практически уже ушедшей из этого мира, у постели которой схлестнулись два таких разных, таких далеких друг от друга мужика, схлестнулись не на жизнь, а на смерть…

- История, конечно, классная, - задумчиво сказала Гланька. - Все бабы в слезах. Так и хочется на эту женщину взглянуть - что там в ней такого особенного? Вот только…

- Что?

- Ты говоришь, что этот бедный доктор и этот Негодин такие разные люди…

- Ну?

- Но раз она им обоим оказалась так нужна, значит, должно быть и что-то общее? Между ними? В чем-то они похожи, значит. Понимаешь? Что-то их объединяет, - настойчиво повторила Гланька.

«Она права, - подумал Ледников. - Она молодец».

- Знаешь, я тоже думал об этом.

- И что придумал?

- Думаю, в обоих было что-то нездоровое, какие-то отклонения психики. Доктор, пугливый и несчастный от рождения, вдруг получил в свое владение женщину, о которой смел только мечтать с юных лет по ночам… И какая ему разница - слышит она его или не слышит.

- А Негодин?

- А Негодин вдруг вообразил, что в этой женщине смысл его жизни, она заняла все его мысли… Такая, знаешь, образовалась у него маниакальная сосредоточенность на ней. Судя по тому, что я о нем узнал, в нем такая предрасположенность была. Только раньше он был сосредоточен на своей исключительности, своих необыкновенных способностях, умении все предугадать, все предусмотреть.

Гланька задумчиво выслушала его, а потом сказала:

- Слушай, я все-таки не догоняю до конца - чего ты так в этого Негодина уперся? Может, тут все-таки череда совпадений? Взрыв у бабули? Но у них в доме сейчас столько подозрительного народа живет, что могли просто перепутать с кем-то. Такое же бывает! А с доктором, ты сам говоришь, никаких доказательств нет. То, что он на Артема наезжал из-за этих записей, тоже не доказательство. Наехал - отъехал. И с Ампилоговым все в тумане. Ну, а с дедом… Извини, мне что-то не верится. Отец говорил, что там расследовали по полной программе и ничего подозрительного не нашли.

- Ну, вот, разбит и уничтожен по всем пунктам, - усмехнулся Ледников. - Остается махнуть на все рукой и запить по-черному.

- Да ты не обижайся! Я могу высказать свое мнение? И вообще, честно говоря, я не понимаю до конца, зачем убивать за какие-то записи из прошлого? Чего он, этот твой Негодин, так переполошился, что пошел мочить направо и налево? Какой смысл?

- Зачем? Зачем… Ну, давай представим себе такую ситуацию. Некий холдинг готовит грандиозную сделку с западным партнером…

- «Мангум» этот самый? - тут же уточнила Гланька. Она любила все договаривать до конца.

- Некий! - усмехнулся ее горячности Ледников. - И вот уже все на мази, все откаты обговорены или даже проплачены, впереди сияют новые горизонты цивилизованного бизнеса, пропуск в сонм избранных, восседающих на мировом Олимпе, практически получен, звание самой прозрачной и честной компании почти присвоено… А это бренд, который снится ночами! Голова идет кругом от предчувствий!

Гланька слушала сосредоточенно, как ребенок.

- И вот тут откуда-то из тьмы прошлого возникает нелепый старик, который копает некую полузабытую историю. Историю, из которой следует, что наш замечательный холдинг каким-то манером может быть причастен к шумному убийству… А со сделкой все еще решено не окончательно, все зыбко, все колеблется… Есть конкуренты, которые спят и видят, как сделка срывается. Есть не только купленные чиновники, но и те, что остались в стороне, и потому готовы по первому намеку развалить все дело. Есть еще не купленные этим холдингом газеты и телеканалы, которые пустят красного петуха с огромадным удовольствием - что же вы, гады, нам не платили!.. И все зависит от больного старикана, которому жить-то осталось всего ничего… А еще есть служба безопасности, в которой работают специалисты, способные решить проблему в один момент. Согласно завету товарища Сталина: есть человек - есть проблема, нет человека - нет проблемы.

Гланька молчала. Все-таки она была девушка продвинутая и сама умела считать варианты. И прикидывать размер возможной упущенной выгоды.

- И все-таки взять и убить? - недоверчиво покачала она головой.

- Знаешь, во времена товарища Сталина умных людей больше всего раздражал вопрос: за что взяли? Потому что брали не за что-то, а почему-то! Потому что система требовала жертв. Потому что очень многие люди верили, знали, что жертвы неизбежны, что они оправданны, что на них можно идти, что с ними можно согласиться. Вот у нас сейчас примерно такая же ситуация. Образовалась масса людей, которым ничто не мешает решать вопросы, убивая других. Они знают, что так принято, так можно. Размах преступности зависит не столько от страха наказания, сколько от того, что большинству людей не приходит в голову, что можно убить ради чего-то… Просто не приходит в голову. Но бывают времена, когда такое приходит в голову все большему и большему числу людей. Мейнстрим такой получается. Я занимался одним делом… Там мужик, который работал заместителем директора какого-то зачуханного техникума, заказал своего директора, потому что хотел занять его место. Знала бы ты зарплату этого директора! Видела бы этот техникум! А мужик заказывает убийство человеку, который пришел к нему устраиваться на работу… Он его видел первый раз! Так что, когда идея овладевает массами, рушатся вековые империи и исчезают целые страны.

- Ну, может быть, он был просто урод какой-то - этот заместитель? Маньяк от рождения? - не сдавалась Гланька.

- Может быть, - не стал спорить Ледников. - Вообще-то, есть такие исследования, которые доказывают, что маньяки появляются в результате биологических нарушений. В Англии проверяли людей, осужденных за убийства, изнасилования. И было выявлено, что у них даже физически отсутствует реакция на страх.

- В смысле?

- Ну, когда обычному человеку показывают страшную картинку или фотографию, у него невольно увеличивается приток крови к определенным частям мозга. Но у осужденных за убийства эта реакция просто отсутствовала… Так вот, мы живем во времена, когда такая реакция пропадает у все большего числа людей. Воздух, видимо, такой нынче у нас на дворе.

Впереди уже была видна Кольцевая. Ледников остановил машину, съехал на обочину, повернулся к Гланьке.

- Все это интересно, конечно, но давай подумаем, что нам делать? Все очень серьезно. Если я в своих подозрениях прав, господин Негодин решил не останавливаться ни перед чем…

- Думаешь, у него реакция на страшные картинки отсутствует?

- У него работа такая, что подобная реакция просто не предусматривается.

- У тебя есть предложения? - спокойно спросила Гланька.

- Есть. Я хочу, чтобы с тобой ничего не случилось. Понимаешь? Это самое главное. Все остальное неважно. Так что лучше, как говорится, перебдеть… Поэтому надо, чтобы он не мог тебя найти, если это взбредет или уже взбрело ему в голову. Судя по возможностям, которыми он располагает, установить, где ты живешь, ему ничего не стоит…

Ледников видел, что Гланька колеблется.

- Фанат этот тебе все пишет?

- Каждый день. А при чем здесь это?

- При том, что господин Негодин помешан на всяких отвлекающих маневрах, легендах и ложных следах. Это его стиль - обставить все так, чтобы происшедшее выглядело несчастным случаем. Или подставить вместо себя кого-то другого. А тут - долбанутый фанатик, который грозит убить… Распрекрасная версия. Уверяю тебя, при надобности она тут же будет подкинута куда надо.

- Погоди, ты что, думаешь, что это Негодин шлет мне эти послания? - поразилась Гланька.

- Вполне может быть. Он вполне может иметь к ним отношение.

- Вот гад, а я уже решила, что стала настоящей звездой - с кучей сумасшедших поклонников! - засмеялась Гланька. - Так делать-то что, Ледников? Не томи.

- Тебе надо где-то отсидеться пару дней. Спрятаться. За это время я попытаюсь что-то выяснить. А главное, понять, что он собирается делать.

- Пару дней? - с сомнением переспросила Гланька.

- Может, чуть больше, - примирительно сказал Ледников. - Там видно будет. Пока это единственное, что я могу предпринять. За этого мужика так просто не зацепишься, склизкий очень.

- В принципе, я могу попросить на телеканале охрану, - задумалась Гланька. - Скажу, что мне угрожают…

Ледников знал, что два амбала, которых ей могут в лучшем случае приставить, от человека с выучкой Негодина реально спасти не в состоянии. Но возражать не стал, там видно будет.

- У тебя есть идеи, где пересидеть? - спросил он.

- Есть, - хмыкнула Гланька. - У тебя. У тебя я могу провести и не пару дней.

- Боюсь, меня они давно вычислили. Ты не представляешь себе их возможности - ведь он может подключить всю службу безопасности холдинга. Их, правда, потрепали в последние годы, но на нас с тобой у них сил хватит. А еще у него остались прежние связи.

- Тогда поехали на дачу! Куда еще может податься русский интеллигент? Где еще ему надлежит спасаться? Где можно зарыть голову в песок?

- Какую дачу? - не понял Ледников.

Гланька посмотрела на него заботливым, прямо-таки материнским взглядом.

- Какую-какую! Ту самую. С которой мы с таким тарарамом убыли. Отец сказал, что ему звонила Нюра, сказала, что дача стоит пустая, новые хозяева еще не объявились и до лета уже не объявятся. Так что, говорит, приезжайте, когда хотите, ключ у меня, я там прибралась, мебель какая-то осталась. Нюра - это, конечно, фантастический человек. Уникальный. Прямо глас народа и deus ex mahina в одном флаконе. Deus в телегрейке, всякий раз являющийся, чтобы спасти наше святое семейство.

«Интересно, что бы ты сказала, если бы узнала еще и правду о своем деде и Нюре», - подумал Ледников.

Ну, не все сразу. Что же касается дачи… Он вспомнил, как напрягли его следы, которые он обнаружил поутру на снегу в день отъезда, страхи и видения Виктории Алексеевны. Судя по всему, за дачей тогда действительно следили, но теперь, когда она столько дней стоит пустая… Может, это действительно ход? И вряд ли люди, которые за ними охотятся, подумают, что они отправились на чужую уже дачу… И вообще в одну воронку снаряд дважды не попадает! Известная мудрость.

- Ну что ж, может, в этом есть смысл, - сказал он. - Поехали. Только заедем по дороге в магазин, надо же тебя чем-то кормить.

Когда выбрались на Кольцевую, Гланька вдруг спросила:

- А почему ты из прокуратуры ушел?

Вопрос был слишком неожиданным, чтобы отвечать на него вот так сразу. Да и настроения не было говорить сейчас об этом. Поэтому Ледников отшутился:

- Тебе прямо сейчас доложить? Или потерпишь?

- Прямо сразу, - серьезно сказала Гланька. - Ехать нам еще долго. Я, кстати, у Артема интересовалась об этом…

- Ну и что поведал мой дорогой друг? Представляю себе!

- Сказал, что ты идиот, - передернула плечами Гланька.

- Ну, понятно! - засмеялся Ледников.

Идиотами Артем называл всякого, кто делал что-то, что не укладывалось в его представлении о ценностях жизни и ее смысле.

- Ну, идиот не в смысле дурак, а в смысле отношения к жизни. Он, говорит, до сих пор не понял, откуда дети берутся. И что если идет дождь, надо открыть зонт или переждать где-то, а не обижаться на природу за то, что она так устроена…

- Ничего себе формулировочки! Это он прямо так и сказал? Надо же, а я и не знал, что у тебя дядя - философ и психолог.

- Тот еще философ! Говорит, что ты не приспособлен к жизни и что у тебя нет стержня внутри. Поэтому от тебя можно ждать чего угодно.

- А знаешь, может, он и прав, - задумчиво сказал Ледников. - Обидно, конечно, но что поделаешь!

- Слушай, Ледников, я тебя серьезно спрашиваю. Мне надо это знать. Я хочу тебя понимать.

- Ну что ж, если женщина хочет… - продолжил валять дурака Ледников.

- Заткнись! Я же с тобой серьезно разговариваю. Мне твои шуточки не нужны.

Действительно, дурацкая манера сводить все к шуткам. Не почувствовал, что Гланька затеяла разговор всерьез.

- Видишь ли, я так устроен - может, воспитали так, может, гены такие, - что мне нужен смысл, - уже серьезно сказал он. - Без смысла я не то что не могу, а просто впадаю в глухую тоску и безнадежные метания…

- А что, разве нет смысла в том, чтобы ловить преступников?

- Ну, представь, вот ты ловишь злодея, причем не бог весть какого, так себя злодея, заурядного, блоху преступного мира. Ну, ты ловишь его изо всех сил, но при этом знаешь, что вокруг такие же злодеи. Да не такие же! Куда хуже, страшнее, омерзительнее. И ты их поймать никогда не сможешь, потому что жизнь так сложилась, по таким правилам. Ну и возникает вопрос: ловить своего блошиного злодея дальше? А какой смысл? А нам, Ледниковым, без смысла никак нельзя…

- Ишь ты, какие мы! Гордыня это, Ледников, а гордыня - грех.

- А я и не говорю, что я - святой.

- Слава богу, святого мне только не хватало! Что с ним делать-то прикажешь?

«Ну, вот и отшутились, - подумал Ледников. - Современные люди всерьез не говорят. Они подшучивают и отшучиваются. Потому что всерьез им говорить не о чем».

А что касается смысла в ловле блох… На самом-то деле он есть. Потому что иногда по ходу ловли тебе удается спасти невинных. Таких, как Виктория Алексеевна, которая попала под молотилку, вообще не представляя, что происходит. Или как Екатерина Юрьевна Дроздецкая-Аристархова, оказавшаяся случайно рядом с окончательно распоясавшимися скотами. Несколько раз ему удавалось вытащить из-под машины следствия людей, случайно оказавшихся на ее дороге, чью жизнь могли сломать просто так, потому что оперу лень было работать и искать доказательства или потому что ему хорошо проплатили… Но об этом они еще при случае поговорят. А сейчас надо просто спасать Гланьку, чтобы она не разделила судьбу Виктории Алексеевны и Кати Дроздецкой-Аристарховой. И пусть кто-нибудь докажет ему, что это - ловля блох!

Ледников покосился на Гланьку. Она опять сидела насупленная и напряженная.

- Слушай, я тут недавно вычитал… Оказывается, женщины переживают стрессовую ситуацию гораздо легче, если держат за руку любимого мужчину. Причем это теперь доказано вполне научно. Облегчение заметно при магнитно-резонансной томографии, представляешь! И знаешь, в чем заключался опыт? Женщин били током в присутствии мужей и посторонних мужчин…

- Хорошо еще, что не ломом! - фыркнула Гланька.

- В общем, опыт был такой, - бодро продолжил Ледников. - Женщин три раза подвергали слабым ударам тока. В первом случае женщина держалась за руку мужа, во втором - за руку незнакомого мужчины. В третий раз она была одна, без этой мужской тактильной поддержки. Так вот, клетки головного мозга женщин реагировали на наличие или отсутствие этой поддержки. Если за руку ее держал любимый мужчина, то она значительно легче переносила боль от удара током и успокаивалась гораздо быстрее, чем тогда, когда мужчины рядом не было. Забавно, что ее нервные клетки «успокаивались» быстрее и тогда, когда в момент удара она держалась за руку незнакомого мужчины. Правда, в значительно меньшей степени…

- То-то я смотрю, все западные президенты своих баб за ручку водят, - хохотнула Гланька. - Видимо, от ударов судьбы берегут. Кстати, а мужиков заодно током не били? В порядке научного эксперимента?

- Знаешь, об этом там ничего не было.

- Ну, разумеется, мужички в это время рубильники включали, как водится.

- Как положено. Согласно штатному расписанию, - осторожно покосился на нее Ледников. Вроде опять отошла, повеселела.

Гланька пристально посмотрела на него.

- Так, Ледников, надеюсь, ты не планируешь меня там бить током или пытать огнем? Учти, я несогласная. И за ручку твою держаться не буду! Я буду сопротивляться всеми доступными способами!

- Там видно будет!

- Спасибо, утешил.

Нюра обитала в небольшом деревянном домике с холодной летней верандой. Дома ее не оказалось, хотя дверь на веранду была открыта.

Веранда была совершенно пустая. Только в одном углу высилась какая-то штуковина, прикрытая старой скатертью. То ли этажерка, то ли высокий комод.

- Ну, что будем делать? - поинтересовалась Гланька.

- Можно погулять по поселку - поискать ее, - пожал плечами Ледников. - А можно тут подождать. Нам теперь спешить некуда.

- Давно я не была в таком положении, чтобы спешить было некуда.

Гланька спустилась по ступенькам на дорожку, закурила и уставилась на верхушки сосен, раскачиваемые ветром. А Ледников стоял в дверях веранды и почему-то никак не мог отвести взгляд от штуковины под старой скатертью. Что-то она ему мучительно напоминала. А потом он понял, что это такое.

- Иди сюда! - позвал он Гланьку.

Когда она подошла, он поставил ее в дверях и сказал:

- Смотри. Только не падай.

Он медленно прошел к непонятному предмету в углу и осторожно поднял край скатерти…

На Гланьку уставились слепые глаза белого бюста, который они несколько дней назад собственноручно закопали во дворе за дачей. Рядом стоял мятый солдатский котелок.

- Боже мой! Этого еще только не хватало! Выкопала… - поперхнулась дымом Гланька. - Ну, Нюра!

- А что Нюра? - раздался за ее спиной спокойный голос. - Я вам говорила - отдайте лучше людям, а вы вон что придумали - в мокрую землю закопать. Ничего святого у вас нет.

Нюра в платке и телогрейке смотрела на них непроницаемыми глазами.

- Я его сразу выкопала, он и подмокнуть сильно не успел, только грязный очень был. Но мы с Жоркой-штукатуром все отчистили, где надо подмазали, просушили. Теперь вон как новенький стал! Совсем подсохнет, я его в комнату перенесу.

- А ты же говорила - в школу? - напомнила ошарашенная всем увиденным Гланька.

- Говорила, - согласилась Нюра. - А потом передумала. Решила, пусть у меня стоит. Мне нужнее…

Ледников смотрел на непроницаемое лицо Нюры и думал, что у этой женщины хватит сил перетерпеть все и никогда никому не пожаловаться, никогда ни у кого ничего не попросить. Она после стольких лет молчания рассказала Андрею о том, что у них было с его отцом, только для того, чтобы тот знал. Просто знал. И ничего больше.

- Нюра, отец сказал, что можно на даче какое-то время пожить? - спросила Гланька. - Вот мы и приехали…

- Да хоть месяц живите, хоть два… Ключ - вот он. Я так и знала, что кто-нибудь приедет, сходила еще прибралась маленько, дорожку почистила.

Когда Ледников и Гланька шли к машине, она вдруг окликнула:

- Валентин, иди-ка сюда! Я тебе про газ скажу - как правильно зажигать.

- Иди заводи, - сказал Ледников Гланьке. - Я сейчас.

Нюра дождалась, когда Гланька уселась в машину, и тихо, строго сказала:

- Ты вот что, Валентин… Мне Андрей звонил… Говорит, он, когда выпивши был, сказал тебе про Николая Николаевича. Ты Гланьке-то еще не проболтал?

Ледников отрицательно покачал головой.

- Ну и хорошо, - с облегчением вздохнула Нюра. - И не говори. Не надо ей этого знать. И вообще никому больше. Виктории Алексеевне теперь только этого не хватало! А Темка, если узнает, тут же растреплет всем. Ну, ты вроде человек серьезный… Я Андрея просила, чтобы он никому не говорил, никому. Не хочу я, чтобы кто-то это про Николая Николаевича знал. Не надо это мне. Понимаешь?

Ледников кивнул.

- Ну, смотри, я на тебя надеюсь.

Когда Ледников подошел к машине, Гланька вдруг проницательно посмотрела на него.

- Ну, еще какой-то сюрприз?

Ледников даже растерялся на мгновение. Неужели знает? А вдруг Андрей и ей про Нюру рассказал - все-таки дочь… Нет, если бы знала, давно бы уже сказала.

- Ничего особенного, - отмахнулся он. - Там что-то с газом, вот и предупреждала - не устройте случайно пожар.

- Только пожара нам и не хватало! Для полного счастья, - засмеялась Гланька, трогая с места. - Уж лучше подожжем, как уезжать будем. Чтобы никому не доставалось!

- Мысль богатая, - рассеянно кивнул Ледников. - Хоть куда. Спички тебе подарить?

- Была бы мысль, а спички найдутся.

Когда подъехали к даче, Ледников внимательно оглядел дорожку, ведущую к дому, и участок. На вычищенной Нюрой дорожке не видно было ничьих свежих следов. Снег, выпавший несколько дней назад, был по-прежнему девственно чист, лишь припорошен опавшими с сосен иголками. «Ну что ж, будем надеяться… - подумал Ледников».

Странное было ощущение - словно они забрались в чужой дом, где никогда до этого не были. Внутри дача казалась, с одной стороны, непривычно просторной и словно раздвинувшейся вширь. А с другой стороны, она выглядела куда более дряхлой и ветхой, чем несколько дней назад. Это потому, что мебели мало, сообразил Ледников. Открылись темные углы, потрескавшиеся обои, пятна на полу и все другие следы былой жизни.

Гланька тоже притихла, ходила по комнатам, недоверчиво обводя их взглядом.

- Все чужое, - несколько даже растерянно сказала она. - Как будто никогда здесь не была… Даже запах не наш! Хотя вот на этом диване я спала с детства…

- Ты прямо как госпожа Раневская, - улыбнулся Ледников.

- Раневская? - не врубилась сразу Гланька. - Актриса которая?

- Раневская Любовь Андреевна… Она тоже все ходила и причитала: я здесь спала, когда была маленькая!.. Шкафик мой, столик мой!

Гланька смотрела на него по-прежнему непонимающе.

- Да не та Раневская, - засмеялся Ледников, понимая, что она уперлась мыслью в актрису Раневскую. - Не актриса, а госпожа Раневская из «Вишневого сада»… Вспомнила?

Гланька посмотрела на него с выражением изумления на лице.

- Слушай, Ледников, а ты непростой… Чехова помнишь… Ничего себе память!

- Ну да, мне остается только произнести тут прочувствованную речь, чтобы соответствовать тебе. Дорогой, многоуважаемый шкаф!.. Для полного соответствия.

- Не надо, - остановила его Гланька. - И вообще, поменьше цинизма. Циник среди нас есть, это я. А тебе положена другая роль.

- Например?

- А ты еще не догадался? Герой-любовник тебя устраивает?

- Надеюсь, обойдемся без героизма, - пробурчал Ледников. - А вот любовник куда ни шло…

Гланька вдруг звонко хлопнула себя по лбу.

- Вот черт! Про еду-то мы забыли! Свалили в багажник - и не вспомнили. А кушать уже, между прочим, хочется. И винца выпить не мешает, а, герой-любовник? Сейчас все принесу!

Глава 17

Агенс ин ребус

[17]

Трудно сказать, когда Станислав Негодин окончательно понял про себя это.

Во всяком случае, еще в школе, когда случилась история с Якубом, он уже точно знал, как в жизни будет добиваться своего. А учился он тогда в классе седьмом или восьмом. Самое важное для осознания себя время.

Генка Якубов был типичным проклятием советской школы с ее дурацкой установкой на обязательное всеобщее образование. Учителя, обязанные доводить все поголовье подростков, включая буйных и тихих идиотов, до диплома об окончании средней школы, закрыв глаза, выводили Якубу тройки по всем предметам, в глубине души мечтая, чтобы он как можно быстрее угодил в колонию для малолетних преступников. Но хитрый и безжалостный Якуб, получавший свое настоящее образование в уличных бандах, в колонию не собирался. Окружив себя в школе прихлебателями и «шестерками», он обложил данью подростков помладше. Сам он деньги у них не отбирал и платить оброк не предлагал. За него это делали прихлебатели. Однажды один из них подошел к Негодину и просто назвал сумму, которую надо будет платить в конце недели. Якуба он даже не упомянул, это и не требовалось. Что бывает с теми, кто отказывается, Негодин видел своими глазами - их жестоко, с издевательствами и унижениями, избивали. Причем делалось это за пределами школы, чтобы все выглядело как обычная уличная потасовка.

Негодин тяжело задумался. Платить, разумеется, не хотелось. Да и денег ему от родителей тогда доставалось совсем немного. Жаловаться? Кому? Родителям? Что сделает отец, работавший бухгалтером на писчебумажной фабрике, потомственный гипертоник в очках на минус восемь? Мать, погрузившаяся после операции на груди в религиозное уединение? Идти в милицию? А толку? Все происходит на ее глазах. Жаловаться учителям тоже было бессмысленно. Сделать они ничего не смогут, а месть Якуба будет подлой и жуткой. Одного пацана они не просто избили ногами, но и обоссали потом всей кодлой…

Знакомых среди серьезной уличной шпаны, которые могли бы цыкнуть на Якуба, у Негодина, ребенка из «приличной» советской семьи, не было. Положение казалось безвыходным, но следовать примеру того самого пацана, которого обоссали, Негодин не собирался. Тот после случившегося решил отравиться, его случайно спасли, но он так и не сказал, что с ним произошло. Только твердил, что не может здесь больше жить и в школу не пойдет никогда, и отчаявшиеся родители переехали в другой район города.

Тогда Негодин и сообразил, что единственный выход - убрать Якуба из школы. Совсем и навсегда. А едва он понял это, судьба тут же подсказала ему, как этого добиться. Мать встретила на улице свою школьную подругу, сын которой учился в одной школе с Негодиным в параллельном классе. Негодин этого самого Игоря Цапцына знал. Пацан был тихий, явно с какими-то странностями. Как рассказала мать, родители за Игоря страшно боялись, потому что он был от рождения наделен какими-то психическими отклонениями, которые выражались в приступах необъяснимого страха, с которыми он не мог справиться. Отец Игоря иногда выходил по этому поводу из себя. «Чего ты боишься, - кричал он, - пусть тебя только кто-то пальцем тронет, я его в пыль сотру!» А Игорь лишь виновато опускал голову, и глаза его наливались слезами.

Еще мать сказала, что стереть в пыль обидчиков Цапцын-старший очень даже может, потому что работает в КГБ, а там шутить не будут.

Вот тогда в голове Негодина все и сложилось. Сразу весь план до мельчайших деталей.

На следующий день он как бы случайно оказался рядом с Игорем и пожаловался, что этот гад Якуб приказал принести деньги, но откуда ему их взять? А не достанешь - кранты, забьют, сволочи, как того обоссанного… Негодин ясно почувствовал, как Игорь словно оцепенел весь и внутренне отшатнулся от него. «К тебе еще не подходили? - задумчиво спросил Негодин. - Ну, жди… Эти твари не отстанут».

Игорь затравленно молчал, а Негодин думал: скажет он отцу, что ему грозит, или нет? Никакой уверенности в этом не было. Поэтому он залез в классный журнал, нашел адрес Цапцыных и вечером сунул в почтовый ящик листок из тетрадки, исписанный печатными буквами. Там говорилось, что терроризирующий школу хулиган Якубов грозит устроить в ближайшие дни расправу над вашим сыном. Сам Якуб, может, принимать участие в избиении и издевательствах не будет, лишь натравит свою банду. Спасайте своего сына, пока не случилось несчастье - один мальчик из школы после издевательств шайки Якуба уже повесился.

На следующий день во двор школы вошли два серьезных мужика в серых костюмах и галстуках. Они скрылись в кабинете директора, а потом туда вызвали Якуба и о чем-то с ним долго говорили. Потом мужики в серых костюмах увели испуганного и жалко улыбающегося Якуба из школы. А на следующий день директор объявил, что теперь Якубов в их школе учиться не будет. Больше Негодин его никогда не видел. Ходили, правда, потом слухи, что после одной уличной драки Якуб загремел в зону.

Глядя вместе с другими, как покорного Якуба ведут через школьный двор, Негодин испытывал острое и ясное чувство превосходства над всеми остальными - и учениками, и учителями. Ведь никто из них не знал, что на самом деле происходит и почему. Из всей школы это знал только он! Он один! Причем он не просто знал! Он сам все устроил, сам все рассчитал.

А еще он понял, что вот это ощущение тайной власти над другими доставляет ему удовольствие и удовлетворение, которое не доставляет ничто другое! Оказывается, можно ничего не делать своими руками, можно только направлять, стравливать и подставлять других. И пусть они уничтожают друг друга! Для твоей выгоды. Но для этого нужно многое знать про них, может, даже и то, что они сами о себе не знают. Нужна информация, при изучении которой, как в калейдоскопе, складываются контуры решения, суть которого недоступна никому, кроме тебя.

Конечно, тогда, семиклассником, он думал не совсем так, отточенность и законченность своим мыслям он придаст позже. А тогда своим еще полудетским умом он скорее чувствовал, ощущал и даже предвкушал эти мысли о своем месте в жизни, о своем призвании.

И еще одно он запомнил тогда. Есть сила, которая справится с кем угодно, сжует любого Якуба, даже не поперхнувшись. И сила эта - КГБ.

Так что его дальнейший путь был совершенно ясен. Окончив юридический факультет, Негодин поступил в Высшую школу КГБ, где по собственному желанию специализировался на аналитике, сборе и обработке информации. После окончания училища был направлен в соответствующее управление центрального аппарата Комитета.

И там ему пришлось совершить неожиданные для себя открытия. Оказалось, что слухи и разговоры о тотальной, неимоверной аналитической мощи Комитета, держащего под колпаком всю страну, весьма похожи на миф. Негодин очень скоро понял, что деятельность информационно-аналитических подразделений, действовавших самостоятельно практически в каждом управлении, и ряда научных институтов, входящих в систему КГБ, никем по-настоящему не обобщается. Часть информации, добываемой КГБ, докладывалась в различные отделы ЦК, и только там делались политические выводы. Судя по всему, подобная система была создана для того, чтобы сохранить партийный контроль над КГБ, не допустить самостоятельного использования этой информации в политических целях. В этом были свои резоны, но… В каждом отделе ЦК сидели люди, занятые собственными соображениями, интересами и выгодами. Люди, зачастую скованные партийными и идеологическими догмами. И потому старцы из Политбюро мало знали о том, что, кто и как на самом деле раздирают страну.

Современное аналитическое управление, способное реагировать на плодящиеся день за днем все новые вызовы и угрозы государству, по сути, было создано только в 1990 году. Когда анализировать что-то, по большому счету, уже было поздно, так как страна стремительно пошла вразнос…

Негодин, давно уже сообразивший, что к чему, стал готовиться к жизни в иных измерениях. Он понимал, что, когда перемены действительно грянут, наивным горлопанам с романтическими плакатами на площадях можно будет, что называется, сливать воду. Ибо отныне над ними будет небо свободы. Свободы во всей ее красе и наготе.

Он стал работать на себя, создавая свой личный банк данных, свои информационные кладовые, свои досье и картотеки. Он знал, что это будет нужно в любой жизни, при любом строе. Что это оружие, с которым не страшно оказаться в одичавшей под ветрами свободы стране.

Глядя, как родное отечество безвольно и покорно валится в тартарары, он только укреплялся в своем презрении и недоверии к людям, еще с далеких Якубовских времен овладевшим его сознанием. А то, что он знал гораздо лучше других обстоятельства рождения этой самой свободы, лишь усугубляло его внутреннее высокомерие и чувство превосходства над остальными.

Глава 18

Подстрекатель

[18]

После увольнения по собственному желанию из рассыпающейся на куски конторы Негодин устроился в финансовый холдинг «Мангум», всю подноготную создания которого он к тому времени изучил досконально. Свою роль сыграло и то обстоятельство, что Службу безопасности в холдинге возглавил его бывший коллега, один из немногих, кого Негодин считал человеком понимающим и кому он мог подчиняться, не слишком насилуя себя.

Договорились четко: Негодин берет на себя управление аналитикой, в другие дела Службы не лезет, отчитывается только перед непосредственным начальником и выполняет только его приказы. И сразу ставит его в известность в случае непредвиденных обстоятельств.

«Почему я вас об этом прошу, Станислав Рудольфович, - честно предупредил Негодина новый начальник. - Дело в том, что один из основателей холдинга решил лично курировать Службу безопасности, то есть нас с вами. А так как он человек молодой, в детстве в шпионов не наигравшийся, в нашем деле ничего не соображающий, то может наломать изрядных дров. Они, понимаете ли, сейчас переживают то состояние, которое товарищ Сталин называл головокружением от успехов… Денег им, недорослям, слишком много сразу подвалило, вот они и решили, что теперь все дозволено. И отвечать уже ни за что не придется. Так что, не сомневаюсь, вас попытаются настроить против меня или будут стараться использовать за моей спиной. Это ни в моих, ни в ваших интересах. Поэтому… Нам с вами подставляться из-за этих распоясавшихся новоявленных господ вряд ли стоит. Потому как в случае чего сдадут они нас с вами без всяких сомнений и сожалений, да еще с превеликим удовольствием - как неисправимых классовых врагов».

Негодин и сам вовсе не собирался класть голову на плаху ради новых хозяев жизни, которые сразу обнаружили склонность к разбойничьим способам ведения дел. У молодого куратора Службы безопасности, как оказалось, было две любимые установки: «Наехать по полной программе» и «Закатать в асфальт». Интересно, в каком институте или комитете комсомола его этому научили? Были и менее любимые идеи: «Купить с потрохами» и «Пообещать откат и забыть». Менее любимые пускались в ход, когда выяснялось, что две самые любимые почему-то не могут быть запущены в дело. Может быть, сначала тут было что-то вроде детской забавы, игры в «крутых», но со временем эти идеи прочно проникли в самые потроха руководящих «мангумов», стали их «кратким курсом» и «символом веры».

У самого же главного «мангума» была другая страсть - ему нужно было непрерывно слышать восторженные причитания по поводу его гениальности, мудрости и необыкновенного дара предвидения. И так как сей корм ему впаривали ежедневно в лошадиных дозах, это не могло не сказаться на его представлениях о современном жизнеустройстве и его собственном месте в нем. И сказалось - в том смысле, что он перестал различать желаемое и реальное положение дел. И было ясно, что, если он вовремя не очухается, ему дадут по башке, да так, чтобы мало не показалось. Тем более что желающих дать было более чем достаточно.

В начале службы Негодин провел несколько изящных операций в своем духе в пользу «Мангума». Несколько врагов и недоброжелателей холдинга вдруг оказались жертвами бандитских разборок, нелепых катастроф, неожиданных арестов, другие пали в ходе информационных войн, к которым они не были готовы… Однако никаких восторгов от главного «мангума» и молодого куратора не последовало. Более того, как рассказал Негодину с усмешкой его начальник, когда он вручал главному «мангуму» очередную аналитическую записку, в которой рассматривались угрозы холдингу, тот криво усмехнулся и отпихнул ее от себя: «Что там анализировать, если мы уже всех, кого надо, купили!» А молодой куратор хмыкнул: «Или закатали в асфальт!»

«Они хотят слышать только то, что им нравится», - констатировал начальник.

Негодин лишь пожал плечами: «У нас с вами большой опыт по этой части». Он имел в виду их бесплодные усилия раскрыть глаза советскому начальству.

«Мангумы», надо отдать им должное, по части самодовольства и уверенности в собственной непогрешимости быстренько переплюнул и затурканных советских партийных бюрократов. Потому как над теми всегда был начальник постарше, который бдил и начальникам помладше спуску не давал. А распоясавшиеся «мангумы» признавали только веселые зеленые «баксы», с которыми, как они считали, все дозволено и все доступно.

Однако эти обстоятельства не слишком взволновали Негодина, так как жизнь его в то время решительно переменилась, ибо в нее вошла женщина.

Первый раз он женился еще в глухие советские времена на однокласснице, к которой никаких особых чувств не испытывал. Просто нашел тогда, что совместная жизнь имеет определенные удобства. Однако вскоре выяснилось, что Негодин не провел надлежащую предварительную работу и потому ошибся, посчитав, что его жена от природы тиха, смиренна и послушна. Оказалось, в этой женщине скрывались сильные страсти. Поняв, что Негодин к ней, по большому счету, равнодушен и ждет от совместной жизни лишь удобств и покорности во всем, она тайно возненавидела его, возненавидела отчаянно и страстно, считая погубителем своей жизни. И воспитала в этой ненависти их единственную дочь.

Негодин открыл для себя все это довольно поздно, потому как свои истинные чувства жена до поры до времени искусно скрывала. Хладнокровно оценив ситуацию, он понял, что семьи у него нет, а жить с двумя ненавидящими тебя существами весьма неудобно даже для столь уравновешенного и непритязательного по части женской ласки человека, как он. Переход в «Мангум» помог решить проблему - на выданный ему кредит он купил себе приличную квартиру. Жену и дочь с тех пор он практически не видел, но разводиться не стал - просто не видел в этом острой необходимости. Одинокая жизнь не утомляла его.

И вдруг все переменилось.

Он увидел ее на какой-то шумной и многолюдной корпоративной вечеринке. Среди «мангумовских» теток и девок, изображавших из себя то ли столбовых дворянок, то ли европеянок, проведших детство в частных пансионатах Женевы или Лондона, то ли моделей и поп-див, она выглядела человеком, которому надо покорно и стоически перетерпеть свое пребывание на этом сборище. Женщина, еще молодая, видимо чуть за тридцать, хрупкая, с легкими светлыми волосами и темными, почти черными глазами, резко выделявшимися на ее бледном лице, выглядела несколько растерянной и смущенной. Но в то же время в ней ощущалась некая органичная отстраненность от происходящего, отделенность от окружающих. В этом виделось какое-то тайное знание или необыкновенное переживание. А людей, знающих что-то, чего не знают другие, Негодин всегда распознавал, и, пожалуй, только они могли привлечь его внимание.

Ночью после вечеринки его разбудили дикие вопли какой-то пьяной компании, доносившиеся с улицы. Он прошлепал босыми ногами на кухню за питьем и вдруг поймал себя на том, что думает о той светловолосой женщине, в глазах и едва заметной улыбке которой он профессионально почувствовал некое тайное знание. Усмехнулся про себя: прямо - средь шумного бала, совершенно случайно…

Но и утром он поймал себя на тех же мыслях. Попытался привычно сострить: «Но чтоб продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я!» Но мысли о женщине все равно не отпускали. Он удивлялся себе.

Негодин давно уже относился к людям с недоверием и предубеждением. Так давно, что и не помнил, относился ли он к ним когда-то иначе. Разве что в раннем детстве, когда еще не видишь, что творится вокруг. Во времена Якуба он уже знал, что звать на помощь бесполезно, просить о пощаде тоже, а потому спасайся сам, причем любой ценой. Наверное, тут внес свою лепту отец, из рассказов которого выходило, что вся фабрика, на которой он работает, от директора до сторожа, только и делает, что ворует с маниакальным усердием, при этом каждый исходит черной завистью к тому, кто смог украсть больше. Видимо, свое влияние оказала мать, у которой после рождения сына развился рак груди. Болезнь сломала ее, а когда грудь пришлось удалить, она превратилась в фанатично набожное создание, убежденное, что бог слишком милостив и мало наказывает людей, потерявших к нему всякое уважение. Никакие страдания и горести других людей не казались ей чрезмерными, а тем более незаслуженными и несправедливыми. В какой-то момент Негодин понял, что мать не может избавиться от мысли, что ее болезнь - последствие родов… Светлых мыслей это открытие ему никак не добавило.

Учение на юридическом факультете лишь утвердило его в подозрительном отношении к людям. С одной стороны, он узнавал все больше подтверждений того, что во все века не было преступления или мерзости, на которое не оказался бы способен человек. А с другой - понимал, что некоторые из тех, кто окружал его на факультете, видят себя не столько непреклонными блюстителями закона, сколько специалистами по его использованию для собственной выгоды.

Работа в органах, где он невольно узнавал слишком много об изнанке и тайных пружинах жизни, об изобилии в верховной власти дуралеев и слепцов, не понимающих даже, что происходит в их собственных семьях, где давно уже поселились гниль и тлен, только укрепляла его в мизантропии.

Но окончательно его добило то, что свершилось на его глазах во времена так называемой перестройки и последовавших перемен на обломках обрушившегося советского общества. Негодин, разумеется, ничуть не заблуждался относительно того, что представляла собой коммунистическая власть в самую глухую пору перед своей кончиной. Но все-таки у него были какие-то невнятные мысли, что власть окоченевших в своей слепоте кремлевских старцев когда-то прервется естественным образом, а пришедшие им на смену новые люди будут уже совсем иными, произойдет естественный отбор самых способных… А значит, перемены к чему-то более разумному возможны. Словом, была у него какая-то зыбкая надежда на что-то.

Когда же перемены накатили, даже самые невнятные надежды на лучшее вмиг улетучились. В начавшемся естественном отборе, какой и самому Дарвину не снился, выживали и торжествовали не самые умные, талантливые, порядочные, а прежде всего подлые, злые и наглые. Возникшие вокруг в невероятном количестве доселе неизвестные герои, самодовольные хари и наглые рожи были столь откровенны и отвратительны, что ясно стало: ничего никогда уже не переменится. К тому же государство в бандитские правила игры почему-то предпочитало не вмешиваться. Негодин сделал для себя окончательный вывод: в такие времена всегда надо иметь под рукой подходящее оружие, ни на кого не надеяться, нападать первым. И жалеть тут некого.

И вдруг это непонятное влечение к незнакомой женщине с темными глазами! Смущало не то, что его заинтересовала женщина, это как раз было нормально. Тем более его тип - стройная, светловолосая, с небольшой грудью. Именно к таким его всегда влекло. Удивляло другое - он ясно понимал, что она влечет его не только как женщина, тут влечение какое-то другое, более сложное и глубокое. А значит - опасное.

Приехав на работу, Негодин первым делом навел справки. Сначала установил фамилию, потом залез по своему компьютеру в закрытый для непосвященных раздел, где хранились сведения обо всех сотрудниках «Мангума» и его филиалов.

Екатерина Юрьевна Аристархова, экономист, выпускница МГУ, полгода назад принята на работу в один из филиалов холдинга по рекомендации своей однокурсницы, вдова…

С экрана монитора на него смотрели беспросветно темные глаза.

Память тут же профессионально подсказала: полтора года назад в собственной машине были взорваны академик, директор НИИ океанологии Юрий Дроздецкий и его зять адвокат Аристархов…

Через поисковую систему тут же отыскалась и дополнительная информация. Ясно было, что академика Дроздецкого убили из-за огромного здания института, которое он не хотел уступать даже в аренду многочисленным доброжелателям. Заказчика, естественно, не нашли, хотя после смерти академика его заместитель тут же запустил в здание орду арендаторов. Естественно, за серьезный откат. История была банальная. Зять академика, очевидно, погиб случайно, только потому, что оказался в той же машине. Как сообщила одна из газет, погибнуть могла и дочь академика, но она случайно задержалась в квартире и вышла на улицу чуть позже отца и мужа, чтобы увидеть своими глазами, как взлетает на воздух машина, в которой они находились.

Еще несколько дней Негодин добывал дополнительную информацию, добрался даже до клиники, куда после взрыва попала Екатерина Юрьевна. Гибель отца и мужа она перенесла очень тяжело. У нее случился микроинсульт, оказалась повреждена психика, ее долго мучили головные боли и тяжелые приступы ужаса и необъяснимого, непреодолимого страха. Врачи сделали, что могли, выписали ее практически здоровой, но… Любое сильное потрясение могло сказаться самым непоправимым образом. К тому же она осталась абсолютно одинока. Ее мать умерла, детей у них с адвокатом Аристарховым не было, а родители погибшего мужа, ослепленные горем, почему-то стали видеть в ней чуть ли не виновницу случившегося. Мысль, что их сын погиб, а она осталась жива, оказалась для них совершенно непереносимой. По их разумению, она должна была погибнуть вместе с мужем.

У Екатерины Юрьевны оставались несколько подруг по университету, но у них уже давно была своя жизнь. Правда, одна из бывших сокурсниц смогла пристроить ее в холдинг. Причем с очевидным намеком: а вдруг какой-нибудь из «мангумов» помельче заинтересуется…

Для начала Негодин организовал несколько случайных встреч. Во время необязательных разговоров ни о чем нужно было ясно почувствовать - не противны ли они друг другу физически, не вызывают ли у нее, например, невольного отвращения прикосновения его руки. Он знал, как это важно, ибо женщина буквально в течение нескольких минут первой встречи понимает, может ли у нее что-то быть с этим мужчиной. Это, конечно, не означает, что обязательно будет, но важно увидеть - возможно. Опыты прошли успешно. Во всяком случае, результат не был отрицательным. Больше того, он увидел ее готовность к человеческому сближению, невыносимую, хотя и скрываемую, усталость от одиночества и погруженности в трагические обстоятельства прошлого, из плена которого она хотела, но словно стеснялась выбраться. Судя по всему, нужен был лишь человек, который протянет ей руку…

Тут как раз подвернулся очередной праздник местного значения - день образования холдинга. Торжества закатили в лучших традициях российских нуворишей - в Подмосковье сняли дом отдыха вместе с номерами, рестораном, банями и всем прочим, что там было. Гулять планировалось всю ночь. Кроме поп-звезд, приглашены были стриптизеры и стриптизерши на любой вкус, и нетрудно было представить, что начнется в номерах, саунах и бассейнах, когда все окончательно перепьются.

Когда народ стал подбираться уже к откровенному разврату, Негодин взял Екатерину Юрьевну за руку и предложил покинуть сию цитадель порока, хотя обычно он на подобных мероприятиях цепко следил за происходящим - люди становились открыты и откровенны и внутренняя ситуация в холдинге становилась предельно понятной. Она согласно кивнула, и уже через несколько минут они катили в Москву на его машине. И тогда он вдруг ясно увидел, какой она была до того самого взрыва - раскованная, знающая себе цену, обаятельная женщина, от рождения принадлежащая к элите общества. Он почувствовал, как у него перехватило горло.

Когда они въехали в город, он спросил:

- Куда едем?

- А какой у нас выбор? - легко спросила она в ответ, чуть заметно улыбаясь каким-то своим мыслям. - Есть варианты?

- Могу отвезти вас домой, - сказал Негодин, понимая, что вот сейчас, совсем скоро жизнь его переменится окончательно.

- Ах, кто бы знал, как я устала от этого дома! - вздохнула она. - Остаться опять одной…

Ее неожиданная откровенность и прямота даже несколько обескуражили его.

- Мы можем поехать ко мне, - сказал он наконец, глядя на дорогу. - Я живу один. Кофе, чай, фрукты, вино - в наличии.

- А мороженое? - засмеялась она.

- Мороженое купим по дороге.

- Ну если мороженое будет… Тогда поехали.

Оставшийся путь они почти не разговаривали, видимо, каждый про себя привыкал к новому обороту жизни и обдумывал нахлынувшие в связи с этим вопросы. Для обоих ясно было одно - то, что происходит и произойдет между ними, вовсе не похоже на необременительную связь между двумя сослуживцами и никогда ею не будет.

Когда дома он обнял ее, она тихо сказала:

- Знаешь, у меня так давно этого не было, что я… Ты не обижайся, ладно, если что…

Но обижаться оказалось не на что. Утром Негодин, глядя на нее, спящую, понял, что спокойствие и счастье этой женщины теперь для него важнее всего на свете, и нет той цены, которую он не заплатил бы за это.

Она открыла глаза и спросила:

- И что будет теперь?

- Теперь мы будем жить вместе, - спокойно сказал Негодин. - Там, где ты захочешь. Хочешь - у тебя, хочешь - здесь.

- Здесь, - просто сказала она. И снова закрыла глаза.

Прошло время.

И однажды Негодина вызвал начальник Службы безопасности. Обычно подтянутый и подчеркнуто деловитый, он сейчас выглядел утомленным и рассеянным.

- Станислав Рудольфович, - глядя куда-то в окно, сказал он, - выполняя наши с вами договоренности, хочу проинформировать вас, что собираюсь в ближайшее время покинуть сие учреждение.

- Что-нибудь случилось? - спросил Негодин.

К начальнику он относился неплохо, но прекрасно знал, что отношения с главными «мангумами» у того серьезно испортились. И вообще, хозяева стали тяготиться его прошлым и слишком аккуратными и осторожными методами работы. «Мангумы» были убеждены, что им надо нападать и не бояться скандалов. С юридическими последствиями справятся адвокаты, а в информационных войнах преимущество на их стороне.

- Зачем же ждать, когда произойдет что-то непоправимое? - усмехнулся начальник. - Наше с вами дело - предусматривать и предупреждать… Ладно, не будем ходить вокруг да около. Судя по всему, наши начальники хотят вступить в серьезный конфликт с государством…

- С государством или с отдельными его представителями? - рассудительно уточнил Негодин.

Начальник посмотрел на него задумчиво. Видимо, вопрос не показался ему уместным.

- Ну, не вам же мне объяснять, что есть такие представители, которых от государства под лупой не отличишь… Но эти господа, я имею в виду наших начальников, не заметили, что на дворе уже другое тысячелетие. Они не понимают, что лезут в схватку не с тем государством, которое еще не так давно можно было грабить безнаказанно, поплевывая на него свысока. Сегодня у нас другое государство, и надо всегда учитывать его реакцию… А наши господа думают, что на них, флагман и символ российского бизнеса, руку поднять не посмеют…

Негодин внимал начальству молча, с невозмутимым видом. Все эти азбучные истины были ему неинтересны. Но, видимо, начальник по русской традиции решил поговорить на прощание по душам. Для полноты картины не хватало еще бутылки водки.

- В общем, я боюсь, что они наломают дров, и не хочу в этом участвовать. Не хочу подставлять свою голову. Мы с вами работали довольно аккуратно, без лишнего шума… А сейчас может начаться черт знает что… Вы этих господ знаете.

На лице Негодина так ничего и не дрогнуло. Знает, конечно.

Начальник почувствовал легкое раздражение. Что он распинается перед этим странным типом, который уверен, что ему и так все давно известно и понятно? Хотелось попрощаться по-человечески, предупредить по-товарищески, но с таким разве можно по-товарищески?

Негодин, наконец, соизволил отреагировать.

- Ну, мы с вами видели, куда дело идет… Так что… Или есть информация, что сигнал дан и пальба вот-вот начнется?

- Сигнал будет подан на днях. Все начнется с выступления депутата Ампилогова в Думе…

- Ну, Ампилогов! - снисходительно усмехнулся Негодин. - Кто его всерьез воспринимает? Он столько говорит, что на все его разоблачения реагировать…

- На сей раз вы ошибаетесь, Станислав Рудольфович, и очень серьезно. Ампилогов будет выступать не по собственной инициативе, его подготовили. Факты у него будут основательные…

- Факты в наше время мало что значат, - несколько наставительно произнес Негодин. - Важна интерпретация, возможность их раскручивать…

- Будет вам на сей раз и интерпретация! А уж желания там сегодня хоть отбавляй… Поверьте мне.

- Но зачем им для этого Ампилогов? - стоял на своем Негодин. - Зачем делать из него серьезную политическую фигуру? И потом, привлекать Ампилогова - значит сразу придавать делу сомнительный характер в глазах прогрессивной общественности, как нашей, так и западной… Что-то мне с трудом в это верится.

- Ну, как знаете, - утомленно сказал начальник. - Поступайте, как сами считаете нужным.

На этом они расстались. Слава богу, обошлось без водки.

То, что «мангумы» своими руками копают яму для себя и своего предприятия, Негодин увидел давно. И давно уже он работал в холдинге с особой осторожностью, всячески подчеркивая, что его дело - бумаги, справки, обзоры и прочая бюрократическая волокита. Он ни разу не подписал ни одного сомнительного документа, ни разу не предложил ничего, связанного с оперативной или силовой деятельностью, в присутствии чужих или подозрительных людей. Он вообще ничего не предлагал напрямую. Мог посоветовать, намекнуть, высказать предположение…

Так что в случае ожидаемых неприятностей за свою задницу он был более или менее спокоен. Но срочно линять из холдинга он был еще не готов. Он, конечно, видел уже набухшие ледяными потоками черные тучи на горизонте. Но он понимал и другое. Да, «мангумы» в своем высокомерии жаждут ввязаться в борьбу без шансов, но, пока они это поймут, будут истрачены гигантские суммы. И Негодин считал, что будет справедливым, если он изрядно попользуется из этого источника. Тем более приличные деньги были теперь нужны постоянно. Катю надо было показывать лучшим врачам, вывозить на курорты, к тому же возникла идея загородного дома.

Поэтому Негодин решил не спешить с уходом из холдинга. Сначала надо взять свое.

Ампилогов действительно произнес через несколько дней разнузданную речь с призывами нанести удар против таких антигосударственных, антироссийских компаний, как холдинг «Мангум», который грабит страну и народ, грабит не только нынешние, но и будущие поколения.

Как и ожидал Негодин, речь пропустили мимо ушей - к кликушеству и разоблачениям ученого-депутата давно привыкли. Несколько дней прошли в тишине. Пиаровские службы «Мангума» не торопясь готовились дать достойный отлуп депутату в контролируемых газетах и на прикормленных телеканалах. Отвечать Ампилогову было решено в давно проверенном устало-ироничном тоне. Ну да, давно известно, что во всем виноват «Мангум», придумали бы что-нибудь новенькое, незатасканное…

В образовавшуюся паузу Негодин решил быстренько слетать на день-другой в Женеву, там, неподалеку от Монтре, ему рекомендовали санаторий для Кати. Лететь пришлось вечерним рейсом. Женева, как всегда, после восьми вечера выглядела вымершим городом. В гостинице он выключил мобильник и улегся спать, чтобы с утра отправиться в Монтре.

Проснулся он довольно поздно. В Москве из-за разницы во времени рабочий день был в разгаре. Уже одевшись и умывшись, он включил компьютер, и сразу со всех сайтов, европейских и российских, на него обрушились новости. Во всех структурах холдинга «Мангум» идут обыски… Помещения заняты вооруженным ОМОНом в масках, сотрудники изгнаны с рабочих мест в коридоры, следователи изымают документы… Руководители холдинга называют происходящее беззаконием…

Он бросился к телевизору. Там по всем каналам шла одна и та же картинка. Люди в камуфляже, с автоматами… Коридоры офисов, в которых вдоль стен стоят ошеломленные сотрудники… Молодые следователи, дающие на ходу невнятные объяснения…

Негодин смотрел на экран и почему-то не мог оторваться от него, словно ждал чего-то конкретного. И потом он увидел то, чего так хотел увидеть. Двор филиала, где работала Катя. У стеклянных дверей двое в масках, с автоматами, у ступеней машина «Скорой помощи». Из дверей врач выводит рыдающую, бьющуюся в истерике женщину, а потом санитары выносят на носилках еще кого-то… Тут носилки заслонила чья-то спина.

Как заведенный, он метался по каналам, но каждый раз натыкался на одно и то же - женщина в истерике, носилки, чья-то спина…

Но он был уже уверен, что разглядел на носилках лицо Кати.

Потом до него дошло, что надо включить мобильник и связаться с Москвой. Через несколько минут он уже знал, что Кате действительно стало плохо, когда в кабинет влетел ОМОН. Она даже не смогла встать из-за стола. Вызвали «Скорую», следователь разрешил отвезти ее в Склиф. На экране в это время замелькали главный «мангум», Ампилогов, депутаты, политологи…

В самолете его мучил лишь один вопрос: что она вам всем сделала? Почему в вашей сваре страдает именно она - ни в чем не повинная, никому не причинившая вреда?

Какие-то знакомые подходили к нему, что-то спрашивали, что-то рассказывали… Он, ничего не слыша и не понимая, продолжал думать только о том, почему страдает Катя? Почему именно она? Кто-то же в этом виноват?

В палату Кати его пустили через несколько дней. Она лежала с закрытыми глазами, лицо у нее было бледное, спокойное. Он на какое-то мгновение почувствовал облегчение - она не страдает!

Потом врач объяснил ему, что потрясение при обыске наложилось на последствия предыдущей травмы, сказалась врожденная слабость сосудов, в результате тяжелый инсульт, кома… Сколько она в таком состоянии пробудет, никто сказать не может. Неделю, месяц, год, два… Возможно все.

- Но что-то же надо делать?

- Нужен постоянный присмотр, чтобы не пропустить момент улучшения… Или ухудшения, - спокойно сказал усталый врач. - Есть одна проверенная частная клиника за городом. Там очень хорошо ухаживают за такими больными. Если хотите, могу дать координаты. Если вам, конечно, это по средствам. Потому как учреждение дорогое.

Через неделю Катю перевезли в клинику. Закончив с формальностями, Негодин зашел к лечащему врачу. Светловолосый лысеющий мужчина с незапоминающимся лицом принялся рассказывать Негодину о состоянии Кати, пересказывая все то, что он уже знал и без него. У Негодина, в последнее время погруженного в свои мысли и потому потерявшего обычную цепкую наблюдательность, через какое-то время появилось ощущение, что он этого Игоря Ефимовича уже где-то видел. Он попытался сосредоточиться и внимательно посмотрел на врача. Игорь Ефимович вдруг заметно растерялся, а потом замолчал. Цапцын! Игорь Цапцын, понял Негодин. Тот самый, которого он изо всех сил запугивал в школе, чтобы избавиться от бандита Якуба…

- Негодин, а я тебя сразу узнал, - сказал Цапцын.

Его непрестанно мучила мысль, что он упустил время, которое по чьей-то команде убыстрило свой бег. После выступления Ампилогова, обысков, выемки документов, арестов счетов в холдинге наступили новые времена. Но на сей раз Негодин их прихода не предугадал, не прочувствовал, не вычислил. Он не разобрал, куда катится, разрастаясь на глазах, снежный ком событий, оставляя за собой черную сырую землю. А ведь его даже предупреждали! В последнем разговоре с начальником были сказаны все слова и даже названы сроки, когда слепленный чьими-то руками снежок покатится с горки, увлекая с собой все, что окажется на его пути. И если бы он не был глух и самоуверен тогда, все можно было бы предусмотреть и не допустить того, что изувечило Катю, переломало их только начавшуюся жизнь…

Он сам во всем виноват!

«Мангумы» оказались ребятами куда более смышлеными и понятливыми, чем высокомерно считал Негодин. И тут он тоже ошибся, ошибся непростительно.

Ребята не стали тратить, как он рассчитывал, бешеные деньги на юридическую и информационную войну с государством. Они просто смылись в Лондон, где давно уже в роскошных квартирах жили их семьи, а потом быстренько продали свои доли акций в холдинге. Причем продали не просто так, а тем структурам, которые были ближе к власти. То есть оказались выше и обид, и принципов. За что и получили не жалкие отступные, а самую настоящую рыночную стоимость. Получили на всю оставшуюся жизнь.

Сам же холдинг, из которого после бегства «мангумов» хладнокровно вывели самые вкусные активы и на который, правда, тут же навесили дикие штрафы за неуплату налогов, захирел, но выжил. В руководство пришли другие люди, и они вполне адекватно восприняли новые, уже цивилизованные правила игры. О политике и думать перестали.

Руководителем Службы безопасности стал мордатый комсомолец лет пятидесяти Костя Жбанов. У него был весьма скромный опыт работы в органах, куда он попал накануне их окончательного развала, но в душе он был верным воспитанником комсомола, в структурах которого провел свои лучшие годы. Он принадлежал к той когорте высших комсомольских начальников, которая собиралась каждый год в день рождения комсомола в тесном кругу. Изрядно, по-комсомольски, выпив, они со слезами на глазах орали потом свою любимую песню «Не расстанусь с комсомолом, буду вечно молодым!» и объясняли друг другу, как много хорошего было в комсомоле и как они счастливы, что провели там свою молодость.

Смотреть в эти минуты на их распаренные коньяком и кровяным давлением давно уже не молодые лица было и смешно, и грустно. Негодин знал, что эти люди, так забавно и страстно поющие, такие безобидные и симпатичные на вид, на самом деле составляют что-то вроде тайного ордена, члены которого всячески поддерживают друг друга. И ему это даже импонировало. Но то, что поведал вскоре мордатый Костя Жбанов всем сотрудникам Службы безопасности, привело его в ярость.

Во-первых, Жбанов объявил, что функции Службы безопасности урезаются, упрощаются. Больше никаких войн с государством, никаких тайных операций, никаких силовых и прочих воздействий на конкурентов. Все эти вопросы теперь решаются полюбовно во властных кабинетах. В связи с этим резко снижаются расходы на содержание Службы, а соответственно и оклады сотрудников.

Во-вторых, холдинг в его нынешнем состоянии не сможет и не будет защищать тех, к кому будут предъявлены какие-либо претензии со стороны правоохранительных органов, связанные с предыдущей деятельностью «Мангума», когда считалось, что закона нет и потому все можно…

Злость и ненависть душили Негодина, когда он вернулся вечером домой от Кати. Пусть его новые хозяева живут в мире с государством, он вовсе не против. Но почему жертвой новой политики должен стать он? А значит - и Катя! Как же могло случиться, что они с ней оказались главными жертвами в этой сваре, которую начал своим выступлением Ампилогов? Как он мог это допустить? Почему был слеп? Какой-то замшелый комсомолец извещает, что его сдадут при первой же опасности и по первому же требованию!.. Ясно же, что от него хотят избавиться, что он теперь там никому не нужен. Скоты, неблагодарные скоты! Поступить с ним так!

Ярость туманила сознание, путались мысли, в глазах плыло белое, почти неразличимое на снежном полотне подушки лицо Кати…

Но на какие-то моменты способность смотреть на ситуацию хладнокровно возвращалась к нему, и тогда оставалось признать, что он сам виноват во всем. Он был слишком самоуверен. Он обнаглел и забыл об осторожности, обуянный и ослепленный гордыней. Поразительно, но он, Негодин, просчитался во всем, по всем пунктам! Он был убежден, что «мангумы» начнут долго и нудно бодаться с властью при поддержке зарубежных покровителей, а они тут же соскочили, сделали ноги, и все его расчеты хорошо заработать на полях сражений оказались пшиком. Он не думал, что государство будет действовать так решительно, плюнув на обычные опасения по поводу того, что скажут там, за бугром, а оно действовало именно так…

И еще - главная, непростительная, чудовищная ошибка! Будто ослепнув, он не заметил перемен, которые принесло время. Он проморгал их. Не допер, что в новые времена одиночки вроде него никому не нужны и не дороги. Нужны люди, принадлежащие к стае. Живущие по ее законам. И тогда стая может выручить. Нужны свои. Но чего ради ей спасать чужака? Чего он окрысился на Жбанова? Если подумать трезво, на кой он, Негодин, вместе со всеми своими способностями ему сдался? Чего ради Жбанов должен за него держаться? Если ему будет выгоднее или просто удобнее и спокойнее сдать его? И будет это не подло, а очень даже умно. Ведь тем самым они окончательно открестятся от прежнего «Мангума», очистятся от его грехов и станут еще белее и пушистее…

Но потом на него снова накатывали злоба, гнев, обида. И простая мысль - если они со мной так, то и защищать себя он будет любой ценой. Тут уж не до чистоплюйства. Потому что есть Катя, и он не может оставить ее одну. Что с ней произойдет, если с ним что-то случится? Это он представлял себе прекрасно. Ее выкинут из клиники, отвезут в какую-нибудь затрапезную больницу с пьяными санитарками, вымогающими у больных деньги, с врачами, забитыми и опустошенными нищетой… Не было сил представить, что там с ней могут сделать!

И еще этот Цапцын! Он, видите ли, был в Катю влюблен в юности. Но тогда ему ничего не обломилось, и вот теперь она оказалась в его распоряжении. Пусть беспомощная, да практически и неживая, но принадлежащая теперь ему одному безраздельно. Разговаривает он с ней подолгу. Извращенец проклятый! Как был в детстве ненормальным, так им и остался! С отвращением он представлял себе, как Цапцын садится рядом с Катей, берет ее за руку, что-то шепчет, склоняясь над ней. Больной извращенец. Но забрать Катю оттуда он пока не может!

От злобы и бессилия у Негодина спазматически перехватывало горло. Он словно со стороны увидел, как у него, словно при сильной боли, расширились зрачки, услышал, как скрипнули зубы.

А потом будто кто-то выдернул заслонку, перекрывшую артерии, кровь хлынула потоком вниз, и голова его стала легкой и ясной. И он сразу понял, что ему надо делать, как спасти и себя, и Катю.

Глава 19

Вергельд

[19]

Глаза у нее были совершенно растерянные, ничего не понимающие. А руки почему-то подняты и сложены на затылке.

Гланька стояла в коридоре в этой нелепой, вызывающей жалость позе и словно не могла больше сделать ни шагу.

А потом из-за ее спины показался человек в шелестящей куртке с меховым капюшоном, надвинутым на глаза. В руках у него был пистолет. Тут же с другой стороны показался второй - в длинном светло-коричневом пальто. В одной руке он тоже держал пистолет, а во второй у него были пакеты с продуктами, которые Ледников и Гланька купили по дороге.

- Валентин Константинович, вы, я надеюсь, без оружия? - негромко осведомился человек в капюшоне.

Негодин! Конечно, это был он. Ледников отрицательно покачал головой.

- Я так и знал, - холодно констатировал Негодин. - Меня узнали?

Ледников утвердительно кивнул. Он видел отчаянные глаза Гланьки и просто корчился от стыда. Герой! Герой, который все проиграл одним разом. Герой, который не смог отстоять свою женщину, целиком доверившуюся ему.

- Значит, так, Валентин Константинович, медленно, не торопясь, проходим в комнату и садимся на диван. Там диван-то еще остался? Остался-остался, я знаю. Ведь мы тут еще вчера все осмотрели, на всякий случай… Я сразу догадался, куда вы повезете госпожу Востросаблину.

- Вы что же, ждали нас здесь? - поинтересовался Ледников.

Снаряд в одну воронку дважды не попадает! Нашел мудрость! На самом деле было просто лень подумать, где действительно может быть безопасно…

- Мы ждали здесь, неподалеку, - с усмешкой сообщил Негодин. - А другие вели вас от самого дома, пока вы плутали по городу. Но вы были слишком заняты вашей спутницей, чтобы заметить слежку… А теперь просто проходим и садимся, никуда не бежим, никуда не скачем. А то мне придется стрелять в Аглаю Андреевну! Чего ее поклонники нам не простят. Особенно тот, что слал ей отчаянные сообщения, полные любви и ненависти.

- Значит, это все-таки вы?

- Мы, конечно. Я так и знал, что вы сразу догадаетесь. Ну, вперед!

Ледников повернулся и медленно прошел в комнату. Дошел до дивана, обернулся. Гланька, Негодин и его спутник вошли следом.

- Садитесь, - приказал Негодин. - Вы, Аглая Андреевна, идите и садитесь рядом с господином следователем.

И подтолкнул ее дулом пистолета.

Пока Гланька медленно, как во сне, шла к дивану, Ледников успел разглядеть подручного Негодина. Это был крепкий мужчина с заурядным лицом квалифицированного рабочего или даже мастера участка, какими их изображали в старых советских фильмах, и цепким, холодным взглядом. Дорогое кашемировое пальто, шелковый галстук, разумеется, светлый… Прямо Харви Кейтель в роли чистильщика из «Криминального чтива». Такой же деловитый, сосредоточенный и безумно опасный.

- Якуб, свяжи-ка наших голубков на всякий случай. Чтобы не дергались. А то мне разговаривать с пистолетом в руках как-то непривычно…

Якуб достал из кармана своего шикарного пальто катушку скотча и быстро обмотал Ледникову сначала руки, а потом и ноги. Ледников в это время совершенно автоматически напрягал и по возможности раздвигал руки и ноги. Когда-то, еще в детстве, он читал книгу о фокусах знаменитого Гудини. Как оказалось, тот выбирался из пут именно таким образом - когда связывали, напрягал мышцы, а когда он их потом расслаблял, узлы заметно ослабевали. Но во времена Гудини ничего не знали о липком скотче.

- Да не надо много, - нетерпеливо поторопил Негодин добросовестного Якуба. - Просто чтобы сидел тихо. Так… А даму нашу отведи в другую комнату, а то она отвлекает Валентина Константиновича. Он ни о чем, кроме нее, думать не может.

Якуб показал Гланьке дулом пистолета, чтобы она встала. Лицо ее помертвело от отчаяния. Ледников видел в старом зеркале, висевшем на стене, как в маленькой комнате Якуб усадил Гланьку на стул, завел руки ей за спину и обмотал их скотчем. Затем плотно обмотал лентой ноги.

- И рот заклей, мне от нее ничего не нужно, - приказал Негодин. - А то будет нас отвлекать от беседы.

Якуб заклеил окаменевшей от ужаса Гланьке рот и вернулся в большую комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь.

- Итак, господин Ледников, несколько вопросов, - с усталыми интонациями следователя, приступающего к официальному допросу, произнес Негодин. - Простых и конкретных. Отвечайте так же просто и конкретно. Будете лгать, выкручиваться - я сразу увижу. Тогда придется применять меры физического воздействия. И для начала не к вам, а к Аглае Андреевне. Ей будет очень больно. Неужели вы это допустите?

Тут взгляд его остановился на Якубе, который с непроницаемым лицом стоял рядом с Ледниковым.

- Якуб, ты подожди там, на кухне. Я тебя позову, когда понадобишься. А пока можешь поесть, что ли… Господа накупили там еды на полк солдат.

Якуб вышел с непроницаемым лицом. Негодин посмотрел ему вслед и доверительно сообщил:

- Страшный человек. Я ведь его с детских лет знаю, он со своей шайкой всю школу в страхе держал. Причем не просто деньги у детишек отнимал, но еще любил унизить, оскорбить, надругаться… Уже тогда был мастак по этой части. Пацаны потом до самоубийства доходили от страха и стыда.

Запугивает, понял Ледников. Проводит предварительную психологическую обработку. Все по науке. Прямо по учебнику криминальной психологии.

- А потом его шайка решила меня на счетчик поставить - чтобы я выплачивал им регулярную дань. А откуда мне было ее взять? Ну, я и запугал до смерти одного паренька, отец которого служил в КГБ… Сказал, что он у них намечен очередной жертвой.

- Вы Игоря Цапцына имеете в виду? - хрипло спросил Ледников.

- Опять вы догадались обо всем! Может, зря вы из прокуратуры-то ушли, Валентин Константинович? - прищурился Негодин, с удовольствием демонстрируя в ответ собственную осведомленность. - Большую карьеру могли сделать. Да еще с помощью отца…

Он удовлетворенно улыбнулся, посчитав, что ответный удар тоже попал в цель.

Пусть говорит, подумал Ледников, сейчас можно только одно - разговаривать. Неважно о чем. Лишь бы тянуть время. Пусть выскажется. У людей, болезненно зацикленных на себе и скрытных, как Негодин, время от времени настает момент, когда им хочется выговориться, чтобы объясниться, похвастаться, показать себя. Особенно перед человеком, мнение которого им представляется важным. Может, с некоторых пор он, Ледников, стал для Негодина таким человеком? Ему важно, чтобы его справедливо оценили, отдали ему должное, а в Ледникове он, кажется, увидел достойного противника…

- Потом я подбросил семейству Цапцыных в почтовый ящик письмо с предупреждением, адресованным, разумеется, отцу… И все - увели Якуба под белы руки.

- Похоже, вы сломали ему жизнь, - механически сказал Ледников, лишь бы что-то сказать.

- А если бы он сломал мою? Вы представляете мою жизнь, если бы его шобла поиздевалась надо мной так, как это было у них принято. Эти злобные хорьки уже тогда хорошо знали, что такое опустить человека… И потом, почему это я сломал ему жизнь? По-моему, он таким несчастным не выглядит. Ну, угодил в лагерь, зато там его сделали секретным агентом… С тех пор он не просто бандит, каким бы обязательно стал, не вмешайся я! Он сотрудничает с органами, а органы сотрудничают с ним.

- Какие органы вы имеете в виду? - поинтересовался Ледников, продолжая незаметно работать руками.

Напрячь - отпустить, напрячь - отпустить… А потом чуть раздвинуть, растягивая ленту…

- Те самые, которые на данный момент представляю я, - весело сформулировал Негодин.

- Служба безопасности холдинга «Мангум», надо понимать, имеется в виду?

- Да нет… Не будет «Мангума», будет другой орган. Главное, что за ним буду стоять я. Во времена перестроечной смуты я случайно наткнулся на досье Якуба, отыскал его и сделал своим собственным агентом. Я помог ему закончить школу телохранителей, устроил в частное охранное предприятие… Так что он теперь мой собственный агент, личный. Когда мои интересы совпадают с интересами того самого холдинга, который вы упомянули, Якуб работает и на холдинг…

- Насколько я понимаю, с некоторых пор ваши интересы разошлись с интересами холдинга? - как можно спокойнее спросил Ледников.

Напрячь - отпустить, напрячь - отпустить…

- Много же вы успели накопать! - не смог сдержать удивления Негодин.

- Ваши методы, - решил польстить ему Ледников. - Информация, как можно больше информации, потом анализ, выработка плана действий… И лишь потом - действия. Точный, резкий удар с неожиданной стороны.

Ледников внимательно следил за Негодиным и ясно увидел, что тот польщен, хотя старается не подать вида. Надо все-таки попытаться с ним договориться, любой ценой, другого выхода нет. Надо зацепить его эмоционально, чтобы он разволновался. А волнует его сегодня больше всего, пожалуй, Екатерина Юрьевна Дроздецкая-Аристархова… И все, что с ней связано. Надо выруливать в эту сторону.

- А в машине, которая сбила доктора Цапцына, за рулем были вы?

- Да нет, зачем? У каждого свои обязанности. Якуб водит машину профессионально, а я неважно… Я вообще в своей жизни никого пальцем не тронул. Представляете, даже не стрелял ни в кого! Пацифист чистой воды.

- А чем же бедный доктор вам помешал?

- Бедный доктор! - с отвращением выговорил Негодин. - Извращенец он был, ваш доктор. Когда он смотрел на Катю, меня просто тошнило. И это в моем присутствии! Прямо при мне! А что он там вытворял, когда был один в палате? Один с ней! Всего боится, дрожит от страха, губы мокрые, слюнявые, а ручонки потные так и тянутся…

Негодина буквально плющило и трясло от ненависти. Моментальный переход от ледяного, ироничного спокойствия к лихорадочной одержимости и неуправляемой взбешенности впечатлял, конечно, но и свидетельствовал о весьма болезненном состоянии психики.

- Он, видите ли, всю жизнь был в нее влюблен! Да он на все был готов, лишь бы она осталась там с ним навсегда! Он не хотел ее лечить!

Видно было, что Негодин плохо владеет собой и практически не контролирует себя. Он заговаривается, моментально переключается на другие темы, не может скрыть раздирающих его эмоций. Что-то с ним произошло… Что-то в нем сломалось…

Напрячь - отпустить, напрячь - отпустить…

- То есть смерть Игоря Цапцына не имеет никакого отношения ни к убийству Ампилогова, ни к расследованию судьи Востросаблина?

- Ну почему же? Имеет. Очень даже имеет.

- Не понимаю, какую, - демонстративно пожал плечами Ледников. - Ну, ясно, что Ампилогова вы убрали потому, что его выступление в Думе, по сути, стало сигналом к атаке на холдинг и привело к его полному разгрому… А доктор…

- Эх вы, следователь! - рассмеялся Негодин. - Вбили себе в голову одну-единственную версию и теперь бродите в потемках и удивляетесь, что же это другие факты в нее не укладываются. А отказаться от ошибочной версии смелости или ума не хватает!.. Ну что ж, горе-следователь, я, так уж и быть, поведаю вам кое о чем… Холдинг! Я этих дурачков-«мангумов» предупреждал, что они сильно нарываются и скоро доиграются. Но они же никого не слушали, они же были умнее всех! Вот и довели до конфликта. Роль Ампилогова в этой истории? Он, собственно, был просто исполнителем, его снабдили нужными фактами и сказали: давай! Он и прогавкал. И что? Ну, раздербанили холдинг после этого на части. Мне-то что с того? Я не был его владельцем, акций у меня тоже не было. Так что никаких прямых убытков я не понес. «Мангумы» холдинг потеряли, но зато такие бабки на этом наварили, что нам с вами даже присниться не может!

Негодина передернуло от злости.

- Тогда за что же вы убрали Ампилогова?

- За что? Вы не понимаете за что?! А Катя? Катя, которую так, по ходу дела, даже не заметив этого, превратили в живой труп?! Кто-то мне должен был за нее ответить? Кто? Люди наверху, решившие разделаться с «Мангумом»? Омоновцы в масках?.. Я приезжал домой из лечебницы, а по телевизору чуть ли не каждый день - Ампилогов! Продолжает юродствовать. Надо довести дело до конца! Надо добить их окончательно! Кого добить? Катю? За что?.. И в какой-то момент я понял, что Ампилогов ответит мне за все…

- Но считать его единственным виновником… Как-то странно даже!

- А я не считал его единственным виновником. Я просто счел, что он должен ответить за то, что случилось с Катей. Это было мое право - рассчитаться с кем-то за Катю, - высокомерно объявил Негодин.

- Но он понятия не имел о ее существовании!

- Надо было иметь! - жестко отрезал Негодин. - Надо помнить, что рядом люди, которые хотят жить. Надо понимать, что когда в верхах начинают свои игры, убивают при этом других! Гибнут посторонние и ни в чем не повинные. Надо было это знать!..

Глаза Негодина горели, губы дрожали.

- И я вдруг подумал: все будет по-честному. Ты уничтожил мою семью, я уничтожу твою. Ты уничтожил мою жену, я уничтожу тебя руками твоей… Согласитесь, весьма символично все получилось! И потом - профессионально это выглядело безупречно. Между ними, Ампилоговым и его женой, все уже было готово для представления с таким исходом. Оставалось только распалять ее ненависть к нему - через подруг, знакомых, с помощью звонков от незнакомых женщин, собеседников в ресторанах… Как-то подсунули ей газету, где описывалось, как жена убила мужа, а ее оправдали… Ну, это детали! Это уже технология. Довести женщину с ненормальной психикой до нужного поступка достаточно просто. Правда, это не каждому дано. Тут нужен талант. Такое убийство - это уже настоящее искусство!

- А версия про двух злодеев в масках, которые убили Ампилогова и заставили ее взять вину на себя? Тоже ваших рук дело?

- Ну, разумеется! Я на случай никогда не рассчитываю. Как-то на одном приеме мой агент, юрист, подошел к ней и поведал похожую историю. Про жену, которая со своим любовником убила надоевшего мужа и избежала наказания. А заодно мой агент со знанием дела растолковал, как трудно доказать вину, если жена будет говорить, что между ней и мужем все было прекрасно и замечательно… Ну, госпожа Ампилогова была женщина пылкая, с фантазией, могла внушить себе что угодно. Надо было только заложить в ее сознание нужное зерно. И ждать, пока оно прорастет.

- И что - вам сразу полегчало? Когда она его убила? - спросил Ледников.

Негодин какое-то время помолчал, словно размышляя, что делать дальше. Ледников понял, что совершил ошибку - сейчас с Негодиным так разговаривать не надо. Его может вывести из себя что угодно - улыбка, неверный тон, интонация. И в таком состоянии он натворит что угодно!

- Вам в вашем положении не стоит так со мной разговаривать, - наконец сказал Негодин.

Если Негодин сейчас всерьез обидится, все пропало! Одна надежда, что он очень хотел этого разговора, готовился к нему и вряд ли так просто оборвет…

Напрячь - отпустить, напрячь - отпустить… Кажется, руки уже немного раздвигаются! Напрячь - отпустить, напрячь - отпустить…

- Прощаю вам ваше хамство, - наконец известил Негодин. - Но учтите - первый и последний раз. Так вот, я, конечно, следил за тем, как шло расследование убийства Ампилогова, но, честно говоря, без особого интереса. Эта женщина, жена его, могла внушить себе все, что угодно. Собственно, этим и закончилось - она сама поверила, что не убивала, что она чуть ли не продолжательница дела мужа… Оказалась борцом за интересы простого народа, представляете себе!

Негодин брезгливо скривил губы.

- А потом вдруг объявился этот судья. Заслуженный юрист! Сначала были какие-то слухи, на которые я не обращал внимания. Потом оказалось, что он частый гость в прокуратуре, где ему по старой памяти дают для ознакомления дело Ампилоговой. Затем я узнал, что он встречается с ее подругами, вышел на следователя, договорился о встрече с охранником Ампилогова, который ночевал на даче в ночь убийства. Я ничуть не боялся, что он что-то раскроет, нароет, но…

- Я так понимаю, тогда резко изменилось ваше положение в холдинге? - спросил Ледников. - Вы уже не контролируете события? Больше того, вами недовольны, с вами хотят расстаться?

- Да, - хладнокровно согласился Негодин. - Ситуация в холдинге стала уже совсем плохой для меня. Новые владельцы хотели, чтобы от прежней репутации холдинга, не боявшегося конфликтовать с властями, ничего не осталось. Им был нужен новый имидж - крайне лояльный. Новому начальнику Службы безопасности была поставлена задача - по возможности избавиться от сотрудников, на которых лежит тень прежних деяний. Они даже решили сдать в правоохранительные органы архив, который мы наработали во времена «мангумов», - расшифровки прослушек телефонных разговоров на самом верху, секретные документы, донесения тайной агентуры… И этот комсомольский боров, мой новый начальник, заявил, что выгораживать в случае чего он никого не будет, так что заботьтесь о себе сами… А что было бы с Катей, если бы меня вдруг сдали? Она попадала во власть этого извращенца Цапцына!

Зачем он обо всем этом рассказывает? Ледников на мгновение прикрыл глаза, чтобы хоть немного отдохнуть от взгляда Негодина, который все это время не сводил с него глаз. Хочет как-то расположить к себе и дождаться ответной откровенности? Или это присущее маньякам и шизофреникам желание рассказать все кому-то? Желание, буквально сжигающее им мозг?

Мышцы напрячь - отпустить, напрячь - отпустить…

- Вот, собственно, почему мне надо было заботиться о себе, - объяснил Негодин. - А тут этот старый хрыч стал копаться в делах давно минувших дней. Сначала я решил просто взглянуть на этого деятеля. Оценить, на что он еще годен. Может, он уже в маразме? Трогать я его не хотел. Хотя убрать без шума больного одинокого старикана, сами понимаете, не проблема…

- И все-таки пришлось тронуть, - даже не спросил, а как бы спокойно констатировал Ледников.

- Да нет же! Все получилось глупо. Он стоял у края этой дурацкой ямы рядом с этой бочкой. Я подошел. Мы разговаривали, вполне спокойно и мирно…

- Любопытно, кем же вы представились?

- Писателем! - расхохотался Негодин. - Писателем, который пишет историю современности. Постсоветской эпохи. И в частности, в настоящее время занимается делом Ампилогова… Но в какой-то момент он вывел меня из себя. Принялся рассуждать о том, что закон должен быть исполнен любой ценой. А я подумал: вот найдешь ты, старый хрыч, сейчас доказательства моей причастности к этому делу, и что? Меня тут же сдадут свои, а Катя, ни в чем не повинная, останется в руках извращенца… И это было бы справедливостью? Торжеством закона?

Глаза Негодина налились тяжелой, стылой ненавистью, словно перед ним опять стоял нелепый старик, способный, не зная того, разрушить всю его жизнь.

- Я только шагнул к нему, а он попятился и свалился в яму…

- Там была еще металлическая бочка, которая раздавила его, - тихо напомнил Ледников.

- Бочка? - удивился Негодин. - Ну, была бочка. Кажется… Наверное, он схватился за нее рукой… Не помню. Какая разница!

Негодин замолчал. Ему вдруг ясно вспомнилось, как все тогда случилось.

Старик лежал на дне ямы, раскинув руки. Шапка свалилась с его лысой головы и плавала в ледяной жиже рядом. Не пытаясь даже пошевелиться, старик чуть слышно произнес:

- Помогите…

Он внимательно посмотрел на него сверху и вдруг зачем-то ногой спихнул в яму прямо на старика ком замерзшей земли. Жесткий ком с глухим стуком рухнул прямо на грудь старика. Видимо, тело старика отозвалось на удар мучительной болью, потому что он попытался судорожно пошевелиться.

- Смотри ты, какой живучий, - удивился Негодин. А потом дружелюбно спросил: - Больно? Что делать - сам напросился. Кто тебя просил лезть куда не надо? Конечно, вряд ли бы ты до чего-то докопался, но рисковать я не могу.

Он даже присел на корточки, чтобы старик лучше его слышал.

- Что же мне с тобой делать, старичок? Так оставить помирать? А вдруг выйдет какой-нибудь ежик из тумана да и спасет тебя… А мне это надо? Чтобы ты на меня милицию навел? Извини, не для того я сюда пожаловал. Пристрелить? Найдут пулю, заведут дело, начнут искать… И зачем мне эта головная боль? Ну, что еще мы можем предпринять? Спуститься и придушить тебя там? Ботинки марать неохота. Так что…

Он встал, задумчиво осмотрел железную бочку, потрогал ее рукой в перчатке, как бы проверяя, прочно ли она стоит, а потом вдруг легко, без всякого напряжения толкнул ее, и бочка, съехав с подложенных под нее кирпичей, грохнулась в яму…

Из кухни доносились звуки, свидетельствовавшие о том, что Якуб, видимо, не страдает отсутствием аппетита.

Ждать пощады от этого человека нельзя, понимал Ледников. И думать надо только о том, как спасти Гланьку.

- Итак, Валентин Константинович, я был с вами откровенен, - наконец нарушил тишину Негодин. - Надеюсь, вы ответите мне тем же.

- Что вам надо?

- Мне надо обеспечить собственную безопасность, для того чтобы моя жена не осталась одинокой и беззащитной в этой смрадной жизни. Понимаете? Не так уж много мне надо, согласитесь? Но для этого мне надо знать, кто, кроме вас, посвящен в обстоятельства моих дел?

- Чтобы вы расправились с ними?

- Я не расправляюсь с людьми просто так, - скривил губы Негодин. - Что я, маньяк какой-то? Сначала я выясняю, действительно ли люди представляют какую-то опасность?

- Какую опасность представляла для вас несчастная Виктория Алексеевна? Которая после подстроенного вами взрыва лежит парализованная в больнице? Чем она виновата? Она такая же жертва, как и ваша жена!

Негодин помолчал, обдумывая услышанное. Потом насупился.

- Валентин Константинович, тот этап нашей беседы, во время которого мы философствовали и пытались объяснить что-то друг другу, закончен. Хорошего понемножку. Теперь отвечайте на мои вопросы. Коротко и четко. Иначе мне придется попросить Якуба заняться вами. Вернее, в первую очередь Аглаей Андреевной. Уверяю вас, вы не перенесете этого зрелища. Я же говорил вам, что для него нет ничего святого. Плюс явные садистские наклонности. Так что не молчите, так или иначе вы расскажете все. Якуб, друг мой, иди-ка сюда!

Якуб появился не сразу. Остановился в дверях, оглядел комнату. Ледников почувствовал, как рот заволокло горькой сухостью.

Негодин деловито, как тренер, выпускающий на ринг бойца, осмотрел Якуба, потом обратился к Ледникову с упреком:

- Что же вы такой бессердечный? Пожалейте дорогую вам женщину.

- Послушайте, - торопливо сказал Ледников, - я же не занимаюсь никакими расследованиями, а просто собираю материал для фильма. Я - сценарист, а не следователь!.. Господи, таких фильмов сегодня выходит - десятки! Никто не обращает на них внимания. Вам это ничем не грозит!

- Ну, об этом позвольте судить мне самому! - оборвал его Негодин. - Вы все-таки недооцениваете меня, Валентин Константинович. Обидно даже, понимаешь! А капитан Прядко тоже у вас сценаристом служит? Или как?..

Ледников прикусил губу. Негодин снисходительно улыбнулся.

- Так что не надо убеждать меня в том, что вы теперь художник не от мира сего!.. Кстати, я бы мог рассказать вам еще много интересного. Ну, например, о тех людях, которые подрядили вас на эту работенку. О том, каковы их намерения на самом деле, как они вас используют… Но вы же не хотите быть откровенным со мной!

- Вы должны понимать, что, если с нами что-то случится, вам конец!

- А если не случится? - подмигнул Негодин. - Тоже конец, только еще неизбежнее. Правильно? Вот видите!.. Так что подумайте лучше о себе и Аглае Андреевне. Если она попадет в руки Якуба!.. Да еще это будет происходить на ваших глазах… И не беспокойтесь вы обо мне. Я о себе уже подумал, честное слово! У меня есть потрясающий план, очень красивый, я бы даже сказал, художественный!

Негодин оскалился в улыбке, потом повернулся к Якубу и наставительно сказал:

- Ты бы хоть пальто снял. Зальешь кровью - не отстираешь. Пальто-то дорогое!

И опять с наигранным состраданием уставился на Ледникова.

Якуб шумно вздохнул, оглядел, страдальчески сморщившись, потолок, сделал два шага вперед и оказался за спиной Негодина. Потом он сцепил руки в замок и громко, с удовольствием хэкнув, словно человек, колющий дрова, врезал Негодину по затылку.

Тот беззвучно, как мешок, повалился со стула на пол.

Глава 20

Изобличающие вопросы

[20]

- Надоел! - наставительно сказал Якуб, обращаясь к бесформенной куче на полу, в которую вдруг превратился Негодин. - Достал! Пальто - мое, хочу - снимаю, не хочу - не снимаю.

Потом он присел у неподвижного тела Негодина и принялся обыскивать карманы.

- Так, бумажник, ключи… Все, что надо, - с удовлетворением бормотал он, не обращая никакого внимания на Ледникова.

Ледников, глядя на невозмутимое лицо Якуба, лихорадочно пытался сообразить, что все это значит и чего можно ждать от молчаливого человека в светлом пальто.

- За что ты его?

Якуб встал, сунул руки в карманы. Посмотрел на Ледникова задумчиво, видимо размышляя, стоит ли что-то объяснять. Наконец серьезно сказал:

- Достал он меня, понимаешь, прокурор! Затрахал своими делами…

- Я не прокурор.

- Да ладно, что ты задергался! Мне этот, - он кивнул в сторону Негодина, - все про тебя рассказал. И про папу твоего тоже. Прокуроры бывшими не бывают, так что ты теперь до конца жизни прокурор… А этого раньше надо было убирать, тогда бы не пришлось утром сегодня доктора кончать. И взрывать твоих дружбанов тоже не пришлось бы!

- Чего же взрывал?

- Так вот он заставлял!

Якуб небрежно пнул носком ботинка тело Негодина, как мешок.

- Он меня столько лет за горло держал… Как личное дело мое к нему попало, так он в меня вцепился! Причем хитро так - мы, мол, с тобой друзья с детства, из одной школы, работаем вместе… Дружок нашелся! Он хитрый был, умный. Все заранее придумывал, изучал. Если говорил: делай так, значит, можно делать, все продумано, все концы обрублены. Но когда эта баба у него появилась, у него что-то с мозгами случилось…

- Дроздецкая?

- Ну да! Сначала он от счастья обалдел. А потом, когда ее удар стукнул, от горя свихнулся. Я видел, как его понесло, но все надеялся, что он отойдет, очухается… Но он на этом деле совсем закоченел. И понеслось - этого убрать, эту убрать, этих убрать… Куда столько? Бабок нам все это не приносило, а людей просто так лущить я не подписывался. Если для дела - это одно. А так мочить, только потому, что у него мозги скрутились… Нет, это не для меня! Тем более чувствую, он уже не остановится. Сейчас, говорит, из этих двоих выбьем, кто еще в курсе наших дел, и ими займемся… Я говорю: куда столько? Остановись! Засыплемся, как пить дать. Но ему все по барабану. А я-то тут при чем? Вышку для себя зарабатывать? Тоже радость!

- Что теперь? - по возможности спокойно спросил Ледников.

- Теперь? - удивился Якуб.

Он смотрел на Ледникова с искренним и веселым изумлением. И Ледников понял, что этот веселый взгляд не сулит ничего хорошего.

- Так этот… - Якуб еще раз пнул тело Негодина. - Он все уже придумал.

- И что он придумал? - зачем-то спросил Ледников.

- Нормально придумал. Как всегда, когда у него башка работала. Сказал, устроим пожар, и все сгорит с концами. Все подумают, приехали, мол, двое голубков потрахаться на природе, ну и заигрались, не заметили, как пожар начался… Их, сказал, для полной убедительности надо будет рядом положить и ручки друг на друга положить - как будто обнимаются… Смешно, да?

Ответить Ледников не успел. Раздался еле слышный протяжный стон Негодина. Якуб удивленно покачал головой, подошел к неподвижному телу, присел на корточки, присмотрелся, ни к кому не обращаясь, только для себя сказал:

- Живучий. Надо же.

Чуть примерившись, он размахнулся и резко рубанул ребром ладони по шее Негодина. Стон сразу стих.

Якуб встал. Наставительно сказал, обращаясь к тому, что было совсем недавно человеком по фамилии Негодин:

- Ну вот, теперь все. Теперь точно не встанешь, братан… А я сейчас поеду посмотрю, что у тебя на квартире припрятано… И наш с тобой договор на этом закончится, братан.

Он повернулся к Ледникову и деловито сообщил:

- Ну, пойду зажигать. Надо, чтобы наверху тоже полыхнуло. Чтобы без вариантов!

- Слушай, отпусти женщину! - сказал Ледников. - Зачем тебе еще один труп? Ты же не маньяк. Тебе-то она что сделала?

- Ну, прокурор, ты даешь! - удивился Якуб, даже присвистнул. - Мне она ничего не сделала, да, но как же я ее отпущу? Она же все ментам доложит. Ты что, прокурор! Сам же все понимаешь… Не пори ерунду. И вообще умолкни, а то шею сверну!

Якуб вышел в коридор, потом стало слышно, как он поднимается по лестнице на второй этаж. Ледников как безумный снова стал до дрожи и боли напрягать и расслаблять мышцы, надеясь, что скотч все-таки удастся растянуть…

На мгновение остановившись, он прислушался, пытаясь понять, не доносится ли каких-нибудь звуков из маленькой комнаты. Но слышен был только топот Якуба наверху. И Ледников опять принялся раздирать проклятую ленту, теперь уже, когда его никто не видит, напрягая и выворачивая все тело.

Якуб возник в двери неожиданно. С удовлетворением доложил:

- Все. Горит что надо! Бывай, прокурор! Может, еще встретимся на том свете, тогда и рассчитаемся. А мне пора… Слушай, может, бабу придушить маленько, чтобы не мучилась? Ладно, не дергайся, не буду. Ты не бойся, прокурор, мучиться вам долго не придется. Вы дымом отравитесь быстро - тут химии вокруг полно, вон линолеум везде… Так что боли потом и не почувствуете…

За спиной Якуба уже полыхало и трещало пламя. Он обернулся, видимо почувствовав его жар.

- Ого, хорошо пошло! Ладно, прокурор, бывай! Да, ты учти, дверь я входную запру! Так что не ерзай. Дыши глубже - быстрее отравишься, легче помирать будет. На том свете разберемся!

Якуб, уже торопясь, выскочил в коридор, затопал, потом хлопнула дверь, и действительно раздался скрежет ключа в замке.

А потом настала тишина, в которой все сильнее и сильнее слышался гул и треск разгорающегося пламени. И сизый дым, как туман, пополз по полу в комнату.

- Я здесь! - крикнул Ледников. - Попробую сейчас освободиться! Не бойся, я сейчас! Ты только держись!

Ледников скатился с дивана и, извиваясь и судорожно дергаясь всем телом, стал продвигаться в сторону маленькой комнаты. Ленту ему все-таки, видимо, удалось как-то растянуть или надорвать, и ему казалось, еще чуть-чуть и он сможет освободить руки…

Но ничего не получалось!

Он привалился спиной к батарее и принялся драть проклятую ленту о ребро, раздирая в кровь собственную кожу, рискуя вывернуть плечи, как некогда выворачивали их у нечестивых, подвешивая на дыбу.

Огонь в коридоре рокотал и выл все сильнее и оглушительнее. Там уже что-то валилось и с треском падало. Комната неотвратимо наполнялась плотным и едким дымом. У Ледникова заслезились глаза. Отвратительный, острый запах гари мутил голову. Еще немного, и он задохнется.

И эта сводящая с ума тишина в маленькой комнате! Гланька не пыталась даже как-то стукнуть, поскрести ногами по полу… Она или была без сознания, или…

В двери вдруг возникла какая-то странная темная фигура, у которой не было головы. Фигура склонилась над телом Негодина, потом снова выпрямилась.

- Гланя! Валентин! Вы где тут?

Господи, это же Нюра! Ее голос! Откуда она взялась?

- Нюра, тут я! - задыхаясь и кашляя, просипел Ледников.

Фигура приблизилась к нему. Это действительно была Нюра. Только телогрейку свою она накинула на голову, спасаясь от огня.

- Нюра, руки развяжи, руки! Гланька там, в комнате!

- Вот гады-то, подожгли! - бормотала Нюра, распутывая ленту на руках Ледникова. - Совсем люди тварями стали!

Едва Ледников почувствовал, что руки его свободны, он, ломая ногти, стал сдирать скотч на ногах.

- Нюра, Гланьку развязывай, скорее! Там она, в маленькой комнате!.. Давай, Нюра, давай!..

Нюра без страха метнулась в маленькую комнату, где уже пылало, а Ледников продолжал рвать проклятый скотч.

Избавившись наконец от липких пут, задыхаясь и кашляя, не чувствуя онемевших ног, он ввалился в маленькую комнату, уже сильно затянутую дымом.

Гланька сидела посреди комнаты на стуле. Руки связаны за спиной, ноги скручены, рот заклеен. Голова ее была бессильно и жутко запрокинута назад.

Ледников чуть тряхнул ее за плечи и с дикой радостью, которой он даже не ожидал в себе, увидел, как глаза ее открылись. Он осторожно, чтобы не причинить ей боль, стал отдирать кусок ленты, которым был заклеен ее рот. Глаза ее опять закатились.

- Ты на руки ее бери, не дойдет она сама! - толкнула его в спину Нюра. - Давай, Валентин, давай!.. Волоки ее! Сейчас газовые баллоны за кухней рваться начнут - пропадем! Ну, что ты копаешься? Выноси ее, там развяжешь!

Ледников подхватил Гланьку на руки, отбросил ногой стул и тяжело поспешил за Нюрой, которая опять накинула телогрейку на голову и превратилась в нелепую, непонятную фигуру.

Нюра была уже в дверях, когда Ледников словно споткнулся у тела Негодина. Ему вдруг показалось, что Негодин шевельнулся.

- Брось его! - повелительно крикнула Нюра. - На кой он тебе? Потолок сейчас обвалится, прогорело все!

Входная дверь уже пылала, когда они проскочили через нее. Холод Ледников почувствовал, лишь когда отошел от дома на несколько шагов. Он вдруг почувствовал, что ноги его подгибаются, голова ничего не соображает, рот набит вонючей гадостью… Он понял, что прямо сейчас просто рухнет на землю. Вместе с Гланькой.

Тут обернулась Нюра и, словно поняв все сразу, подхватила Гланьку под ноги.

- На скамейку неси, не на снег же ее класть!

Уже вдвоем они дотащили Гланьку до садовой скамейки. Ледников усадил ее и буквально свалился рядом. Глаза у нее были все еще закрыты, но она дышала.

Нюра садиться не стала. Отошла на дорожку, откуда был лучше виден пожар, и смотрела, как зачарованная, на полыхающий дом.

Вдруг в одном из окон появилась тень, похожая на человека. Тень как бы припала к окну, но тут внутри дома что-то грохнуло, дом сразу осел, крыша с грохотом и треском повалилась внутрь, и оттуда поднялся фонтан искр.

- Ну и слава богу! - вдруг с облегчением вздохнула Нюра. - Теперь чужим не достанется. Я ведь его сама хотела поджечь, да не сумела - рука не поднялась. А теперь все… Нет его. И хорошо.

Было уже совсем темно. Огонь от полыхающего дома высвечивал красные стволы сосен, темные треугольники елей, искры кружились над пожарищем в горячем воздухе - словно валил красный снег.

- Конец дома Востросаблиных, - вдруг негромко сказала Гланька. - Будто и не было его на свете… А бабуля так за него переживала!

Лицо ее то растворялось в темноте, то резко проступало из нее, когда огонь вспыхивал сильнее.

- Нюра, это ты нас спасла? - поинтересовалась Гланька.

Нюра только рукой махнула в ответ.

- Так я и знала. Сидела, связанная, и думала: если Нюра придет, выберемся. А не придет - конец!

- Тебя Валентин вынес, на своих собственных руках, - негромко и без всякого интереса к разговору сказала Нюра.

- Нюра, а ты чего примчалась вдруг? - спросил Ледников. - Неужели огонь увидела?

- Так от меня разве увидишь?.. Далеко больно. Просто как толкнуло что-то - беги посмотри, что там! На душе вдруг такая тоска наступила! Как тогда, когда Николай Николаевич погиб. Только тогда я не успела…

- Еще бы пара минут… - вздохнул Ледников. - И ты бы нас уже не спасла.

- Нет, Нюра, ты титан, - уже обычным своим голосом сказала Гланька. - Ты даже не знаешь, кто ты… Какая сила в ней сокрыта…

- Да ладно, разохалась! - отмахнулась Нюра. - Вы теперь как - домой поедете или тут переночуете, у меня?

- Нет, Нюра, я тут больше не могу, извини, - хихикнула Гланька. - Впечатлений после всей этой ярмарки безумия вполне достаточно. Мне только этот дяденька Якуб теперь долго сниться будет. Поедем.

- Ну, глядите, - не стала уговаривать Нюра. - Только осторожней на машине-то.

И в это мгновение в кармане у Гланьки затарахтел мобильник.

- Да, - сказала она. - Что у тебя с голосом?..

Потом она уже только слушала. Ледников с тревогой смотрел на нее - не хватало еще на сегодня новых приключений!

- Скоро буду! - устало сказала Гланька. - Ты меня жди, я уже еду.

Она отключила мобильник, посмотрела на Ледникова, на Нюру, потом на догорающий дом. Огонь на глазах стихал. Уже стало слышно карканье ворон в черных верхушках деревьев.

- Бабушка умерла, - сказала Гланька. - Час назад. Как раз когда мы тут парились и жарились… Надо к отцу ехать, он что-то совсем расклеился.

Нюра молча несколько раз перекрестилась. Кто знает, что у нее было в мыслях, о чем она думала в этот момент? Наверное, о себе, о судье, о Виктории Алексеевне… Но что именно?

Усевшись за руль, Ледников позвонил Сереже Прядко.

- Сережа, наш друг господин Негодин только что погиб. История долгая, приеду, расскажу. Убил его подельник по кличке Якуб… А тебе его искать не надо. Он отправился к Негодину на квартиру - что-то его в ней очень интересует. Так что там его в ближайшее время можно будет взять… Давай, Сережа, вперед, на тебя вся надежда. Приеду, расскажу столько интересного, что даже ты ахнешь… Да, учти - у него минимум две пушки, и он может начать палить…

Ледников отключил мобильник, посмотрел на притихшую Гланьку.

- Надеюсь, они его возьмут живым.

- А он тебе нужен живой? - угрюмо спросила Гланька. - Я-то вот очень надеюсь, что его пристрелят.

- Не исключено.

Большую часть пути в Москву молчали, думая каждый о своем. Гланька то ворчала, что вся пропахла дымом, то бросалась разглядывать себя в зеркало - удостовериться, что у нее не обгорели волосы и брови. Уже перед самой Москвой вдруг задумчиво сказала:

- Слушай, я хочу посмотреть на нее. Покажешь?

- Кого? - не понял Ледников.

- Женщину этого психа…

- Дроздецкую?

- Женщину, из-за которой он убивал людей. И хотел нас с тобой спалить на ритуальном костре.

- Ты думаешь, он убивал из-за любви?

- Во всяком случае, так он считал, - пожала она плечами.

- Там был еще один псих, - напомнил Ледников. - Он вздыхал по ней с юности и почувствовал себя счастливым, когда ее доставили к нему в коме.

- Видимо, редкая женщина.

- Не знаю, - сказал Ледников.

Они подъехали к дому, из которого несколько дней назад вынесли на носилках Викторию Алексеевну. И снежинки тогда ложились на ее белое лицо и закрытые глаза…

- Ты не поднимешься? - удивилась Гланька, заметив, что он не собирается выходить из машины.

Ледников покачал головой.

- Нет. Вам сейчас лучше побыть без посторонних, тем более вам уже ничто не угрожает. Так что я могу считать свою миссию исполненной. Правда, Викторию Алексеевну я не спас…

- При чем тут ты? - удивилась Гланька.

- Может, и ни при чем… - не стал спорить Ледников. - Но в любом случае мне надо отдохнуть от господ Востросаблиных и их проблем.

- Пожалуй, - согласилась Гланька. - Ты прав. Ладно, пойду на семейный совет! Вечером позвоню.

Дома Ледников скинул с себя все, что на нем было, сунул барахло в пластиковый пакет и отнес на балкон, чтобы в комнате не пахло дымом и гарью. А потом полез в ванную. Он лежал и ждал звонка.

Наконец заверещал телефон.

Ледников быстро вылез из ванной и прошел в комнату, оставляя мокрые следы на паркете. Это был действительно Сережа Прядко.

- Алло, Валек, тут такая пальба вышла! - возбужденно прокричал он. В нем будто проснулся мальчишка, поигравший в войну.

- Где? - не понял сразу Ледников.

- Ну, в доме Негодина! По твоей наводке. Ты же сказал, что он с пушкой, ну я и послал ребят с автоматами посидеть в засаде. Он скоро явился, дверь стал открывать, они ему: «Руки вверх!» Так он достал пушку и давай палить, одного нашего задел. Ну, они его из автоматов тут же и положили…

- Ну, - сказал Ледников.

- Что ну? Завалили. Мне бы надо с тобой поговорить - что да как… Ты можешь сейчас?

- Сережа, у меня сегодня уже четыре трупа. Меня самого чуть не сожгли заживо…

- Подумаешь, четыре трупа за день! - хохотнул Сережа. - У меня и больше бывало!

- Так то ты! - устало сказал Ледников.

- Это ты верно заметил, - согласился Сережа. - Только это, Валя… Трупов-то по этому делу, боюсь, уже пять…

Ледников замер.

Гланька? Нюра? Андрей? Артем?.. Кто? Почему? Когда?

- Сегодня умерла жена этого самого Негодина… Ну, которая в коме лежала…

Ну вот и случилось то, что должно было случиться, - еще один невинный человек ушел из жизни. И никто не способен объяснить, почему это произошло. Ее смерть даже не была кому-то нужна. Она никому не мешала, просто подвернулась под руку. И ничего тут нельзя было поделать.

- Валя, у меня одни трупы, а мне дело нужно сложить! - ковал железо Сережа Прядко. - Без тебя у меня не склеивается, потому как ты один в теме. Ты давай отдыхай. А завтра утром я у тебя… Договорились?

- Договорились, - сказал Ледников.

Глава 21

Судебное следствие

[21]

Новый год Ледников встречал у родителей, тихо, по-семейному. А Гланька отправилась к школьной подруге в Лондон и вернулась только к середине января. О работе над сценарием об убийстве Ампилогова она даже не спрашивала. Из чего нетрудно было сделать вывод, что проект накрылся медным тазом.

Тайна сия открылась окончательно очень скоро. Гланька сообщила, что надо поговорить. Голос у нее был серьезный и сосредоточенный. Такой, что пришлось все бросить и ехать на встречу.

Оказалось, ее кинули. Эти самые солидные ребята-спонсоры. Вдруг выяснилось, что проект их не интересует. И никогда не интересовал. Они взбили вокруг него пиаровскую пену, чтобы надавить на «Мангум», который не хотел расстаться с одной очень нужной этим ребятам компанией. Только и всего. А перед Новым годом вопрос решился ко взаимной выгоде. И потому пугать и шантажировать «Мангум» ребятам больше нет нужды. Более того - совершенно не выгодно. Видимо, именно на это намекал на даче всеведущий Негодин. Он знал, что дело не в фильме, а в шантаже.

- Ты хоть отступные с них слупила? - поинтересовался Ледников.

Гланька потупилась.

- Да так, ничего выдающегося. Если…

- Никаких если, - остановил ее Ледников.

Он сразу понял, что Гланька хочет поделиться, так сказать, по мере возможностей оплатить уже проделанную им работу. Ну что ж, для ее поколения это, может быть, высшее проявление благородства. И он оценил это. Но думал он при этом о том, что вот еще одна женщина уходит из его жизни, и сделать тут ничего нельзя. Можно было только напомнить себе, что с самого начала он понимал, что все это может закончиться так, рано или поздно. Получилось рано. Но, по большому счету, это ничего не меняет.

- Зато Артем цветет и пахнет, - засмеялась Гланька. - Помнишь, я тебя предупреждала, что он вывернется из этой истории и ничего ему не будет. Ну, вот он теперь получил квартиру целиком…

- Но долги-то остались, - напомнил Ледников.

- Он и с ними разобрался!

- Уже? Каким же образом?

- Своим собственным. Оказался на какой-то свадьбе вместе с президентом банка, из которого деньги увел. Ну, выпили, обнаружили кучу общих знакомых, Артем пообещал свести его с нужными людьми, и на этом вопрос долга был закрыт! Я же говорила тебе - мой дядя самых нечестных правил не пропадет! А кстати, наша прекрасная соседка с именем Елена вернулась к мужу. Очень вовремя. Артем даже не скрывал облегчения.

- Что - долги ему совсем простили? - вяло переспросил Ледников, хотя его эта тема вообще не интересовала. Но не про Лену же им говорить!

- Ну, для начала, как говорится, реструктурировали, - растолковала Гланька. - А там и простят, можешь не сомневаться. Артем из числа людей, которым все прощается на этом свете. С одних все взыскивается, да еще с процентами, а таким, как он, все прощается. Бабуля вот была из тех, с кого взыскивается…

- А ты?

- Когда как. Но до дяди мне в этом плане далеко. Здесь же не только удача нужна, но и характер соответствующий…

Тут она была права. Удача выпадает многим, но не всем хватает характера на нее положиться, а Артем только этим и занимается. Без страха и упрека.

- Поэтому я уезжаю, - быстро сказала Гланька. - Надолго, а может и навсегда.

- Куда? - очень вежливо, как истинный джентльмен, поинтересовался Ледников.

Хотя какая ему разница - куда? Если навсегда?

- В Лондон.

Вот как. Ну что ж, как говорится в определенных столичных кругах, сейчас все едут в Лондон.

- Мне предложили делать на одном английском телеканале программу про русских в Лондоне. Их же, земляков наших, в этом самом Лондоне теперь как собак нерезаных… Скупают все подряд. Англичане, бедняги, не знают, чего от них ждать. Я их понимаю… Вот и предложили мне рассказывать им о Лондонграде, просвещать, так сказать, и успокаивать. Или, наоборот, - предупреждать, чего от этих азиатов с раскосыми и жадными очами и мешками денег можно ждать…

Гланька усмехнулась.

- Дело хорошее, - вяло сказал Ледников.

- Посмотрим…

Какое-то время они помолчали. Гланька заговорила первая.

- Просто там, на даче, когда я сидела связанная, с заклеенной пастью в пустой комнате и слушала, как нас с тобой собираются сжечь, я поняла, что больше не могу здесь жить. Не хочу… И если бы не англичане, я все равно бы уехала. Все равно. Что-то тогда во мне сломалось… Понимаешь, когда ты сидишь связанная в родном доме, где ты бегал ребенком, где ты помнишь каждую царапину, потому что она твоя, а какой-то псих рассказывает, как он тебя сейчас вместе с домом сожжет… Это производит сильное впечатление. На всю жизнь.

- Да, я понимаю, - согласился Ледников.

Гланька ободряюще положила руку на ладонь Ледникова.

- Будешь ко мне приезжать.

- Ну конечно! - засмеялся Ледников. - В Лондон-то смотаться - святое дело!

- А почему нет? Почему? Ледников, ты все-таки старый пень, набитый предрассудками! - запальчиво выдала ему Гланька.

- Милая моя, там я тебе буду только обузой. Потому что очень скоро ты найдешь себе какого-нибудь нашего олигарха или молодого лорда, выпускника Оксфорда… Кстати…

- Что?

- Тогда, на даче, когда мы только встретились, ты уже знала, что все так закончится?

- Как так? - не поняла Гланька.

- Вот так, как сейчас заканчивается… Знала, что пройдет немного времени, и мы расстанемся, пожелав друг другу успеха в труде и личной жизни?

Гланька испытывающе посмотрела на него, словно что-то прикидывая для себя.

- Честно?

- Как получится, - пожал плечами Ледников.

Она помолчала еще немного и постановила:

- Не скажу! Еще чего - кайся тут перед ним и расстилайся! Сам думай. Любовь - не вздохи на скамейке. Ишь, раскатал губу - все ему объясни и подведи итоги. Итоги еще не подведены, Ледников. Запомни это! Я никаких страниц не переворачиваю! Столько лет, понимаешь, ждала встречи и страдала, а он явился и сразу - давай счет закрывать! Может, у нас все еще впереди?

- Во как! - невольно улыбнулся он.

- Не надо искать в жизни легких путей, - строгим голосом старшего товарища посоветовала Гланька.

- То есть мы пойдем другим путем? - засмеялся Ледников.

- Вот именно. Чтоб мыслить и страдать! Кстати, насчет мыслей… А почему бы тебе не написать про историю Ампилоговых? Как это было на самом деле? Может получиться вполне любопытная вещь… К тому же скандальная.

- А смысл? Я имею в виду смысл этой истории. Он есть? Ты же знаешь, нам, Ледниковым, без смысла никак.

- Смысл есть всегда, - сказала Гланька. - Начнешь думать - найдешь. Я в тебя верю.

В аэропорт Ледников не поехал, хватит там Андрея с Артемом для организации торжественных проводов и соблюдения процедуры прощания с блудной дочерью. Лучше посидеть и выпить с Сережей Прядко, который собрался заехать и рассказать кое-какие новости. А Востросаблиным он сейчас не нужен, с чемоданами они и сами управятся.

Сережа был не похож на себя - задумчивый, никуда не спешащий. После пары рюмок сообщил, что дело Негодина у него отобрали и отдали в ФСБ. Так что им с Ледниковым лавров и поощрений ждать не стоит. Ледников знал, что все так и закончится, но говорить об этом Сереже не стал.

- В его архивах такое нашлось!.. Они в своем «Мангуме» совсем очумели - всех слушали, начиная с самого верха. За всеми следили. Всех записывали. Даже ФСБ! Там этого компромата - горы и реки. Конечно, нас сразу отодвинули.

- Да дело не только в этом. Никому сейчас новый скандал, связанный с убийством Ампилогова и причастностью к этому «Мангума», не нужен. Холдинг поделили, финансовые потоки перебросили куда надо… А теперь опять начинай все по новой доказывать, что все было чинно и законно? Запад опять разоряться начнет…

- Но ведь Негодин-то жену на Ампилогова натравил не из-за акций-шмакций, а чтобы отомстить за свою жену! - напомнил Сережа. - Дело-то, получается, в любви и мести, а не в деньгах.

- Кому ты это сегодня объяснишь? Никто в это не поверит. И потом все равно дело упрется в деньги и акции. Кому-то скандал окажется выгоден, а кто-то на нем проиграет…

- Так-то оно так. И все-таки, знаешь, не могу понять, как он, Негодин, эту Ампилогову до убийства довел? Может, все-таки помогли ей, а? Судья-то этот, Востросаблин, может, не зря копал? И накопал чего-то такого, за что его Негодин в яму спихнул?..

- Ну, раз тебя сомнения гложут, займись сам. Покопай в свободное от службы время…

- А то оно у меня есть, время свободное! Ты сам-то не хочешь еще покопать? Ты и так влез туда по уши…

- Сережа, как вы меня все достали! Да не занимался я никакими расследованиями и следствиями! Нужны они мне, - отмахнулся Ледников.

- А чем же ты тогда занимался, интересно? - хитро прищурился Сережа.

- Собирал материал для телесценария, только и всего. И ничего больше. Ну и пытался помочь друзьям, когда оказалось, что им грозит опасность.

- Ну-ну, - помотал головой Сережа. - Сценарист хренов! А я-то поверил тебе, что мы дело серьезное раскрутим. Дырки для орденов навертел…

- Не волнуйся, дырки эти не пропадут - орденов у тебя впереди вагон. Давай-ка я тебе лучше одну историю расскажу, - миролюбиво предложил Ледников. - Перескажу старинный японский детектив своими словами. Как в школе.

- Ну, разве что японский… - с ворчанием согласился Сережа. - Наших детективов мне на работе хватает. Только выпьем сначала - чтобы лучше думалось.

Выпив и закусив, Сережа изобразил полное внимание.

- Погнали, пока при памяти.

- Так вот. Жил-был много-много лет назад, считай в Средние века, один хороший японский следователь… Был у него друг - классный опер, с которым они много мокрых дел раскрутили. И вот однажды случилась такая история - в роще за городом дровосек наткнулся на труп самурая. На теле была всего одна рана, уже запекшаяся, а рядом ничего, чем эта рана могла быть нанесена. Разумеется, наш опер-молодец вместе со следователем начинают дело крутить.

А так как опер наш действительно молодец, то скоро он находит свидетелей, которые видели самурая. Но не одного, а с женой, молодой и очень красивой. Женщина сидела на лошади, рыжеватой, с подстриженной гривой. А у самурая, кроме меча и кинжала, был черный лакированный колчан со стрелами. Они направлялись в ближайший город…

А потом наш опер, который землю роет, натыкается неподалеку от места убийства на человека, который лежит со сломанной ногой на земле. Рядом валяется черный колчан со стрелами, а неподалеку пасется рыжеватая лошадь с подстриженной гривой.

- Какой везучий был опер! - завистливо помотал головой Сережа. - К нам бы такого!

- Ты слушай дальше, - усмехнулся Ледников. - Я же тебя предупреждал, что опер был очень хороший, не хуже тебя… Так вот, опер наш вспоминает словесный портрет одного известного разбойника и сразу понимает, кто перед ним. И, разумеется, волочит его к следователю, дабы тот предстал пред его светлые и всевидящие очи. А следователь наш такой ушлый и умный, так умеет построить допрос, что разбойник скоро признается, что вчера он действительно встретил самурая с женой и пошел за ними, потому что женщина сразу произвела на него, так сказать, неизгладимое впечатление. И он понял, что должен обладать этой женщиной. Но было ясно, что для этого придется убить самурая. Ибо когда хотят завладеть женщиной, ее мужчину всегда убивают. Но, как сказал разбойник, он не собирался убивать его, так сказать, физически - мечом или стрелой. Он решил убить его морально - овладев женщиной прямо на его глазах…

В общем, он хитростью заманил самурая с женой в рощу, там оглушил его и привязал к дереву. А потом прямо на его глазах изнасиловал жену, как она ни сопротивлялась. После этого он благоразумно решил просто смыться, но женщина вдруг, как безумная, вцепилась в него, крикнула: «Кто-нибудь из вас двоих должен умереть!.. А я пойду к тому, кто останется в живых». Разбойник, глядя в ее пылающие глаза, вдруг понял, что не может уйти без нее. А значит, должен убить ее мужа. Но, понимает он, если он просто прирежет его, связанного, это будет подло и навсегда запятнает его в глазах женщины… Едва он разрезал веревку, самурай выхватил меч и бросился на него. Во время отчаянного поединка разбойник убил его.

Но когда он с окровавленным мечом в руках обернулся к женщине - ее нигде не было! Он стал искать ее и не нашел. Только лошадь мирно щипала траву. Разбойник испугался, что сейчас она приведет людей. Он взял меч убитого, лук и стрелы, сел на лошадь и помчался прочь. Но недалеко от города лошадь поскользнулась, он свалился с нее и сломал ногу… Тут и появился наш замечательный японский опер.

- Прямо как в кино! - не выдержал Сережа.

Но Ледников не стал обращать на него внимания.

- Это еще что! Пока следователь «колол» разбойника, опер нашел монаха, которому скрывшаяся женщина рассказала, как все было. Оказывается, разбойник не просто связал мужа и изнасиловал ее, он при этом всячески издевался над ними… А потом, когда все было кончено, он встал и брезгливо оттолкнул ее ногой от себя. В этот миг, как сказала женщина, она увидела в глазах мужа какой-то «неописуемый блеск».

«Даже теперь, вспоминая его глаза, я не могу подавить в себе дрожь, - сказала она монаху со слезами на глазах. - Муж в это мгновение излил всю свою душу во взгляде. Его глаза выражали холодное презрение и затаенную ненависть. Он был совершенно безучастен к моим страданиям. Я поняла, что не могу выносить этот взгляд… А тем более жить с ним». И тут она увидела кинжал на траве. Подняла его и сказала мужу: «После того, что случилось, я не могу больше оставаться с вами. Я решила умереть. Но… но умрете и вы. Вы видели мой позор. Я не могу оставить вас в живых».

- Она что же, с мужем на вы? - удивился Сережа.

- Так она же японка. Чего ты от нее хочешь? Да еще муж самурай! И смотрит на нее с ненавистью и презрением. В общем, схватила она кинжал и вонзила в грудь мужа. И потеряла сознание. Когда она очнулась, муж висел на веревке уже мертвый. Она разрезала веревку и… Она понимала, что у нее есть один выход - умереть тоже. Но и чувствовала, что убить себя она не сможет. Как она сказала: «Не могла найти в себе силы умереть». Она бросила нож и побрела прочь…

- Ну да, себя зарезать - то еще упражнение… - с пониманием заметил Сережа.

- После этого рассказа наш японский следователь задумался. Версии противоречат друг другу. Кто же прав, а кто лжет? Он приказал доставить дровосека, который нашел труп. И по ходу разговора понял, что тот что-то скрывает, путается в показаниях, говорит о вещах, которые знать вроде бы не должен. Поняв это, следователь принимается за него всерьез. И тогда дровосек сознается, что видел убийство своими глазами, сидя в кустах, но побоялся сразу сказать это…

- Ну и что поведал этот ханыга? Знаем мы таких, которые в кустах сидят, - усмехнулся Сережа, наполняя рюмки.

- А сказал он вот что… Разбойник, обесчестив женщину, стал уговаривать ее уйти с ним и жить вместе. Но она сказала, что не сможет быть с ним при живом муже. Разбойник говорит: отвяжи его, и я вступлю с ним в честный бой за тебя. Женщина отвязывает мужа… Но самурай не собирается драться за нее! Он говорит, что не собирается рисковать жизнью ради обесчещенной женщины. «Забери эту потаскуху себе, если хочешь!» - говорит он разбойнику, отталкивая женщину от себя. Но и разбойник, как выясняется, уже не горит желанием драться. Весь пыл его куда-то улетучился, и он собрался уходить. А вы, мол, тут разбирайтесь сами. И вот тогда, как рассказал дровосек, женщина принялась страстно убеждать их вступить-таки в поединок. Она взывает к их доблести и гордости. Она смеется над их трусостью. Женщину, мол, нужно покорять мечом, вы просто не мужчины… И в результате ей удается разозлить их, они вступают сначала в перепалку, а потом и в поединок, в котором разбойник убивает самурая… Однако женщина после смерти мужа убегает, а разбойник даже не пытается ее искать. Собирает добычу, забирает коня и уходит прочь… Вот какую историю рассказал следователю дровосек.

Сережа с задумчивым видом жевал сыр. Потом поинтересовался:

- Ну и что следователь, наш японский друг и коллега? Опер-то у него нормально работал, а сам он?

- Сам-то… Дело в том, что был он товарищем несколько философского расположения мыслей. Например, иногда размышлял о том, как можно ловить убийц в стране, где любой самурай может отрубить любому крестьянину голову только потому, что ему надо проверить, хорош ли его новый меч? Или просто потому, что крестьянин чем-то ему не понравился…

- Можно подумать, у нас иначе! - пробормотал Сережа, принимаясь за оливки.

- Ну, головы все-таки прилюдно теперь вроде не рубят, - возразил Ледников.

- Вот разве что, - усмехнулся Сережа. - Зато джипами давят, как курей! И без всяких последствий.

Ледников возражать не стал, только вздохнул и продолжил.

- В общем, закончив допросы, наш следователь стал думать о том, как мерзко устроен человек… Ведь все, что он узнал сегодня, говорит не только о том, как трудно установить истину, но и о греховности людей, их бесчестности и эгоизме. Они все сегодня лгали. Почему? Только от страха? Или чтобы выгородить себя? А может, они просто не способны сказать правду?.. В общем, наш следователь довел себя до того, что ночью ему приснился то ли сам убитый самурай, то ли его дух и рассказал, что случилось на самом деле…

- Неплохо устроился дядя - сам дрыхнет, а ему во сне дают признательные показания.

- Сережа, ты хотел бы, чтобы бандюки тебе еще и во сне являлись? Вместо баб?

Сережа задумался, почесал нос и рассудил, что это было бы уже слишком. Правда, проворчал с обидой:

- К тебе-то небось приходят!

- Бывает, - не стал отпираться Ледников. - Так про самурая рассказывать?

- Давай-давай! Интересно же, что у него там за версия организовалась?

- И нарисовал дух убитого самурая нашему следователю такую картину…

Овладев женой самурая, разбойник уселся рядом с ней на землю и принялся ее всячески утешать. Жена сидела на опавших листьях и не поднимала глаз. Можно было подумать, что она внимательно слушает разбойника. А тот говорил женщине, что после того, что произошло, жить с мужем она все равно не сможет. Так не лучше ли ей уйти с ним? Ведь он сделал все только потому, что она сразу поразила его сердце, и теперь он не может без нее жить. А муж будет только все сильнее ненавидеть ее, потому что никогда не простит…

Женщина вдруг подняла голову. «Никогда еще я не видел ее такой красивой!» - признался, не в силах сдержать волнение, самурай. И что же ответила красавица-жена разбойнику? «Ведите меня, куда хотите…» А потом послушно, как во сне, последовала за разбойником, который вел ее за руку.

Они уже вышли из рощи, как вдруг женщина остановилась, указала на связанного самурая и несколько раз, как безумная, выкрикнула: «Убейте его! Я не могу быть с вами, пока он жив!» Разбойник в недоумении остановился. «Убейте его!» - умоляла женщина, хватая его за руки. Но разбойник только отшвырнул ее от себя и обернулся к самураю. «Что делать с такой женщиной? - спросил он. - Убить?» Самурай не успел согласно кивнуть, как его жена бросилась бежать… Разбойник только посмотрел ей вслед. Потом он забрал добычу, вскочил на лошадь и был таков. Но перед этим он надрезал в одном месте веревку, которой был связан самурай, и сказал: «Выбирайся сам и живи, как сможешь». Когда самурай освободился от пут, то увидел кинжал, который разбойник забыл захватить с собой. Он вспомнил, как его прекрасная жена с искаженным лицом умоляла: «Убейте его!» - поднял кинжал и одним взмахом вонзил себе в грудь… И наступила тишина. Только горели печальные лучи закатного солнца на стволах бамбука. И вдруг кто-то вынул кинжал из его груди. После этого он навеки погрузился во тьму небытия…

Ледников замолчал, в который уже раз задетый глубиной вроде бы незамысловатой японской притчи, написанной самыми простыми словами. Он очень хотел попробовать использовать ее в фильме, который они с Гланькой затевали, чтобы придать картине совсем иное звучание.

- Надо будет моей рассказать, - задумчиво сказал Сережа. - Пусть знает, какие они, бабы, бывают. Даже в Японии… Ну, гражданин Ледников, теперь вопрос на засыпку. Кто кинжал-то из самурая вынул?

- А ты как думаешь? Могла жена вернуться… Мог разбойник…

Сообщать Сереже, что в рассказе Акутагавы об этом не говорится, он не стал. Есть, правда, своя версия в гениальном фильме Куросавы. Интересно, какую выберет опер Сережа Прядко?

- Да нет, жена и разбойник тут ни при чем, - отмахнулся Сережа. - Кинжал должен был спереть этот самый тихий ханыга-дровосек… Знаю я таких свидетелей. Особенно если учесть, что он сначала темнил: мол, ничего не видел! Точно - сидел в кустах, пускал слюни, а когда все закончилось, пошел и кинжал прихватил. По тем временам вещь наверняка ценная…

- Ты с Куросавой случайно не был знаком? - улыбнулся Ледников.

- А кто это? - удивился Сережа.

- Великий японский кинорежиссер. Мыслите вы с ним одинаково. У него в фильме тоже дровосек кинжал вынул. У Акутагавы, между прочим, это впрямую не говорится.

- Поработал бы этот Акутагава с мое в розыске!.. Валек, а теперь колись: на хрена ты мне эту притчу поведал?

Ледников помолчал. Черт его знает, для чего! Да и для Сережи ли он рассказывал? На самом-то деле он давно уже хотел обсудить ее с Гланькой. Потому что ему то казалось, что история идеально ложится в сценарий, то идея использовать ее представлялась слишком простенькой и неинтересной… Но Гланька теперь в Лондон летит…

- А ты как думаешь? - наконец спросил он.

- Думаю, решил вот так хитро объяснить мне, дурачку, что дело с Ампилоговой такое запутанное и психическое, что ничего мы не найдем…

- Ну ты чего, обиделся?

- Еще чего! - фыркнул Сережа. - Просто следователю твоему впечатлительному надо было не сны смотреть, а провести следственные мероприятия, дабы установить, каким оружием была нанесена рана - мечом или кинжалом? Надо было провести очные ставки и следственный эксперимент, пальчики снять с кинжала… И тогда стало бы ясно, кто именно самурая нашего кончил. И это то, что следствие должно установить и суду предъявить. А что там обвиняемые и подозреваемые врут, не наше с тобой дело. Их на том свете черти за то крючьями драть будут. А ты, Ледников, классным следователем был бы, если бы не изводил себя всякими мерихлюндиями. Дался тебе этот Акутагава! Где он, а где мы?

- Это ты точно заметил, - засмеялся Ледников.

- И еще, Валя, я тебе одну вещь скажу. Нет, две, - уточнил Сережа. - От себя и от того японского опера, который свою работу честно сделал. Первое - все-таки чаще всего преступник есть, причем конкретный и реальный. Так что не надо его вину по другим размазывать. Особенно по жертвам. Ладно, допустим, сам Ампилогов был не сахар, а наш друг Негодин его жену к убийству подводил… Но она-то сама разве о нем не помышляла? Раньше? Еще до того, как в их жизни возник Негодин? Пистолет к виску мужа разве не сама, не своими руками приставила? Не сама потом пальчики с него стерла?.. У меня с женой тоже знаешь скандалы бывают еще какие! Но ведь я не собираюсь потом брать пистолет и палить в нее спящую. Так что если ты убил, значит, ты и виноват. Ты и расплачивайся.

- А вторая умная вещь? - напомнил Ледников, в который раз удивленный неожиданно открывшейся в Сереже способностью четко формулировать вполне серьезные мысли.

- Была тебе белка, будет и свисток, - попридержал его Сережа. - Ты первую усваивай, а я пока хлопну рюмочку и закушу.

Исполнив задуманное, он откинулся на спинку стула и совершенно трезво, цепко поглядел на Ледникова.

- Ну, доказал ты мне, что истину в этом японском деле установить невозможно. Что каждый не только лжет, но и не помнит, что было в действительности. Что с того? Что это меняет? Искать все равно надо. И люди ее, истину, все равно будут искать. Не в судах и прокуратуре, а в разговорах на кухне. Там они все равно свой приговор вынесут и виновного назовут. Потому что жизнь без истины - бардак, а люди - плохие клоуны или мартышки.

- Кстати, Акутагава покончил с собой в состоянии депрессии, - задумчиво сказал Ледников.

А сам вспомнил, что совсем недавно они говорили на эту же тему с отцом. Истина все-таки есть, как и вина, говорил отец. И кто-то всегда говорит правду, а кто-то лжет. Кто-то убил, а кто-то не стал брать на себя этот грех. И считать, что истина непостижима и непознаваема, - значит развязывать руки злу, которое всегда ищет себе оправдания.

Сережу известие о печальной судьбе Акутагавы нисколько не удивило.

- Ну правильно, с такими мыслями долго не протянешь. И поэтому большинство людей верит, что она, истина, есть. И никогда не согласится с тем, что ее нет вообще. А для нас с тобой это знаешь что значит? Что если есть убитый, значит, есть и конкретный убийца. И найти его наше с тобой дело.

Да, Сережа, конечно, здорово вырос. Сказал бы кто Ледникову еще пару лет назад, что он сможет задвигать на предмет истины и ее необходимости для жизни человечества! И все же его логика - логика сотрудника правоохранительных органов, коим Ледников теперь не является. Знать бы, конечно, кем он теперь является?

В кармане у Сережи запел телефон. «Если кто-то кое-где у нас порой…»

Ледников все время забывал спросить, действительно ли Прядко так нравится эта песня с дурацкими словами или он так - прикалывается? А может, специально для допросов держит? Например, уперся подозреваемый, а тут вдруг - «Если кто-то кое-где у нас порой…».

Сережа выслушал неведомого собеседника, сунул телефон в карман, встал. С грустью оглядел остатки недоеденного и недопитого.

- Все, Валя, помчался. Труба зовет - убийство, сопряженное с разбойным нападением. Прямо полный Акутагава!

Оставшись в одиночестве, Ледников прибрался на кухне, сварил и выпил кофе, чтобы изгнать остатки хмеля. Потом сел к компьютеру. На рабочем столе все еще висела папка, озаглавленная «Гланька». Ледников посмотрел на часы. Уже подлетает к Лондону.

Открыл папку, нашел файл «Акутагава». Что ж, он собирался работать на совесть. Хотел ввести в фильм мотивы, навеянные японцами. Бросился в глаза отрывок записанной как-то мысли: «Лгать - это значит знать правду. И пытаться сознательно скрыть ее. Если человек не знает всю правду, значит, он не лжет, а заблуждается. А может быть, честно верит в то, что говорит».

Вот и все, что осталось от грандиозного проекта, усмехнулся Ледников. Ни денег, ни славы, ни связей… Ему не досталось ничего. И тут же остановил себя. Тварь ты неблагодарная! Что значит - ничего?! Была женщина! И какая! Женщина редкая, необыкновенная. Встреча с нею из тех, что мужчина уже не забывает никогда и вспоминает всякий раз, когда нужно спастись от отчаяния. Потому что, если была такая женщина, значит, жизнь все-таки не пропала и имела смысл…

Звонок телефона оторвал его от мыслей, которые были и грустны, и радостны вместе.

Ледников снял трубку и услышал:

- Это я, Разумовская!

Сначала он ничего не понял. Потом дошло. Господи, неужели так бывает! Неужели это Разумовская? Именно сегодня, именно сейчас? Разумовская… Его отчаянная любовь со студенческих времен, с которой они так глупо, с какими-то дурацкими обидами, не ведая, что творят, расстались.

- Ледников, я вернулась…

1

Преступление, которое не было доведено до конца по причинам, не зависящим от преступника.

2

Нарушение памяти, проявляющееся в ложных воспоминаниях о событиях, не происходивших в действительности.

3

В римском праве все члены семьи, происходящие по мужской линии от одного родоначальника.

4

Реконструкция жизненных обстоятельств, внутреннего мира и душевного состояния человека накануне преступления. В отличие от аутопсии медицинской (вскрытие тела), может быть определена как «вскрытие души».

5

Падение престижа права в обществе. Возникает, когда граждане не могут реализовать себя законными способами, когда условия жизни побуждают к «двойной морали», когда разрушается система ценностей, растет коррупция, общество распадается на корпоративные группы.

6

Вид преступной неосторожности, когда обвиняемый предвидел наступление опасных последствий своих действий, но легкомысленно надеялся, что они не наступят.

7

Способность к пониманию эмоционального состояния другого человека. Отсутствие эмпатии - эмоциональная тупость, которая зачастую является предпосылкой жестоких насильственных преступлений.

8

Внезапное бурно протекающее эмоциональное переживание, страсть. Убийство, совершенное в состоянии аффекта, является преступлением, влекущим уголовную ответственность.

9

Склонность приписывать собственные неудачи внешним или внутренним причинам. Человек с внутренним локусом контроля более уверен в себе. Склонность к внешнему локусу контроля проявляется в неуверенности, подозрительности, тревожности.

10

Способность выйти на след преступника или на раскрытие преступления без достаточного наличия доказательств. Интуиция основана на способностях и предшествующем опыте следователя.

11

Страх перед изобличением, возможность ареста, суда, тюрьмы создают в сознании обыскиваемого человека «очаг аффектации». Эта травма дезорганизует нормальную психическую деятельность, переживается подозреваемым как душевная тяжесть.

12

В уголовном праве состояние, при котором лицо устраняет опасность, угрожающую, в частности, его интересам. Действия, совершенные в состоянии крайней необходимости, не влекут за собой уголовной ответственности, если грядущая опасность не могла быть устранена другими средствами и если причиненный вред менее значителен, чем предотвращенный.

13

Заведомо ложные показания подозреваемого по поводу своей личной причастности к преступлению. Возможен самооговор с целью сокрытия другого преступления.

14

Установленный законом срок, истечение которого влечет юридические последствия - утрату права на иск, на привлечение к уголовной ответственности и т. д.

15

В уголовном процессе способ пресечения попыток обвиняемого уклониться от явки в следственные органы и в суд, помешать установлению истины или продолжить преступную деятельность.

16

Следственное действие, которое проводится в целях проверки и уточнения данных, значимых для дела; восстановления обстановки или иных обстоятельств и совершения участниками следственного эксперимента необходимых опытных действий.

17

Агент императорской секретной службы в Римской империи. Наделенные полнотой власти, агенты вызывали страх у населения.

18

Лицо, склонившее другое лицо к совершению преступления путем обмана, уговора, подкупа, угрозы. Подстрекатель считается соучастником преступления.

19

Цена человека в германских варварских правдах. Возмещение за убийство свободного человека, предлагаемое в качестве замены кровной мести.

20

Используются для изобличения ложности показаний. Следователь идет на них для создания трудных, остроконфликтных ситуаций, резко нарушающих сложившийся стереотип поведения допрашиваемого.

21

Этап судебного разбирательства, когда суд исследует доказательства, собранные предварительным следствием, самим судом или представленные участниками судебного разбирательства.

Content

Александр Григорьевич Звягинцев
Ярмарка безумия
(Валентин Ледников - 3)

Вместо пролога

Глава 1 Неоконченное преступление

Глава 2 Конфабуляция

Глава 3 Агнаты

Глава 4 Психологическая аутопсия

Глава 5 Аномия

Глава 6 Преступная самонадеянность

Глава 7 Эмпатия

Глава 8 Аффект

Глава 9 Локус контроля

Глава 10 Интуиция следователя

Глава 11 Очаг аффектации

Глава 12 Крайняя необходимость

Глава 13 Самооговор

Глава 14 Давность

Глава 15 Мера пресечения

Глава 16 Следственный эксперимент

Глава 17 Агенс ин ребус

Глава 18 Подстрекатель

Глава 19 Вергельд

Глава 20 Изобличающие вопросы

Глава 21 Судебное следствие

1