Александр Григорьевич Звягинцев

Принуждение к любви

(Валентин Ледников - 4)

Плутовка-судьба иногда принуждает нас к любви, но мы понимаем, что это принуждение не насилие, а благо. А иногда принуждение представляется нам полной и сладостной свободой…

Валентин Ледников, в недавнем прошлом работник прокуратуры, неожиданно оказывается втянутым в темную интригу, которую плетут чрезвычайно влиятельные и не стесняющиеся в средствах люди. Эти люди пользуются покровительством сильных мира сего, причем не только в России, именно они стоят за кулисами «оранжевой революции» на Украине.

Расследование, которым занялся Ледников, грозит обернуться катастрофическими последствиями. Но как отступить, если в интригу оказалась втянута женщина, которую он давно любит? Если его обвиняют в причастности к смерти друга? Если из мглы прошлого всплывают тени некогда всемогущих тайных орденов?

Чем больше Ледников углубляется в опасное и непредсказуемое расследование, тем понятнее становится, что дело не только в корпоративных и политических интересах. Здесь столкнулись и смешались подлость и страх, любовь и ненависть, коварство и ревность…

Многие действующие лица и события современной истории, упомянутые и описанные в романе, вымышлены. Некоторые - нет. Кстати, взгляды автора зачастую весьма отличны от воззрений его героев. И даже главных.

Глава 1

Конклюдентные действия

[1]

Вот тогда и возникло это смятение от непонимания происходящего, пугающее своей необъяснимостью, смутностью, сознанием собственной беспомощности. И запомнилось, и уже не оставляло его никогда.

Мальчик был еще маленький, лет десяти, и жил летом на даче с дядей и тетей, у которых своих детей не было. Они души в нем не чаяли и баловали, как только можно. А родители его в это время отдыхали в Болгарии.

Как-то днем в послеобеденную жару, когда дядя и тетя возились в саду, мальчик пробрался на маленькую веранду - влез в окно, чтобы его не заметили, - и пристроился там с книжкой, которую накануне перед отъездом привез отец. Дверь он старательно закрыл, а шторы задернул, чтобы его не нашли. И поэтому - а может, книжка оказалась интересной - он сначала ничего не услышал. А потом было уже поздно.

Сначала он просто не мог понять, что происходит. В большой комнате слышались невнятные, приглушенные голоса, шарканье ног, какая-то возня. Мальчик поднял голову и стал вслушиваться. Страх сразу вошел в него, потому что голоса были чужие, а он был один. И вдруг ему в голову пришла страшная мысль, что эти люди сделали что-то плохое с дядей и тетей, а теперь ищут его. И сердце у мальчика заколотилось сразу во всем теле, сотрясая его. А потом он непослушными пальцами зачем-то чуть отодвинул занавеску, прикрывавшую стекло на двери, и приник к образовавшейся щели и одним глазом. И увидел в комнате дядю и тетю.

Но страх не ушел, он вцепился в мальчика еще сильнее, потому что увиденное было непонятно и жутко. Дядя молча тянул тетю за руки, а она упиралась и что-то говорила ему сдавленным, свистящим шепотом, оглядываясь на распахнутую входную дверь. Только тут мальчик вдруг разобрал слова: «Олег, ты что! Не надо! Ты с ума сошел… Валька же тут! Войдет сейчас!»

Услышав свое имя, мальчик невольно закрыл глаза. Это все из-за него! Ему нельзя видеть то, что он может увидеть сейчас!

Но он все равно открыл глаза и увидел, как дядя захлопнул входную дверь и стал подталкивать тетю куда-то в угол. Она упиралась, продолжая что-то непрерывно шептать, но он не отпускал ее ни на секунду. А потом они пропали с глаз, и что-то тяжело заскрипело там, в комнате…

Мальчик вжался щекой в холодное стекло, вывернув голову, и на мгновение увидел, что они оба лежат на диване, и вдруг услышал странные, жуткие стоны тети…

Страх сотрясал его все сильнее. А стоны были невыносимы. Еще немного, и он закричит сам, понял мальчик, и тогда они его обнаружат! Но бежать можно было только мимо них, а он понимал, что этого делать нельзя. Ни за что!

Вдруг он вспомнил, что оставил окно открытым. Занемевшее от страха тело не слушалось мальчика, но он дополз до окна, отдернул штору и увидел верхушки елок на фоне синего, до рези в глазах ослепительного неба и с какой-то оглушительной ясностью услышал радостный гомон птиц. Он поднялся с колен, лег животом на подоконник и вывалился головой вперед, обдирая колени, из окна на траву.

Не обращая внимания на боль, он добежал до беседки и затаился там. В голове его что-то клокотало, больно било в виски, и страх не оставлял его. Он сидел там и чего-то ждал. Мальчик не думал о том, что увидел. Он только знал, что видеть это ему было нельзя. Еще он сразу решил про себя, что никогда и никому не признается в том, что все-таки видел это.

И тут он услышал шаги. Кто-то спустился с крыльца и пошел к беседке. Мальчик сразу понял, кто это идет. Они все знают, подумал он. Слышали, как я лез в окно, потом зашли на веранду, увидели книгу и сразу поняли, что я все время был там, все видел и слышал.

Что же он теперь со мной сделает?

Дядя стоял на пороге беседки и внимательно глядел на мальчика, который не мог поднять глаза. Потом он сел рядом, и мальчик испуганно втянул голову в плечи. На соседней даче вдруг громко заиграла музыка.

- А мы тут тебя потеряли, - каким-то странным, хриплым голосом сказал дядя. - А ты вот где спрятался.

- Я не прячусь, - стал торопливо оправдываться мальчик.

- Я знаю. Это я так, к слову, - объяснил дядя, глядя куда-то далеко-далеко. - Чего тебе прятаться? Зачем? Ну, беги.

На пороге беседки мальчик почему-то обернулся, дядя смотрел на него как-то странно - то ли с усмешкой, то ли извиняясь. Он как будто хотел сказать что-то, объяснить, но не решился. То ли просто не нашел слов. А тетя, неожиданно веселая, раскрасневшаяся, возилась на большой веранде с грибами, которые они набрали утром, и даже что-то напевала, тихо улыбаясь.

Прошло немало лет, мальчик вырос и многое узнал о том, что случается с мужчиной и женщиной, и все-таки случившееся тогда на даче так и осталось в его памяти навсегда. Догадались ли они, что он все видел? Что пережили, если догадались? Что подумали о нем? Этого он так и не узнал. И не узнает уже никогда.

Глава 2

Злонамеренное соглашение

[2]

Выбравшись из метро на Сухаревской, там, где к пятикупольной церкви Троицы в Листах приделали очередной торговый центр с «Макдоналдсом» и, рискуя сломать ноги на узких обледенелых тротуарах, заставленных бесчисленными машинами, я углубился в сретенские переулки.

Я шел на работу. Меня вызвал шеф. Сам Бегемот. У него было для меня дело. Чисто конкретное. Он не мог поручить его никому другому. Такое вот мне собирались оказать высокое доверие.

Вообще-то по паспорту Бегемот значился Макогоновым Георгием Венедиктовичем, и в школе мы его сначала звали просто Макогоном. Но потом я первый в классе прочел «Мастера и Маргариту». Всякий раз, когда в великом романе на сцене появлялся толстяк с кошачьей физиономией и круглой головой, поросшей густым волосом, очень похожим на кошачью шерсть, я видел перед собой, как живого, нашего классного мудилу Макогона. И уже не мог называть его иначе, а за мной последовали остальные, потому что в классе я был авторитетом, а Макогон им не был. Он был мудилой - именно так его называли, когда о нем заходила речь. «А где этот мудила?» или «Чего ждать от этого мудилы?» - говорил кто-то из ребят, и все знали, о ком речь. Об этом мудиле Макогоне, превратившемся в мудилу Бегемота.

Потом я понял, что с Бегемотом вышла ошибка - в великом романе он был обаятельный, а Макогон своей необъятной прыщавой рожей внушал отвращение, и прежде всего нашим девчонкам, особенно когда, сопя и потея, он пытался полапать их. Но было поздно - кличка Бегемот приклеилась к нему так, что уже не отодрать. А на самом деле он был похож на жирного, тупого, самодовольного гангстера, с серой обвислой кожей на морде, сальными губами и толстыми волосатыми пальцами, без которого не обходится ни один боевик про итальянскую мафию.

Хотя никаким мафиози Бегемот, честно говоря, не был. Просто, повзрослев и окончательно превратившись в ходячий бочонок, облаченный в костюм и галстук, Бегемот скоро понял, что быть неотразимым остроумным красавцем ему не суждено, а потому придется быть таким, каков он есть на самом деле. То есть жирным, грубым и циничным. Возможно, он поначалу и погоревал немного по этому поводу, но потом быстро сообразил, что жить таким существом вполне даже можно. Его манеры в комплекте с лоснящейся физиономией и трехслойным затылком, видным даже из-за ушей, производили на людей куда более сильное впечатление, чем старания быть галантным, изящно шутить и говорить умные вещи. С тех пор он сопел, чмокал губами, без зазрения совести пучил свои глазенки в любой компании и отпускал женщинам откровенные пошлости прямо в глаза. Причем с нескрываемым удовольствием.

И дела его пошли в гору. Потому что хотя он и не был киношным гангстером, но, как выяснилось, не был и подлинным мудилой. В настоящей жизни он разобрался куда быстрее, чем многие наши школьные и университетские гении, чьи таланты вдруг оказались мало кому нужны, когда они повзрослели.

Наконец я пробился сквозь ледяные колдобины к старинному одноподъездному зданию, в котором теперь среди множества других агентств, представительств и никому не ведомых фирм размещалась контора Бегемота. Предъявив верзиле в черном костюме с какой-то идиотской нашивкой на рукаве свой такой же идиотский пропуск, который на моих глазах наскоро соорудила секретарша Бегемота, я поднялся на второй этаж.

Здесь в коридоре стоял огромный, как шкаф, автомат, выдававший кофе - от эспрессо до капучино. Я скормил шкафу червонец, который он долго переваривал с утробным завыванием, и с привычным удовлетворением нажал кнопку «капучино», хотя рядом с ней значилась цена - 15 рублей. Аппарат вздрогнул, напрягся и все-таки выдал мне стаканчик, в котором поверх кофе плавала шапка белой сливочной пены. Как-то я случайно открыл, что этот шкаф плохо разбирает, сколько денег ему скормили, и с тех пор с тихой радостью пользовался его доверчивостью.

- Эх ты, дурачок, - ласково сказал я, дал ему щелчка в холодный металлический лоб и со стаканчиком капучино поднялся на третий этаж во владения Бегемота.

Симпатичная, тоненькая, как художественная гимнасточка, секретарша - всякий раз при виде ее невольно думалось, что если эта скотина Бегемот заставляет девочку отдаваться ему, то хлеб свой она зарабатывает непосильным трудом, - особо доверительным голосом сообщила, что «он только что про вас спрашивал». То ли я ей нравился, то ли по привычке, она всегда кокетничала со мной напропалую. Но я никак не реагировал, потому как чувствовал себя рядом с ней настоящим «папиком», и подозревал, что и она так считает про себя. А кокетничает на всякий случай, сразу сообразив своим быстрым умишком, что Бегемот относится ко мне не так скотски, как к другим сотрудникам своего богоугодного заведения.

У девушки были широко расставленные глаза - верный признак того, что пусть умишко у нее и небольшой, но холодный и расчетливый, а ценит она только то, что можно использовать практически.

Несколько лет назад, когда Бегемот вдруг, к моему изумлению, оказался главным редактором журнала, он при первой же нашей встрече сообщил, что у него две бухгалтерши и обе главные. Понятно, мне надо было тут же спросить его, зачем ему две бухгалтерши и обе главные. Я спросил. Бегемот радостно затрясся, заклекотал, задыхаясь от смеха, и сообщил: «А я с одной живу, а с другой…» Он сделал паузу, мутные глазки его выпучились, как у настоящего бегемота, и, помирая от довольства собой, он закончил: «А с другой… тоже живу!»

За сим великим откровением последовала минута моего молчания, в течение которой он пытался своими короткими ручонками удержать от выпадения из штанов свой разволновавшийся от лающего смеха живот.

- Ну ты и скотина, - пробормотал я.

- Ага! - радостно подтвердил он. - Угу. Еще какая скотина!

В его широком, как ведро, лице всегда было что-то азиатское, казахское или монгольское. В школе он даже как-то поведал нам, что мать его была родом из среднеазиатских баев. Бабушку же его носили на носилках рабы, а дед содержал целый гарем и вообще пользовался любой женщиной, которая ему нравилась. И никто из подданных не смел возразить, а только радовался такой чести.

Молодой женщине оказаться в подчинении такого типа, который в юности сильно недобрал по женской части, радость, конечно, невеликая, подумал я, глядя на девочку-секретаршу с голым, несмотря на зимнее время, животиком. И вдруг заметил, что она вовсе не выглядит заморенной и изможденной непосильными трудами и унижениями. Скорее даже наоборот - весьма довольной и цветущей. Или в этой толстой скотине Бегемоте осталось что-то человеческое, или я, как всегда, слишком хорошо думаю о женщинах. У этой девочки были короткие и крепкие зубы, цвета слоновой кости, а такие умеют добиваться своего, если надо, не считаясь ни с чем. Здоровье у них обычно такое, что вполне позволяет продвигаться все дальше и выше.

Утешившись этим нехитрым умозаключением, я вошел в кабинет.

Перед Бегемотом, натурально, красовался навороченный ноутбук и лежали три мобильника. Не отрывая свой начальственный взор от экрана, он рассеянно кивнул мне. Усевшись напротив него, я стал дожидаться, пока мудила перестанет корчить из себя занятого делами босса. Можно было и подождать. Согласно главной армейской мудрости «солдат спит, а служба идет». В данном конкретном случае мне шла зарплата, которую от своих щедрот положил мне Бегемот.

Глава 3

Исчисление сроков

[3]

Наши пути разошлись сразу после школы. Я поступил в университет на юридический, а Бегемота родители определили в какой-то новомодный платный институт, владельцы которого якобы обучали студентов экономике, а на самом деле просто собирали с них деньги и жили на них в свое удовольствие. Но студенты не жаловались, потому что тоже жили в свое удовольствие, не забивая себе головы премудростями наук, в полной уверенности, что после окончания института им понадобятся вовсе не знания, а совсем иные умения. После института я оказался в прокуратуре, где постигал таинства профессии следователя, а Бегемот, открывший в себе призвание дельца, менял фирмы и банки, нигде особенно не задерживаясь, в надежде наткнуться на настоящий нефтеносный участок. Мы с ним практически не пересекались. Он вдруг прорезался, когда я уже покинул прокуратуру и неожиданно для себя оказался специальным корреспондентом еженедельной газеты «Эхо», где в отделе права работал мой приятель Женька Веригин.

- Ку-ку, Валек, это Бегемот! - прохрюкал он. - Ты мне нужен. Записывай адрес.

Никогда раньше Бегемот не разговаривал со мной таким тоном. Не решался.

- А ты уверен, что тебе нужен именно я?

- Ты-ты! - опять закатился он. - Кто же еще?

- Кто тебя знает. Слушай, Бегемот, а ты теперь кто? Извини, что-то давно о тебе ничего не слышал…

- Милый, так и я узнал, что ты теперь журналюга, только вчера. И сразу звоню! Ты оцени!

- Оценил. Так кто ты все-таки, Бегемот?

- Генеральный директор и главный редактор журнала «Элитарный клуб»! - торжественно провозгласил он. И помолчал, милосердно дав мне время пережить услышанное. - Слышал про такой?

- Краем уха. А что тебе от меня надо? У меня вроде бы другой профиль.

- Валечка, профиль у нас теперь у всех один - за который деньги дают. И другой профиль нам не нужен. Давай приезжай, и я тебе сделаю предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

Почему-то я поехал. То ли из любопытства, то ли от нечего делать. Теперь не вспомнишь, чего меня к нему тогда понесло.

Это был не край Москвы, конечно, но и не самое веселое ее местечко. Заводской район, панельные девятиэтажки, первые этажи и подвалы которых уже давно стали обживать и приспосабливать под собственные нужды оборотистые ребята. Вместо всяких жэков, дэзов и дворницких кладовых в них открывались турагентства, приемные нотариусов, стоматологические клиники и ресторанчики. Помещение, которое оттяпал у чиновных жуликов Бегемот, было не чета затопленным подвалам и убогим дворницким комнатенкам. В советские времена там располагался вытрезвитель, в котором был даже «красный уголок». Именно в этом уголке Бегемот и расположил свое логово.

Там было все, что надо для заведений такого сорта. Кожаные диваны и кресла, фикусы размером с лесное дерево, огромный компьютер и стеклянный шкаф с какими-то масками, кубками, дипломами, гжельскими поделками, которые выдавались за подарки восторженных поклонников и почитателей. А еще все коридоры бывшего вытрезвителя были завалены пачками разных номеров журнала, судя по всему, не находившего сбыта.

Когда Бегемот принялся излагать мне историю рождения своего предприятия, я сразу понял, что не услышу ничего нового. Эти проекты тогда вылуплялись и пропадали, как торговые палатки у станций метро. Мужики, у которых от запаха больших денег приключался ступор в мозгах, решили, что каждый приличный бизнесмен должен иметь свое издание, потому что это круто и можно печатать собственные фотографии и рассуждения. А также фотографии дружбанов, жен, партнеров, любовниц, собак и кошек. Что тоже, на их взгляд, было прикольно.

Некоторые из них, более развитые, говорили, что таким манером нужно создавать и поддерживать круг своих - круг преуспевающих людей, они же основа нового российского общества. Чтобы влиятельная зарубежная общественность знала, что в стране есть не только униженные и оскорбленные, но и люди, которые устроились вполне удачно и прочно, а потому не надо драматизировать ситуацию в нашем отечестве. Наиболее продвинутые и романтичные мечтали создать собственное влиятельное издание, которое будет доносить нужные идеи на самый верх, а заодно создавать новым хозяевам жизни благопристойный имидж за рубежом.

В общем, всплывшая наверх биомасса хотела, чтобы ее воспринимали в качестве элиты. А Бегемот в своем издании должен был выдавать соответствующее удостоверение. По существу, он торговал индульгенциями, как вечно пьяный монах-католик накануне Реформации.

Собственно, еженедельник, в котором я тогда служил, являлся новоделом такого же рода. Но наш владелец был бизнесменом-мечтателем и потому хотел влиять, а хозяин Бегемота оказался, судя по всему, любителем красивой жизни, то есть хотел блистать и утирать бегемотовским журналом носы своим недругам и завистникам.

- В общем, он хочет, чтобы журнал стал клубом для своих. Сюда к нам будут приходить знаменитости, а он через них будет обделывать свои черные дела, - ухмыльнулся Бегемот. - А может, ему достаточно будет потереться об их знаменитые бока, чтобы тут же кончить от счастья.

Тут он расплылся в своей фирменной улыбке, от которой девки в нашей школе падали в обморок.

- Ему это действительно так нужно? - удивился я.

Улыбка Бегемота перешла в индюшачий клекот, заменявший ему смех.

- А может, он думает, что у знаменитых баб между ног все не так устроено? - пропыхтел он.

- Поперек, что ли? - хмыкнул я.

И тут же пожалел о своих словах. Не хватало мне еще с Бегемотом обсуждать такие темы - потом стошнит.

Зато Бегемот чуть не задохнулся от счастья.

- Поперек, - задыхался он. - Поперек! Подожди, а это как?

- Ладно, хватит пошлостей, - сурово сказал я, все еще злясь на себя за то, что пошел на поводу у этого скота. Неужели на меня подействовало то, что он теперь начальник и я невольно пытаюсь ему соответствовать, если не сказать хуже? - Давай выкладывай, чего тебе надобно, старче?

Видимо, я вложил в свой голос соответствующие чувства, потому что Бегемот сразу заткнулся. А потом посмотрел на меня оценивающе, и что-то жесткое и злое сверкнуло между его покатым лбом, заросшим кошачьим волосом чуть ли не до бровей, и пористыми, как целлюлитные бедра немолодой бабы, щеками.

- Злой ты стал, Валентин, - вдруг печально протянул он. - Нехорошо. Ты раньше добрый был, в юности.

- В юности я людей за решетку не сажал. Так что…

- Ладно, проехали, - неожиданно четко сказал Бегемот. - Есть предложение. Босс тут раскинул мозгами и придумал такую штуку. Раз, говорит, у нас клуб для избранных, то должны быть люди, которым мы отказываем от членства в нашем клубе.

- То есть?

- То есть мы заводим рубрику «Список нежелательных лиц» или что-то вроде того и печатаем там соответствующие материалы на соответствующих людей. Типа: мы не хотим их видеть у нас потому и потому… А вести эту рубрику за очень хорошие бабки предлагается тебе.

- Спасибо за высокое доверие, - хмыкнул я. И поинтересовался: - Ну и кто же будет составлять проскрипционные списки?

- Я, - не моргнув глазом, сказал Бегемот.

- Ой-ой-ой!

- Ну, мы с тобой, - пожал плечами Бегемот. - Если для тебя это так важно.

- А твой босс?

- А он будет списки смотреть и ставить галочку красным карандашом рядом с фамилией, против которой он не возражает. Ну и что тут такого? А в вашей газетенке разве не так? А на телевидении не так? А везде не так? Ты лучше спроси, сколько я тебе денег положу.

- Да я представляю.

- Чего ты представляешь? А ты представляешь, что можно будет потом брать деньги, чтобы не печатать компромат? Ты представляешь, какие можно будет брать деньги?

Ту т я чуть не сказал ему, что в прокуратуре я мог брать такие деньги, которые ему, толстомордому обалдую, и не снились, но, слава богу, вовремя остановил себя. Не хватало еще перед Бегемотом выпендриваться.

- Я сразу о тебе подумал, - осчастливил меня признанием Бегемот. - Ты же юрист, значит, знаешь, как подать материал, чтобы нас в суд не потащили. А потом у тебя с прокуратуры источники остались, связи. Тебе же это делать - как два пальца…

Признаться, у меня уже тогда был повод поразмышлять над предложением, но спешить нужды не было. Чтобы выиграть время, я коварно предложил выпить. В результате наш первый после долгой разлуки бизнес-ланч закончился тупой пьянкой, которая лишь чудом не переросла в настоящий бардак.

В ответ на мое тихое предложение пропустить по рюмочке Бегемот немыслимо оживился, засуетился и выволок откуда-то из-под себя целый ящик настоящего французского коньяка. Им, насколько я уразумел из показаний Бегемота, расплатилась с журналом за рекламу некая разорившаяся фирма, вынужденная рассчитываться с кредиторами своими активами, а они-то и заключались в ящиках с вином, ликерами и коньяком.

После первой же рюмки стало ясно, что мой ход был абсолютно точен - Бегемот опьянел сразу, в мгновение ока, еще не донеся первую рюмку до рта. Так пьянеют люди, пребывающие в многодневном запое. Мне оставалось лишь влить в него еще немного, чтобы он отключился окончательно. Но, прежде чем отключиться, он проявил себя во всем блеске и великолепии.

Сначала он нудно перечислял, какие актрисы и певицы побывали у него вот на этом самом диване и что он там с ними проделывал.

- У меня тут очередь, как за пивом при Советах, - бормотал он, пуская пузыри. - Но я добрый, я никому не отказываю.

Тут он уставился на меня, икнул и сказал:

- Секретаршу позвать? Давай-давай, она у меня всегда наготове, как пионер… Будь готов - всегда готов… К борьбе за дело коммунистической партии… Нет, ты понимаешь - коммунистической партии! К борьбе! Сейчас мы тут прямо и поборемся, все вместе, а?

- Лучше выпьем, - еле отбился я.

Спорить с пьяным - последнее дело, самое лучшее - попытаться его отвлечь. Но Бегемот, видимо, был принципиально зациклен на развратных действиях.

- Старичок, ты сугубо не прав. Лучше и то, и другое. И пожрать, и родину продать. И туда, и сюда. Ты не смотри, что она такая на вид, если ее взять за…

- Верю-верю.

Его сальности удалось пресечь, лишь плеснув еще жидкости в стаканы.

- Просто она не в моем вкусе, - попробовал я успокоить его.

- Обидеть хочешь? - прищурился Бегемот. - Что, я твои вкусы не знаю? У нас тут и на этот вкус, и на тот… На любой.

Он выбрался из-за стола, добрел до дивана, плюхнулся на него, потом вытащил из кармана мобильник и набрал номер так быстро, что остановить его не удалось.

- Алло, это ты? - мерзким голосом промычал он. - А это я. Так, давай быстро в душ и сюда - трахаться будем. У меня тут мужик сидит обалденный, мой друг, увидишь - сразу оргазм. А потом еще раз. Еще много-много раз…

Бегемот спрятал телефон и посмотрел на меня с ушлым видом - мол, теперь не отвертишься. Было очевидно, что идея исчерпала себя и время визита подошло к концу. Без всякой жалости я налил ему полный стакан. Через пару минут он закатил глаза и захрапел.

Я выбрался из кабинета и сказал секретарше, молодой блондинке в очках, которая вовсе не выглядела, на мой взгляд, необузданной нимфоманкой, что начальника лучше какое-то время не беспокоить. Она застенчиво кивнула, и я чуть не спросил ее, какая же нелегкая занесла ее во владения этого чудища, но сдержался. Что я мог предложить ей взамен? К тому же она вдруг сняла очки-хамелеоны, и я сразу заметил, что у нее «мерцающий» взгляд. А такие люди склонны к интригам за спиной других. Но не потому, что они злы, а потому что им не хватает душевного равновесия, они легко впадают в отчаяние или возбуждение и в таком виде могут натворить многое. Так что Бегемот мог ждать от нее сюрпризов. Но это уже меня не касалось.

В коридоре я захватил с собой пару номеров «Элитарного клуба» из сваленных на полу пачек, полистал их вечером дома и обнаружил, что Бегемот умудрился производить издание вполне приличного уровня. Его единственным недостатком была принципиальная неотличимость от множества других журналов такого толка. Там было все, что могла предложить продвинутая московская пишущая тусовка, но и ничего больше.

Бегемот позвонил на следующий день, и по тому, как аккуратно он подбирал слова и мучительно составлял фразы, я понял, что он абсолютно не помнит, чем закончились наши высокие переговоры. Работать с ним я, естественно, не стал. Копаться в дерьме недругов его босса не тянуло, а потом сразу чувствовался запах тления и приближающейся кончины в коридорах и кабинетах его конторы.

Что, я не знал, как это бывает? Насмотрелся, слава богу! И потому мог рассказать всю историю от начала до конца.

Очень скоро его боссу надоест игра в Руперта Мердока, он начнет требовать прибыль, урезать бюджет, и конверты с черным налом будут становиться все тоньше и тоньше, а потом и вовсе исчезнут. Собственно, Бегемот уже вступил в эту стадию. Самая веселая и прибыльная часть проекта была уже позади, он вместе с командой освоил первоначальный капитал, пришла пора и честь знать.

Мы с ним встретились еще несколько раз, половина из этих встреч была совершенно случайной, но этого было достаточно, чтобы убедиться - Бегемот спивается по-настоящему, без дураков.

Все могло кончиться совсем плохо, потому что он тупо занимал деньги у кого попало, а в коридорах редакции и на кожаных диванах появились личности, которые если и входили в элиту, то совсем иного разлива и с другого входа. У него забрали за долги джип, из редакции побежали люди - участвовать в новых интересных и веселых проектах. Потом у него отобрали помещение, но оставили жить, вернее, допивать свое.

Во время последней нашей встречи Бегемот рассказал мне про кошмар, который мучает его по ночам.

Заброшенный холодный гараж, под ногами хлюпает грязь, он заперт в этом гараже кем-то, кто смотрит на него снаружи в дверную щель. Спрятаться от этого взгляда нельзя, спросить, чего от него ждут, страшно. Только ясное понимание - это конец, спасения нет.

Потом Бегемот пропал, сгинул куда-то. Но через несколько лет раздался звонок, и я снова услышал:

- Ку-ку, Валентин, это Бегемот. Да ты не бойся, я не с того света, живой еще! Причем трезвый, как последний пидорас.

Смешно, но он опять предложил мне работу. А еще смешнее, что я его предложение принял, потому что особого выбора у меня тогда не было. Но прежде я навел справки и узнал, что Бегемот лечился и теперь стал совершенным трезвенником. А что касается его нынешнего предприятия, то это было обычное пиар-агентство с обширным и туманным кругом задач и услуг. Его особенностью было то, что оно обслуживало интересы «одного человека». Собственно, ради этого «один человек» его и учредил, ради этого и содержал.

Человек был хоть куда, на любой вкус. В прошлом крупный комсомольский чин, потом предприниматель, сотрудник администрации президента, заместитель министра, а ныне сенатор от какого-то северного региона, занимающийся международными проблемами. Потому как серьезных преступлений за ним не числилось, во всяком случае, официально, он считался человеком приличным, с которым можно иметь дело.

Как уж там Бегемот вышел на господина сенатора, мне не сказали. Может, родственные связи сработали. Но какое-то время назад Бегемот возник рядом с сенатором в роли мальчика на побегушках. Стал нужным человеком, убедил в своей преданности и в какой-то момент доказал, что господину сенатору было бы удобно и выгодно иметь при себе контору, которая могла бы выполнять бесконечные деликатные поручения как самого господина сенатора, так и его друзей и партнеров.

В этой-то конторе Бегемот и предложил мне получать жалованье, когда я ушел из «Эха». Взамен на выполнение кое-каких поручений. Когда я при первом же разговоре предупредил его, что криминал исключается, Бегемот скорчил такую рожу, будто я говорил о скотоложестве.

«Валечка, спать спокойно - мой принцип!» - провозгласил он.

Сразу же вспомнилось, что ему регулярно снится промерзший, запертый гараж, из которого уже нет выхода.

В тех досье, которые я составлял на различные фирмы и компании, действительно не было ничего криминального, да и заниматься противоправными действиями ради этого не было никакой нужды. Как известно, даже разведки развитых государств большую часть нужной информации получают из открытых источников, потому что знают, где искать, и не ленятся это делать. А уж как пускали в ход составленные мной досье Бегемот и его босс, я, как всякий истинный интеллигент и чистоплюй, не интересовался. Или делал вид, что не интересуюсь.

Но сегодняшний нежданный вызов мне почему-то не понравился. Что-то меня в нем настораживало.

Допив капучино, я постучал костяшками пальцев по столу. Этот мудозвон мне надоел.

Бегемот, наконец, соизволил обратить свой сумрачный лик в мою сторону.

- Ну? Белый господин соизволит что-либо сказать?

Но Бегемота теперь не так-то легко было смутить, он натаскался там, среди своей элиты, обтесался, заматерел и сам научился кидать понты.

- Извини, - с легкой, но уловимой насмешкой сказал он.

Видимо, его даже слегка позабавило мое раздражение, но он не собирался придавать ему никакого значения. Вот такой он теперь стал, этот мудила. Простите великодушно, бывший мудила.

- Ты свою бывшую газетку за прошлый месяц читал?

Наконец он перешел к делу. Но при чем тут «Эхо»? Газету я по старой памяти просматривал, но и только.

- Смотря что…

Бегемот вытащил из ящика стола номер «Эха» и протянул мне. Подвал с материалом, который назывался «Бучманский гамбит», был отмечен маркером. Фамилия автора Степаниди ничего мне не говорила - скорее всего, псевдоним. Причем откровенный такой, демонстративный.

- Не читал, - сказал я.

- Прочитай, - фыркнул Бегемот. - Мне нужно знать, откуда тут ноги растут. Кто давал информацию? Кто предоставил документы? Они для внутреннего пользования, принимались на закрытом заседании дирекции, не подлежали размножению и разглашению, а тут - полный текст. В общем, мне нужно знать все.

- Тебе или…

- Без разницы, - сухо отрезал Бегемот. - А что, тебе этого мало?

Его тон мне не понравился. Впрочем, плевать на его тон, мне все тут не нравилось почему-то. Если бы еще знать - почему именно?

- Слушай, Бегемот, ты или давай колись до самой задницы, или не морочь мне голову. Что ты из себя дона Корлеоне корчишь? Что тут узнавать? Тоже мне - бином Ньютона! Пусть твои шестерки прокатятся до редакции, и за пятьсот рублей им там все расскажут. Как на духу. Или, как в подвалах Лубянки.

- Катались, - хладнокровно сообщил он. - Ничего не узнали. Ты думаешь, я сразу тебе звонить стал? Сам думал, что все просто. Но ничего пока не узнали. Концы спрятаны.

- Пусть просмотрят другие газетки. Если это организованный слив, одного «Эха» им мало, они разослали материал повсюду…

- Давай так, Валь! Ты смотришь, анализируешь, разговариваешь, узнаешь все, что можно, в редакции или еще где, мне без разницы, и сразу докладываешь. Мне нужен ответ. Слушай, Валек, действительно очень надо, - вдруг по-человечески сказал он. - Поверь, я бы не стал тебя отрывать из-за ерунды.

- Чей все-таки заказ? Самого?

- А ты думаешь, он у меня один? - Бегемот самодовольно усмехнулся.

Не выдержал Бегемот, сломался. Ему только дай перья распустить, сразу обо всем забывает.

- Постоянный клиент. Связи уходят в небеса. - Он ткнул своим толстым пальцем в потолок.

- Сроки?

- Какие сроки! - возмущенно всколыхнулся он. - Вышли все сроки давно! Валя, милый, нам нельзя его упускать. Если он обратится к другим, мы будем козлами. Потому что я чувствую тут перспективы. Если хочешь знать, седалищем своим чувствую, понимаешь, а оно у меня вон какое необъятное! Поверь, я не ошибаюсь. Сделаем то, о чем просят, я из него потом такие заказы вытрясу, что нам с тобой на всю оставшуюся жизнь хватит. Но сначала надо сделать!

Он подался ко мне, и лицо его оказалось так близко, что я мог рассмотреть все поры на его носу. Чего-то он слишком распалился, чересчур как-то. Неужели только из-за статьи? Подумаешь, обычная джинса, заказуха, кого ей сегодня испугаешь? Но Бегемот что-то всерьез разошелся.

Я встал.

- Ладно, начальник, пошел работать.

- Сразу звони, как узнаешь, - прохрипел Бегемот.

Вдруг вспомнилось, как он валялся пьяный на диване в «Элитарном клубе» и звонил своим бухгалтершам - и одной звонил, и другой звонил…

- А девочку из приемной мне подаришь за работу? Такую юную, тоненькую, нежную девочку-секретаршу?

Какое-то время он врубался в услышанное. Он даже не сразу понял, о чем разговор. Да, Бегемот, видать, стал другим человеком. И кто его знает, что у него теперь на уме. Наконец до него дошло, и он облегченно вздохнул. Даже помахал мне ручкой.

- Хочешь, бери прямо сейчас. Хотя нет, сначала работа. Девочка никуда не денется - даю слово.

Девочка в приемной, как всегда, улыбнулась мне, и улыбка у нее оказалась вполне даже порочная.

Глава 4

Виктимное поведение

[4]

Выбравшись из логова Бегемота, я вскоре оказался на Сухаревской площади и предался размышлениям.

Задание Бегемота можно было выполнить тут же - для этого достаточно было нырнуть в метро, добраться до редакции «Эха» и добыть там всю нужную информацию. Но, во-первых, не было никакого желания бежать по бегемотовским делам задрав штаны и демонстрировать ему свою немыслимую расторопность. А во-вторых, хотелось прежде внимательно прочитать материал и накопать хоть что-нибудь по своим источникам. Еще не хватало подсоблять Бегемоту вслепую, ведь он вполне мог влезть и в историю весьма сомнительного свойства.

И тут у меня в кармане пиджака завозился мобильник.

- Привет, мальчуган, я тебя потеряла! Ты что, прячешься от меня?

Это была Разумовская.

- Я не прячусь, - тупо сказал я.

- А я знаю, - закатилась смехом она. - Куда тебе прятаться? И главное, зачем?

Ее просто распирало от веселья.

- Мальчуган, - заорала она вдруг. - Я тебя очень хочу, сегодня и сейчас!

- Что так?

- Естество свое берет.

- Так мороз на дворе, - рассудительно сказал я. - Сегодня градусов десять.

- Эх ты, хлюпик! - фыркнула Разумовская. И задорно продекламировала: - Мороз десятиградусный трещит в аллеях парка, нам весело, нам радостно и на морозе жарко! Мальчуган, будь готов!

Судя по всему, она была в машине, а там ее всегда распирало от радости, там она всегда себя чувствовала хозяйкой жизни. Хотя, когда Разумовская себя ею не чувствовала? Это было ее обычное состояние.

- Завтра утром я улетаю, так что вечером мне нужно быть в семье - прощальный ужин и все такое… А до вечера я вся твоя.

- А как же прощальная ночь с безутешным супругом? Сил-то хватит на всех?

- Мальчуган, на свете есть вещи, недоступные твоему пониманию. - Разумовская просто не соизволила обратить внимание на мои колкости. - Ты где? Только не вздумай объявить, что у тебя срочные дела. Я - твое главное дело.

Было ясно, что увильнуть не удастся. Да, собственно, чего увиливать? От чего? Чего ради?

- Так, значит, план такой. - Разумовская резко перешла на деловой тон. - Сначала обедаем где-нибудь по-быстрому, а потом прямо к тебе.

Вот так с ней всегда - все рассчитано и расписано по минутам. Не только своя жизнь, но и чужие.

- Я сейчас подберу тебя, - сообщила она.

- Звучит оскорбительно, - проворчал я.

- А ты будь выше этого, мальчуган, - тут же посоветовала она. - Будь гордым и высоким.

- О господи, что тебя сегодня так несет?

- Я вся в предвкушении. Просто потеряла голову! Кстати, где ты сейчас?

- На Сухаревке.

- Ты гений, мальчуган!

- Чего так?

- Потому что я сворачиваю на Сретенку, и через две минуты мы уже вместе. Думай, куда пойдем обедать…

Вот так вопрос с бегемотовским поручением отпал сам собой. Но до появления Разумовской я все-таки успел позвонить отцу. Попросил его посмотреть в Интернете статью из «Эха» и подумать, что бы она значила. Отец, который наверняка оторвался от телевизора, по которому шли бесконечные новости с киевского Майдана, занятого оранжевыми демонстрантами, обещал помочь и сразу положил трубку. Наверное, он был самым заинтересованным зрителем оранжевой революции в Москве, потому что родился в Киеве и детство его прошло на том самом Крещатике, где теперь рядом с шикарными магазинами дымили трубами палатки борцов за превращение Украины в европейское государство.

Разумовская действительно подкатила через несколько минут. Я любил смотреть на нее в машине. Они были созданы друг для друга. Большинство людей, садясь за руль, буквально меняются.

У многих лезут наружу комплексы и склонности к преступлению. Образ же Разумовской за рулем обретал черты совершенства и законченности. В отличие от других женщин она держала руки на верхней части руля. Обычно так водят автомобиль люди с развитой фантазией, интеллектуальным вкусом, веселым характером, уверенностью в себе и любящие при необходимости поспорить. Иногда ее руки напоминали классическое положение - стрелки, стоящие на «без десяти два». Иногда она вытягивала их вперед, насколько это возможно, с силой упираясь спиной в подушку кресла. В движении этом было что-то порочное и весьма сексуальное.

А как она выходит из машины! А как в нее погружается…

Уже через несколько минут мы с Разумовской сидели в китайском ресторане среди огромных аквариумов, в одном из которых лениво плавала одинокая пятнистая мурена, тело которой извивалось, как флаг на ветру, и вкушали карпа в кисло-сладком соусе. Разумовская ела с таким удовольствием, будто ее перед этим долго морили голодом.

- А ты что невесел, мальчуган? - оторвавшись от карпа, вдруг участливо спросила она. - Что ты голову повесил? Неужто опять о печалях отечества нашего любезного страдаешь? О родине малой и большой?

Ну, это уже было слишком! Сначала Бегемот ведет себя со мной как с последним клерком, а теперь еще Разумовская позволяет себе…

- Да потому я невесел, что эрекция у меня тут на днях пропала. - Тяжело вздохнув, я с горестным видом уставился на затаившуюся среди камней мурену, которой никакая эрекция не грозила от рождения.

Разумовская чуть не подавилась своим карпом и уставилась на меня. Я виновато понурил голову.

- Мальчуган, ты чего? Ведь неделю назад…

- Пока не вообще пропала, а поутру, - горестно поведал я. - Знаешь, раньше поутру просыпаешься - аж звенит! Чувствуешь в себе силы - необъятные. Весь организм трубит: вот он я какой! Петь хочется. И главное - никакой бабы рядом не надо. Натуральный глас торжествующей здоровой плоти! А ну, расступись, честной народ, не то зашибу ненароком!

Наклонившись поближе к Разумовской, я чуть слышно пробормотал:

- Вот уже четыре дня…

Забыв о карпе, она внимательно смотрела на меня. Вроде бы мне удалось с достоинством выдержать ее сверлящий взор, но тут она снова принялась за остывшую рыбу, и я понял, что разоблачен.

Закончив с карпом, она отложила вилку в сторону, промокнула губы салфеткой и ласково сказала:

- Не переживай, мальчуган, сейчас по дороге зайдем в аптеку, и я куплю тебе виагру - лошадиную дозу. Не то что петь потянет, ты у меня вприсядку пойдешь!

Вот такой она была, Анна Юрьевна Разумовская.

Моя Анетта, моя первая и последняя студенческая любовь, которая после какой-то дурацкой нашей ссоры вышла назло мне замуж за офицера-разведчика - правда, менять свою чудную фамилию и становиться госпожой Панюшкиной отказалась - и уехала с ним в Америку. Там она родила сына, училась на каких-то курсах чуть ли не в Стэнфорде, стала профессиональным политологом, специалистом по утверждению демократии на постсоветском пространстве. По возвращении в Москву ее муж сразу ушел из органов, думаю, сыграла роль экзотическая в его кругах карьера жены. А расторопная и беззастенчивая Анетта тем временем стала сначала вторым, а потом и первым человеком в российском отделении одного из самых серьезных западных фондов. Официально фонд нес идеи свободы и уважения прав личности, а на деле с помощью грантов, всяческих курсов, лекций, семинаров и прочих совместных радений формировал в стране группы людей, свято убежденных, что наша богатая, но малопредсказуемая страна должна стать безопасной и послушной частью цивилизованного мира. О том, что это означает полное подчинение Западу - причем границы этого подчинения нигде и никогда принципиально не оговаривались - разумеется, говорить было не принято. Это считалось грубостью, дурным тоном, неотесанностью и манией преследования. Или еще хуже - имперским синдромом.

Не знаю, как Разумовская жила со своим доблестным мужем-разведчиком за океаном, но мне она позвонила сама сразу после их возвращения и предложила увидеться.

Произошла странная встреча. Мы о чем-то бессмысленно говорили и больше всего боялись коснуться друг друга. Ибо понимали, первое же прикосновение - и сразу станет ясно, осталось ли все по-прежнему или мы уже чужие. Прикосновение состоялось, и сразу выяснилось, что ничего не изменилось. Хорошо запомнилось только, как моя рука не узнала тонкую талию Анетты, она вдруг оказалась ощутимо раздавшейся вширь. Последствия родов, сообразил я потом.

Она вернулась в мою жизнь совершенно по-хозяйски, ничуть не сомневаясь в своем праве устроить между нами все так, как ей нравится. Я же после ухода жены, забравшей с собой сына, легко и бездумно подчинился, не понимая, на что себя обрекаю. Потому что Разумовская от природы была наделена врожденным инстинктом власти. Стремление властвовать было смыслом ее жизни. Это занятие никогда ей не надоедало. И дело было не в масштабах власти, она не претендовала на какие-то особые политические и административные высоты, хотя и делала стремительную карьеру. Просто распоряжаться окружающими, помыкать ими, разводить и сводить по собственному усмотрению было ее предназначением в этом мире, без этого она не могла. Такой вот она уродилась, моя Анетта.

Кстати, я никогда не звал ее Аней, Анькой или, прости господи, Анютой! Как-то сразу придумалось - Анетта.

Потом случайно нашел книжку с толкованиями разных имен. Про имя Анна там шел какой-то святочный лепет: «В Анне с раннего детства проявляется ее главное качество - доброта. Она с радостью ухаживает за котятами, щенками, птичками. Играя со своими куклами, обращается с ними, как с младшими детьми. В более старшем возрасте она поможет старенькой соседке с покупками и в работах по дому. Заботы родных и близких ей людей становятся и ее заботами. Окружающие нередко этим злоупотребляют, но Анна из-за этого не обижается.

Она вполне может быть сестрой милосердия, учительницей, воспитателем. Отдает себя работе полностью, не заботясь при этом о материальной стороне дела».

Я от души нахохотался, потому что все в Анетте было прямо противоположно этой характеристике. Котята, куклы и милосердие! И старенькая соседка в придачу!

Но потом дошел до конца и получил хороший удар по мозгам. Оказалось, «Анна способна полюбить человека больного, пьющего или неудачника. При этом она никогда не будет сожалеть о своем выборе. Она безропотно будет нести свой крест в течение всей жизни, стремясь помочь несчастному человеку».

После этого пассажа о «несчастном человеке» мне оставалось только наложить на себя руки. К счастью, я вовремя сообразил, что раз вся характеристика в Анетту не попадает, значит, и слова о пьющем неудачнике тоже мимо. В данном случае мимо меня. И потом, какой я неудачник? Подумаешь, не делаю карьеру, как другие! Может, у меня стиль такой? Неудачник! Да я и в школе, и в институте, и в прокуратуре, и в газете всегда был среди лучших и самых талантливых. Я никогда не сомневался, что то же самое произойдет и в любой другой конторе. А может, я волк-одиночка, в натуре? Или, например, анахорет? Или я просто начальство не люблю. При общении с человеком, который убежден, что имеет полное право помыкать мной, поучать, я начинаю невольно демонстрировать свою независимость. Причем если не словами, то всем своим видом. Всякое начальство в таких случаях, естественно, раздражается. А некоторые особи только от одного моего вида порой впадают в бешенство. Причем я вовсе этой своей особенностью не горжусь и с большим облегчением избавился бы от нее. Но пока не удается. А вот когда удастся, тут уж я закушу карьерные удила…

Кстати, однажды я поинтересовался у Анетты, а не хотели ли родители назвать ее иначе, более подобающе. И узнал, что мама действительно хотела назвать ее Жанной, но папа был против из-за своего вечного польского гонора и предрассудков. Сторговались они на Анне - как сокращенном от Жанны. Что ж, могу поклясться теперь, что мама-то ее была права. Потому что дома я опять открыл книгу толкований и узнал, что Жанна обычно «еще в детстве очень своеобразный ребенок. Характером больше похожа на отца. Перенимает у него упрямство, настырность, себялюбие. Старается дружить со всеми, но обид не прощает и может даже подраться. Часто выбирает мужскую профессию, она отличный водитель. Может быть неотразимой, если хочет. В семье лидер. Муж всегда может положиться на ее интуицию и энергию. Приготовлением обедов чаще занимается муж, Жанна занимается домашним хозяйством по настроению. В воспитании детей исповедует строгость, четкое распределение обязанностей…»

Добавить еще несколько реальных штрихов, и - вылитая Анетта.

А книга-то не дура, подумалось мне. Не удержавшись, заглянул туда, где рассказывалось про всех Валентинов разом. Оказалось, «Валентин - послушный и прилежный ребенок. В школе у него много друзей. Валентин - хороший товарищ, на которого всегда можно положиться. Защищает девочек от обидчиков. Не лишен волевых качеств. Валентин склонен к созерцательности и покою. Он проявляет больше интереса к гуманитарным наукам, чем к естественным. В юношеском возрасте Валентин может увлечься такими предметами, как философия или психология, и он вполне может стать хорошим врачом-психиатром или психотерапевтом. Может добиться успехов и в других сферах деятельности. Свободное время больше посвящает спокойным занятиям. Любит почитать книгу, посидеть за шахматами или кроссвордом. В женщине в первую очередь ценит скромность, ровный характер…»

Этого чтения мне хватило за глаза. Чего, спрашивается, моих родителей понесло на Валентина? Все не в масть! В шахматы я вообще не играю, книгу, правда, могу и почитать при случае. Зато все остальное!.. И с женщинами полный пролет. Моя ушедшая жена была действительно тихой, зато упорной, как ослица. А вот Анетта и скромность - две вещи просто несовместные. Так что тут ребята дали маху.

Какую выволочку она устроила мне, когда узнала, что я ушел из прокуратуры. «Ты хоть понимаешь, какую карьеру мог сделать!» - зло выговаривала она. А когда я стал объяснять, что не могу заниматься отцеубийцами и малолетними психами да перед начальством выкаблучиваться, только рукой махнула: «Наверное, ты думаешь, что мне все нравится из того, чем я занимаюсь? Далеко не все, мальчуган, но я уже взрослая тетя и понимаю, что можно делать, а что нельзя. Есть вещи, которые надо терпеть, и взрослый человек их терпит. А ты как пацан. Попробовал, не получилось - убежал».

Правда, потом она здорово приободрилась, когда я устроился в газету к своему другу Женьке Веригину. «А что, мальчуган, тут есть что ловить! Станешь у меня модным журналистом, собеседником первых лиц, политическим обозревателем, а там…»

И Анетта принялась меня раскручивать. Я только успевал отбиваться от звонков из зарубежных корпунктов, приглашений на телевидение, заказов из модных журналов. Потом она махнула на меня рукой: «Что поделаешь, мальчуган, будем ждать, когда ты повзрослеешь и станешь настоящим мужчиной - который зарабатывает деньги и имеет власть. Но ты должен помнить - мой любовник не может быть лузером. Мне этого моя шляхетская гордость не позволяет».

Выволочка за уход из газеты была тоже будь здоров. Но когда она узнала, что я работаю у Бегемота!..

Отбушевав, она вдруг с печалью посмотрела на меня. И сказала: «Столько лет вместе, а я про тебя ничего не знаю. Как ты умудрился?» Это ты умудрилась, хотел сказать я, столько лет вместе, а ты даже не знаешь, что от меня можно ждать, а чего ждать нельзя. Но я промолчал. Ведь Валентинам на роду написано не обижать девочек.

Какое-то время мы не виделись. А потом она, к счастью, вернулась. Мы обошлись без новых объяснений. Просто обоим было ясно, что мы не можем друг без друга. Но с тех пор Анетта довольно внимательно следит за моим душевным равновесием и настроением - ждет сигнала, что я устал быть лузером и готов стать при ее содействии приличным человеком, достойным членом нашего развеселого общества. А возможности для содействия такому процессу у нее были, да еще какие!

В машине она отыгралась за мою эрекционную провокацию по полной программе. На светофорах и в пробках хватала меня за колени и все интересовалась, как там «наш маленький друг» пережил утренние неприятности, и намекала, что она знает одно очень сильное средство, которое мигом поставит его на ноги. Под шутки такого разлива мы добрались до моей квартиры. Раздеваться она стала прямо в коридоре. И стащила она с себя там не только короткую шубейку, но и джинсы. И потом она не отказывала себе ни в чем. Орала и кусалась в постели, разгуливала по квартире в моей майке, не прикрывавшей попку, затащила меня в ванную принимать вместе душ со всеми вытекающими отсюда последствиями. В общем, распустилась…

Около семи вечера она бросилась одеваться, чтобы не опоздать к тихому семейному ужину.

- Какое счастье, что ты не красавица, - с глубоким удовлетворением сказал я, наблюдая за ней, лежа в постели. - Как нам повезло!

Разумовская как раз натягивала в этот момент джинсы. Она так и замерла, не успев застегнуть молнию.

- Что-что? Это как понимать, милый друг? Тупое мужицкое хамство после совокупления? Или?

Так и не застегнув джинсы, она встала надо мной, уперев руки в боки, так что можно было вдоволь любоваться ее пламенно-красными трусиками, тлевшими, словно уголья, под темными прозрачными колготками.

- А ну, повтори еще раз, и тогда…

- Помнишь, у Чехова есть рассказ «Красавицы»?

- Ты Чеховым не прикрывайся! Чехов ему вспомнился! А я теперь заснуть не смогу, всю ночь прорыдаю в подушку, изверг!

Ну, это Анетта загнула, все она прекрасно про себя давно знала. И гораздо лучше меня.

- Такой рассказ ни о чем… О нескольких случайных встречах с красивыми девушками. Встречах совершенно случайных и мимолетных. Где-то на захудалой железнодорожной станции, на каком-то дремучем постоялом дворе. Это все не важно. Важно то, что сразу видишь, что перед тобой настоящая красавица, понимаешь это без всяких доказательств и объяснений. «С первого взгляда, как понимаешь молнию», так там было написано.

Разумовская смотрела на меня теперь уже задумчиво.

- И дальше странное признание. Примерно так… Ощущал я красоту как-то странно. Не желания, не восторг и не наслаждение возбуждала во мне она, а тяжелую грусть. Почему-то мне было жаль всех, и красавицу, и себя особенно… И было во мне такое чувство, как будто мы все потеряли что-то важное и нужное для жизни, чего никогда больше не найдем…

Разумовская тихо села рядом со мной, ласково погладила по щеке.

- Ты же не хочешь, чтобы я смотрел на тебя без желания? - спросил я. - Без наслаждения, но с жалостью?

И она только покачала головой в ответ, продолжая смотреть на меня серьезно и словно испытующе.

- «Смутно чувствовал я, что ее редкая красота случайна, не нужна и, как все на земле, не долговечна… - продекламировал я почему-то запомнившийся текст. - Или моя грусть была тем особенным чувством, которое возбуждается в человеке созерцанием настоящей красоты? Бог знает!»

- И часто ты себя такими мыслями мучаешь? - спросила она.

- Бывает, - вдруг смутился я.

Чего это меня, в самом деле, развезло? Но больше всего я боялся, что Анетта сейчас залепит что-нибудь такое, от чего между нами, как говаривали в старину, разверзнется пропасть непонимания.

- Эх ты, - ласково сказала она. - Давно бы пришел ко мне - я бы тебе все объяснила. Настоящая красота - это идеал. А идеал не должен быть живым и достижимым. Ему не место в нашей жизни. Поэтому одни при виде красоты впадают в грусть, предчувствуя все, что с нею сделают в этой жизни. Поэтому бог и не дает красавицам ничего, кроме красоты, а особенно ума и воображения, чтобы они не кончали жизнь самоубийством, глядя на себя в зеркало.

- А другие?

- Какие - другие?

- Ну, те, которые не впадают в грусть при виде красоты?

- А-а, эти… Эти бездушные скоты впадают в жестокое сладострастие и хотят только полапать недостижимый идеал своими грязными лапами. Поиметь они его хотят. Любой ценой. Вот такие дела, мальчуган.

- Так, значит, я прав, и нам с тобой повезло!

- Еще как! - хмыкнула Разумовская. - А то было бы у тебя со мной прямо по анекдоту - трахаю и плачу. Так что у нас, у тех, которые не красавицы, свои радости. И вообще тебе надо не Чехова, а Пушкина читать. «Нет на свете царицы краше польской девицы!» Заруби себе на носу. Это я тебе как польская девица говорю.

Тут она посмотрела на часы и помчалась за шубой. Уже облачившись в свои песцы, она подлетела ко мне с прощальным поцелуем.

- И куда ты улетаешь? - осведомился я.

- Ого, - прищурилась Разумовская. - Мальчуган вдруг заинтересовался моей служебной деятельностью! Это личное? Или задание получил?

- Личное. Глубоко личное.

- А вот и не скажу. Сам догадайся.

- Тоже мне загадка! Опять небось в ЦРУ за указаниями, как разрушать нашу бедную родину дальше…

- Чего ее разрушать? - хмыкнула Анетта. - Помнишь, мой маленький любитель классиков, у Щедрина мальчик без штанов говорит мальчику в штанах: «Чего нас жалеть, если мы сами себя не жалеем!» Вот так, мой милый мальчуган без штанов! - закатилась она и стащила с меня одеяло. Штанов на мне действительно ее усилиями давно уже не было. Пришлось прикрываться подушкой.

Разумовская окинула начальственным оком открывшуюся ей картину, пробормотала что-то вроде: «А годы проходят, все лучшие годы!..» - и полетела к двери.

Я встал и поплелся за ней, по-прежнему прикрываясь подушкой.

- Думай обо мне по утрам - и все будет хорошо, - шепнула она на прощание.

- Ага, испугалась!

- А ты как думал? Лучше выдумать не мог?

- Зато уважать себя заставил, - хмыкнул я.

- Зачем, дурачок, тебе уважение? Я же люблю тебя, а это гораздо лучше.

- Но я же русский человек. Мне, понимаешь, без уважения никак нельзя.

К этому времени Разумовская давно уже распахнула входную дверь, и если бы кто-то мог видеть нас со стороны, его взору бы открылась картинка, достойная пера: на лестничной площадке дама в роскошной шубе и совершенно голый мужик, прикрывающий одно место подушкой, несут какую-то ерунду и никак не могут расстаться.

Но тут загудел, заклацал железом лифт.

- Кончай трепаться, простудишься. - Разумовская затолкала меня в квартиру и сама закрыла дверь.

Она утомила меня так, что я заснул сразу, едва добравшись до постели, еще хранившей ее ароматы.

Часа через два позвонил отец и сообщил, что у него есть о чем поведать. Спросонья я даже не сразу сообразил, о чем это он. И лишь с трудом вспомнил - бегемотовские дела. Деваться было некуда. Пришлось одеваться и тащиться на мороз, который заворачивал все сильнее. К счастью, идти было недалеко. Ведь с некоторых пор мы с отцом жили в соседних домах.

Глава 5

Потестас

[5]

- А теперь признавайся, - сказал отец. - Ты сам-то читал текст?

- Ну, - потупился я, вспомнив, как Разумовская с голой попкой скакала по моей квартире. Почитаешь тут!

Честно признался:

- Не успел. Замотался.

- Эх вы, шаромыжники, - вздохнул отец. - Поколение верхоглядов. Любители легкой наживы.

- Мы просто жизнелюбы, - миролюбиво сказал я.

- Ишь ты, жизнелюбы они! В жизнелюбы вы еще чином не вышли, молодой человек! До жизнелюба вам дослужиться надо. А пока вы просто бабник или пьяница.

- Я что-то не понял, что это за табель о рангах такая?

- А вот такая! При советской власти все ее знали. Мелкая сошка, Акакий Акакиевич какой-нибудь, инженеришка, если гулял - он назывался бабник или пьяница. Если в загул пускался человек в чинах, уже некоей властью облеченный, о нем говорили: морально неустойчив. То есть человек наш, но может и подвести, ибо если жене изменяет, то может и Родине изменить. А если гулял великий писатель или художник, или другой маститый чин, таких называли жизнелюбами. То есть, любит жизнь во всех ее проявлениях и может себе многое позволить. Что его не компрометирует. Говорит не о слабости натуры, а, наоборот, о широте, близости к людям…

- Ну, извини, - развел я руками. - Не по чину взял. Учту на будущее.

Отец иногда кажется глубоким стариком, хотя ему чуть за шестьдесят. Иные же его ровесники, несмотря на голые черепа и непрерывно урчащие животы, бегают по массажным салонам, фитнес-клубам, женятся на молоденьких, заводят себе детишек и вообще ведут себя так, будто собрались жить вечно.

Отец, наоборот, предпочитает несуетливую обстоятельность, ему по душе роль умудренного старца, у которого все позади, а нынешняя жизнь для него что-то вроде мыльной оперы, которую он поглядывает без всякого интереса. При этом никакой дряхлости и болезненной жалкости в нем нет. Воспоминаниями о бурных днях боевой молодости в стране победившего социализма он окружающих не мучает. У него худое моложавое лицо, короткая французская стрижка. Время от времени он отпускает пижонскую трехдневную щетину, которая ему очень идет. Иногда, когда его что-то забирает всерьез, он буквально преображается и превращается в энергичного, жесткого мужика, который кого надо возьмет за глотку, а кого надо - и за круглую попку. И тогда становится понятно, почему он сделал такую карьеру в прокуратуре и был в свое время одним из самых молодых заместителей Генерального прокурора.

Его блестящая карьера оборвалась ровно в шестьдесят лет. Отец легко мог стать сенатором, депутатом, советником в крупной компании, но почему-то предпочел стать свободным от всяких обязательств пенсионером.

В нашей семье до этого все было благополучно и безоблачно, но пришел некий срок, и семья ни с того ни сего слиняла. Слиняла не в три дня, как Русь в семнадцатом году, процесс длился несколько дольше, но от нее тоже осталось лишь нечто, что ничуть не напоминало столь недавнее славное прошлое…

Позвонила мать и попросила срочно заехать. Обязательно. Со своей первой женой и двухлетним сыном я давно уже жил на противоположных концах Москвы, и виделись мы, надо признаться, все реже и реже. Да и работа в прокуратуре занимала все время.

Заехал днем, отца дома не было.

- Что-то случилось? - спросил я еще в дверях.

- Может, ты зайдешь? - насмешливо сказала мать.

Мы устроились на кухне. Мать не выглядела взволнованной, разве что чуть напряженной.

- Я уезжаю, сын, - сказала она.

- Куда?

- В Братиславу.

- Опять?

В Братиславе уже несколько лет жила ее подруга с мужем, они преподавали в местном университете, и мать по нескольку раз в год ездила к ним в гости. Последний раз пару месяцев назад.

- Надолго? - просто так поинтересовался я.

- Пока на год, - сказала мать.

- Не понял…

- Подписала контракт с университетом - буду преподавать историю искусств. Пока на год, - легко, как о чем-то неважном и давно известном, поведала она. - А если все пойдет нормально, то с продлением еще на три года.

Мы помолчали. Я осмысливал услышанное, она не мешала мне предаваться мыслительным процессам.

- И как прикажешь мне это понимать?

Она улыбнулась.

- Просто принять к сведению. Согласись, от моего отъезда в твоей жизни теперь мало что изменится. Практически ничего.

Что я мог ей возразить?

- Насколько я знаю, у тебя есть муж. А еще у тебя есть внук.

- Да-да, муж и внук, - рассеянно повторила она.

- А отец? Он уже знает?

- Теперь уже знает, - все так же рассеянно сказала она.

Я подумал, а потом с трудом выдавил из себя:

- У тебя кто-то появился?

Господи, мог ли я когда-нибудь представить, что спрошу об этом свою мать!

- Да нет, дело совсем не в этом, - засмеялась она. - Не придумывай шекспировских страстей, мой милый Гамлет! Просто мы с твоим отцом давно уже живем как-то врозь… Ну, теперь будем жить врозь в разных странах. Только и всего.

Странный это был разговор. Мы что-то спрашивали, что-то отвечали, но каждый из нас думал о своем. Не знаю, о чем думала мать, а я думал, что ничего не знаю о самых близких и родных мне людях. Что их соединило, что разъединяет сейчас, когда прожито вместе столько лет? Мрак. Я опять был мальчиком с детской книгой на веранде, не понимающим, что делают в соседней комнате взрослые дяди и тети.

Вечером я позвонил отцу, и он нарочито будничным голосом поведал мне, что ничего страшного не случилось, мама просто хочет сменить обстановку, а еще ей давно хочется преподавать, заниматься со студентами, и вообще Братислава рядом, а год - это не срок. Еще он зачем-то сообщил мне, что у него там в посольстве есть хороший приятель, очень приличный человек Александр Николаевич, и мать будет под его присмотром. Я слушал и согласно кивал. А что было говорить? У него были свои теории на предмет отношений в семье, а также между мужчиной и женщиной вообще. Он, например, считал, вслед за забытым советским поэтом, что о верности в любви говорят, когда нет уверенности, что любовь еще существует. Да и вообще, верность слишком высокое чувство, не каждое сердце трогает. А отношения мужа с женой, по его мнению, должны напоминать лук с крепкой тетивой. Сколько ее ни растягивай, она все равно ему послушна. Как она его при этом ни сгибает, все равно не сломает. Вот такие красивые сравнения. Людям моего поколения уже недоступные.

Мать уехала, а через месяц отец ушел в отставку. Чего я только не наслушался от прокурорских знакомых о ее причинах! Говорили, что он насмерть рассорился с Генеральным, который хотел подставить его в одной шумной истории. Говорили наоборот, что он в какой-то истории всячески уклонялся от ответственности, чем довел Генерального до бешенства и потому тот не стал ставить в Совете Федерации вопрос о продлении ему срока государственной службы. Еще говорили, что у него обнаружилась смертельная болезнь, что он хочет заняться только писанием криминальных романов и исторических книг, чем он, правда говоря, и без того всегда занимался. Ну и, разумеется, говорили, что случайно вскрылись доказательства его сомнительных поступков, после чего у него не оставалось выбора. Большинство все же было склонно думать, что он просто хочет пожить для себя, ибо устал от всеобщего бардака и все ему смертельно надоело…

Самое забавное, что я знал не больше других.

Своим обычным, нарочито будничным тоном он сообщил мне, что подал заявление по собственному желанию в связи с достижением пенсионного возраста. Почему сейчас? Да просто пришла пора, а еще очень хочется, не торопясь, с чувством и толком, написать несколько книг, материалы к которым он собирал всю жизнь. Кстати, вообще будет лучше, если я не стану думать об этом.

Совет был хоть куда!

Какая-то история за его отставкой, видимо, скрывалась. Но меня, хорошо это помню, тогда больше всего интересовал вопрос: связана ли его отставка с отъездом матери? Но спрашивать его об этом я не стал, потому что хорошо представлял себе, что услышу в ответ. Ничего. Тут была тайна, которую мне не суждено было знать. Да и зачем это мальчику с книжкой, спрятавшемуся на веранде?

Как-то неожиданно и стремительно у отца развилась болезнь суставов правой ноги, ему стало трудно ходить. Все чаще он стал прибегать к помощи палки. На самом деле это была шикарная трость с серебряным набалдашником, он зачем-то уже давно купил ее в антикварном магазине. Врачи предлагали операции, тяжелые тренировки, но отец отказался. Сказал: зачем мучить себя и других? Главное, до сортира при нужде добраться, а большего пока и не надо.

Он ушел на пенсию и все больше времени проводил дома. Стало заметно, что ему уже скучно в спорах и разговорах стоять на своем, убеждать в своей правоте. Он не то чтобы соглашался теперь с чужими доводами и утверждениями, а как-то легко уходил от острого разговора, приятно улыбнувшись или пожав плечами. По-моему, не потому, что не верил в свою правоту. Он просто перестал возлагать надежды на людей. Он как будто теперь знал что-то недоступное их пониманию.

Теперь он пишет книги - историю прокуратуры, описывает жизнь и деяния российских прокуроров, разные интересные дела из прошлого. Когда я работал в газете, мы вдвоем вели рубрику, в которой рассказывали криминальные истории советских времен. Отец давал сюжеты, а я придавал им литературную форму. Руководство газеты ценило их, прежде всего потому, что там вроде бы разоблачалось советское карательное и телефонное право. Хотя на самом-то деле и тогда все было гораздо сложнее, и многое проистекало из обычных человеческих страстей, слабостей и заблуждений. Но начальство находило в наших писаниях то, что хотело, а я не видел нужды его в чем-то переубеждать. Наверное, научился этому от отца. А может, у меня это врожденное.

Когда мать уехала, возник еще один момент. Кто-то должен был ухаживать за отцом, практически не выбиравшимся из квартиры. К счастью, нашлась женщина, взявшаяся за домашние дела. Но потом она почему-то решила, что может стать в доме хозяйкой в полном смысле слова. Пришлось с ней расстаться и искать новую помощницу. А потом еще одну. К тому же меня не оставляла мысль, что, несмотря на больную ногу, у отца должны быть естественные мужские желания. Однажды, а я был сильно на взводе, причем уже не первый день, и потому сказал ему, что, может, нужна женщина, которая будет помогать по дому, и вообще…

- Сынок, ты предлагаешь мне женщину? - уточнил отец. - Спасибо, но как человек старомодный я в этих вопросах предпочитаю самостоятельность. Ты уж извини.

- Да нет, я просто подумал…

- Не бери в голову, этой проблемы нет. Вера, как ты выражаешься, и помогает, и вообще…

Ах, вот оно что, подумал я, надо было догадаться. Вера была его лечащим врачом в былые начальственные времена. А еще она была безнадежно влюблена в отца, что не помешало ей выйти замуж и завести детей. Но муж, забитый нуждой преподаватель пединститута, никак не мог соотноситься с победоносным генералом Ледниковым, в кабинете которого хранились три мундира, один из них парадный - по-адмиральски белоснежный с золотыми погонами, серая шинель с каракулевым воротником и фуражка с кокардой. Муж не мог мешать, он просто был статистом, да еще и не из этой оперы.

- Еще об одном хочу предупредить сразу, - вдруг вернувшимся начальственным тоном проинформировал отец. - Вера ни на что не претендует и не будет претендовать впредь. Ее семьи это не касается и не коснется.

Возразить было нечего. Вера была лучшим вариантом, если не спасением. Тихая, незаметная, но ничего не забывающая, все умеющая. Она была только на два года старше меня, и однажды, дожидаясь отца в поликлинике, я вдруг разглядел, что с годами она превратилась из худосочной провинциальной девицы в весьма элегантную, знающую себе цену женщину. Как Хиллари Клинтон, время облагородило ее и придало значительности. Кстати, о ее влюбленности в отца знала даже мать, но не придавала этому никакого значения.

А вскоре наше семейство понесло еще одну тяжелую утрату. Однажды вечером моя жена сообщила мне, что мы давно уже чужие люди, что я совершенно равнодушен к ней и что это одиночество вдвоем ей просто надоело. Оказалось, мне просто нечего было возразить ей. Она была права, как никогда. Я даже не стал говорить, что ради сына мы должны попробовать справиться с временными трудностями. Потому что трудности эти были навсегда.

- Эту квартиру ты должен оставить мне и сыну, а сам поживешь у отца, там теперь просторно, - съязвила жена, намекая на отъезд матери.

Когда отец узнал, что я пришел к нему навеки поселиться, он даже не стал шутить по этому поводу. Спустя какое-то время риелторы нашли нам вариант в соседних домах - отцу трехкомнатная квартира, мне хорошая однокомнатная. Все правильно - у матери должна быть своя комната, когда она ненадолго появляется в Москве. В Братиславе у нее к тому времени уже был свой дом, небольшой, но очень уютный, как она говорила.

Отец промолчал и тогда, когда я следом за ним уволился из прокуратуры. Видимо, ему уже было понятно то, что открылось мне только со временем.

Увы, в отличие от платоновского героя, который не был наделен особой чувствительностью и на гробе своей жены вареную колбасу резал, я этой самой чувствительностью был наделен с избытком, в совершенно ненужных для жизни и работы в прокуратуре размерах. Ибо я все время ставил себя то на место жертв, то на место преступников, непрерывно входил в их положение и переживания. Размеренной работе следователя прокуратуры такие упражнения не способствуют. Ведь я не старался в интересах следствия понять образ их мыслей и способ действий, а просто переживал их страхи и ужасы, отчаяние и тоску.

Моим первым делом стало расследование пропажи десятилетнего мальчика Вити Милешина. Случилось это за три года до моего выхода на работу. Родители мальчика обратились в милицию с заявлением о пропаже ребенка. Милешины - родной отец Павел и мачеха Нина - утверждали, что мальчик, видимо, сбежал из дома, взяв с собой все бывшие дома деньги. Нина Милешина даже подсказала, где искать мальчика - в Иркутске, где когда-то жила его родная мать, умершая через несколько лет после его рождения, и где вроде бы остались какие-то ее родственники. Еще Милешины говорили, что у мальчика неустойчивая психика, он и раньше надолго уходил из дома, но обычно скоро возвращался.

В лихорадочной суете того времени, когда милиция в основном думала о том, как прокормиться, а лучшие люди уходили и оттуда, и из прокуратуры, оскорбленные разгулом безнаказанности и невозможности жить по-человечески, когда улицы заполнили голодные стайки пацанов, готовых на что угодно за бабки на еду и выпивку, усердствовать в расследовании никто не собирался. Следователь, выполнив все необходимые первоначальные следственные действия, тут же по надуманным мотивам приостановил расследование. А сам через месяц уволился, потому что нашел более подходящее для эпохи первоначального накопления капитала занятие.

Но через три года городская прокуратура опомнилась и отменила постановление о приостановлении следствия, потому что в деле были обстоятельства, свидетельствующие, что не все в нем так просто. Семья Милешиных вела весьма разгульную жизнь, мальчик им мешал, поэтому его довольно часто били. Вот тут и подвернулся начинающий работник прокуратуры Валентин Ледников.

Дело, как негромкое, поручили мне. Вместе со мной им занимался молодой опер Сережа Прядко. В отличие от меня, у него шкура равнодушия, необходимая для работы в органах, была от рождения. Как у ерша. Он и внешне был, как колючий ершик - маленький, жилистый, с детским светлым чубчиком, все время куда-то мчался, ругался, всегда был готов с кем-нибудь сцепиться, а потом тут же выкинуть все произошедшее из головы. Все убийства, трупы, зверства, с которыми он сталкивался, Сережа воспринимал, как кино. Такой занятный фильмец из нашей жизни. И потому трупы и страдания были для него как бы ненастоящие, невсамделишные. Так что слезы лить, переживать было нечего. А уж ставить себя на место трупа тем более. Было понятно, что Сережа далеко пойдет в своем деле.

Совершенно ясно, что начинать надо было с семейки Милешиных. Сережа прочесал всех их родных и знакомых - занятие не для слабонервных! - и в конце концов вышел на проводницу поездов дальнего следования Надежду Рачкову. Не знаю, как уж он ее раскручивал, с поллитрой или без, но примчался он ко мне с сияющими глазами, страшно довольный собой.

- Валек, я же почему на нее насел? Думал, может, пацан с ней на поезде куда-то уехал? Ну, типа пожалела она его, взяла с собой, чтобы родители не били. А она вдруг говорит: «Он просился, чтобы я его взяла покататься, но Нинка вдруг уперлась. Пусть дома остается, он тут нужен. А для чего он им нужен? Бить всем, что под руку подвернется? Они его давно в интернат хотели сдать, а потом Нинка узнала, что за ним тогда все равно сохраняется право на жилплощадь, да еще алименты придется платить на содержание, ну и передумали… Это Нинка все крутила, она же злая, как собака, ей и повода не надо, чтобы на людей бросаться, а тут жилплощадь какому-то сопляку отдать!» Нет, ты понял?

- Понять-то я понял, - сказал я, несколько ошеломленный открытиями Прядко. Мне уже, разумеется, вовсю мерещился мальчик, живущий в атмосфере ненависти и пьяного скотства, чувствующий себя обреченным и ничего не способный этой обреченности противопоставить…

Но все же я сумел сформулировать главный вопрос:

- Если эти скоты что-то с ним сделали, то где тело? Где нам теперь его искать? Ведь что-то должно было от него остаться? А без тела сам знаешь…

Сережа как-то сразу погрустнел:

- В том-то и дело. Эта тварь, Нинка Милешина, сама Рачковой по пьяни сказала, что, мол, фиг ему, волчонку неблагодарному, жилплощадь! Мне, говорит, его проще убить и в топке сжечь.

- В топке? - Я изумленно уставился на него.

- Ну да - в топке. - Прядко удивить такой ерундой было невозможно. - У нее какой-то собутыльник в котельной тогда работал.

Больше нам Рачкова ничего не сказала. И свидетельницей тоже быть не захотела. Похоже, главным ее желанием было забыть то время - она бросила пить, у нее теперь был муж, вполне нормальный мужик, и она мечтала о ребенке. А мести Милешиных боялась до дрожи и потери речи. Что ж, она знала их лучше нас. И слова Сережи Прядко, что он не даст им и пальцем дотронуться до нее, никак на нее не действовали. Единственное, что удалось Сереже, вытянуть у нее фамилию истопника - Марат Абдулин.

- Ладно, - подвел итог Сережа, - и то хлеб. Я этого Абдуллу за пару дней вычислю, а ты попробуй Милешиных поколоть - мол, есть такие-то сведения.

Работу он мне подкинул ту еще.

Нина Милешина, злая как черт на весь белый свет молодая еще баба, явно спивающаяся, смотрела на меня белыми от бешенства глазами и орала, что на нее наговаривают и она знает кто. «Сука завидущая, - шипела она. - Сжить меня со света хочет, но это мы еще посмотрим!»

Павел Милешин, высохший от водки, когда-то красивый, видимо, мужик с седыми уже волосами, лишь сумрачно и глухо молчал. Иногда только монотонно говорил, глядя в сторону: «Раз трупа нет, то и убийства нет. А трупа нет». Кто-то его этому, судя по всему, научил, слова были явно чужие. Я смотрел на него и тупо думал о том, что должно произойти с человеком, чтобы он превратился вот в такое существо? Может, это было у него на роду написано?

А потом позвонил Сережа: «Он у меня, приезжай».

Абдулин, черноволосый жилистый мужичок в турецком спортивном костюме, безмятежно улыбался и не думал ничего скрывать. Да, он работал тогда истопником в психиатрической больнице. Однажды пришел Паша, друг детства, с женой Нинкой и сыном. Они с Пашей и Нинкой выпили большую бутылку водки, мальчик сидел в углу, молчал, смотрел на огонь, бьющийся за дверцей топки.

Потом Нинка встала, походила по котельной, нашла кусок мягкой проволоки, ничего не говоря, подошла к мальчику сзади, накинула проволоку на шею и стала душить. Мальчик захрипел, стал вырываться изо всех сил, может, и вырвался бы, но тут Нинка крикнула: «Помогите, гады!» Они с Пашей схватили мальчика за руки и за ноги, а Нинка тянула проволоку. Когда мальчик затих, Нинка сказала: «Давай топку открывай!» Он открыл топку, и они с Пашей затолкали туда маленькое тело. А Нинка бросила туда и куртку, которую мальчик снял…

Потом выпили еще бутылку, но уже обычную. Когда уходили, Нинка сказала: «Ты, Абдулка, помалкивай, потому что ты нам помогал!» А его никто ни о чем и не спрашивал.

Жилистый черноволосый человек смотрел на меня ясными глазами. Потом вдруг стал объяснять:

- Начальник, ты пойми, это же Пашки сын был. Родной. Был бы чужой ребенок, я бы им не помогал. А тут собственный сын, родной, чего мне лезть? Раз он решил, что так надо, я тут при чем? Имеет право.

Он все время напирал на то, что мальчик был родной сын Милешина. Почему-то был уверен, что это все объясняет и оправдывает.

Нам оставалось только провести экспертизу. Она установила, что «труп мальчика-подростка массой 30-35 кг в топке котла «Универсал-6» размером в 44 условных квадратных метра при использовании в качестве топлива каменного угля может быть кремирован в промежутке 45-60 минут. При дальнейшей эксплуатации печи полностью сгорели не только органические соединения, но и минеральные остатки».

Эти «минеральные остатки» я до сих пор помню. От Вити Милешина не осталось ничего, в прямом смысле ничего. Только смутные воспоминания соседей, учителей.

Милешин упирался недолго. Увидев Абдулина, сразу признался. Все так же тупо, равнодушно.

Мне говорили, что таким он стал, связавшись с Нинкой после смерти жены. До этого вроде нормальный мужик был. А Нинка ни в чем так и не созналась.

Потом еще была проблема с направлением дела в суд. Заниматься «убийством без трупа» никто не хотел. Мне пришлось даже попросить отца о содействии. На суде Милешин все время молчал, Абдулин твердил про то, что это был родной Пашин сын, а Нинка шипела, что все вранье и ее оговорили.

Все-таки их посадили надолго. В прокуратуре меня поздравляли - без трупа подобные дела редко имеют судебную перспективу. А у меня в голове так и застряла строчка из акта экспертизы - «сгорели даже минеральные остатки». Какой-то мистический ужас и непоправимое отчаяние мерещились мне в них.

В общем, с такой психикой в прокуратуре мне делать было нечего. Отец это понял гораздо раньше меня.

Глава 6

Аффидевит

[6]

- Слушай старшего и не перебивай. - Отец поднял палец и строго ткнул им в мою сторону.

Предупреждение было излишним. Такого перебьешь. Сегодня он, судя по всему, был в приподнятом настроении, а в таком состоянии он никому спуску не даст. Надо сказать, он не слишком одобрял мой нынешний способ зарабатывать на жизнь. Бегемота, конечно, лично не знал, но, судя по всему, прекрасно представлял себе публику, с которой мне приходится иметь дела. Можно подумать, работая следователем в прокуратуре или обозревателем в газете, я имел дело с иной публикой. Она, эта самая публика, теперь везде одна, другой в наших благословенных краях не водится.

- Итак, сначала общие впечатления. Текст, безусловно, заказной, но весьма качественный. Этот автор, А. Степаниди, способный человек. Там есть нерв, есть язык, есть серьезная тема…

- Он такой же Степаниди, как мы с тобой Тумбрукакисы, - не удержался и перебил его я. - И что же это за тема? Есть ли жизнь на Марсе?

- Тебе же сказали - не перебивай, - строго сказал отец и посмотрел на меня взглядом, от которого наверняка когда-то ежились и теряли гонор его подчиненные. - Что за тема? А вот я сейчас тебе зачитаю. «За годы наших «реформ» в стране сложился своеобразный чиновно-хозяйствующий слой людей, не способных на созидание, но способных пожертвовать, чем угодно. Страна для них ширма и одновременно полигон для удовлетворения собственных амбиций. Им ничего не жалко, потому что они и свидетели, и активные участники колоссальных жертв и глобальных разрушений. При них рушились страна и государство, они приносили в жертву науку и образование, их решениями обрекались на распад армия, целые отрасли промышленности, наука, образование, здравоохранение. Гигантские предприятия, институты, центры, созданные чудовищным напряжением сил и воли целых поколений наших предшественников, ценой немыслимых жертв, для них были только ненужным хламом, от которого надо избавиться. Они «реформировали», то есть разрушали. Они приватизировали, то есть раздавали за бесценок общенародное добро не самым достойным… Поэтому им уже нельзя отступать. Они должны быть победителями, ибо победителей не судят. Вот почему жертвы их не пугают. Ничего другого они уже не умеют».

Отец сделал паузу и вопросительно посмотрел на меня. Я пожал плечами.

- А по-моему, неплохо, - с некоторым даже вызовом сказал он.

С некоторых пор у него сложилось впечатление, что я стал слишком циничным и равнодушным.

- Ну, это смотря на чей вкус, - миролюбиво сказал я. - На мой - слишком высокопарно.

- Просто вы уже отвыкли от честных слов.

- Может быть. Только ты не забывай, что текст, как ты сам выразился, безусловно, заказной. Так что давай не будем преувеличивать высоту чувств и чистоту мыслей господина, скрывающегося под громким именем А. Степаниди.

- Мысли, надо заметить, совершенно не в духе самой газеты. Общее направление там совсем другое. Я бы даже сказал - противоположное, - заметил отец.

- Что наводит на вполне определенные размышления.

- Какие же?

- Видимо, сумма была такова, что даже общее направление не помешало.

- Или?

- Никаких «или». Что, я не знаю, какие у них там нравы, в этом самом «Эхе»?

- Интересно.

- Нравы весьма простые. Писать только то, что нужно начальству. А нынешнее начальство там считает, что все должно быть по-западному - нужно соблюдать очень простую и четкую технологию написания заметок. И никакой отсебятины.

- А что считается отсебятиной?

- Собственные мысли, чувства и соображения. Они не просто никому не нужны, они - преступны. Первый раз за них наказывают, второй - выгоняют с работы. Пишущие люди для нынешнего начальства - полное дерьмо. Так, инструмент.

- И журналисты это терпят?

- Абсолютное большинство. Причем с большой охотой. Потому как им платят приличные деньги. Тех, кто не согласен, выкидывают. И берут неиспорченных мальчиков и девочек, и портят почем зря всех подряд - учат технологии, то есть вдалбливают, что писать можно, а что нельзя.

С некоторым недоверием я вспомнил свое прошлое в «Эхе» - неужели это действительно было? Причем достаточно долго?

- Ребятам объясняют сумму приемов и требуют их неукоснительного исполнения. Например, в материале обязательно должны присутствовать мнения экспертов. Список экспертов прилагается. В материале не должно быть противоположных мнений - чтобы не перегружать заметку и не путать читателя. Не утомлять его. Любой материал должен заканчиваться четким предсказанием: завтра будет то-то. Никаких мук творчества, сомнений и тягостных раздумий.

- А как же свобода слова?

- Видимо, это она и есть, просто раньше мы этого не знали. Ладно, черт с ней, с нынешней журналистикой, давай вернемся к товарищу Степаниди. Думается, произнеся проклятия всему менеджерскому сословию, он наехал на кого-то персонально. Так что же это за исчадие ада? Кто сей разрушитель и погубитель любезного отечества?

- Есть такая простая фамилия Бучма. К тому же еще и Леонид Ильич. И ты его знаешь…

- По какому же делу он проходил?

- Коробка из-под ксерокса, - сказал отец. - Та самая.

- Погоди-погоди, он что же - нес доллары или выдавал?

- Отпускал на вес, - засмеялся отец.

- Да-да… Был там такой… На подхвате. Чего ж ему неймется, голубю?

- В общем, если верить Степаниди, история такая. Есть крайне солидная и практически безразмерная корпорация, в которой солидная часть акций принадлежит государству. Громадный холдинг со своим банком в придачу. А внутри малоизвестное широкой публике, но очень хорошо знакомое пиндосам…

- Кому-кому? - опешил я.

- Смотрю, ты отстал от жизни, - хмыкнул отец. - На форумах в Интернете американцы теперь проходят не как америкосы, а как пиндосы. А Америка, соответственно, как Пиндостан.

- Виноват, исправлюсь, - по-солдатски отрапортовал я.

- Так вот внутри корпорации есть предприятие «Крокет», которое производит компоненты для ракетных двигателей. Компоненты, без которых ракеты не летают. Этот самый «Крокет» в своем деле фактически монополист. Больше того - мировой монополист. Для всей корпорции он - золотая курица, дойная корова и краеугольный камень, вместе взятые. Вообще, насколько я могу судить, корпорация на самом-то деле такая большая оболочка, скорлупа для «Крокета». Государство вроде бы следит за ним в оба глаза…

- Почему вроде бы?

- А потому, что в последнее время, как утверждает наш товарищ Степаниди, там происходят какие-то странные вещи. Вдруг становится известно о тайной сделке между государственным по сути предприятием «Крокет» и малоизвестной зарубежной компанией о совместной деятельности. В этой сделке поражало все. Необъяснимая таинственность. Суммы - сотни миллионов долларов. Намерение создать еще две совместные акционерные компании, одна из которых будет офшорной. Горячая готовность предоставить этим компаниям немыслимые льготы и преференции, которые в мировой практике не известны. А еще согласие на то, чтобы деятельность этих предприятий, имеющая стратегическое значение для государства, регулировалась законодательством другой страны…

- Видать, поразил руководство «Крокета» неведомый вирус. И, пораженные им, они пошли торговать интересами нашей необъятной родины.

- Черт его знает, что их там поразило, но по прошествии какого-то времени сведения о парафировании соглашения опровергли. «Крокет» не заключал подобного рода соглашений» - так говорилось в официальном сообщении пресс-службы компании. Было также заявлено, что компания рассматривает возможность «принятия необходимых мер, направленных на защиту ее деловой репутации». Но было уже поздно. Существование соглашений подтвердил президент «Крокета»…

- Уж не Бучма ли его фамилия? - осведомился я.

- Правильно мыслишь, сынок, - похвалил меня отец. - Этот Степаниди цитирует служебные документы, подтверждающие не только существование соглашений, но и борьбу вокруг этих документов внутри компании. Ему даже известно о работе специальной комиссии, разбиравшейся в сложившейся ситуации. Хотя это все было отражено только в документах для внутреннего пользования. Откуда-то Степаниди, или как его там на самом деле, их раздобыл.

- И чем это кончилось для нашего друга Бучмы?

- В том-то и дело, что ничем. Весь шум и трамтарарам сошел на нет. Все как-то размылось, расплылось, забылось. Наш друг остался на своем месте. Никаких санкций сверху. Тишь и гладь, и божья благодать.

- То есть государство российское попросту умылось?

- Как всегда.

- И было это?

- Где-то полгода назад.

- А теперь вот наш друг Степаниди решил напомнить публике об этой истории. С какой стати?

- Я так думаю, по чьей-то убедительной просьбе.

- И кто же сей смиренный проситель?

- Судя по тому, что в материале цитируются и упоминаются закрытые документы для служебного пользования, кто-то из самого «Крокета». Или из правительственных кругов, курирующих компанию. Кто-то решил все-таки наказать Бучму за то, что было. Или свалить с должности…

- И он хочет узнать, кто именно, чтобы свалить его самого, - заключил я. - Все более или менее понятно.

- Во как! Какие мы быстрые - хмыкнул отец. - А не хотите ли еще версию, молодой человек?

- Ну, если это не секрет.

- Понимаешь, тогда все шло к дикому международному скандалу. Америкосы должны были встать на дыбы. Потому что компания, с которой заключалась сделка, из…

- Иран? Северная Корея?

- Сирия.

- Тоже неплохо по сегодняшним раскладам.

- Ты вспомни, они и по меньшим поводам впадали в истерики и вводили санкции против наших предприятий. А тут можно было нанести удар по репутации России в целом - ведь в подписании международных соглашений «Крокета» принимает участие правительство на уровне министров и вице-премьеров. То есть никто бы не поверил, что сенсационная сделка не одобрена на самом верху. Отмыться было невозможно. Ту т бы прилепили и терроризм, и сталинизм, и какие-нибудь секретные данные ЦРУ…

- Но ничего такого я не помню. Хотя газеты вроде бы и просматриваю.

- И я ничего не нашел!

- То есть…

- То есть янки, как говаривали в советские времена, не захотели раздувать скандал.

- Почему?

- Что тебе еще рассказать, сынок? Есть ли жизнь на Марсе? - проворчал отец. - По-моему, я наговорил достаточно. Надо же тебе еще что-то оставить для собственных размышлений.

- Ну, тут размышлять особо нечего. Или америкосы, прошу прощения, пиндосы, не поверили в достоверность сделки, или знали о ней что-то, чего мы не знаем.

- Или они просто контролировали ее, - сказал отец. - С самого начала.

И снисходительно посмотрел на меня. Я покаянно развел руками.

Тут отец взглянул на часы и объявил, что пора смотреть новости.

- Опять на Майдан собрался, - хмыкнул я. - Небось с утра ни одной программы не пропустил! Боишься, что оранжевая революция пройдет без тебя?

Странно, но он даже смутился на мгновение. Видимо, киевские дела действительно достают его по-настоящему.

- Это же моя родина, сынок. Родина, которую я вряд ли уже увижу. Кстати, до революции Майдан назывался Думской площадью…

И вдруг он продекламировал:

Мой прадед из донских казаков.

Мой дед в НКВД служил

И, как герой, на Думской площади

Фашистами расстрелян был!

- Ничего себе! - оторопел я. - И чьи же это вирши?

- Чьи… - туманно произнес отец.

- Погоди-погоди, - не поверил я своей догадке. - Неужели твои?

- Представь себе. - Он все-таки немного смутился. - Вдруг вспомнил сегодня. Мне тогда было лет тринадцать, седьмой класс киевской школы… Я был настоящим советским мальчиком, хорошим и очень правильным. Вдруг захотелось написать свою «Родословную». Окна нашей квартиры выходили как раз на Думскую площадь. Часто, стоя у окна, я пытался представить себе, как это все было. «Родословную» писал, а о том, что четверо братьев моей бабки служили у белых и погибли в Гражданскую войну, не знал.

- А как этот самый дед, который в НКВД служил, к немцам-то попал? Чего он в оккупации-то оказался?

- Выполнял задание партии - организовывал в занятом врагом Киеве партизанское подполье, а кто-то его немцам и сдал. Мама мне говорила, что это был какой-то дворник. Вот как раз там, где сейчас оранжевые митингуют, его и расстреляли.

- А теперь там другая страна, - сказал я.

- Другая, - легко согласился отец. Было видно, что говорить ему об этом не хочется, даже со мной. Поэтому я взял газету, которую всучил мне Бегемот, и отправился на кухню, чтобы прочитать, наконец, опус, о котором столь много интересного поведал мне отец.

Попивая холодный зеленый чай, я ознакомился с текстом уже по-настоящему - прочитал от начала и до конца. Собственно, можно было уже и не читать, настолько грамотно и ясно разложил все отец, но я прочитал, чтобы удостовериться в одной догадке, которая мелькнула у меня, когда отец стал расхваливать автора материала. И удостоверился. Автором, без всякого сомнения, был мой давний университетский друг и бывший начальник времен журналистской деятельности Женька Веригин. Отец, конечно, этого вычислить не мог.

Когда я уходил, на огромном экране телевизора в который раз показывали киевский Майдан и Крещатик, запруженные толпами возбужденных людей с оранжевыми флагами, повязками, ленточками.

Глава 7

Агентский договор

[7]

- Прямо с поезда двигаем на Майдан! Нам надо засветить наш флаг, тогда это будет акция!

- Главное, попасть в телекамеры, иначе никакой акции не будет.

- Ребята, так у нас флаг - синий! Подумают, что мы за Януковича!

- Надо привязать к нему что-нибудь оранжевое!

- А что у нас есть?

Мои соседи по купе, судя по всему, члены какой-то молодежной анархистской организации, вырабатывали диспозицию своих действий в революционном Киеве. Две некрасивые, неряшливые, но страшно озабоченные своей героической миссией девочки в оранжевых колготках и худющий парнишка с нечистой кожей, тревожными глазами и болезненно длинными, беспокойными пальцами ехали вдохнуть «воздух свободы» и продемонстрировать киевским борцам с тоталитаризмом, что лучшие люди России с ними и скоро на Красной площади тоже появятся революционные палатки.

Ребята были хорошие, но какие-то уж слишком неухоженные. Печать прошлых жизненных неудач и страданий лежала на них. Судя по всему, они не прочь были завязать какой-нибудь революционный диспут с представителем старшего поколения, отставшего от жизни и обуржуазившегося до безобразия, каковым им представился я, но мне было не до них.

С утра я приступил к розыскам Веригина и быстро установил, что он уже несколько дней пребывает в Киеве, шлет оттуда боевые репортажи с фронтов «помаранчевой» революции, и неизвестно, сколько еще он там пробудет. Конечно, можно было позвонить ему и задать пару нужных вопросов, но у меня не было никакой уверенности, что Веригин так прямо на них и ответит. Да, мы давно знаем друг друга, но если за его материалом о «Крокете» есть что-то серьезное, откровенничать по телефону он не станет. А там что-то явно было. К тому же Веригин знал, чем я занимаюсь в конторе Бегемота. А еще как опытный журналист он знал, чем вообще занимаются подобные конторы. Что поделаешь, мы живем во времена коммерческих тайн и свирепой борьбы за выживание, поэтому рассчитывать, что даже друзья по первой же твоей просьбе введут тебя в курс своих деловых операций и интересов, давно уже не приходится.

Поэтому я позвонил Бегемоту и сказал, что надо дожидаться возвращения нужного человека из Киева. Фамилию Веригина я, естественно, не назвал. Бегемот зафыркал, закудахтал в трубку и объявил, что дело не терпит отлагательства. Мы с ним немного поторговались, и через два часа его водитель доставил мне билет на вечерний киевский поезд.

И вот теперь, лежа на нижней полке, под нервный революционный вздор, который несли юные анархисты, я составлял собственную диспозицию предстоящей киевской операции.

С Женькой Веригиным мы дружили с университетских времен. Он учился на филологическом факультете и жил в общежитии. Про девичий заповедник филфака и непринужденные нравы общежития среди ребят-москвичей ходили легенды. Веригин с его внешностью и повадками избалованного вниманием, обаятельного и очень способного лентяя вроде бы должен был превратиться в этой атмосфере в безнадежного распутника. Но оказалось, что половые излишества и неряшливость в этом вопросе его не привлекают. В Женьке была некая несовременная природная чистоплотность. Не привлекали его и лавры филологического гения, учился он ровно так, чтобы не быть отчисленным за неуспеваемость.

После университета он решил заняться журналистикой. Я следил за его успехами, они были, но не чрезмерными. Его имя не стало знаменитым, хотя его материалы были умны и глубоки.

- Да какой я журналист, - смеясь, признался он мне как-то. - Настоящему журналисту пришла в голову одна мыслишка, он тут же навалял заметку, где подогнал под нее пару фактов. И хорошо, если ему самому что-то в голову пришло, а то ведь обычно - подсказали. Или он сам, зная начальственные флюиды, угадал. А когда угадал, вычислил, тогда уж никаких сомнений. Вот тогда, мой мальчик, ты журналист! А я заметку в сто строк пишу и все время сомневаюсь: а вдруг все не так или не совсем так? Журналисту нынче так мыслить не пристало.

А потом Женька и вовсе превратился в журналиста непишущего, целиком переключившись на сугубо редакционную работу. Однажды, когда я спросил его, какого черта он только правит других, придумывает им темы, подсказывает повороты, Женька сказал:

- Писать самому в наше время стыдно. Все уже сказано, все понятно, но ничего нельзя изменить. Знаешь, я теперь смотрю на газетную полосу не как читатель, а как оформитель. Гармония пятен, шрифтов, больших и малых массивов букв… Вот истинная красота! И никакого смысла я там не ищу. Потому что его просто не может быть.

Когда я ушел из прокуратуры, именно он предложил мне переквалифицироваться в журналисты. Я сомневался, хотя большого выбора у меня не было, но Женька убедил меня. Именно он нашел мне и тему - темные и неведомые доселе страницы советских правоохранительных органов. Благодаря отцу недостатка в сюжетах у меня не было. Правда, иногда мне приходилось иметь дело и с современной тематикой, но тогда я использовал псевдоним.

Когда после очередной смены хозяев я решил уйти из «Эха», Женька не стал меня удерживать, но и не ушел вместе со мной.

- Везде одно и то же, - пояснил он. - Что, я не знаю, какие у этих фарангов представления о газете? Они тебя все равно достанут - их время на дворе.

С тех пор мы встречались нечасто. Особенно последний год. Просматривая время от времени «Эхо», я обратил внимание на то, что Веригин вдруг и сам стал снова пописывать. То ли у них там новые фаранги пришли, то ли прежние поумнели, но ему дозволили появляться с комментариями, которые не укладывались в общее направление газеты, но придавали ей некий шарм разномыслия.

В общем, если сложить все, что я знал о Веригине, и прибавить то, чего я не знаю, получалось, выяснить у него, откуда действительно растут ноги у статьи за подписью А. Степаниди, будет не так-то просто.

Моих соседей-анархистов почему-то очень волновала встреча с российскими пограничниками и таможенниками. Видимо, они боялись, что их ссадят с поезда посреди заснеженной степи или, что еще страшнее, отберут партийное знамя. Но ревностные российские служители закона на сей раз даже не появились в нашем вагоне, чем страшно разочаровали моих доблестных соседей, уже приготовившихся вступить в схватку с сатрапами тоталитаризма.

Зато полный восторг ждал их в Конотопе, где доблестные украинские таможенники и пограничники всегда начеку. Едва поезд в шесть часов утра стал тормозить у конотопского вокзала, где в любое время суток пассажирам уже много лет предлагают огромного размера плюшевых игрушек-монстров, электронасосы и чрезвычайной жирности торты, мои анархисты приникли к окнам в дикарской надежде разглядеть в непроглядной декабрьской тьме гордо реющие над пробудившейся Украиной оранжевые знамена. Невозможно описать их возбуждение, когда они увидели над каким-то зданием что-то похожее на оранжевый транспарант. И весь остальной путь до Киева они с таким же умилением и восторгом разглядывали бурые из-за мокрого снега вещественные доказательства размаха украинской революции.

Киевский вокзал разочаровал моих юных спутников. По платформе вместо пламенных революционеров с горящими глазами слонялись сумрачные, небритые мужики и подозрительного вида немолодые бабы, явно занятые невеселыми утренними проблемами. Но ребята, пережив первые впечатления, решили немедленно выдвинуться на Майдан. Я указал им путь, а сам направился в гостиницу, которую мне заказала расторопная секретарша Бегемота.

В гостинице я снова и снова перебирал варианты своих действий. Необходимость задать пару вопросов своему старому приятелю вдруг стала вырастать в серьезную проблему. Если за текстом стояли чьи-то большие интересы, расспрашивать Веригина прямо в лоб вряд ли стоило. Как бы весело ни проводили мы время в университетские годы, сегодня мы с ним, судя по всему, оказались в недружественных лагерях. И потому объявить ему, что я приехал в Киев специально для того, чтобы выяснить, на кого он работает, означало сразу поставить нас в положение недругов, если не врагов. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Имелся другой вариант. В Москве я купил последний номер «Эха» с репортажем Веригина из Киева. Поэтому можно было позвонить ему и сказать, что я приехал по своим делам, а о его пребывании здесь знаю из газеты. И был еще третий вариант - можно было бы встретиться с ним вроде бы случайно на какой-нибудь пресс-конференции или ином революционном мероприятии со всеми вытекающими из такой романтической встречи последствиями.

Чем дальше, тем меньше нравилось мне задание Бегемота. Понятно, что Женьку втянули в чью-то чужую игру, но почему именно я должен оказаться в роли шпиона, который пришел выяснить, кто ему заплатил, и получить с этого свою прибыль? В этой истории ни ему, ни мне не была отведена роль благородного героя. Мы играли в чужой пьесе весьма эпизодические роли из разряда «Кушать подано!». И из-за этой жалкой роли я должен был предать наше прошлое? Разрушить многолетнюю дружбу, которая как-никак до сих пор составляет весьма важную часть моей жизни?

Так я накручивал и распалял себя, хотя прекрасно понимал, что Женьке будет лучше, если эту работу сделаю я, а не какой-нибудь молоденький равнодушный и скользкий хорек из конторы Бегемота или амбал из службы безопасности «Крокета». Потому что я в любом случае буду на его стороне в этой темной и для меня, и для него истории.

Несколько успокоив таким манером свою разбушевавшуюся совесть, я включил телевизор. Там как раз шел репортаж с ночного митинга на Майдане. Картинка была уже привычная - бьющие в небо лучи прожекторов, море оранжевых знамен, возбужденные веселые лица, обвязанные оранжевыми ленточками дорогие иномарки - именно их старательно ловили в кадр телеоператоры, видимо, получившие задание показать, что на митингах усердствует не только голытьба из западных областей, но и зажиточные, преуспевающие киевляне… Ужасное, застывшее лицо Ющенко, улыбающаяся Тимошенко, цепко оглядывающаяся по сторонам, значительные физиономии их сподвижников, пара российских либералов, старательно делающих вид, что они не чужие на этом празднике, какие-то иностранцы…

А еще там была Разумовская.

Моя красавица Анетта.

Да-да, моя трогательная и ласковая тигрица стояла чуть в стороне, но все-таки среди распорядителей и модераторов этого торжества, ежилась от морозного ветра и смотрела то себе под ноги, то куда-то в темное киевское небо, распоротое дымными белыми столбами прожекторов. Интересно, о чем это она думает? А еще интереснее, какими такими ветрами и надобностями занесло ее сюда, в самое сердце матери городов русских, ныне в радостном возбуждении и нервном захлебе решившей переменить свою историю и отказаться от многих и многих своих детей?

Собственно, никакой особой загадки тут не было.

Разумовская давно уже входила в узкий круг лиц, которые по благословению нынешних хозяев жизни занимались пиаровскими компаниями на так называемом постсоветском пространстве. Они стимулировали одних персонажей, ставили клейма неисправимых на других, всячески рекламировали третьих. Они выдавали индульгенции и выносили приговоры. И это все очень хорошо оплачивалось. Хотя их действия на первый взгляд не всегда совпадали с интересами государства. Но жизнь быстро меняется - и то, что сегодня черным кажется, завтра белым становится. И наоборот. Так что, где ей сегодня быть, как не на киевском Майдане! И как я не догадался в Москве, куда она мчится по своим служебным надобностям?!

Вот только чего ее понесло на мороз, мою рассудительную и жесткую Анетту? Сидела бы себе в теплом офисе и контролировала. Это как раз в ее стиле. Неужели и ее расчетливую душу одолел оранжевый невроз?

Глава 8

Ордалия

[8]

Мои расчеты и планы оказались бессмысленной и зряшной ерундой. Все оказалось просто. Я шел по Крещатику, а навстречу мне шел Веригин. Все-таки Киев маленький город. Здесь все происходит на Крещатике или рядом с ним. Я думал о Разумовской и потому даже не заметил Веригина. Он сам окликнул меня.

- Пан Ледников, а вы здесь по какому случаю?

Остановившись, я какое-то время без всякого умысла недоуменно таращил на него глаза. На Женьке была вязаная шапочка, опущенная на самые глаза, которые скрывались за очками-хамелеонами, совершенно почерневшими под ослепительным киевским солнцем, отражавшимся от снежных сугробов.

- Веригин, ты, что ли! Здорово! Вот не ожидал! А ты тут чего?

Я очень непосредственно и убедительно хлопнул его по плечу. Благодаря Анетте мысли о воплях и поручениях Бегемота, естественно, вылетели у меня из головы, и наша встреча с Веригиным не могла при всем желании пройти более натурально.

Спустя несколько минут мы уже сидели в ближайшем ресторане, и он рассказывал мне о своих впечатлениях от оранжевой революции. Надо признать, он быстро врубился в тему. Он был умный, непредвзятый и честный наблюдатель. А еще он умел анализировать и обобщать. И не боялся это делать. Хотя в нынешней ситуации нормальному русскому человеку данное занятие не могло быть приятным.

Когда мы пропустили пару рюмок, я сказал:

- Я читал твой последний репортаж в «Эхе».

Веригин лишь скривился в ответ.

- Да нет, правда. Что ты рожу кривишь? В принципе все точно. И красочно - с деталями, с картинками…

Тут я поймал себя на мысли, что на самом-то деле готовлюсь к другому, настоящему разговору. А необязательные слова про его репортажи - это так, то ли проверка боем, то ли усыпляющий газ.

- Очень трогательное замечание, - поежился Веригин. - У нас на филфаке был преподаватель Вальдемар Федорович Велик, который на наших контрольных работах писал что-то вроде «Очень красиво и старательно. За что вам большое спасибо». Таким манером он демонстрировал, что относится к нашим усилиям примерно как к детским каракулям. Никакого другого смысла он в них не видел.

- Ладно, не кокетничай, мне действительно понравилось.

- А ты не юродствуй, понял! - как-то уж слишком яростно выдохнул он. - Что там может нравиться? А то мы с тобой не знаем, как сии блюда готовятся. У моих нынешних начальников принцип четкий: «Чтобы было, как в «Коммерсанте». Вот я им и впариваю. Рецепт простой. Бесконечный циничный стеб, живописные детальки, чтобы было «смачненько», как украинцы говорят. А еще - видимость объективности. Объективность, но такая, чтобы ясно было, кто тут наш, а кто чужой. Делов-то! Мне тошно становится, когда вижу, как ловко я насобачился варить эту бурду. Я даже стал иногда думать, что по-другому уже и не умею.

- Ну ладно, ты хоть объясняешь людям в Москве, что тут действительно творится, на самом деле.

- А ты думаешь, им это нужно? Представляешь, в редакции перед отъездом люди у меня спрашивали, какая разница между Ющенко и Януковичем. Им надо было это растолковывать. И именно они сегодня полируют мои тексты. Им виднее, кто прав, кто виноват. Что нужно, а что не нужно украинскому народу!

- Я тебе говорил, когда уходил из «Эха», с кем ты остаешься. С этими ребятами уже тогда все было ясно.

- От тех ребят в газете уже никого не осталось. Они разбежались сразу, как только начались проблемы с деньгами, - засмеялся Веригин.

- Ну да, а на их место пришли точно такие же. А потом и эти сбежали. И пришли новые. Но опять такие же. Старик, в этом деле уже ничего не переменится. Тут, во-первых, взломан генетический код. Теперь они плодят только себе подобных. Другим неоткуда взяться. А во-вторых, даром, что ли, журналистика все больше становится женской профессией. Ты посмотри на составы редакций - одни бабы. Маша, Алиса, Лена, Катя, Дуня, Рита, Фекла… И вдруг среди них какой-нибудь Игнат! Или Трофим. Представляю я себе этого Игната!

- Ты представляешь, а я с ними работаю.

- А с другой стороны, какую уж такую ценную мысль тебе не дают донести из Киева до российской общественности? Она у тебя есть, эта мысль? Если честно?

Веригин на какое-то время призадумался, видимо, прикидывал, достоин ли я этого самого откровения. Похоже, кое-что внушающее доверие во мне еще было.

- У меня ощущение, что там, в России, вообще не понимают, что тут происходит, - сказал он. - Не понимает никто. В том числе на самом верху. И потому столько глупостей и ошибок. Но что поделаешь, если наши ребята, облеченные властью, просто не представляют себе, что такое национальный вопрос?! То есть они про это слышали, конечно, но никогда не щупали по-настоящему, собственными пальчиками. А тут, извините, самому нужно за вымя подержаться, самому в этом пахучем навозе повозиться. Ты думаешь, они представляют себе весь этот клубок фобий, страхов, комплексов, маний, которые складывались веками? Оттачивались до неуязвимого совершенства? Как же! Не знают они, что это такое, не пробовали! И потому не могут знать, что тут вот, на Майдане, на самом деле происходит.

Мои наводящие вопросы Женьке давно уже не требовались. Так что мне оставалось только слушать.

- Как всякая революция, это «помаранчевое» действо не поддается какому-то единому определению. Тут много всего намешано - и хорошего, и подлого, и правды, и вранья… Но есть главный смысл происходящего. Есть ядро. Есть суть, которую превозмочь уже будет невозможно, чем бы все ни закончилось. Ты пойди на Майдан, и тебе все будут радостно объяснять, что там нет ничего антироссийского. А тем более - антирусского. Что тут половина людей с русскими фамилиями, а чуть ли не все говорят по-русски. И все это так, но… Но просто они не хотят больше быть русскими и с русскими. Всего-навсего. Они отказываются от русской судьбы, от ноши русского человека. От его тягот и долгов, от проклятий и торжеств, от святынь и преданий! Отказываются окончательно. Напрочь! Уже навсегда. Они хотят быть другими людьми. Больше того, убеждены, что они уже другие. Не убеждены даже, а - верят. А с верой спорить бессмысленно.

- Но верить можно и в ересь, и в дьявольские наущения, - сказал я, чтобы немного разрядить обстановку.

- А ты попробуй сначала отлучи их от истинной веры! - непримиримо возразил Веригин.

- Ну… Дьявольские наущения обычно торжествуют, когда истинная вера теряет свою неотразимость и на ее месте в душах и умах образуется пустота.

Мне просто было говорить с Веригиным, потому что все эти материи мы не раз проходили с отцом. Так что мысли мои были уже достаточно отточены.

- Конечно, когда на Майдане называют себя подлинными европейцами, это блажь и самообман…

- А в чем же правда? - автоматически задал я извечный русский вопрос.

- А правда в том, что они не хотят сейчас быть с русскими. Теперь здесь модно и стильно быть украинцем. То есть быть не русским, даже если ты русский и твой родной язык русский. Потому что быть русским - значит быть зачумленным выродком, волком позорным, от которого все приличные люди отворачиваются и бегут. Которого в Европу не пускают! И этому уже ничего нельзя противопоставить.

- Тебя, я смотрю, все это достало по-настоящему?

- Представь себе! А как еще я, русский человек, должен на такое реагировать?

- Но все тут шло к такому исходу уже давно. Просто у нас знать не хотели, что тут творится. Не до того было.

- Пожалуй, - вдруг резко поскучнел Женька. - Давай допьем и поскакали. Мне отписываться надо.

С ним всегда было так - ни с того ни с сего он в диком раздражении уходил в себя, и нельзя было понять, чем ты его задел. Он обижался на какую-нибудь ерунду так глубоко, как обычный человек обижается лишь несколько раз в жизни, когда ему вдруг откроется вся паскудная и неумолимая безнадежность его судьбы. Кому-то для этого надо пережить крушение всех надежд или великую несправедливость, а Веригин видел знаки непоправимой беды в дурацких мелочах и впадал в отчаяние от пустяков. К счастью, он сам знал за собой эту слабость и умел с ней справляться. Вот только не каждый раз.

- Ну что, москали, загрустили? Ишь, имперские души, нахохлились!

Здоровенный усатый мужик стоял у нашего столика и смотрел на нас весело и нагло. Не хватало еще пострадать в чужой революции, подумал я, и на всякий случай подтянул вытянутые под столом ноги. Вдруг придется резко подниматься.

- А, привет, Павло! - Веригин протянул усачу руку. - Давай садись!

- А ты думаешь, я не сяду, - хохотнул Павло. - Еще как сяду, да еще и выпью за ваш счет!

Мне вдруг показалось, что Веригин пригласил этого развеселого забулдыгу только потому, что ему стало тягостно со мной. К собственному удивлению, я почувствовал себя задетым.

Павло смотрел на меня с откровенным любопытством хорошо выпившего человека.

- Тоже журналюга? - спросил он Веригина, кивнув в мою сторону. И ухмыльнулся: - Приехал разоблачать тайны оранжевой революции? Сколько палаток на Крещатике куплено за американские деньги? Сколько иностранных инструкторов командует на Майдане?

Веригин с коварной улыбкой посмотрел на меня.

- Вот в такой обстановке приходится работать, - засмеялся он. - Отстань от него, Павло. Что-то он хочет разоблачить, чует мое сердце, только не говорит, что именно. Но я думаю - не революцию вашу. Давай выпьем лучше.

Мы выпили, и Павло снова уставился на меня. Похоже, я ему все-таки не понравился.

- Ты только не думай, что я националист упертый, бандеровец! - серьезно сказал он. - У меня мама - русская, из Сибири.

- А у меня папа - родом из Киева, - сказал я. - И я в Киеве родился. Родом отсюда. И что из этого следует?

Он внимательно и трезво посмотрел на меня. Глаза у него были хорошие - внимательные, насмешливые, но не злые.

- А то, что я понять не могу, почему до вас в России ничего не доходит? Вот я голосовал за оранжевых и на Майдане каждый вечер стою. А если кто меня спросит, как я отношусь к Ющенко, знаешь, что отвечу?

Я покачал головой. Откуда мне знать такие подробности?

- Так вот я отвечу: «Скорее отрицательно». Я не верю, что он такой правильный и сильный. Да я, если хочешь знать, вообще большинство оранжевых не перевариваю. Но все то, что оказалось приемлемо для русских, для нас сегодня не годится. Никак.

- Что же такого неприемлемого для вас приемлемо для русских? - вежливо спросил я.

- Многое… Всякая там покорность, преемники, вертикаль власти, вера во враждебное окружение… Нам это не нужно. Мы теперь хотим жить по-другому. Ты думаешь, я имею что-то против России? Да упаси боже! Для меня Россия роднее и ближе, чем какая-то Польша или Америка. У меня полно друзей в Москве. Но вот я голосовал за оранжевых и снова буду голосовать за них, хотя и не очень им верю… Ох, суки, обманут, как пить дать, обманут! И многие так думают. А эти, ваши хреновы политтехнологи?!. - Павло вдруг даже кулачища свои непомерные сжал от злости. - Ты знаешь, как они себя тут вели?

- Кто они?

- Эти ваши мордоделы и советники. Они на нас как на быдло смотрели - что хотим, то и сделаем с вами. На кого покажем, того себе на шею и посадите. Ты пойми, это же было оскорбление страшное! После такого человек не может жить по-прежнему. Не должен жить, если он человек! Ну, это как женщину изнасилуют зверски или хлопца безо всяких причин жестоко изобьют или опустят… То есть случается что-то, после чего ты должен жить иначе. Потому что с этим жить по-прежнему нельзя! Надо как-то реагировать. А если не отреагируешь, то считай - ты умер. И тогда даже самоубийство не выход. Какое самоубийство, если ты уже умер до этого?

Надо признать, что его речь, хотя и не ласкала слух русского человека, живущего в Москве, была очень страстной. А главное, он, как Робеспьер, искренне верил в то, что говорил.

- И пусть нам будет плохо, пусть не будет света и газа, которые Россия перестанет давать, если мы проголосуем не так, пусть будет жуткая инфляция, я все равно не соглашусь! Уеду в деревню к бабке, залезу в погреб, достану тушенку и горилку, буду сидеть при свечах. Вот такой я упрямый хохол. И нас таких - большинство. Может, это у нас такой климат, но вот не любим мы, когда москаль нас чему-то пытается учить. Не любим, и все. Учить москалю нас нельзя.

- Понимаю, - миролюбиво сказал я, пытаясь успокоить распалившегося собеседника. - Москалям нельзя, а американцам можно. На более чем нахальное вмешательство их в ваши выборы вы почему-то никак не реагируете и стараетесь даже об этом не говорить. А зря!

После этих слов Павло недовольно прищурил глаза, потом махнул рукой и, скорчив хитрую морду, продолжил:

- Мы про себя сами все знаем и понимаем. Но москалю над нами шутки шутить нельзя. Не дозволено.

Судя по всему, этот Павло был неплохой мужик.

Когда он вернулся к своему столику, я спросил Веригина:

- Он - кто?

- Коллега, - туманно пояснил Веригин. - Довольно известный здесь телеведущий. Теперь ты представляешь, чего я здесь наслушался? У меня с ними уже комплекс неполноценности развивается. Скоро глаза буду в сторону отводить, как нашкодивший кот!

- Ладно, не преувеличивай.

Веригин вдруг проницательно посмотрел на меня:

- Слушай, у тебя, что ли, дело ко мне какое? А? Что ты какой-то не родной, а? Давай колись до самой жопы, и Родина будет иметь к тебе снисхождение.

Это была заслуженная шутка наших, может быть, лучших времен. По таким шуткам признаешь своих.

- Вообще-то надо поговорить, - признался я. - Серьезно.

- Ого, какие мы стали таинственные! Ну, давай попробуем. Только попрошу без методов интенсивного допроса. Знаю я вас, наследничков господина Вышинского.

- Когда увидимся? - спросил я уже на улице.

- Звони на мобильник, - ответил он.

- Давай вечером.

- По вечерам тут самое торжество и начинается.

- Ладно, ты же сам сказал, что это не наш праздник.

Мимо нас прошла дама с собачкой. У дамы был оранжевый шарф, а к ошейнику собачки была привязана оранжевая ленточка. Я невольно проводил ее взглядом.

- Это еще что! - засмеялся Женька. - Тут такое можно увидеть!

- Боюсь, так просто народ свою судьбу переменить не может. Дай срок, и они сами в этом убедятся.

- Вполне может быть, - легко согласился Женька. - Но, честно говоря, зла я им не желаю. Просто, когда я вижу, как люди запросто меняют свое прошлое черт знает на что и при этом с восторгом топчут все, что в нем было, меня как-то мутит… А вообще-то все уже произошло. Как в песне поется: и нельзя повернуть назад!

Потом он двинулся вверх от Крещатика по бульвару, а я решил прогуляться до Майдана. Все-таки надо же было посмотреть на все это своими глазами, побыть хоть немножко очевидцем событий исторического масштаба.

И уже скоро я почувствовал тяжелый и непривычный для самого центра столичного европейского города запах дыма и горелой пищи. А потом увидел совершенно непривычно выглядевшие среди проезжей части Крещатика темные силуэты палаток с дымящимися трубами за оградой из грубо сколоченных горбылей, фанеры, грязно-белых пенопластовых листов, исписанных высокопарными лозунгами…

Внешний вид свободы, признаться честно, меня не вдохновил. Даже бесчисленная оранжевая атрибутика не слишком способствовала ее украшению.

Глава 9

Вульгарное право

[9]

Моя Анетта обосновалась в небольшом частном отеле в тихом переулке рядом с Софийской площадью. Трехэтажный уютный старинный особнячок, видимо, совсем недавно был подвергнут тотальному евроремонту и теперь выглядел, как картинка из глянцевого журнала.

Апартаменты госпожи Разумовской располагались на втором этаже, а первый, судя по табличкам на дверях, занимали служебные подразделения, набитые всевозможной оргтехникой. По коридору непрерывно сновали молодые люди в костюмах и галстуках и девицы в тесных до невозможности джинсиках и брючках, из которых, несмотря на декабрьский мороз на дворе, буквально вываливались их аппетитные попки, животики и пупочки, кое у кого даже оборудованные пирсингом.

Говорили тут по-русски и по-английски.

Зато на втором этаже было тихо, чисто и благопристойно, как и должно быть в приличном отеле. Так же по-европейски вычищен и вылизан был двухкомнатный номер Разумовской. Трудно было даже представить, что кто-то здесь живет.

Анетта сидела за внушительным письменным столом и рассеянно просматривала какие-то бумаги. Видимо, сводки с фронта и донесения тайных агентов. В своем безупречном сером с еле заметной полоской костюме она тоже выглядела иллюстрацией к каталогу роскошного бутика.

Когда я вошел, она отложила бумаги в сторону и приветливо посмотрела на меня.

- In Arkadia ego! - торжественно провозгласил я.

- Ну-ну, не преувеличивай, мальчуган, - засмеялась Анетта. - Путь в настоящую Аркадию и далек, и долог.

- Я хотел сказать, что там, где ты, там и Аркадия. Во всяком случае, для меня, - галантно, но с достоинством известил ее я.

- Ого, что я слышу! Комплимент! - прищурилась Анетта. - Ты ли это, мальчуган? Боюсь, что за всеми этими высокопарными комплиментами, должными ввести бедную девушку в состояние мечтательной прострации, что-то скрывается… Уж не циничное ли желание воспользоваться ее слабостью и выведать у нее какое-то сокровенное знание? А, мальчуган?

- Ну, какие такие сокровенные знания? И на кой они мне? Я нынче с этим товаром не работаю.

- Давно ли, господин бывший следователь?

- С некоторых пор.

- Ну, как же, как же! Именно поэтому вы тайком, как тать в ночи, выслеживаете бедную девушку и даже мчитесь за ней в столицу другого государства?

- Что за грязные подозрения, сударыня! За кого вы меня принимаете? Я бы и рад заявить, что прибыл в революционный Киев на крыльях любви, но не смею лгать. Прибыл я сюда на самом банальном поезде номер один, заполнив документ под устрашающим названием «Приватный готель», под надежным прикрытием которого и пребываю ныне в столице государства, расстающегося со своим колониальным прошлым.

- Ладно, не хвастайся. Думаешь, у меня такой «картки» нет?

- Прибываю я в Киев-граде, прошу заметить, сугубо по личным надобностям. Сугубо!

Мы кружили друг перед другом, как борцы в самом начале схватки, внимательно присматриваясь, делая ложные выпады и никак не решаясь приступить к серьезному делу. Из всех этих телодвижений и словесных упражнений следовало одно - нам есть что скрывать друг от друга.

Я подошел к окну и чуть раздвинул тяжелую штору. Окно выходило в небольшой дворик с аккуратно расчищенными от снега дорожками. По ним расхаживал охранник в темно-синей униформе, раскрашенной бесчисленными галунами и шевронами. На пятачке под навесом притаились два вымытых до сытого блеска «Мерседеса» и могучий, как танк, серебристый джип.

- Уж не в тайную ли канцелярию мировой закулисы, недоступную взорам простых смертных, занесла меня нелегкая судьба журналиста? - спросил я, повернувшись к Анетте. - Уж не оказался ли я там, где в тиши и роскоши, под охраной молчаливых суперменов, решаются судьбы стран и народов?

- Там при входе, господин журналист, висит табличка с надписью: «Приватний готель». Так что оставьте ваши мечты о тайной канцелярии. Это раз.

- А что же два?

- А то, что вовсе не нелегкая судьба журналиста занесла тебя в город Киев, мальчуган. Прибыл ты сюда со всей доступной тебе поспешностью по указанию своего начальника, создания мерзкого и богопротивного. Что-то ты для этого урода должен тут разнюхать.

Анетта ударила первая. И сразу достала. Причем достала по-настоящему. Это был нокдаун. Мне надо было отдышаться и прийти в себя. И оценить масштабы понесенного мной урона. Что она знает? Откуда? Зачем ей это? Неужели она тоже как-то связана с делами Веригина? Но как? И что это тогда за игры разыгрываются вокруг Женьки, который теперь тоже, как выяснилось, настороже?

Я пытался собрать свои мысли, а Разумовская с торжествующей улыбочкой следила за мной. В стиле оранжевой принцессы Тимошенко. Женщины очень и очень лихой.

Она вдруг расхохоталась, весело и беспечно.

- Не ломай голову, мальчуган. У тебя такое лицо! Успокойся - я ничего не знаю о твоих делишках. Ровным счетом ничего.

- Угу, не знаешь! - только и сумел выдавить я из себя.

- За исключением того, что ты зарабатываешь деньги в сомнительной конторе, начальник которой редкий по мерзости тип, с отвратительной рожей мартовского кота. Несколько месяцев назад он предлагал мне совместный проект продвижения либеральных ценностей. Хотя на самом-то деле хотел по-быстрому срубить деньжат под политическим соусом. Я его, конечно, послала, но о тебе мы поговорить успели…

- Представляю себе этот разговор! - с трудом прокашлялся я. Час от часу не легче!

- Ничего ты не представляешь!

Тут Анетта была права. Представить себе, что именно Бегемот может говорить обо мне посторонним людям…

- Ладно, не пугайся, - смилостивилась она. - Это котообразное существо очень настойчиво пыталось продать мне тебя. Ты представляешь, мальчуган, предлагал мне - тебя!

- В каком смысле - предлагал? Ты, пожалуйста, выбирай выражения.

- Не как мужчину, мальчуган! Он тебя рекламировал как аналитика и специалиста по расследованиям. Суперпрофессионала с немыслимыми возможностями и связями. В том числе и связями твоего отца. Он очень старался. Говорил, что для тебя нет невозможного. Говорил так убедительно, что я чуть не согласилась купить тебя. Представляешь, я могла приобрести тебя, мой милый. И служил бы ты у меня на посылках, даже сам не подозревая того. Выполнял бы мои тайные поручения и прихоти, - мечтательно, но явно издевательски протянула Анетта.

- Представляю себе, - буркнул я, даже не представляя, чем ей можно ответить.

- Кстати, как твои недавние утренние проблемы? Я надеюсь, все миновало? Наши маленькие неприятности позади?

- Хочешь проверить? Прямо здесь?

- Ты же знаешь, меня это не испугает.

- Не испугает! Думаю, тебя это, наоборот, возбудит. Особенно если в дверь в это время еще кто-то будет ломиться…

- Ты меня ни с кем не путаешь, мальчуган?

- Тебя перепутаешь!

- Все, мальчуган! Гонг! По команде судьи оба бойца делают шаг назад. Пойдем лучше кофе пить.

Она сняла трубку и сказала особым бесцветным, но непререкаемым тоном:

- Приготовьте кофе. На двоих. И последите, чтобы нам никто не мешал.

Кофе мы пили в темной комнате с двумя огромными аквариумами и множеством экзотических растений.

За окном уже почти совсем стемнело, хотя еще не было и трех часов. Я всегда чувствовал в Киеве, особенно зимой, эту разницу во времени с Москвой, которая образовалась сразу же после развала СССР. Я сказал об этом Разумовской.

- Это в тебе остатки имперского сознания бродят, - рассеянно ответила она. - Кстати, этот урод много дел на тебя навесил? Ты долго собираешься еще торчать здесь?

- Да нет, у меня билет на завтра. Поезд вечером. А ты?

- Улетаю завтра рано утром. Чартерный рейс. Если обернешься со своими темными делишками сегодня, могу взять с собой. Чего тебе трястись в поезде целую ночь по степям Украины?

- Все зависит от того, как у меня пройдет сегодня вечером один разговор…

«Да и вообще, состоится ли он?» - вдруг подумал я про себя. Мне пришло в голову, что Веригин вполне может смыться, чтобы избежать новых объяснений и откровений. Эта история начинала приносить все больше сюрпризов.

Разумовская теперь выглядела задумчивой и грустной. Любопытно, какие такие срочные дела у нее в Москве? В самый разгар революционных битв и закулисных торгов, тайных предательств и откровенных вероломств?

- Ты вернешься сюда? - как бы просто так, как бы от нечего делать спросил я.

- Нет, - равнодушно сказала она. - А зачем?

- Ты считаешь, здесь все уже определено? И никаких сюрпризов не будет?

Она внимательно посмотрела на меня. Легко пожала плечами:

- А у тебя есть сомнения?

Совсем недалеко от нас, на площади, в холодных палатках мерзли люди, посчитавшие, что пришло их время сказать свое слово и перевернуть историю своей страны. Они чувствовали себя вершителями судеб, в них клокотало непривычное ощущение собственной значимости, они желали идти до конца и жаждали сражений и битв. А моей Анетте исход этих битв и сражений местного значения уже давно был ясен, потому что она знала их место и смысл в битвах глобального масштаба. Она знала и то, что испокон веков людьми, заразившимися революционным неврозом, политики разрушали страны и свергали правителей…

- Сомнений у меня нет, - честно признался я. - Конечно, какие-то закулисные дела я не очень знаю, но их вовсе и не обязательно знать, чтобы понимать, куда тут все катится. Вот только…

- Да-да, я знаю. Тебя, как человека хотя и молодого, но несколько старомодного, интересует вопрос, что же будет с родиной и с нами? Кажется, так поется в одной патриотической песне? Ну что ж, могу тебе ответить на этот немудреный вопрос.

- Будь так добра. Я весь внимание.

- Что бывает с проигравшей стороной? Ей продиктуют в более или менее явной форме новые правила существования. И потребуют их соблюдения. Только и всего.

- И каков же будет смысл этого нового порядка?

- Слушай, мальчуган, ты что - совсем книжек не читаешь? Все уже давно расписано. Причем в самой что ни на есть легальной литературе. Об этом можно даже в газетах прочитать. Я уж не говорю про Интернет.

- Одно дело прочитать, а другое - узнать из первых рук. Совсем другое ощущение.

- Ну, изволь. Времени у меня немного, но в нескольких словах могу и просветить. Так вот, нашему с тобой отечеству был дан шанс после падения коммунизма стать нормальной страной.

- Слушай, вы меня достали с этой нормальной страной! Для вас быть нормальной страной - значит чувствовать себя второсортным государством и выполнять указания старших товарищей, которые и будут определять, что тебе можно, а чего нельзя. А чуть что не по их предписаниям - тебя сразу записывают в изгои, к которым можно применять любые методы воздействия.

- Ты тоже передергиваешь. Есть и такой взгляд. Но есть и другой. Быть нормальной страной - значит много работать на ее благо, строить свою, а не чужую экономику, не лезть в чужие конфликты, понимать, что без морали и нравственности никакое общество не устоит… Быть нормальной страной - значит использовать опыт других и соблюдать принципы, которые соблюдают все остальные.

- Соблюдать лицемерно, ханжески!

- Пусть лицемерно и ханжески! Но до лицемерия и ханжества еще дорасти надо! Развиться надо! Потому что лицемер и ханжа хотя бы знает, что есть правила, которые при людях надо соблюдать. Например, нельзя гадить прилюдно. Нельзя воровать открыто. А чем занялась наша благословенная отчизна? Она, с одной стороны, предалась дикому и всеобщему воровству, непотребству, наконец, просто физическому истреблению собственного народа. Но одновременно она продемонстрировала патологическую неспособность избавляться от пороков советского общества. Очевидно, советскость вошла в ее кровь, генотип, обратилась ее сутью. И стало ясно, что такая страна не может быть лидером на пространствах бывшей империи. Хуже того - она опасна для других. Опасна и непредсказуема. Мир не может с этим согласиться. Потому…

- Ее нужно разрушить?

- Ограничить. Россия не оправдала…

- …оказанного ей высокого доверия! - довольно тупо сострил я.

Но Разумовская даже бровью не повела. Она была холодна, как лед. И нарезала свои сентенции словно бритвой.

- Она не оправдала возлагавшихся на нее надежд. Поэтому люди, чувствующие ответственность за ситуацию в мире, приняли решение поставить преграды разрушительному и опасному влиянию нашему с тобой отечеству.

- «Весь Запад пришел высказать свое отрицание России и преградить ей путь к будущему», - процитировал я. - Федор Иванович Тютчев. Писано накануне Крымской войны.

- Молодец был Федор Иванович. Жаль, что нынешним российским мыслителям до него далеко. Не богатыри. Но, как видишь, речь идет о пороке неизлечимом… Как и российское пьянство, как и российское неистребимое желание сначала грешить, потом каяться и находить в этом какое-то извращенное удовольствие.

- Если у меня глаза синего цвета - это тоже неизлечимый порок?

Разумовская спокойно допила свой кофе.

- Мы закончили? Или будем продолжать политзанятия для ленивых и нелюбопытных.

- Будем продолжать, - уперся я. - Итак, мудрые господа прямо так сели, подумали и постановили?

- Ты прекрасно знаешь, как все происходит, - укоризненно сказала Разумовская. - Такие решения сначала вырабатываются путем дискуссий в закрытых кабинетах, обсуждений в более широких аудиториях, экспертных сообществах, путем научного анализа…

- Сбора разведданных, - ввернул я, надеясь хоть как-то уязвить Анетту.

- И разведданных тоже, - спокойно согласилась она.

Стыдиться и скрывать здесь, на ее взгляд, было нечего. И действительно, чем одни данные хуже других? Данные и есть данные. Какая разница, какими способами они добыты.

- А затем эти решения обретают форму политических и государственных идей, которые, в свою очередь, приводят в действие конкретные механизмы. Например, есть механизм превращения демократических выборов в государственный переворот. Никто его ни от кого не скрывает.

- Анетта, это же набор банальностей. Неужели ты этого не понимаешь?

- А я тебя честно предупредила, что речь идет о вещах общеизвестных. Банальности - не неправда, а общеизвестные истины. Общеизвестные, затертые, но - истины.

- Как же нас будут ограничивать?

- А ты еще не понял? Ограничат - значит лишат возможности мешать жить другим. Для этого Россию погрузят в дрязги и споры с Прибалтикой, Грузией, всякими там Молдовами… Они будут грызть ее непрерывно и безжалостно. И бесстрашно, потому что за ними будут стоять большие дяди. Ее будут унижать и оскорблять, лишая таким образом опасных иллюзий и бесполезных заблуждений. В этой бесконечной пытке американцы и европейцы покажутся нашим соотечественникам ангелами с крыльями. Уже сегодня для наших доблестных граждан, тоскующих о былом величии, страшнее Грузии зверя нет! То ли еще будет?

- Суки рваные! - вдруг вырвалось у меня.

- Вот как? - Разумовскую мое неполиткорректное замечание ничуть не задело. - А не надо быть дураками и лузерами. У нас были все шансы, но мы не смогли ими воспользоваться. Кстати, тебе не приходила в голову простая мысль: может быть, время нашего народа-богоносца прошло? Надорвался он в испытаниях, которые сам вызвал на свою голову… Как это там у Некрасова? «Все, что мог, ты уже совершил! Создал песню, подобную стону, и духовно навеки почил?..»

- Запомнила! - пробормотал я, невольно подумав, что совсем недавно об этом же мы говорили с Женькой и я сам говорил чуть ли не то же самое.

- На днях специально перечитала, - не стала напускать на себя излишнюю ученость Анетта. - В Интернете. Вдруг вспомнилось - «духовно навеки почил»… А что это? Откуда? Ну и набрала в Google. Кстати, очень познавательное чтение.

- Там еще есть про то, что «вынесет все - и широкую, ясную грудью дорогу проложит себе».

- Да что ты говоришь?! - издевательски вопросила Анетта. - Вот жалко, что я не дочитала! Это, наверное, про коммунизм?

В том, что говорила Разумовская, для меня не было ничего неожиданного. Мы с отцом и эту точку зрения обсудили не раз. Он во время этих разговоров, между прочим, напомнил мне, что и в Крымскую кампанию было немало тех, кто желал России поражения, а позору России «огорчались не слишком»… В этом совершенно открыто признавались. Это было модно и считалось «прогрессивным». Так что тут у нас наследственные недуги.

Но почему-то мне раньше казалось, что Разумовская все-таки не из этих, что она многое наигрывает, изображает, преувеличивает, потому как ей по должности положено. А выходит, моя Анетта и не думала притворяться!

Надо честно сказать, мы все-таки странная пара. Какие-то извращенцы. И только этим можно объяснить, почему мы уже столько лет вместе. Есть вещи, которые я в людях ненавижу, в Анетте их с избытком, но ее я люблю. Есть в людях качества, которые она презирает откровенно и демонстративно, и во мне их вполне достаточно, но почему-то я никогда не сомневался, что она любит меня.

Она вся - решимость действовать, повелевать, и никаких сомнений в своем праве на это у нее нет. Я всегда первым делом думаю о том, что будет, если ничего не делать. И обычно у меня бывает масса объяснений своему бездействию. Мы, люди восточные, понимаешь, доверяем своей интуиции, внутреннему чувству справедливости, поскольку именно они изначальны и верны, а законы человеческие пишутся и переписываются в угоду моменту, это я как юрист лучше других знаю…

Анна Юрьевна Разумовская - это воля, высокомерие и беспардонная практичность, а я всегда думаю, вправе ли я помыкать кем-то и к чему это приведет? А вдруг ни к чему хорошему? Устраивать судьбы народов я бы ни за что не решился. А она берется за них запросто. Потому как совершенно убеждена в своей правоте.

Я с трудом выношу всякий гонор, кичливую заносчивость. В Разумовской же этого добра сколько угодно, включая намеки на аристократизм и родословную, ведущуюся чуть ли не от Гедиминовичей.

Вот и получается: от гонора меня воротит, а без Анетты не могу. Казус природы, игра неведомых страстей! Наверное, именно о таких чувствах великий Лопе де Вега сказал: «Кто не обожает недостатки той, которую он любит, тот не может сказать, что он в самом деле влюблен». Но надо отметить, что до такого состояния, о котором поведал незабвенный классик, я еще не дошел. Полюбить гонор Разумовской во всей его красе и откровенности выше моих сил. В моем положении его просто лучше не замечать.

- Господи, Ледников, не смотри на меня так! Я не чудовище и не безродный космополит. Но надо же трезво смотреть на вещи.

Да-да, они всегда призывают трезво и разумно смотреть на вещи, подумал я, а потом оказывается, что это означает просто сдать свою страну.

- Ты знаешь, моей маме уже много лет - я ведь была очень поздний ребенок, - вдруг печально сказала Разумовская. - В последнее время она страшно сдала. Вдруг совершенно невыносимо одряхлела. Но не хочет этого признавать. Все время пытается что-то делать - готовить, покупать продукты, сама тащится за пенсией, хотя ноги уже не несут… В результате я все время боюсь, что она спалит кухню. Или окажется под машиной. В магазине ее обворовывают, пенсию какие-то подонки вытащили… Я пытаюсь ее убедить, что не надо все это делать, а она обижается, все время вспоминает, какие сумки таскала когда-то домой после работы, как сама делала в доме ремонт! Да помню я эти сумки, ну и что? Кончилось это время. И не вернется. Надо только признаться себе в этом и не усложнять жизнь - другим и себе в первую очередь. Это и к нашей разлюбезной державе относится.

- Хорошо-хорошо, - успокоил ее я. - С матерью-родиной мы разобрались, с ней мне все ясно. А вот какую судьбу вы готовите нэньке Украине? Если это, конечно, не секрет?

- Этому секрету сто лет в обед! Ты помнишь, что писал Трубецкой о независимой Украине?

- Представь себе, помню. Без всякого Google. Независимая Украина может быть только антироссийской…

- И что тебе еще надо? Напомнить, что Украина самая большая и развитая из бывших советских республик? Что она расположена между Россией и Западом? Здесь чистопородных славян больше, чем в России, инородцы практически отсутствуют. Сложи все это, и что ты получишь? Идеальный и реальный противовес российской опасности. Это будет самое прочное и болезненное кольцо в ноздре медведя! Самое тяжелое и прочное ярмо. Газовые войны, из которых не будет пристойного выхода, споры из-за флота и Севастополя, русского языка и металлургии… Мальчуган, ты сам знаешь, что все это неизбежно, причем на годы, на десятилетия вперед. И каждый раз новая Украина будет тащить Россию в международные суды, к международным экспертам, и Россия сама будет умолять: рассудите нас, господа хорошие! И господа рассудят. С великим удовольствием. Еще и поинтересуются: а как вас судить? По закону или по совести? Вот так, мальчуган. Так что за Украину не беспокойся. Это будет новый центр славянства, православия, постсоветских государств. Но центр, ориентированный на Запад и весьма предсказуемый. Никаких извечных московских сюрпризов и зигзагов, от которых у впечатлительных господ европейцев мороз по коже дерет или приступ диареи наблюдается. Никакой ненависти к католикам и протестантам. Наоборот, здесь абсолютно реально объединение христианских церквей. Господи, Ледников, это же арифметика для первоклассников! - укоризненно протянула Разумовская. - И вообще, спроси об этом у своего отца, он тебе все объяснит лучше меня.

- У кого? - опешил я.

- У своего папы, - хладнокровно повторила она.

Ай да Анетта! Ай да сукин сын! Что она там еще мне приготовила?

- Не помню, чтобы я вас знакомил.

- А мне не требуется чья-то помощь, если мне нужно познакомиться с мужчиной.

- И где же это случилось?

- Что-то ты сегодня туповат, мальчуган. Не представляю, как ты работал следователем. Так вот, познакомилась я с твоим отцом по телефону. А звонила не для того, чтобы поведать ему о наших с тобой человеческих слабостях и грехах…

- Для чего ты еще могла ему звонить?

- Я работаю, Ледников. Тружусь. Как вол. Где-то год назад мы начали проводить опросы серьезных экспертов для составления прогноза событий на Украине. Не наших же самовлюбленных политтехнологов и некомпетентных дипломатов было опрашивать? Мы такими глупостями не занимаемся. Поэтому нашли людей, связанных с Украиной, знающих ее историю, понимающих, чем тут люди живут и дышат. Мы работаем таким вот манером. Когда я увидела в списке фамилию твоего отца, я решила позвонить ему сама. Было любопытно поговорить с родителем моего милого мальчугана.

- Странно, он мне ничего не сказал…

- Почему странно? Я же говорила с ним про Украину, а не про твои сексуальные замашки. Вряд ли он из тех, кто докладывает домочадцам о каждом своем телефонном разговоре. И знаешь, мне показалось, он куда трезвее тебя смотрит на жизнь.

- Ага, а потом упрекает меня в цинизме.

- Ну, тут он не прав, честное слово! Хочешь, я позвоню ему и расскажу, какая ты романтическая натура? И приведу пару примеров поживописнее?

- Боюсь, ты не сможешь чем-то удивить отца…

- Так давай попробуем удивить друг друга, мальчуган!

Она вдруг очутилась за спинкой кресла, на котором я сидел, ее руки оказались на моих плечах, а потом одна из них проникла за ворот пуловера и поползла прямо по моей голой груди. А потом ее пальцы чуть сжались…

И тут запел мой мобильник. Это был Веригин. А сообщил он мне, что его срочно отзывают в Москву в связи с чьей-то там болезнью, билет на самолет у него на руках и вряд ли нам удастся поговорить, времени в обрез.

Судя по всему, говорить со мной у него никакого желания не было. Он собирался попросту улизнуть. Это было ясно как божий день!

Но тут уже я уперся. Сказал, что поговорить, прежде всего, в его собственных интересах. И мы могли бы встретиться прямо сейчас где-нибудь в центре. Женька помялся, а потом предложил увидеться на бульваре Шевченко у памятника Ленину, напротив Бессарабского рынка. Через полчаса.

Разумовская смотрела на меня вопросительно. Было странное ощущение, что она в курсе наших с Веригиным дел. Она вообще вдруг оказалась в курсе слишком многого.

- Кажется, мальчуган, у нас наклевывается свободный вечерок? - игриво спросила она.

Ах, какая она догадливая!

- У меня так точно. А вот как у тебя, не знаю.

- Неужели ты думаешь, я не пожертвую ради своего мальчугана какой-то там революцией? Обижаете, мужчина! Романтическое свидание в матери городов русских - я не могу такое пропустить. Иначе репутация моя будет безнадежно подмочена.

- Где мы увидимся?

- Здесь нам могут помешать в самый патетический момент, а у тебя, я думаю, нас никто не хватится. Если ты, конечно, не остановился в каком-нибудь рабочем общежитии.

Глава 10

Третьи лица

[10]

Толпы людей с оранжевыми флагами спускались по бульвару Шевченко на Крещатик. Среди них было очень много молодых и даже совсем юных лиц, и потому больше всего они походили на футбольных болельщиков или фанатов рока. На этих лицах было много искреннего воодушевления. Особенно хороши были девушки с сияющими глазами, которые шли, как бы пританцовывая, словно на бразильском карнавале или славянском гулянье.

Глядя на них, трудно было представить, что эти празднично возбужденные и привлекательные в своем порыве люди имеют какое-то отношение к тем планам, о которых мне поведала Разумовская. Но это ничего не значило и ничего не отменяло.

Почему-то я вспомнил, что на этом бульваре, который при царе назывался Бибиковким, жил Багров, убийца Столыпина. Он тоже гулял здесь и вынашивал свои революционные планы. А на том самом Майдане, где сейчас гуляет другая революция, был поставлен памятник Петру Аркадьевичу, который низвергли с постамента сразу же после свержения самодержавия. Безутешная мать убийцы, видимо, настолько пропиталась угарным духом революционного подъема, что требовала от новой власти изваять памятник сыну, причем непременно взгромоздить его на пустующий столыпинский постамент.

- Валит толпа веселых берендеев! - пробурчал кто-то рядом со мной.

Я обернулся и увидел Женьку.

- Экие языческие радости! Того смотри, начнут скакать через огонь и бить в шаманские бубны.

- Есть мнение, что таким манером рождается политическая нация, - возразил я, как человек настроенный не столь апокалиптически.

- Может быть, но нам от этого рождения лучше не будет. Потому что сия нация будет пробовать свои зубы прежде всего на нас. А мы будем в это время долдонить о братской любви.

Из рядов оранжевых демонстрантов кто-то явно помахал в нашу сторону. Присмотревшись, я узнал своих ночных попутчиков, жаждавших подышать воздухом свободы. У них были счастливые лица детей, допущенных на взрослый праздник. И флаг с оранжевой лентой. Я тоже помахал им рукой.

Еще какое-то время мы с Веригиным понаблюдали за историческим действом, протекавшим на наших глазах, а потом он не выдержал.

- Ну? - с наигранным равнодушием спросил он. - Чего молчишь? Давай выкладывай свои таинства.

Он был прав - сколько можно ходить вокруг да около?

- У вас недавно был опубликован материал за подписью А. Степаниди, названия не помню…

- «Гамбит пана Бучмы», - спокойно подсказал Веригин.

Подсказал с такой готовностью, что стало понятно - он уже догадался, что именно меня интересует. Это плохой признак. Значит, что-то там серьезное было, что-то его до сих пор тревожит и не отпускает.

- Да-да. Материал явно заказной.

- Ну…

- Да что - ну? Что мы с тобой этого не понимаем?

- Я хочу сказать - ну и дальше что?

- Мне надо узнать - кто заказчик? Кто и что за этим стоит?

- Ясно…

Он даже не спросил, зачем мне это нужно. Это было странно.

Мы медленно брели вверх по узкому бульвару к багрово-бурому зданию университета.

- А почему ты решил, что это мои дела? - с нервным смешком поинтересовался Веригин.

- Слушай, Жень, неужели ты думаешь, что я не понял сразу, кто автор?

- А, ну да, ты же у нас тонкий стилист!

- Просто ты даже не удосужился скрываться. Там твои слова, твои мысли.

Веригин помолчал. А потом вежливо поинтересовался:

- И ты что - ради этого примчался в Киев?

- Не только, - соврал я.

- Знаешь, я так и знал, что эта история выйдет мне боком, - вдруг легко признался он.

- Зачем же ты в нее лез? Мне бы еще знать, в чем смысл этой истории?

- Так получилось, - беспечно сообщил Веригин.

- Большие деньги?

- Деньги? Да нет, деньги по нынешним временам несерьезные.

- Тогда что?

- Да так сложилось… Но как странно, что именно ты пришел ко мне. Тебя выбрали именно потому, что ты мой друг? И ты согласился?

- Сначала я даже не знал, что тут замешан ты. А потом, когда понял, подумал, что это к лучшему…

- Что именно к лучшему?

- То, что выяснять поручили мне. Потому что я могу сказать им только то, что сочту нужным. В отличие от других. Можешь считать, что тебе повезло.

- А вот это мы скоро узнаем, - задумчиво сказал Веригин. А потом улыбнулся. Эдак снисходительно, рассеянно.

И надолго замолчал.

По-моему, он считал варианты. Раздумывал, стоит ли меня посвящать во все детали.

- А ты знаешь заказчика? - осведомился он. - Того, чей заказ ты выполняешь?

- Нет, - честно сказал я. - Но я знаю кое-что о нем. Так что какое-то представление у меня есть. Если понадобится, могу узнать гораздо больше. И тогда мы можем вместе придумать, как снять проблему.

- Думаешь, ее можно снять?

- Не знаю, - уже раздраженно сказал я, - потому что не знаю, в чем проблема. Но можно попробовать разобраться, если, конечно, ты не будешь вести себя, как православный великомученик перед поганым басурманом. Мне-то ты можешь сказать, что было?

Веригин опять улыбнулся своей снисходительной улыбочкой, уже порядком доставшей меня. Я было собирался послать его подальше, но тут он заговорил.

- Давай так. Я скажу, что могу… Но большего ты от меня требовать не будешь. В общем, в редакцию попали документы из «Крокета»…

- В редакцию? Или тебе лично? - сурово, как на допросе в прокуратуре, уточнил я. - Что значит попали? Их принесли, прислали? Подкинули?

- Ну… - задумался Веригин.

Он демонстративно, не скрывая этого, выбирал удобный и безопасный вариант. Безопасный для кого?

- Давай ты не будешь меня перебивать. Я говорю то, что могу. Ты послушай, а там посмотрим. Так вот, ко мне попали документы. Подлинность их была несомненной. Кое-что из них уже мелькало в печати. Кое-что я уточнил у знающих людей. Потом… Потом… Ну, скажем, мне позвонили и предложили сделать статью на этом материале. И опубликовать ее на коммерческой основе. Я сделал текст. Послал на утверждение…

- На утверждение кому?

- Тому, кто звонил. От него приехал человек и забрал пакет со статьей, раз уж тебя так волнуют подробности. На следующий день статью вернули с небольшими вставками. И с деньгами. Часть я взял себе - за работу и как комиссионные. Часть официально сдал в бухгалтерию - как плату за рекламный текст. Поставил материал в номер. Газета вышла. Никакой реакции не последовало. Меня это удивило, но не очень - времена войн компроматов прошли. А потом вот возникла эта командировка в Киев, и я решил поехать, потому что подумал, что скандала с публикацией уже точно не будет. Все было глухо, как в танке. Текст как будто в болото канул… И вот теперь вдруг появляешься ты, с какими-то таинственными намеками и угрозами…

История, которую он соизволил мне поведать, конечно, была так себе. В ней многое не срасталось. И вообще сказки для младшей группы детского сада - позвонили, привезли…

- Знаешь, - вдруг сказал Веригин, - когда я увлекся ненадолго компьютерными играми, один заядлый геймер растолковал мне науку побеждать. Неопытный игрок действует, как слепой. Он чувствует, что на него кто-то нападает, и в ответ машет дубиной, палит во все стороны из бластера. Некоторым везет, и они случайно попадают в бота…

- В кого? - переспросил я, потому что сам в компьютерные игры никогда не играл. Даже не пробовал.

- В бота, то есть в противника, которым управляет компьютер, - объяснил Веригин. - О том, что «одержана великая победа», слепые везунчики узнают только потому, что их просто перестают бить. А потом сии «победители» пытаются на ощупь обнаружить тело врага и хоть чего-нибудь успеть взять из добычи, пока сноровистые падальщики не уволокли труп.

Насчет падальщиков и их роли в истории я уже догадался сам.

- А умный геймер действует иначе. Например, в Morrowind есть такая стрелялка: если убить бота, с него можно взять все доспехи и оружие и потом пользоваться ими. Но для этого его сначала надо просто обнаружить, увидеть, разглядеть, чтобы сразу понять, сможешь ты его победить, есть ли у тебя для этого силы и средства, или лучше сразу скрываться. В этом и должны заключаться интуиция и наблюдательность настоящего геймера - в умении первым увидеть бота или какую-либо другую опасность. Увидеть и первым делом решить для себя: можно драться или лучше свалить по-тихому, пока тебе башку не продырявили. Именно в этом, а не в способности молотить воздух, пусть и от всей души и с чистой совестью… Так вот я в этой истории, похоже, начинающий. Пальнул, а куда, зачем, что мне за это будет - не знаю.

- Ну, допустим, - задумался я. - Тогда ответь мне на пару вопросов.

На самом деле вопросов у меня было значительно больше, но пугать Женьку я не хотел.

- Почему ты сам написал текст? Ты, редактор отдела, вдруг садишься писать заказуху? С чего это вдруг? Мало того, пишешь не просто заказной текст, а серьезный материал, под который вполне можно ставить и свою фамилию?

- Ну… - замялся Веригин.

Мы помолчали под ранними киевскими звездами, слушая ритмичные сигналы революционно настроенных автомобилистов: «Ю-щен-ко! Раз-два-три! Ю-щен-ко! Раз-два-три!»

- Так получилось, господи! - наконец не выдержал он. - Не было никого под рукой! И потом, я сам уже был в теме. Так что быстрее и легче оказалось написать самому, чем растолковывать другому, что да как! А они просили побыстрее…

- А что руководство редакции? Не напряглось?

- Валя, ты уже забыл, что при слове «платный материал», руководство интересует только одно - когда деньги будут в кассе? Ну, спросили, есть ли документы, подтверждающие нашу точку зрения? Услышали, что есть, и выкинули все из головы.

«…Ю-щен-ко! Раз-два-три! Ю-щен-ко! Раз-два-три!..»

- Ну вот, теперь ты в курсе, можешь докладывать своему начальству, что агент империализма пойман и изобличен, и сверлить в парадном пиджаке дырку для ордена. Или у вас теперь вместо орденов конверты с валютой?

- У нас теперь вместо орденов - пластиковые карточки, - хмуро буркнул я.

- Европейский выбор, как говорят наши украинские революционеры, - улыбнулся Веригин.

А потом вдруг, покусывая нижнюю губу и не глядя мне в глаза, быстро спросил:

- Надеюсь, меня за это не убьют? И пытать не будут?

- Да кому ты нужен! - отмахнулся я. - Вычисляют-то не тебя, а человека, который передал тебе документы. Если бы ты его назвал, о тебе просто сразу забыли бы.

И тут я понял, что ему действительно не по себе. Начинающий геймер - пальнул, а что будет потом, даже не представляет.

- Ладно, ты не преувеличивай значения своей персоны. Убьют его! А то ты не знаешь, как на такие материалы теперь реагируют. Ноль внимания. Лучший ответ в эпоху свободы слова. Скорее всего, пока мы тут мерзнем, там уже и забыли все. Думаю, у них уже давно других забот полон рот, - наставительно, как истинный и заслуженный геймер, произнес я. Собственно, так оно и было, в таких делах я осведомлен куда больше Женьки.

И надо же, Веригин прямо на глазах повеселел. Как мало иногда человеку надо. Наорал на него - и как рукой сняло.

- Все, Ледников, я побежал, а то опоздаю на самолет. Ты сам-то когда в Москву? Судя по всему, твои дела здесь закончились.

Он не удержался от укола в мою сторону, что только лишь подтвердило некоторые мои догадки.

Он умчался, не дожидаясь моего ответа, а я, глядя ему вслед, подвел кое-какие итоги.

Кто-то, кому Веригин не мог отказать, предложил ему сделать и опубликовать текст о скандале в «Крокете». Дело не в деньгах. Вернее, не только в деньгах.

Мало того, этот кто-то предоставил Женьке необходимые документы. То есть человек этот обладает доступом к ним. То есть посвящен и допущен в самые закрытые сферы корпорации.

Этот кто-то имеет на Веригина такое влияние, что он сам написал статью - чтобы максимально ограничить круг посвященных и любопытствующих. И тем самым взял на себя всю ответственность за последствия.

Этот кто-то в курсе скандалов и разборок, которые все-таки последовали в «Крокете» после публикации. Мало того, он знал, что я еду в Киев, знал зачем и предупредил Веригина. Я сразу понял это по поведению Женьки, по некоторым его проговоркам и шпилькам в мой адрес. Видимо, они обговорили и то, что Веригин может мне сказать. И как раз эту легенду я и услышал несколько минут назад.

Вопрос: кто этот кто-то? Скорее всего, представитель одной из враждующих сторон в «Крокете». Если он действует открыто, Веригину ничего не грозит. А если он ведет какую-то двойную игру, Веригин становится ниточкой, которая ведет к «заказчику». И тогда…

Холодный и безукоризненный ход моих размышлений прервал звонок мобильника. Я думал, что это сгорающая от нетерпения Анетта. Но это оказался Веригин. Видимо, подробности нашего разговора не давали ему покоя.

- Валь, ты не обижайся, - сказал он. - Я действительно сказал, что мог.

- Ладно-ладно, не изводи себя угрызениями совести. Лучше поразмышляй о том, что быть игрушкой в чужих руках не самое благодарное занятие. И не самое благородное.

- Договорились. Увидимся в Москве.

Я сунул телефон в карман и отправился в гостиницу, готовиться к визиту Разумовской.

Глава 11

Эвентуальный умысел

[11]

Прибравшись в номере, я заказал по телефону бутылку вина, каких-то фруктов и стал думать, чем мне занять себя до прибытия Анетты. После того, как она придет, думать мне уже не придется.

Пережевывать очередной раз дело Веригина не хотелось, надо было отвлечься от него. Я точно знал, что какая-то часть моего мозга продолжает работать в этом направлении и без моего сознательного участия, а когда появится интересный поворот, я буду сразу же поставлен в известность. И случиться это может когда угодно и где угодно - в ванной, в туалете, в коридоре, в постели. Так что мне совершенно не нужно ходить с трагическим видом по номеру и напрягать извилины. Наоборот, лучше всего заняться совсем иной работой. Тем более такая работа у меня была.

Я врубил свой новый ноутбук и перенесся совсем в иные миры и времена.

Как я уже говорил, мы с отцом довольно часто работали вместе. В последнее время он вдруг занялся историей одного подзабытого тайного общества. Насобирал кучу материалов, набросал свои соображения, догадки, гипотезы, собрал все файлы в одну гигантскую по объему папку и перекинул мне - думай, сынок, осмысливай. Так что теперь мне надо было разобраться в этом хозяйстве и придумать, какую форму ему стоит придать для большей выразительности.

Меня лично всевозможный конспирологический ужас, столь распространившийся в наше время, честно говоря, не слишком увлекает. Все эти заговоры, тайные войны, секретные общества, оккультные силы, кровавые обряды, «невидимые руки», незримо управляющие ходом истории, странами и народами… С одной стороны, я в них не очень-то верю, а с другой, мне всегда больше интересны не игры, заговоры и обряды сами по себе, но люди, в них участвующие. Их помыслы и деяния, надежды и заблуждения. Потому что люди всегда реальны, а их слабости и страсти способны разрушить самый изощренный и величественный замысел.

В одной занятной и неглупой книжке я недавно прочитал, что для сегодняшних конспирологических построений особенно характерны «очаровательный хаос и пленительная бредовость», что тут нет правил и законов, и самая невероятная легенда легко становится поводом для исступленных расследований неистовых фанатов.

На мой вкус, бредовость она все-таки и есть бредовость, пусть даже очаровательная и пленительная. И, вникая по той или иной причине в «теневую зону истории», надо сохранять здравый смысл, чувство меры и юмора. А то крыша отъедет, и не заметишь!

Вот с такими мыслями я и принялся вникать в нагромождение фактов и умозаключений по их поводу, которые вывалил на меня отец.

Итак, мальчика звали Адам.

Как примечательно! - сразу отмечает на полях отец.

И родился он в середине XVIII века.

Это была великая историческая эпоха. Восемнадцатое столетие - время Просвещения и неумолимого приближения Великой французской революции! А великая эпоха всегда рождает великие дарования и великие надежды.

И хотя в середине века истинное содержание нового времени еще оставалось не ясным даже для самых сильных умов, вера в то, что наступает торжество разума и свободы, уже била через край! Как только удастся, скинув и уничтожив оковы прошлого, установить новый общественный порядок, справедливый и гармоничный, построенный в соответствии с «естественными правами человека», наступит прекрасное будущее. Надо лишь расправиться с невежеством, мракобесием, религиозным фанатизмом, которые и являются причинами всех человеческих бедствий. Прогресс - вот смысл и содержание общественного развития! И никаких пап, королей и императоров!

Эти головокружительные надежды, возбуждавшие умы молодых людей, эти мятежные настроения, этот дух вольнодумства страшно пугали господствующий еще старый мир, который видел в них «крамолу», «ересь» и всячески старался сковать новые веяния старыми догмами.

Очень важно! - ставит заметку отец.

Итак, великая эпоха и мальчик Адам, родившийся в Баварии, наделенный, несомненно, большими способностями и бешеным честолюбием.

Его отец умер очень рано, и в восемь лет мальчика отдали в иезуитскую гимназию. Здесь ему досталось в полной мере вкусить прелести иезуитского воспитания. Беспрекословное подчинение начальству, тупая жестокость, убогость преподавания, изощренные наказания даже за самые невинные детские проступки и шалости привили ему отвращение не только к школе, но и к вере, религии вообще. Он просто отождествлял их со своими жестокими и беспросветно ограниченными учителями. Как потом он признается сам, он так и не усвоил никаких иных доказательств истинности веры, кроме беспомощной ссылки на то, что «так говорит церковь».

Едва достигнув пятнадцатилетнего возраста, Адам Вейсхаупт - а именно так его звали - сумел вырваться из цепких лап иезуитов и поступил учиться в Ингольштадтский университет. Увы, в университете господствовала все та же бездушная средневековая схоластика, которая представлялась еще более сумрачной и бессмысленной на фоне блестящих идей Просвещения. Там тоже было очень сильно влияние иезуитов, использующих любые методы, чтобы это влияние не утратить.

Но одаренный, одержимый неутомимым честолюбием молодой человек не только с блеском заканчивает университет, но и очень рано получает там же докторское звание, а затем и кафедру профессора канонического и естественного права.

Университетская жизнь была полна интриг и подковерной борьбы. И Вейсхаупт обнаруживает большие способности и в этой сфере, естественно, приняв сторону своего научного руководителя, «реформатора» Икштатта, боровшегося со сторонниками ненавистных иезуитов. Но стены университета скоро становятся тесны для молодого и неизмеримо честолюбивого профессора. Он хочет бороться с мракобесием не только в этих узких рамках. Он неустанно ищет союзников, которые ставят перед собой задачи куда более грандиозные. И потому становится членом масонской ложи строгого послушания в Мюнхене.

За два года Вейсхаупт проходит все ступени посвящения и таинств и в результате… испытывает жестокое разочарование. Таинственные ритуалы, пышные мистерии, непонятные обряды…

А что за ними? Чего конкретно, реально добиваются масоны?

Разочаровавшись во всей этой, по его собственному выражению, «никому не нужной алхимии», Вейсхаупт приходит к мысли о создании собственного тайного общества. Общества, действительно способного усовершенствовать людей и преобразовать весь мир. Главной целью этого общества будет задача всеобщей бескровной революции и установление на земле «золотого века».

Всего-навсего, - иронизирует отец. - Профессор Вейсхаупт, как мы видим, умел мыслить с завидным размахом.

Поначалу планировалось, что новый орден займется воспитанием новых поколений без ортодоксальных шор монархизма и католицизма. Надо спасти молодежь от подчинения выродившемуся и деградировавшему монашеству! Ведь человек по природе своей не является плохим. Дурным его делает окружение - религия, государство, общество. У человека отняты естественные права на равенство и свободу, данные каждому от рождения. Так что, когда человек будет освобожден от церкви, власти, традиций, законов и начнет жить, руководствуясь холодным рассудком и знанием, проблемы морали отпадут сами собой.

Такое знание Вейсхаупт называл «просвещенным» - illuminate. Надо заметить, тут он ничего не придумал. Латинский термин illuminatio принадлежит к классическим символам многих тайных обществ, где важную роль играет обряд созерцания «нового света», благодаря которому человек превращается из «ветхого» в «нового».

Тут примечательно убеждение, что проблемы морали отпадут и решатся сами собой, - отмечает отец. - То есть человек от этих проблем просто освобождается. Никаких моральных мук и терзаний! Какое странное представление о душе и разуме. Воинственно нехристианское!

Общество «Баварских иллюминатов» было основано 1 мая 1776 года. Поначалу в обществе было всего девять человек, но через три года оно уже имело четыре отделения в разных городах Баварии. Организационно поглощая близкие по духу масонские ложи, движение расширялось за счет многих влиятельных лиц на местах. Вскоре орден уже имел свои ложи не только в Австрии и Венгрии, но и в Польше, Нидерландах, Дании, Швеции, Италии, Испании, Швейцарии. Он принял в свои ряды тысячи новых членов.

Судя по всему, Вейсхаупт то ли угадал, то ли правильно рассчитал - эпохе требовались сугубо светские, отрицающие одиозные формы религиозности сообщества, отбрасывающие прочь всякий мистический и инфернальный туман. Эпоха требовала реальных дел и действий.

В общество Вейсхаупта вступили многие известные люди того времени, разделявшие идеи просвещения и гуманизма. К ордену иллюминатов принадлежали Гете, Гердер, герцог Карл Август, Моцарт…

Это - не случайность, - отмечает отец.

Профессор Вейсхаупт действительно упорно работал именно в этом направлении. Вот как он наставлял своих коллег-иллюминатов:

«Членами общества должны быть предприимчивые, ловкие, вкрадчивые люди. Ищите прежде всего знатных, могущественных, богатых… Идеалом новообращенного становится человек ловкий, старательный, общительный. Если к тому же он богат, знатен и влиятелен - тем лучше».

Как видим, голодранцев профессор не жаловал, - пишет отец.

Одним из олигархов, финансировавших иллюминатов, согласно утверждениям некоторых историков, был сын франкфуртского банкира Майера Амшеля Бауэра, который, как известно, сменил фамилию на Ротшильд, что на немецком означает «Красный щит». Соломон Ротшильд, открывший банк в Вене, стал кредитором «Баварских иллюминатов». Можно смело предполагать, что именно под влиянием Ротшильдов руководители тайного ордена прежде всего стремились привлекать в свои ряды лучшие умы мира - финансистов, промышленников, политиков.

Интересы финансовых воротил и тайного общества тесно сплелись, потому что у них была одна цель - править миром.

Все более и более профессора Вейсхаупта начинают увлекать не столько идеи гуманизма и принудительного осчастливливания людей, сколько идеи создания чрезвычайно сплоченной, дисциплинированной и неуязвимой организации.

С величайшим тщанием и дотошностью он лично разрабатывает систему организации иллюминатов, стройную структуру ордена, в которой с первого взгляда распознаются бессмертные заветы… ненавидимых иезуитов и осмеянных масонов!

Тут и деление на учеников - минервалов, на младших и старших иллюминатов, на посвященных - оруженосцев, рыцарей, жрецов, принцев, и высших начальников - магов и королей. Тут деспотическая опека, и надзор членов общества друг за другом, и беспрекословное подчинение. А сведения о целях и задачах всего ордена иллюминат получал, так сказать, порционно, в зависимости от достижения тех или иных степеней.

А еще была придумана двойная система конспирации, система «инсинуантов», параллельная тайная иерархия лидеров, неизвестных даже друг другу. Тайной за семью печатями были для его членов сведения о финансировании ордена…

Процедура инициации включала специальные ритуалы, торжественные клятвы и определение псевдонима, под которым иллюминат будет известен своим товарищам. Сам Вейсхаупт был известен как Спартак. Другие примеры псевдонимов - Фило, Сократ, Августус, Тиберий, Демокед…

Подобные способы и методы, естественно, сказываются и на программе нового тайного общества, которая разительно отличается от первоначальных замыслов просвещения человечества и освобождения его от гнета предрассудков.

«Все члены этого общества должны незаметно и без видимой настойчивости распространять свое влияние на людей всех классов, всех национальностей и всех религий, должны воспитывать ум в одном известном направлении. Но делать это надлежит в глубокой тишине и со всей возможной энергией.

Необходимо сделать наши принципы модными, дабы молодые писатели распространяли их в обществе и таким образом помимо своей воли служили нашему делу. Необходимо также приобрести приверженность пылких голов, горячо проповедовать всеобщие интересы человечества…

Каждый из нас должен обязаться осведомлять наших старших о должностях, службах, выгодах и иных почестях, которыми мы можем располагать или которые мы можем получить путем рекомендаций, чтобы таким образом наши старшины получали возможность замещать эти должности достойными членами нашего ордена, служа им опорою, дабы незаметно видоизменить окружающий мир…

Сильных мира сего необходимо окружать легионом неутомимых, направляющих всюду дела по предназначению ордена… Вяжите руки всем сопротивляющимся, уничтожайте, душите зло в корне. Давите всех, кого вы не сумеете убедить».

Каким коротким оказался путь от светлых идей до - «уничтожайте», «душите», «давите»! - не выдержав, восклицает тут отец. На этом пути уже нет остановок, нет конца, нет совершенства.

«Первая тайна в деле управления людьми - овладение общественным мнением. Причем нужно настолько долго сеять раздоры, сомнения и насаждать противоречащие друг другу воззрения, пока люди не потеряются окончательно и в замешательстве не утратят ориентировку. И не решат, что лучше в политических кругах вообще не иметь собственного мнения».

«Должно возбуждаться народное недовольство. Распространяться бездуховная, нечистая и противная литература.

Далее задачей прессы является задача доказывать неспособность неиллюминатов во всех областях государственной жизни…»

«Во главу угла ставить слабости людей, все дурные привычки, все ошибки - пока люди не перестанут понимать друг друга…»

«Посредством зависти, ненависти, раздоров и войны, через лишения, голод и распространение заразы все народы должны быть доведены до того, что они не будут видеть никакого выхода, кроме того как полностью отдаться в подчинение иллюминатам…»

И еще из дневника Вейсхаупта:

«Мы должны уничтожить все слепо и без разбора с одной-единственной мыслью: как можно больше и как можно быстрее».

А что же дальше? - задает вопрос отец.

Из программы иллюминатов следует, что людям вовсе не планируется предоставить свободу. Группа, захватившая власть в свои руки, должна будет жестко и насильственно управлять людьми, переделывать их сознание. Причем независимо от того, хотят они этого или нет! Инакомыслие подавляется.

Все то же самое…

Орден Адама Вейсхаупта просуществовал недолго. В 1784 году он был распущен указом курфюрста Баварии. Сам Вейсхаупт бежал, некоторые члены ордена попали под суд.

Крушение началось с гибели одного из посвященных. Во время исполнения какого-то секретного поручения он был убит молнией!

Сколь символично!

При нем были обнаружены документы, раскрывающие цели и способы действия иллюминатов.

Но, - отмечалось в пометке отца, - разложение ордена шло давно, едва ли не с самого начала его образования. И шло изнутри.

Никакие доносы, слежки друг за другом, поиски предателей не помогали. Внутри ордена моментально сформировались противоборствующие течения и группы на основе личной неприязни и откровенного соперничества. Орден постоянно сотрясали многочисленные скандалы, вызванные воровством, обманом, клеветой, царившими среди иллюминатов.

Ту т же, разумеется, разврат и распущенность. Сам Вейсхаупт завел связь со своей двоюродной сестрой, которая скоро забеременела, и он угрозами стал принуждать ее к аборту. Не отставали от него и другие «просвещенные».

Все силы Вейсхаупта теперь уходили на поддержание своего авторитета и соблюдение хоть какого-то порядка в разрываемом противоречиями, интригами и непомерными амбициями ордене.

В 1784 году достигает апогея конфликт Вейсхаупта с бароном фон Книгге, который справедливо считал, что орден обязан своим расцветом его организаторским талантам и связям в высшем свете. Да, барон был правой рукой Вейсхаупта, но неограниченная власть последнего, его диктаторские замашки барона явно не устраивали. Вейсхаупта в свою очередь все более раздражало погружение фон Книгге в мистику и оккультизм. Тем более, что это увлечение барона давало церкви основания обвинять - пусть и ложно! - иллюминатов в сатанизме. А в Баварии, известной тогда своим религиозным и государственным консерватизмом, за это можно было поплатиться весьма сурово!

В конце концов фон Книгге и другие «братья», его сторонники, покинули орден. И, наплевав на правила конспирации, которыми столь увлекался Вейсхаупт, опубликовали несколько статей и едких памфлетов об иллюминатах в прессе, раскрыв планы и методы работы ордена.

Разразился страшный скандал. Последовали обыски, аресты, изъятие документов и идеологической литературы. Иллюминаты были запрещены сначала властями, а затем и церковью. Вербовка в орден новых членов была объявлена преступлением, наказуемым отсечением головы. Сам Вейсхаупт сумел бежать из Баварии и жил в изгнании до самой смерти, пытаясь объяснить, какие благородные и светлые цели ставил перед собой созданный им орден…

Но история «Баварских иллюминатов» на этом не закончилась.

Они очень пригодились католической церкви и иезуитам, чтобы запугивать и паству, и власть. Для того влияние и численность ордена безбожно преувеличивались. А вскоре грянувшая Великая французская революция так потрясла всех беспримерными кровавыми ужасами, что потребовалось хоть какое-то разумное объяснение происшедшему. И тут иллюминаты, безбожники и сатанисты, подошли как нельзя лучше в роли тайных руководителей и подстрекателей бесчеловечного революционного террора.

Уже в 1797 году аббат Огюстин де Баррюэль опубликовал книгу «Мемуары к истории якобинства», описывающую заговор с участием множества тайных групп, результатом которого и стала Французская революция. Действия всех этих групп, по словам аббата, координировали не кто иной, как иллюминаты. Их конечная цель, как утверждал аббат, - уничтожение христианства, государства и общества как такового. Самого Вейсхаупта аббат назвал «мерзостным капризом природы» и возложил всю ответственность за деятельность тайных обществ лично на него.

Почти одновременно бывший шотландский масон и профессор натурфилософии в Эдинбургском университете Джон Робинсон начинает публиковать книгу «Доказательства тайного заговора против всех религий и правительств Европы». Робинсон доказывал существование заговора с целью заменить все религии неким «гуманизмом» и создать единое мировое правительство.

В общем, пришло время мифов, легенд, умышленной лжи и художественного вымысла.

Утверждалось, что «кончина» иллюминатов - всего-навсего отвлекающий маневр, что Вейсхаупт бежал в Америку и там под фамилией… Вашингтон стал первым президентом США! Также говорили, что орден скоро возродился, да еще как - при участии Карла Маркса, Фридриха Энгельса и сатанинских сект одновременно. Доказательства деятельности иллюминатов - Первая мировая война, российская и германская революции начала XX века, совпадение праздника Первомая с днем создания ордена. В общем, «очаровательный хаос и пленительная бредовость».

На самом деле орден был действительно официально возрожден в Дрездене в 1896 году, но ничем особо не прославился. И ныне существует несколько организаций, утверждающих, что они являются духовными и идейными наследниками Вейсхаупта и «Баварских иллюминатов».

Тут очевидно желание попользоваться раскрученным брендом…

Фактура, что и говорить, была богатая.

Но под каким соусом можно преподнести это блюдо сегодняшнему читателю? - задумался я. Есть лежащие на поверхности выводы, что каждый освободитель человечества приходит на деле к откровенной тирании, а идеи свободы в реальном исполнении заканчиваются принципиальной несвободой, духовным рабством. Что принцип «цель оправдывает средства» неминуемо приводит к положению, когда средства - все, а цель - ничто…

Другая мысль, что идея объединения всего человечества в единое государство под управлением единого мирового правительства в наше время превращается в реальность в упаковке «глобализма», который изначально и принципиально предполагает отмирание традиционных государств, народов, культур, религий, морали на основе единой либеральной идеологии. И новомодная эта теория на самом деле имеет весьма давнюю и почтенную историю.

Не обнаруживается стремление к отмиранию, несмотря на все мрачные скандалы и дурно пахнущие разоблачения, преследующие идею насильственного принуждения к счастью. Приходят все новые и новые честолюбцы и фанатики, убежденные в своем праве управлять выстроенным по единому ранжиру человечеством…

И тут в дверь постучали.

Анетта, подумал я, закрывая ноутбук. Моя Анетта… Иллюминетта! А что, профессор Вейсхаупт вряд ли бы отказался от столь ценного сотрудника. Да и нравы, и порядки тайного ордена ее бы не смутили. Если она, конечно, уже не состоит в таковом…

Это действительно была она.

- Ну, показывай свои киевские владения, мальчуган.

Я пропустил Разумовскую в номер, а сам почтительно встал в двери - как охранник или камердинер.

Анетта, не скидывая шубы, прошлась по номеру, выглянула в окно, задумчиво посмотрела на застеленную кровать. Повернулась ко мне и подвела итог:

- Ну, что ж, вполне по-студенчески.

- А мне нравится, - с достоинством сказал я. - Вспомним молодость…

Это был намек. На третьем курсе Веригин каким-то образом устроился в общежитии так, что оказался один в комнате. И мы с Разумовской тогда активно пользовались этим обстоятельством.

Анетта капризно сморщила носик.

- Так себе воспоминания.

- Вот оно как?

Признаться, я даже несколько растерялся. Хотя пора бы уже давно привыкнуть к тому, что Анетта всегда реагирует подобным образом на мои сантименты.

- А чего такого уж хорошего? На чужой койке, все второпях… Давай-давай, пока Веригин не пришел!

Может, обидеться? Но вместо этого я решил снять с Анетты шубу.

Она, не глядя, сбросила ее мне на руки.

Я повесил шубу на вешалку, повернувшись, спросил:

- Ты знаешь, кто такие иллюминаты?

- Господи, мальчуган, ну и мысли у тебя! - изумилась Разумовская. - По-моему, какая-то разновидность масонов, если я ничего не путаю. А зачем тебе?

- Просто попался на глаза какой-то текст про них. Случайно.

- Погоди-ка, погоди-ка, - прищурилась Анетта. - Ты тут, в Киеве, нашел следы их злокозненной деятельности, так? Ну-ка, мальчуган, сознавайся! Нашел черную кошку в темной комнате?

- Ничего я не нашел, - запротестовал я. - И вообще, давай лучше вино пить!

- Ох, мальчуган, что-то ты все темнишь. Ладно-ладно, руки-то погоди распускать…

Глава 12

Безвестное отсутствие

[12]

В Москве нам с Веригиным скоро увидеться не удалось - навалилась обычная московская невротическая суета. А потом вдруг мне позвонила его жена Лара и сказала, что Женька куда-то пропал. Не ночевал дома. А с утра его нет и на работе. Не мог бы я позвонить Арине и узнать, не у нее ли он?

- А кто такая Арина? - ничего не понимая, осведомился я.

- Разве ты ее не знаешь? - удивилась Лара.

- Никогда не видел. Даже не слышал о такой.

- А я была уверена, что он тебя с ней познакомил, - тихо сказала Лара.

- Так кто это все-таки?

- Ну… В общем, это его нынешнее увлечение. Кажется, это так называется.

Она говорила, как всегда, удивительно спокойно, и поэтому разговор наш произвел бы на постороннего человека странное впечатление.

- Ты думаешь, он может быть у нее? - уточнил я.

- Во всяком случае, других его нынешних увлечений я не знаю.

Фраза прозвучала довольно комично, но Лара говорила вполне серьезно.

- Обычно он предупреждал, что не придет домой. Говорил, заночует у друзей. Ты же знаешь, как это бывает. Но вчера даже не позвонил. А сегодня его с утра разыскивают люди из редакции. А мобильный отключен, - монотонно докладывала она.

- Наверное, выпил с кем-нибудь, - сказал я, чтобы что-то сказать.

- Может быть, - так же тихо и спокойно согласилась Лара. - Понимаешь, мне неловко ей звонить. Мне кажется, это будет как-то глупо. А потом, вдруг он не у нее?

Господи, до чего же она спокойная! Или это такой вид истерики?

- Лара, а что ты вообще про нее знаешь? Она кто?

- Вообще-то она приезжая, из Крыма. Работала на телевидении, а сейчас, насколько я знаю, занимается в какой-то фирме пиаром и рекламой. Ее фамилия - Кошкарева.

- Замечательно. Она что, молодая?

- Не совсем. Но, во всяком случае, моложе нас.

- Понятно, - протянул я.

- Ты мне перезвонишь? - спросила Лара. - Когда выяснишь, где он?

- Конечно, но надеюсь, он сам тебе позвонит раньше.

- Я буду ждать твоего звонка.

Потом Лара деловито продиктовала телефоны неведомой мне Арины Кошкаревой и положила трубку. Вот, кстати, интересно, откуда они у Лары? Не Веригин же ей их дал!

Лара была удивительной женщиной. Этакая героиня Федора Михайловича Достоевского, то ли своим умом, то ли наитием дошедшая до понимания великой силы смирения и непротивления. Она никогда не пилила Веригина, не закатывала скандалов, закрывала глаза на его похождения и пьянство, и он буквально утонул в этом всепрощении и понимании. Хотя мне, признаться, оно представлялось временами просто абсолютным равнодушием, а иногда и изощренной бабьей хитростью. А порой душевной природной тупостью и эмоциональной скудостью Лары. Но потом мне становилось стыдно за эти мысли.

Они познакомились с Веригиным еще в студенческие времена на какой-то пьянке у Водопьянова - был у нас такой буйный приятель. У Водопьянова имелась привычка на определенной стадии опьянения впадать в зверскую обидчивость. В этом состоянии он обычно исчезал куда-то, обидевшись на всех присутствующих и никому ничего не сказав. Очутиться он мог, где угодно. Вот таким манером, обидевшись невесть за что на всех собравшихся, он однажды исчез из собственной квартиры. Гости, вволю навеселившись, стали потихоньку расползаться. Как выяснилось, кому-то надо было остаться, потому что Водопьянов исчез вместе с ключами, оставив дверь открытой. Остался Веригин - его в общежитии никто не ждал - и почему-то Лара, с которой он до этого не был знаком.

В ожидании Водопьянова, который, как потом выяснилось, уехал по пьяному делу в Питер, Веригин и Лара провели в квартире два дня. Это был первый опыт их совместной жизни. Растянувшийся на годы.

Веригин оказался в ловушке, из которой не мог выбраться. Никакой особой любви с его стороны не было, но с Ларой ему было так спокойно, что он легко преодолевал в себе регулярно посещавшее его желание разойтись с ней. Лара всегда ждала его, он знал это точно и мог не беспокоиться по сему поводу.

После возвращения из Киева вроде отпала надобность во встрече с Веригиным. Вся история с публикацией вдруг рассосалась, рассеялась сама собой. Бегемот даже не захотел меня слушать, когда я появился в конторе. На его роже нарисовалось выражение такой скуки, что я чуть не обиделся. Слава богу, он еще не спросил меня, о чем вообще идет речь!

- Старик, заказ снят, забыт, и черт с ним! Дерьма-пирога! - пробормотал он, не отрывая своих глазенок от ноутбука. - Сгонял в Киев, отвлекся - как хорошо. Борщ с пампушками, горилка с салом, гарни дивчины с большими сиськами… И все на халяву. Оце життя!

Неутомимый пошляк был при полном параде. Я тогда просто повернулся и ушел.

И вот вдруг дурацкий звонок Лары. Извольте позвонить любовнице моего мужа! Чрезвычайно трогательно. Благодарю за доверие! Звонить мне решительно не хотелось, и потому я пошел заваривать особенный китайский зеленый чай. А это церемония и процедура, не терпящая суеты и спешки. Глядишь, и Веригин объявится.

Дело в том, что у меня уже был опыт в таких делах. Мне как-то позвонила мать и попросила встретиться и поговорить с ее подругой. Они с ней могут подъехать ко мне прямо сейчас.

Подруга выглядела рядом с матерью человеком другого поколения, лет эдак на двадцать старше, хотя, как потом выяснилось, они были практически ровесницами. Звали ее Софья Сергеевна. Сильно волнуясь, она рассказала, что ее зять не вернулся домой после работы, а потом они с дочерью Машей нашли в почтовом ящике записку с требованием выплатить десять тысяч долларов и угрозами, если они обратятся в милицию…

Не мог бы я хотя бы посоветовать, что им делать, поинтересовалась мать.

Никаких иных советов, кроме рекомендации обратиться в милицию, я давать не собирался. Потому что не было ни времени, ни сил вникать в чужие житейские дрязги. Я тогда еще работал в газете под чутким руководством Веригина, но уже ясно знал про себя, что пора мне с этим делом завязывать. Современной журналистикой и ее нравами я был сыт по горло. Единственным обстоятельством, которое меня удерживало, был Женька.

Он привел меня в газету, он устроил мне в ней райскую вольную жизнь, он отстаивал мои материалы перед идиотами-начальниками, которые знали несколько загадочных слов типа «наш формат», «целевая аудитория», «оптимизация расходов» и считали в связи с этим, что схватили бога за бороду. Ему приходилось несладко среди этой публики, которая своим звериным нюхом чувствовала в нем чужого. В этой ситуации я был просто по-человечески ему нужен, чтобы хоть иногда отвести душу. К тому же в те дни, когда мама привела ко мне подругу, шла подписная кампания, и Веригин выбивал из меня какой-нибудь сенсационный материал на документальной основе. Я же так безбожно затянул с материалом, что уже стеснялся смотреть ему в глаза. В общем, по-хорошему мне надо было срочно садиться за очерк, а не выяснять, кто там кого украл и куда спрятал. В таких случаях всегда приходится лезть в чужие дела, копаться в неопрятном семейном белье, выяснять всякие нехорошие подробности - словом, все это меня совсем не прельщало.

Но Софья Сергеевна и мать смотрели на меня такими глазами, что я, проклиная себя, согласился поговорить с Машей.

Она показалась мне вполне привлекательной и разумной, но несколько замордованной жизнью женщиной. Ничего нового она мне не сообщила, а направила к ближайшему другу своего мужа господину Кармазину, от которого муж вроде бы ничего не скрывал.

Игорь Алексеевич Кармазин мне тоже понравился. Такой в меру циничный, в меру самоуверенный модный пластический хирург лет тридцати, прекрасно знающий себе цену. Вот только у меня сразу сложилось ощущение, что он знает что-то сверх того, что говорит мне. Потом выяснилось, что это ощущение меня не обмануло.

История там была запутанная. А когда все не без моего участия прояснилось, я, следуя какому-то наитию и томлению духа, вспомнил укоризны Веригина и быстренько навалял некое сочинение, в котором описал этот случай шаг за шагом. Навалял и отправил Веригину - пусть печатают, если хотят. И, соответственно, не печатают, если не хотят. С моей стороны ход был, конечно, подловатый, потому что это явно был на тысячу процентов «не наш формат», как выражалось наше начальство. Но я успокоил себя доводом, что зато теперь у редакции появится прекрасный повод расстаться со мной. А у меня с ними. Я даже с удовольствием представил себе, как разыграю оскорбленного в своих лучших чувствах сочинителя, чей высокий творческий порыв не был оценен по достоинству, а безжалостно отвергнут бездушным и тупым начальством.

Вот что я писал тогда.

Глава 13

Ависта

[13]

История сия произошла в наши дни. Но это вовсе не означает, что она могла произойти только в эти самые дни, хотя примет нашего богопротивного времени тут вполне достаточно.

Господин Кармазин, преуспевающий пластический хирург лет тридцати, внимательно посмотрел на своего старинного друга Тепу - Степана Степановича Вяльцева, рыхлого, склонного к полноте и праздности мужчину, служащего страховой компании. Кармазин знал Тепу, как облупленного, давно уже видел насквозь, а его реакции предугадывал на три хода вперед.

Тепа беспокойно заелозил на диване. Кармазин по-прежнему смотрел на него невозмутимо, изучающе, как на клиентку в клинике, решившую, что счастье в жизни зависит от формы и размера ушей. Но тут был явно другой случай - Тепа должен попросить денег. Как всегда.

Нельзя сказать, что господин Кармазин презирал людей. Просто за годы работы хирургом-косметологом он слишком привык к тому, что на него смотрят как на спасителя и избавителя, ждут от него чудес и не верят утверждениям, что он на них не способен. А еще он привык, глядя на людей, прикидывать, как далеко они готовы зайти, чем пожертвовать и что с ними можно сделать на самом деле.

- Слушай, - наконец приступил к делу Тепа, - я тут вляпался в жуткую историю. Свели, понимаешь, меня с одним типом - на предмет денег занять. Я его знать не знаю…

- Неужели такой нашелся? - тонко усмехнулся Игорь Алексеевич. - Ведь ты, кажется, уже всей Москве должен. Твои кудри уже давно всем примелькались.

- Ты слушай. Он мне сразу не понравился. Темный какой-то мужик, глаза жуткие, башка бритая - вылитый чечен… Но десять штук баксов на два месяца он мне ссудил.

- И сколько уже прошло?

- Три.

- Подумаешь. Чего ты так рано задергался? Ты же годами привык не отдавать. Мне, например…

- Ну, это, знаешь, смотря кому, - рассудительно произнес Тепа. - Тут задергаешься! Он же ростовщик профессиональный, понимаешь? Я, говорит, «счетчик» тебе уже давно включил, а на днях «получателей» пришлю, чтобы они тебе растолковали, что к чему… А ты знаешь, как они растолковывают?

- Представляю.

Игорь Алексеевич задумался. С теми, к кому наведывались «получатели», ему приходилось несколько раз встречаться по месту работы - в операционной. И работы там обычно было хоть отбавляй. Правда, у Тепы жизнь всегда состояла из череды неприятностей разного масштаба, но тут дело действительно пахло весьма скверно.

- А Маша знает? - спросил он.

- Зачем? - удивленно уставился на него Тепа. - Сразу же начнется - куда потратил, зачем, с кем?

- А действительно - с кем?

- Да откуда я знаю? - пожал пухлыми плечами Тепа. - Туда-сюда, с тем, с этим… С тобой, кстати, пару раз гуляли.

- Ладно-ладно, ты меня сразу не впутывай! Но у меня сейчас свободных денег нет, а дело серьезное. Может быть, у тещи попросить? Ты же столько раз рассказывал, что у нее приличные деньги отложены после продажи квартиры сестры, которую та ей завещала.

- Мне она точно не даст.

- А если Маша попросит?

- А что я ей скажу? Что с бабами прогулял и с друзьями пропил? Знаешь, что это будет?

Игорь Алексеевич смотрел на застывшего в отчаянии Тепу и размышлял. Было ясно, что больше в этой жизни Тепу выручить некому. И эта мысль, честно говоря, была господину Кармазину приятна. Радость, конечно, невеликая, но все-таки… Все-таки Кармазин, следует непременно заметить, был тщеславным человеком, хотя и расчетливым. И еще надо заметить, что настроение у него в тот день было легкое, приподнятое. Боевое настроение, способствующее свершению подвигов разного рода.

Дело в том, что именно тогда в судьбе хирурга Кармазина наметился крутой и многообещающий поворот. Серьезные люди с большими возможностями и связями решили поставить косметический бизнес на широкую ногу, попутно отодвинув всех конкурентов. И предложили Игорю Алексеевичу, человеку в своем деле весьма известному, перейти в новую клинику не просто хирургом, а заведующим отделением. Мало того, ему предложили стать совладельцем клиники, выделив солидный процент акций. Открылась возможность не изнурять себя надоевшими дежурными операциями, а переключиться на работы эксклюзивные, штучные, за которые и платят совсем иначе. К тому же перед Игорем Алексеевичем возникла перспектива испытать себя в роли топ-менеджера - определять стратегию развития, принимать серьезные финансовые решения, к чему он с некоторых пор испытывал несомненное влечение. С высоты открывшихся перспектив проблемы его друга детства выглядели совершенно ничтожными и жалкими. Но настроение, как уже говорилось, у господина Кармазина было приподнятое, боевое, так что он не прочь был показать бедному Тепе, как легко и элегантно решают вопросы люди знающие, что к чему в этом мире.

- Тебе когда деньги нужны? - поинтересовался Игорь Алексеевич.

- Максимум через неделю, - подобострастно отрапортовал Тепа.

Было ясно, что он пребывал в убеждении, что сейчас его друг детства достанет из кармана пачку долларов необходимой толщины, и останется одна проблема - решить, в какой кабак идти обмывать удачное завершение малоприятной истории. Но Игорь Алексеевич думал совсем иначе. Например, он думал, что Тепе надо дать понять, что настали времена, когда денежные проблемы не решаются так просто и деньги так или иначе надо заработать. Или заслужить. То есть за них нужно расплатиться каким бы то ни было образом. И потому он сказал:

- У меня денег нет.

- Ой! - Тепа посмотрел на него с игривой укоризной. - А если подумать? Скажи: клянусь мамой!

- Хоть папой, - хладнокровно ответил Игорь Алексеевич. - В том числе и римским. Но денег у меня нет.

Господи, как не хотелось бедному Тепе в это верить! Он уже настроился на то, что все его неприятности позади и не надо думать ни о каких там «счетчиках», «получателях» и прочих приметах нашего милого времени.

- Деньги надо искать, - задумчиво сказал Игорь Алексеевич.

Он как бы приглашал друга к совместным размышлениям и поискам.

- Где? - замогильным голосом поинтересовался Тепа.

- Ты сам сказал - деньги есть у твоей тещи.

- Да не даст она! Я тебе уже сто раз говорил.

- Итак, правду сказать ты не можешь, - демонстративно погрузился в размышления Игорь Алексеевич. - Значит, надо лгать. Со старушкой надо поступить так, как учит Федор Михайлович Достоевский. То есть ограбить. Но без крови!

Тепа посмотрел на Игоря Алексеевича бессмысленными глазами:

- Шутки у тебя, боцман!

Но Игорь Алексеевич, похоже, не шутил.

- Ты сам говорил - она бережет их на крайний случай. Значит, крайний случай надо просто сочинить. Придумать! Создать, в конце концов! И случай должен быть убийственный. Полная внезапность. И оглушительное вранье, парализующее мозги. Сегодня такое сработает. Она же наверняка целыми днями смотрит телевизор, а даром такое надругательство над собой не проходит.

Игорь Алексеевич говорил так увлеченно и убедительно, что Тепа невольно как-то весь подобрался и напрягся.

- Мы не оставим им шанса на спасение! Они просто не посмеют не поверить. Надо так заколдобить их куриные мозги, чтобы они сами выложили деньги!

- Кто - они? - жалобно спросил Тепа.

- Твоя теща и твоя жена. Ты же сам сказал, что Маше она даст деньги. Значит, пугать надо их обеих.

Тепа сидел, зажав мокрые ладони между колен, и маялся. А потом спросил:

- А как?

Игорь Алексеевич понял, что он готов. Ведь он знал своего друга даже лучше, чем себя. Потому что сам он еще был способен преподнести себе сюрприз, а Тепа ему - нет. Раз он не уперся сразу, дальнейшее - дело времени. Он согласится на все. Как всякий хороший пластический хирург, Кармазин был незаурядным психологом. То есть умел, с одной стороны, убеждать и успокаивать, а с другой - угадывать тайное течение мыслей своих клиентов и ненавязчиво подстраиваться под него.

И тут опять необходимо некое разъяснение. В ходе этого разговора, разумеется, нашими друзьями было немало выпито. Воздействие алкоголя наложилось на возвышенно-летящее настроение Игоря Алексеевича и усугубилось его привычкой художественного парения над действительностью. А он был художником при всей своей безжалостной специальности - ведь для того, чтобы кромсать ножом живые женские лица и тела, надо сначала создать в своем сознании тот идеал, к которому стремишься. И потому для него то безобразное предложение, которое он сделал другу своего детства, было скорее неким капризом, фантазией художника…

- Тебя украдут, - объявил он. - Завтра пятница, и ты не вернешься с работы. А в вашем почтовом ящике появится письмо: «Ваш муж у нас… не ищите… куда положить деньги, вам сообщат по телефону…». Маша читает письмецо, бежит к мамаше, потом мы сообщаем им, куда положить деньги, ты забираешь их, отдаешь ростовщику и возвращаешься домой героем и страдальцем! И вы с женой предаетесь кромешной любви! И теще радость - спасла своего любимого зятя! Оказалась нужной детям! Понимаешь, для старого человека нет ничего важнее, чем ощущение, что он еще нужен… А в понедельник выходишь на работу как ни в чем не бывало.

- Бред какой-то! - тихо произнес Тепа. - А если Маша все узнает? Представляешь, что будет? Да и не поверит она!

- Маша не поверит? - усмехнулся Игорь Алексеевич. - Не говори ерунду. Она верит всему, что пишут в газетах, говорят по телевизору и в трамваях. И потом, к кому она кинется? Ну? Правильно - ко мне. И я буду контролировать каждый ее шаг. Но даже если она вдруг побежит на сторону, я тут же сообщаю тебе, и ты летишь домой с криком: «Родная, я убежал! Где был, не знаю - глаза были все время завязаны».

Тепа смотрел на друга завороженным взором. Кармазин был так восхитительно убедителен, а Тепе так хотелось ему поверить!

Игоря Алексеевича, как заметили классики, несло.

- А можно и еще гениальнее! - мечтательно сказал он. - Как только деньги будут уплачены, ты бежишь домой опять же с криком: «Родная, я убежал!» И тут вдруг с ужасом узнаешь, что они отдали деньги! Начинаешь ломать руки: «Зачем ты это сделала! Надо было в милицию сразу!»

- И что?

- А то, что во всем виноватой окажется… Маша! Понимаешь, не ты, а - она. Представляешь, какие перспективы семейного счастья это тебе сулит? И все будет, как и положено в жизни - хуже всех тем, кто ни в чем не виноват. Пусть невинные платят! Все, как у людей.

- А я? Я где буду с завязанными глазами? Не у тебя же! - в отчаянии спросил Тепа. Было ясно, что это его последний аргумент.

Тут Игорь Алексеевич достал из кармана связку ключей и бросил на стол. Тепа уставился на нее, как загипнотизированный.

- Ключи от пустой квартиры в нашем доме на втором этаже… Хозяева уехали на месяц. Старик, ты плохо обо мне думаешь, - с наигранным упреком произнес Игорь Алексеевич. - Все учтено могучим ураганом.

Ключи подействовали на Тепу магически. В силу их наличия все, что доселе представлялось блажью, шуткой, бредом, вдруг обернулось совершенно конкретным, материальным и весомым решением.

Как потом выяснилось, эти самые ключи сыграли решающую роль и в необъяснимых поступках Игоря Алексеевича - едва он о них вспомнил, как в его мозгу разом сложилась вся комбинация с похищением в целом, будто он давно и тщательно ее продумывал. В оправдание можно сказать, что в тот момент Игорь Алексеевич вовсе не думал, что Тепа все-таки решится на такое. Для него это было, как уже говорилось, игра воображения, полет фантазии. Но, согласитесь, такие полеты о многом свидетельствуют. Воображение другого человека в подобные опасные дали не то что не залетает, но даже и не подозревает об их существовании. А если такие дали перед иным человеком и открываются, то он просто не смеет и думать туда проникать. Но Игорь Алексеевич считал себя особым человеком.

Когда на следующий день утром позвонил Тепа и сказал, что он сделал все, как договорились, Кармазин даже не сразу вспомнил, о чем он говорит. А Тепа взахлеб рассказывал, как он весь вечер пугал Машу тем, что за ним несколько дней следят какие-то подозрительные типы, и предупредил ее, чтобы она в случае чего бежала прямо к Кармазину, он подскажет, что делать. И вообще, он готов приехать прямо сейчас, потому как с работы его отпустили…

Игорь Алексеевич не сразу поверил в его решимость. Да и ему самому вчерашние прожекты уже казались несколько чрезмерными, но отговаривать друга по телефону он не стал, решив объясниться при встрече.

Тепа выглядел взволнованным, но решительным и готовым на подвиги. Он даже продемонстрировал письмо с требованием выкупа, изготовленное на работе на чужом принтере. И Игорь Алексеевич вдруг легко отступил перед его готовностью и напором, как иногда уступал чрезмерно настырным клиенткам, хотя и видел, что их планы перекроить собственную физиономию опасны и к желаемым результатам не приведут. В таких случаях он обычно рассчитывал внести необходимые коррективы по ходу дела.

Было и еще одно обстоятельство, о котором он старался не думать. В их отношениях с Машей была своя предыстория, которая вдруг стала вспоминаться ему все чаще. В студенческие годы Маша была всерьез влюблена в Кармазина и чувств своих скрыть просто не умела. Кармазин ее влюбленность чувствовал, но и только. Ответить на нее в вихре довольно беспорядочной в те времена жизни ему было нечем. И когда между ними возник Тепа, Кармазин сделал все, чтобы они с Машей сошлись, чуть ли не запихнул их лично в постель. Хотя иногда потом и чувствовал в некотором роде сожаление, что между ним и Машей так ничего и не случилось…

И вот однажды завязалась грандиозная многодневная гулянка на громадной даче одного из их сокурсников. Люди там постоянно менялись - одни уезжали, другие подтягивались. Тепа был с Машей, Кармазин же пребывал в одиночестве, но ничуть от этого не страдал, потому как одиночество было сугубо формальным. Все было замечательно, пока Тепа не свалил на денек по каким-то семейным обстоятельствам и не попросил Кармазина приглядеть за Машей, чтобы ненароком кто-нибудь из особо упившихся участников загула ее не обидел.

Вот тогда Кармазин по пьяной лавочке и сделал заход и получил от Маши неожиданный и задевший его отказ. Из-за алкогольного помутнения мозгов Кармазин не слишком четко помнил, чем именно Маша свой отказ объяснила, но досада в нем засела, потому что к отказам приучен он не был.

Тепа как будто специально задержался в Москве, и Кармазин с пьяным упорством стал добиваться от Маши своего. И добился. Причем Маша отдалась ему с такой страстью, что ему на какой-то миг вдруг стало жаль Тепу. И, признаться, даже страшновато. Потому что он видел: страсть Маша не наигрывает и не изображает. А потом приехал Тепа, и все вернулось на круги своя. Но осталось твердое ощущение, что Маша откликнется на зов Кармазина всегда…

Игорь Алексеевич отвел Тепу в столь мистически вовремя подвернувшуюся квартиру, продемонстрировал набитый продуктами холодильник и отправился уже было отвозить состряпанное Тепой письмо, но задержался в дверях. Посмотрел на Тепу, успевшего удобно развалиться на чужом диване, повертел мятый уже конверт и с непонятной улыбочкой сказал:

- Представляю себе картину - Маша открывает письмо и…

Тепа продолжал лежать, бессмысленно уставившись в потолок.

- …и сердце ее дрогнет от необыкновенной любви и жалости к тебе. И увидит она, что никого важнее и дороже в ее жизни нет… И поймет она, что готова на все, лишь бы ее бесценное сокровище поскорее вернулось домой!

Никакой реакции на свои провокационные речи он не дождался.

- Ключи я забираю с собой, буду держать тебя взаперти, - известил Тепу Игорь Алексеевич. - А то начнешь за пивом бегать и попадешься кому-нибудь на глаза.

Тепа лежал не шевелясь. Казалось, он заснул.

Игорь Алексеевич, опустив письмо в почтовый ящик Вяльцевых, почувствовал, что проголодался. К тому же ему надо было разобраться в сложившейся ситуации и понять, чего ради он, черт подери, загнал себя в нее. И потому через полчаса он сидел в небольшом ресторанчике, где его хорошо знали, и, расправляясь с рыбной солянкой, думал, как ему вести себя дальше.

Вчерашнее ощущение полета и безнаказанности выветрилось из него вместе с парами алкоголя, и потому мысли его сейчас были куда более реалистичны и приземленны. Чего вдруг он так раздухарился вчера с Тепой? Теперь, когда у него нет времени отвлекаться, когда нужно срочно брать все в свои руки в новой клинике, ставить себя с новыми компаньонами так, чтобы они видели в нем полноценного партнера, а не докторишку, которому сунули чуток акций, чтобы он заткнулся и не лез не в свои дела?

Он что - так близко принял к сердцу неприятности Тепы? Или… Или все-таки Маша? Неужели он позволил втянуть себя в эту глупость из-за нее?

Кроме того случая в студенческие времена, у них был еще один опыт. Свою первую жену Кармазин тогда отвез в роддом и весь день в одиночестве маялся дома, попивая коньяк. Врачи предупреждали, что роды могут быть непростыми, и потому на душе было тягостно. Игорь Алексеевич умел владеть собой, но тут захотелось побыть с кем-то, пить в одиночестве было тошно, и уже вечером он позвонил Тепе. Того не было дома. К телефону подошла Маша. Выслушав его сбивчивые объяснения, мол, маюсь тут один, как дурак, неожиданно сказала, что может приехать - она тоже одна и тоже что-то хандрит.

Она приехала довольно скоро, они поужинали, как-то по-родственному обсуждая все бесконечные проблемы, связанные с рождением ребенка, вспоминая совсем недавнюю молодость, потом она вдруг погладила его по голове, Кармазин обнял ее, и она не отстранилась…

Наверное, это странно звучит, но все произошло как-то удивительно целомудренно, иначе не скажешь. Никакого буйства плоти и половодья страстей, а просто два человека нашли друг в друге недолгое успокоение от одолевавших их невзгод и тревог. И потом ни он, ни она не испытывали никаких угрызений совести, а только благодарность за поддержку, которую так трудно порой бывает найти.

Он проводил Машу до такси, поцеловал опять же с благодарностью в лоб, поднялся к себе, и тут зазвонил телефон, и Кармазин узнал, что у него родилась дочь.

То есть все происходило одновременно - их с Машей любовь и рождение его дочери в муках его жены. Он думал об этом без всяких угрызений совести, а просто как о тех невообразимых совпадениях и неожиданностях, которые преподносит жизнь.

И потом он всегда вспоминал об этом случае с каким-то грустным, но чистым чувством.

С женой они расстались через несколько лет. Было в его жизни еще немало каких-то необязательных и бессмысленных связей. Теперь Игорь Алексеевич жил с молодой и необыкновенно бодрой владелицей фитнес-клуба по имени Регина, которую в последнее время обуревало жгучее желание пробиться на телевидение. Она даже придумала специальную программу для Игоря Алексеевича - делать пластические операции в прямом эфире, чтобы зрители потом могли следить за тем, как пациенты молодеют или избавляются от своих недостатков прямо на их глазах. Игорь Алексеевич сразу оценил рекламные перспективы такой передачи для его новой клиники, переговоры с одним из телеканалов были в разгаре.

Иногда, размышляя об их альянсе с Региной, Игорь Алексеевич не мог найти для нее иного определения, как партнер. Она была именно партнером - в жизни, в сексе. Партнером энергичным, предприимчивым, надежным, но и… все. Как говорится, не меньше, но и не больше.

И не потому ли он все чаще вспоминал тот вечер с Машей, там было нечто совсем иное, нечто, чего он не мог забыть?

Как раз на этом месте его размышлений Маша и позвонила.

Сказала, что им надо обязательно встретиться. Голос у нее был не испуганный и даже не встревоженный, а скорее озабоченный. Игорь Алексеевич пообещал быть через час, дообедал, расплатился и опять отправился к дому Вяльцевых.

- Ты извини, что я тебя вызвала так срочно. Ты не знаешь, где Степа?

- А он что - опять пропал?

- Я даже не знаю…

- Ты своего Степу не знаешь?

- Я не в этом смысле, Игорь!

Игорь Алексеевич смотрел на Машу взглядом профессионального пластического художника. Время, конечно, брало свое, но Маша явно принадлежала к тем женщинам, которых первые легкие признаки надвигающегося увядания делают совершенно неотразимыми. В них появляется головокружительная искушенность, приметы какого-то тайного знания, которого не было прежде.

- Игорь, я боюсь!

- Чего?

- Вчера Степа говорил мне, что за ним следят…

- Господи, да кому он нужен!

- Я тоже так подумала, а теперь вот… Смотри, что я нашла в почтовом ящике.

Она протянула Игорю Алексеевичу хорошо знакомое ему письмо. Он сделал вид, что изучает его, а сам следил за Машей. Нет, какое лицо!

- Бред какой-то! - наконец сказал он. - Идиотская шутка.

- Но Степы нет, и на работе мне сказали, что он ушел еще утром. И мобильник не отвечает.

- Маша, ну ты что, своего благоверного не знаешь?! Встретился со своими бесчисленными друзьями, завалились куда-нибудь и будут отдыхать, пока заведение не закроется. Так что давай пока милицию не беспокоить, а то окажемся в идиотском положении. Конечно, в принципе он мог залезть в долги…

- В большие?

- Ну, я не знаю, какие точно, но… Одно дело - занимать и не отдавать у знакомых, а другое - у бандитов.

- Но я не видела у него больших денег!

- Маша, милая моя, сегодня в Москве можно спустить огромные деньги, даже не заметив, куда они делись. Так что давай просто подождем. Скорее всего, он через какое-то время объявится и расскажет тебе какую-нибудь невероятную историю о том, как он совершенно случайно кого-то встретил, куда-то поехал…

- Наверное, - вдруг легко согласилась Маша. - Наверное, так оно и есть. Скорее всего.

- Побыть с тобой?

- Нет, что ты! Ты езжай, я сама тут… И мама собиралась заехать.

Игорь Алексеевич вдруг почувствовал некую неясную, но очевидную обиду. Маша разговаривала с ним как-то слишком равнодушно. Как с посторонним. Будто между ними никогда ничего не было. А он почему-то был уверен, что она все помнит, не забыла и не прочь повторить. И главное - он не хочет верить, что может быть иначе! Господи, да, может, он всю эту историю с Тепой затеял-то ради того, чтобы убедиться, что Маша готова откликнуться на первый же его зов! И вдруг оказывается, что она вовсе не в его власти, как он был совершенно уверен. Но ведь не может же она любить Тепу! Этого ленивого бездельника, который обманывает ее при любой возможности без всякого зазрения совести…

- Ладно. Если что - звони мне. И пока больше никому.

А Тепа спал.

Он спал спокойно, как младенец, только иногда постанывал так жалобно, что хотелось ему помочь.

Игорь Алексеевич положил руку на его плечо. Тепа остался лежать так же неподвижно, с закрытыми глазами, но было ясно, что он уже проснулся и только оттягивает момент, когда надо будет открыть глаза и увидеть перед собой лик беспощадной судьбы.

Игорю Алексеевичу вдруг стало его жалко. Ведь у них уже целая жизнь позади. Пропасть, в которую ухнули целые поколения, государства и народы, а они с Тепой все еще вместе. И эти годы, что они прожили сообща, уже не отменить никому - ни дьяволу, ни богу. В этом, может быть, лучшем куске его жизни Тепа будет всегда рядом с ним…

Тут Тепа приоткрыл один глаз.

- Вставай, - сказал Игорь Алексеевич, - пока милиция не разбудила.

На сей раз Тепа сумел открыть оба глаза.

- Приснилось что? - заботливо поинтересовался Игорь Алексеевич.

Казалось, у Тепы не было сил пошевелиться. Наконец ему удалось оторвать голову от подушки, и он медленно, как китаец, занимающийся ушу, принял вертикальное положение. Глаза у него были мутные.

- Все идет по плану. Я был у нее.

- Ну…

- Нормально. Пока она еще не очень верит. Надеется, что, может, ты все-таки загулял. Но, кстати, тут собирается приехать твоя теща, и думаю, они непременно поговорят о тебе и о деньгах… А утром я позвоню и скажу, куда их положить.

- Ты уже придумал?

- Да. Думаю, я поеду прятать их вместе с ней. Подъедем к Ботаническому саду, я оставлю ее в машине, а сам пойду якобы прятать деньги. А может, и вообще один поеду. Прямо сюда.

Тепа со вкусом зевнул и потянулся.

- Ты выпить ничего не захватил?

И Игорь Алексеевич вдруг понял, что совершенно не представляет, что сейчас у Тепы на уме и о чем он думает. Наваждение какое-то! И еще ему вдруг стало ясно, что Тепа в конце концов все получит. Для него все закончится благополучно. Такое вот ему было видение.

На следующий день он решил отдохнуть от своего замечательного друга и заняться собственными проблемами. Несколько раз звонила Маша и добросовестно докладывала, что на фронте Вяльцевых все без перемен. И опять Игорь Алексеевич с раздражением отметил, что говорит она с ним только как с другом и только про Тепу.

Уже ближе к вечеру Маша позвонила еще раз и сказала, что ее мама обратилась за помощью к старинной подруге, у которой сын раньше работал в прокуратуре и теперь может помочь. Для начала он хочет встретиться и поговорить с Игорем Алексеевичем, который, как всем известно, является ближайшим другом Тепы…

Игорь Алексеевич решил было от встречи уклониться, но потом вдруг подумал, что этот разговор может быть вполне полезен, и тут же договорился о встрече с господином Ледниковым, которому Маша передала трубку.

Они встретились в пивном ирландском ресторане «Молли Гвинз» на Красной Пресне. Ледников сразу объяснил, что когда-то он работал в прокуратуре, но в последние годы занимается журналистской деятельностью и просто согласился помочь Маше и ее матери. Чем-то и как-то - именно так он выразился.

Он не выглядел всерьез озабоченным случившимся.

- И что вы собираетесь предпринять? - осведомился Игорь Алексеевич.

- Прежде всего дождаться понедельника, - беспечно рассмеялся Ледников.

- А почему именно понедельника?

- А потому что в понедельник господину Вяльцеву надо выходить на работу. И хотя он, как мне удалось выяснить, мягко говоря, выдающийся растрепай, вряд ли он заинтересован в том, чтобы на работе узнали о подобном нелепом и сомнительном происшествии. Поэтому, если это пьяная шутка, он постарается к понедельнику все закончить. Или выманить деньги у жены и тещи, или просто объявиться под каким-то приличным предлогом в случае, если деньги выманить не удастся. Ну, допустим, скажет, что сбежал!

Игорь Алексеевич на мгновение замер. Господи, ведь это все его мысли и расчеты - и про понедельник, и про побег!

- Собственно, по большому счету я хотел узнать от вас только одно - каковы были отношения Маши с мужем?

- Что вы имеете в виду? Нормальные отношения.

- Игорь Алексеевич! - рассмеялся Ледников. - Даже я после разговора с Машей и ее матерью готов побиться об заклад, что безоблачными они не были. Вы знаете, любой следователь вам скажет, что в случае непонятного исчезновения человека первое подозрение - на супруга. На мужа или жену. Семейная жизнь выматывает, и так хочется порой начать все сначала! А господин Вяльцев, насколько я понял, человек легкомысленный, необязательный и пьющий. Склонный к сибаритству и постоянному ожиданию подарков - от судьбы, от жены, от друзей! Он вам тоже должен какую-то сумму?

- Ну, - пожал плечами Игорь Алексеевич. - Как всем своим знакомым и друзьям. Да и сумма, надо сказать, вовсе не выдающаяся. Но какое это имеет отношение к данной истории?

- Да очень простое. Ему нужны деньги, а все знакомые и друзья уже не дают. А у тещи деньги есть. Почему бы не придумать дурацкую историю с похищением?

- Ну, знаете! Тепа, конечно, человек легкомысленный и склонный к экзотическому поведению… Но не до такой же степени! И потом, поступить так с Машей! - И тут Игорь Алексеевич вдруг понял, что сказал он это совершенно искренне, чуть ли не с возмущением.

- Ах, Игорь Алексеевич, вы не представляете, с какими случаями мне в моей пусть и небольшой практике приходилось сталкиваться. Если бы вы знали, что вытворяют мужья со своими надоевшими женами! Вы представляете, сколько у нас погибает жен и любовниц от руки своих, так сказать, «любимых»? Свыше десяти тысяч в год! Вот такая любовь-морковь… А вы говорите - не мог!

Ледников смотрел на Игоря Алексеевича с грустной усмешкой.

- Да что мужья! А сами жены? В последние годы в разы выросло число преступлений, связанных с насилием, среди женщин. В разы! И убивают в основном самых близких - мужей, родственников, сожителей. У меня был жуткий период в моей следственной жизни - шесть семейных убийств подряд. И все на кухне. И все их совершали женщины. Женщина уж если брала нож в руки, то била наверняка… Мне потом психологи объяснили, что у них более ловкие руки, женщины лучше координированы для передвижения в замкнутом пространстве кухни. Да и нож для них орудие более привычное… В общем, как говорил чуть ли не Достоевский, никогда нельзя понять, что может произойти между мужем и женой, и потому даже не пытайтесь понять их отношения!

- Пожалуй, - вежливо согласился Игорь Алексеевич. Мысль была бесспорная. - Но, мне кажется, тут речь идет о публике определенного склада и положения?

- Вы хотите сказать - о низах нашего общества?.. Пожалуй. Но психологическая картина выглядела так. Женщины-убийцы были либо уже окончательно спившимися особами, либо потерявшими всякую надежду на лучшее, забитыми, затоптанными нуждой бабами. Но мне, знаете, приходилось иметь дело и с рублевскими, так сказать, семейными парами. Там, конечно, для сомнительных дел часто кого-то нанимают, но совсем не обязательно. Там все весьма просто - обычно дело в деньгах. Кто у кого их отнимает…

Игорь Алексеевич задумался. Не о рублевских семейных парах, конечно. А о том, что господин Ледников своими рассказами на что-то ему явно намекал. А на что он мог намекать?

- Вот такие дела, Игорь Алексеевич. - Давая понять, что разговор подходит к концу, Ледников допил свое пиво и слишком сильно, намекающе так, стукнул пустой кружкой по столу. - Будь у меня возможность, я бы вашему другу посоветовал к понедельнику вернуться домой. И перестать дурью маяться. Потому что, если он благополучно не обнаружится сам, в понедельник мне придется подключать милицию, уголовный розыск. А это люди грубые, им разводить цирлих-манирлих некогда, у них свои методы…

- А вы что, считаете, что у меня есть возможность ему ваш совет передать? - криво усмехнулся Игорь Алексеевич.

- А почему бы и нет?

- Не понял? Что вы хотите сказать?

- Ну что тут не понимать! - Ледников даже как будто рассердился непонятливости Игоря Алексеевича. - Ведь друг ваш действует явно не один. Письмо пришло не по почте, значит, кто-то положил его в ящик. Вряд ли он сам. Где-то он обитает сейчас, значит, с тихой обителью ему кто-то помог. И говорить с женой о выкупе он вряд ли будет сам… Потом, чисто психологически, я уверен, данное мероприятие вряд ли по плечу такому человеку, как «господин Тепа». Тут сообщниками пахнет. Или, если хотите, подельниками…

- Я вижу, Тепа вам не нравится?

- А что в нем может нравиться? Я понимаю, что привязывает вас к этому господину…

- Что же? - полюбопытствовал Игорь Алексеевич.

- Ваше совместное прошлое, сладкие воспоминания юности, студенческие подвиги на любовном фронте…

И опять Игорь Алексеевич поразился тому, что господин Ледников, о существовании которого он пару часов назад и не подозревал, как будто читает его мысли, причем делает это без всяких усилий и чуть ли не с насмешкой.

- Но у меня с ним таких совместных воспоминаний нет, - вполне серьезно закончил свою мысль Ледников. - Поэтому я смотрю на вашего друга вполне объективно. Уверяю вас, мне такой тип хорошо известен. Прирожденный халявщик. У него вполне хватит совести выманивать у жены деньги любой ценой. Увы, Маша с матерью, по-моему, готовы их отдать прямо сейчас. И я тут ничего не могу поделать. В общем, Игорь Алексеевич, пока все говорит о том, что все это происшествие скоро разрешится само собой. Хотя… Я стараюсь, как сегодня принято выражаться, никогда не говорить никогда.

- Ну что ж, получается - доживем до понедельника? - сказал Игорь Алексеевич. - Помните, был фильм с таким названием?

- Помню. А еще я помню - «Понедельник начинается в субботу» Стругацких. Припоминаете? Кстати, сегодня у нас как раз суббота…

Когда Ледников убыл, Игорь Алексеевич погрузился в невеселые раздумья. Похоже, этот бывший сотрудник прокуратуры не сомневается, что он, Кармазин, имеет отношение к пропаже Тепы, и прямо намекает, что пора заканчивать эту дурную шутку. И тут он абсолютно прав. Самое умное - это пойти и выгнать Тепу пинками на улицу. Пусть напряжет мозги и найдет другой способ расплатиться. Но еще Игорь Алексеевич понимал, что этого он не сделает, во всяком случае, прямо сейчас, потому что ему надо увидеть Машу и…

Игорь Алексеевич все никак не мог поверить, что он ей теперь совершенно безразличен! Такого просто не может быть, не должно быть! Он не позволит ей вот так растоптать одно из самых нежных и глубоких воспоминаний его жизни. Ему нужно знать, что и она считает так же, потому что ничего похожего с этим ничтожным Тепой у нее быть не могло. Ничего, что хоть как-то могло сравниться с той ночью!..

Он поедет к ней прямо сейчас, и все разъяснится. Опять станет ясно, что в любой момент, когда он захочет и позовет, она придет к нему!

- Слава богу, ты приехал! Они позвонили! - Маша стояла в дверях и смотрела на него страшными глазами.

- Кто позвонил? - ничего не понял Игорь Алексеевич.

- Они… По поводу Степы! Они сказали, что деньги нужно отвезти на Киевский вокзал и положить в пакете в ячейку номер… О господи, я не помню, но я там записала…

Маша метнулась в комнату, Игорь Алексеевич прошел за ней.

- Вот номер, - дрожащим голосом произнесла Маша, протягивая ему какой-то клочок бумаги. - И вот деньги, десять тысяч, я их в пакет положила. В черный…

Ее трясло и колотило.

- Погоди, а кто звонил? - тряхнул ее за плечи Игорь Алексеевич.

- Какой-то мужской голос… жуткий… Он еще ругался матом. Игорь, я прошу тебя, отвези их прямо сейчас! Они сказали - до девяти вечера, а сейчас уже восемь…

- Хорошо-хорошо, я отвезу, но я боюсь оставить тебя в таком состоянии одну.

- Со мной ничего не будет, ты только отвези!

Ни на какой вокзал Кармазин, конечно, не поехал. Он гнал машину и только повторял про себя: «Ну, Тепа! Ах ты, сучонок!»

Сучонок встретил его радостным вопросом:

- Ну что, привез?

- Ты что делаешь? - прошипел Игорь Алексеевич с ненавистью. - Тебя кто просил?

- А чем ты недоволен? - с искренним удивлением спросил Тепа. - Ты куда-то пропал, я тут парюсь в одиночестве, думаю, надо Игорю помочь, чего я на него свои заботы навалил?

- Ты что, сам звонил Маше?

- Звонил я, но голос был не мой.

- А чей?

- Да господи, проблема! Дошел до пивной и попросил какого-то алкаша прочитать по бумажке несколько слов… И записал на диктофон. Потом набрал номер телефона и включил запись.

- А матом-то зачем?

- Да он без мата двух слов сказать не может! Я вроде бы всю ругань стер, а в самом конце забыл. Деньги-то у тебя?

- У меня, - нехотя отозвался Игорь Алексеевич.

- Ну, так давай!

Тепа выхватил из рук Кармазина пакет, вытащил пачку долларов и весело похлопал ею о ладонь.

- А здорово вышло, а? - возбужденно сказал он. - Все, как ты говорил - тютелька в тютельку! Старик, ты гений! Все рассчитал, все предусмотрел! Психолог!

- Ладно, - устало сказал Игорь Алексеевич, - угомонись. Можешь отдать деньги своим кредиторам и начать новую жизнь. Или продолжать старую. Разница, я думаю, будет невелика.

- Ну, это мы еще посмотрим! - засмеялся Тепа, засовывая деньги в карман. - Отдать никогда не поздно, с этим я всегда успею.

Странная догадка пришла на ум Кармазину. Он посмотрел на веселого, как зайчик, Тепу и вдруг обо всем догадался.

- Погоди, ты что - никому не должен?

- Ну почему же? Тебе, например, должен.

- Я имею в виду ростовщика? Чечена?

- Игорек, я знаю, что ты обо мне не высокого мнения, но все-таки… Я что, больной - с чеченами связываться? Я занимаю только у своих. У которых брать не опасно. А эти тещины деньги мне давно покоя не давали - с тех пор, как она квартиру своей умершей сестры продала. Я только никак не мог придумать, как их из нее вынуть. Ничего в голову не приходило. А потом вдруг понял: надо Кармазина подключить - он же у нас психолог. Ну и потом он любит показать класс, продемонстрировать, ху из ху…

В голове Игоря Алексеевича вдруг стал нарастать, как грохот приближающегося поезда, какой-то шум. А сквозь него он продолжал слышать торжествующий голос Тепы.

- Но я понял, что тебя не надо просить напрямую - помоги, мол, тещу обчистить? Это грубо и неинтеллигентно. Тебя надо было заинтересовать, чтобы ты сам захотел мне помочь. Вот я и придумал этих «получателей»… А вчера смотрю - у тебя настроение подходящее, торжествующее такое, легкомысленное, вот и закинул удочку. А ты, милый, прямо сразу и клюнул… Я и глазом моргнуть не успел, как ты все придумал. А ты азартный, Игореша! Я сам бы на такое никогда не решился.

О чем думал в эти минуты Игорь Алексеевич Кармазин? Кто ж его знает. Может, о том, что уже давно они с Тепой перестали быть близкими людьми, а он этого даже не заметил, в отличие от недалекого и не слишком умного, по его собственному мнению, друга? А может, о том, что привычка властвовать и ставить себя выше других ослепляет и мешает видеть и понимать окружающих тебя людей, даже самых близких? А может, о том, что страсти как управляли человеком во все времена, так и продолжают управлять, сколь бы расчетливым и холодным в духе времени ни считал бы он себя…

Вот такой текст навалял я тогда единым духом. Потом заменил все реальные фамилии и имена - в частности, некий господин Ледников был удостоен почему-то брутальной фамилии Бугаев - и отвез текст в редакцию Веригину. Отдав ему дискету, я отправился в свой кабинет и принялся блуждать по Интернету в ожидании приговора начальства. Ждать пришлось недолго.

Через полчаса в дверях появился Веригин и осведомился:

- Я так полагаю, что имею честь говорить с господином Бугаевым?

- А что, вас эта фамилия чем-то не устраивает?

- Да нет, фамилия хоть куда, а вот что мне делать с текстом?

Хотя я и был давно готов к такому вопросу, тем не менее решил слегка обидеться. Что поделаешь, слаб человек, а особенно человек творческий. И потому я, прекрасно понимая, что текст этот в нынешней газете совершенно не проходной, все-таки в каких-то темных глубинах сознания мечтал о том, что Веригин ворвется ко мне с криком: «Ледников, ты даже не представляешь сам, что написал! Буду ставить в номер!» А когда Веригин, совершенно естественно, этого не сделал, я все-таки расстроился.

- Что хочешь, то и делай! - буркнул я. - Можешь выкинуть. Мавр обещал тебе сделать текст - мавр сделал свое дело. А вы, господа начальники, решайте - нужно вам это или не нужно.

- Валя, ты что, не знаешь, что мне шеф-редактор скажет?

- Скажет: неформат.

- Ну?

- Ну и ищите тогда ваш формат! Я-то тут при чем? У нас с вами форматы вообще не совпадают! Я уже давно это понял, поэтому переживать не буду.

- Ладно-ладно, что ты на меня-то накинулся?

- А, надоело!

- Слушай, - вдруг спросил Веригин, - а ты там много насочинял? Ну, в смысле - неужели в жизни так и было?

Я пожал плечами. Пересказывать Веригину истории из моей следственной практики, в которой хватало сюжетов куда похлеще, мне было лень.

- В жизни просто водки было немерено. А все остальное… Ну, так, немножко облагородил разговоры, так сказать, художественно обработал…

- Да, - вздохнул Веригин. - Есть же люди! Хорошо им жить на этом свете.

Откуда тогда ему было знать, что пройдет совсем немного времени и его жена позвонит мне и скажет, что Женька пропал.

Глава 14

Действия в чужом интересе

[14]

Тут опять зазвонил телефон. Незнакомый, но решительный женский голос спросил:

- Валентин Константинович?

- Представьте себе! - резко ответил я.

- С вами говорит Арина Кошкарева, знакомая вашего друга Евгения Веригина…

Вот так все это и бывает, когда есть некоторый запас терпения. Не спешите - и обретете!

- Просто знакомая? - уточнил я.

- Не просто, Валентин Константинович, и вам это хорошо известно! - довольно грубовато повела себя Арина Кошкарева.

Ишь ты, как она разговаривает. Сама нашкодила, а теперь из себя принцессу на горошине строит. Знаем мы таких пиарщиц, особенно крымского разлива. То, что я многое позволяю Разумовской, вовсе не означает, что я готов выслушивать грубости еще и от любовниц Веригина.

- Послушайте, госпожа Кошкарева, передайте, будьте любезны, трубку вашему непростому другу, а нам с вами говорить не о чем, - отрубил я.

Вот так ведут себя настоящие друзья семейства Веригиных!

- Как раз нам с вами говорить есть о чем! - безапелляционно заявила эта крымская искательница приключений. А в том, что это девушка вполне определенного сорта, я уже ничуть не сомневался.

- Интересно, о чем же нам с вами разговаривать?

- Женя пропал, и я думаю, что вы имеете к этому самое прямое отношение.

Вот так вот! Признаться, к такому повороту сюжета я был совершенно не готов, и потому пауза затянулась. Настолько, что Кошкарева не выдержала.

- Алло, вы меня слышите?

- Еще как слышу, - успокоил ее я. - Просто мне надо прийти в себя от бойкости ваших мыслей. Итак, давайте немного объяснимся. Почему вы решили, что Веригин пропал?

- Потому что он ушел от меня еще не очень поздно и совершенно точно собирался ехать домой.

- Ну, подумаешь, собирался! А потом заехал куда-то пропустить стаканчик и…

- Что и?..

- Чехова читали? С ним произошло несчастье, от которого не может зарекаться русский человек. Совершенно случайно он напился совершенно пьян и пропадал неизвестно где три дня.

- Валентин Константинович, мне не до шуток. Если вы не способны говорить серьезно, я просто позвоню в милицию.

И тут мне показалось, что госпожой Кошкаревой руководят соображения совершенно иного уровня, нежели соображения Лары. Она что-то знает и взведена именно поэтому…

- Вы хотите сказать, что у вас есть основания думать, что с ним что-то могло случиться? - размеренно, тщательно выговаривая слова, спросил я. Надо было заставить ее отвечать на мои вопросы. - У вас есть какие-то подозрения?

Ту т уже задумалась она. Видимо, кое-какие подозрения у нее имелись. Поэтому я погнал коней дальше.

- Хорошо, допустим, с Веригиным что-то случилось. Но что за идиотская мысль считать, что я имею к этому отношение? Самое большее - мы могли вместе выпить.

- Мысль вовсе не идиотская. Ведь это вы ездили в Киев и пытались там его шантажировать. Это вы ему угрожали, Валентин Константинович. Так что у меня есть что сообщить милиции.

Так-так, значит, Женька держал госпожу Кошкареву в курсе своих дел. А значит, она что-то может знать.

- Арина, глупо вести такой разговор по телефону, - примирительно сказал я. Пусть думает, что я то ли испугался, то ли встревожился. - Давайте где-нибудь сейчас встретимся и поговорим серьезно. Вы, пожалуй, правы, нам есть что обсудить.

Она тут же согласилась, из чего следовал вывод: она уверена, что переиграет меня при личной встрече. Но у меня были основания считать, что перевес будет на моей стороне. И дело не только в моем умственном превосходстве. Дело в том, что меня все-таки учили в свое время допрашивать людей. А еще у меня был опыт в этом занятии.

Перед отъездом я позвонил Ларе и сказал, что Женьки у Кошкаревой нет. Лара честно удивилась, на что можно было только посоветовать ей набраться терпения.

В такси я вдруг впервые всерьез подумал: а может, с Веригиным действительно что-то случилось? Раньше мне это, честно говоря, не приходило в голову.

Я сразу понял, что это Кошкарева.

Все как надо - сверкающие, словно рыцарские доспехи, кожаные джинсы, легкая короткая дубленка, белоснежный свитер с высоченным воротом, подпирающим подбородок, такая же белая челка, закрывающая лоб и опускающаяся на самые глаза.

Она на секунду застыла в дверях, обвела зал глазами и решительно направилась в мою сторону. Может быть, Женька показывал ей мою фотографию?

Она уселась напротив меня, не пожелав даже снять дубленку. Видимо, выразив таким образом презрение в мой адрес. Я спросил, что она будет пить. Капучино и минеральную воду без газа. Себе я заказал зеленый чай. Вряд ли он тут такой же хороший, как тот, что я заварил себе дома, но сидеть просто так было глупо.

Естественно, Кошкарева тут же закурила. Что поделаешь, крымские нравы.

- Надеюсь, вы еще не обратились в милицию? - спросил я без всякого злого умысла.

- Еще нет. Вернее, пока. Но я сделаю это сразу после нашего разговора.

- А о чем мы будем говорить?

- Послушайте, неужели мы не можем обойтись без кретинских острот?

- А может быть, я пытаюсь таким манером сбить вас с толку, дорогая Арина? Не забывайте, я ведь работал следователем.

- Да знаю я, - отмахнулась она. - Подумаешь!

- А у вас что, большой опыт общения с правоохранительными органами?

- Представьте себе. Я вела криминальную тему в газете, еще в Крыму. Так что насмотрелась на героев сыска.

- А вы уже давно в Москве?

- Достаточно, чтобы не быть доверчивой провинциальной дурой.

- Ну что ж, будем считать, что мы познакомились, - миролюбиво сказал я.

И все-таки она явно не знала, с чего начать. Впрочем, и я тоже. Я никак не мог себя заставить всерьез обсуждать причины исчезновения Веригина.

Зато отметил, что уздечка ее вполне изящного носика очень ярко выражена, а носовые отверстия довольно большие. А все это обычно говорит о том, что дама склонна к крайностям, не знает границ во многих жизненных ситуациях, умеет использовать в своих целях слабости другого человека. Интересно, в чем же она видит мои слабости?

- Откуда вы знаете про наши встречи в Киеве? - спросил я.

- Тоже мне тайна, - скривила губы Арина. - Женя рассказал.

- И как же он изложил содержание наших встреч?

- Валентин Константинович, вам это содержание известно лучше, чем мне. Вы приехали в Киев по приказу вашего отвратительного начальника…

Бедняга Бегемот, он все-таки неотразим.

- А вы с ним знакомы?

- К сожалению. Пришлось столкнуться пару раз, - брезгливо передернула плечами Арина.

Видимо, Бегемот тут же предложил ей перепихнуться по-быстрому. В своем духе. Впрочем, вряд ли девушку, прошедшую крымские университеты, это могло так уж шокировать.

- Это были деловые встречи? - спросил я.

- Разве с этим человеком можно иметь дела?

- Можно, Арина, можно. Надо только знать, как их вести.

- Не собираюсь этим заниматься. Так вот, вы приехали в Киев, чтобы выпытать у Жени сведения о материале по «Крокету». Правильно? Эти сведения были нужны вашему начальству. Женя вам ничего не сказал. То есть вы не смогли выполнить работу, на которую крупно поставил ваш начальник. Вам была отведена роль доброго следователя. Как же - друг семьи, студенческое прошлое, совместная работа… После вашей неудачи в дело должны были вступить следователи злые, они в вашей конторе тоже имеются. Имея некоторое представление о вашем начальнике…

Господи, она меня просто достала этим «вашим начальником»!

- …я имела все основания предположить, что с Женей попытаются «работать» другими методами - шантаж, угрозы, насилие. Если это так, то вы, Валентин Константинович, соучастник этого преступления. Хотя и называете себя другом Жени.

Эта дама умела мыслить логически. И многое знала. Если Веригин хоть немного сгустил краски, рассказывая о моей миссии, ее выводы выглядели вполне правдоподобными. Но это в том случае, если с ним что-то действительно произошло…

- А ваше равнодушие отвратительно!

- Видите ли, Арина, мои друзья и знакомые столько раз уходили от жен и любовниц, столько раз устраивали самые фантастические загулы и побеги, выдавали такие эскапады, что я уже физически не могу всякий раз впадать в истерику. У меня, признаться, и самого есть кое-какой опыт по этой части…

- Мне совершенно не интересны ваши похождения и эскапады! - яростно перебила меня Кошкарева. - Я не собираюсь ждать, а буду действовать. Так что катись ты!

Ту т она вскочила и, уронив стул, ринулась к двери. Это было довольно неожиданно, и я не успел остановить ее. Впрочем, большого желания делать это у меня и не имелось. Потому что мне не в чем было каяться перед ней.

Попивая чай, я пытался понять, что мне делать. Получалось плохо. Потому что я так и не мог убедить себя, что с Веригиным что-то случилось. Например, можно поехать в контору и прижать Бегемота. А если Веригин уже дома или на работе? Если с ним ничего не случилось, чего ради мне геройствовать?.. Идиотское положение.

Я позвонил Ларе. Ничего нового. Позвонил в редакцию - Женька так и не появился. Позвонил ему на мобильный - абонент отключился.

И тогда я поехал к отцу.

Глава 15

Следы крови

[15]

Из окна отцовского кабинета был виден вознесшийся над домами, сверкающий позолотой купол православного храма. Зажатый со всех сторон серыми однообразными строениями, сам храм не просматривался, отчего создавалось полное ощущение того, что златоглавая луковица парит в воздухе. Но как бы там ни было, это зрелище радовало глаз, а отцу еще и создавало ностальгическое настроение, ибо, как он мне однажды признался, лик купола ему напоминал очертания купола знаменитой Андреевской церкви, построенной в XVIII веке по проекту Растрелли в Киеве. И в юности, обучаясь в 20-й школе, он дважды в день проходил мимо нее, любуясь красотой и совершенством этого строения. Поэтому, когда он хотел что-то вспомнить или отвлечься, он подходил к окну и пристально всматривался в ласкающие взор формы.

Отец, похоже, неважно себя чувствовал, но говорить с ним об этом не имело смысла. Свои болезни он всегда скрывал, и возраст, который превращает человека в немощное существо, озабоченное лишь своими недугами и изводящего окружающих бесконечными разговорами о них, ничего не переменил в этом отношении.

- Как прокатился в Киев? Там и вправду пахнет свободой? - спросил он.

- Пахнет. Но думаю, лучше бы мне было туда не ездить, - сказал я, плюхнувшись в кресло напротив его письменного стола.

- Что так? Имперское сознание взыграло?

- Черт его знает, что там взыграло, но там любой пацан или восторженная девица в оранжевом смотрят на тебя снисходительно - мол, вам этого не понять! Мы тут историю делаем, а вы там тоталитарные портянки нюхаете! Все ходят такие, знаешь, просветленные и одухотворенные, что просто противно становится. И рад бы сам проникнуться и просветлиться, но ничего не выходит.

- Что так?

- Да потому что знаешь же, чем все эти революционные порывы кончаются! В книжках читали. Да и своими глазами тоже видели.

- Но жизнь-то сегодня действительно меняется, - тихо сказал отец. - И русские с украинцами в самое ближайшее время вряд ли будут вместе. Рядом - да. Но не вместе. Их история ничему не учит. Им надо опять побольше дерьма нахлебаться для того, чтобы понять, что у нас одни корни и одна судьба.

Потом он повторил почти то же, что твердили мне Веригин и отчасти Разумовская в Киеве. А возразить по-прежнему было нечего.

- А кроме нас с тобой и еще пары человек это кто-нибудь в Москве понимает? - спросил я.

- Может быть, еще пара человек. Да что толку понимать, если ничего нельзя сделать.

- Ты думаешь, все было предопределено?

- С распадом Союза безусловно. Бывают совпадения столь поразительные, что невозможно говорить о случайностях. Видимо, тут речь может идти только о каких-то символах и тайных знаках неизвестного нам происхождения.

- Например?

- Ты не представляешь себе, как я был поражен, когда украинские дела стали называть апельсиновой революцией, а апельсин стал ее символом. Ты «теорию апельсина» помнишь?

- В общих чертах…

- А там больше и не нужно. Еще в 1908 году, до начала Первой мировой войны, в Германии кайзер принял план, в основу которого была положена «теория апельсина», которую разрабатывал известный теоретик пангерманизма - Пауль Рорбах. Как сказал бы господин Свидригайлов из романа «Преступление и наказание», «так себе теория», невыдающаяся, но… Суть ее была проста: так как Россия слишком велика и необъятна, «она должна быть разъята по национальностям, как апельсин по долькам. При этом не стоит пугаться огромной, рассчитанной на многие годы организационной работы…» Естественно, Украина тут самая большая «долька», главная. Съесть апельсин целиком - дело действительно неудобное, грязное, а вот частями…

Отец посмотрел на парящий за окном золотой купол, еще полыхавшее огненным закатом московское небо и продолжил:

- В этой апельсиновой идее есть еще один очень точный образ. Апельсин перед разделением на дольки надо освободить от кожуры, которая объединяет дольки в единое целое. Чистить его не самое приятное занятие, но если не пугаться этой предварительной «организационной работы», то выигрыш огромен… И работа эта была сделана, апельсин очень тщательно очистили. Сначала ошкурили Российскую империю от веры, традиций, обычаев, соборности, от вековых устоев, уничтожили армию и казачество. Потом не спеша взялись за Союз наш нерушимый. Да так постарались, что дольки эти апельсиновые сами вываливаться начали. Поэтому, когда я вижу, как они скачут по Майдану с апельсинами в руках, ассоциации у меня возникают сам понимаешь какие… После очистки там уже разыгрались подспудные страсти. Это абсолютно закономерно. Ведь поперли наружу комплексы и страхи, многовековые мании и гонор, уже ничем не сдерживаемые. А это все вещи неуправляемые и непредсказуемые.

- Да как раз предсказуемые! - возразил я. - Все просто. Там теперь у них на Майдане новая мода - всегда и во всем винить Россию.

- Я потому и сказал - непредсказуемые, что не знаешь, где и когда вылезут.

- Мне в Киеве одна неглупая дама сказала, что из Украины сделают новый центр на постсоветском пространстве в противовес России…

- Ну, это мысль известная.

Отец вдруг внимательно посмотрел на меня.

- У тебя что-то случилось?

- Черт его знает! - вполне серьезно ответил я. - Может, случилось, а может, и нет…

Отец чуть повозился в своем кресле, устраиваясь поудобнее, что означало - он готов слушать.

- Помнишь, материал в «Эхе», о котором мы с тобой говорили? Так вот его автором оказался мой друг Женька Веригин. Меня попросили с ним поговорить, выяснить, что за этим…

Отец чуть удивленно опустил уголки рта. Для него это был сюрприз. И не очень приятный. Выходило, я втянул его в какое-то сомнительное дело.

- И кто же попросил?

- Меня - Бегемот. Кто его - не знаю. В общем, я и в Киев-то поехал, чтобы увидеться с Веригиным. Разговор не вышел. Женька стал убеждать меня, что это обычный коммерческий текст - кто-то принес, кто-то пришел, кто-то заплатил… А потом вдруг сорвался и умчался в Москву - якобы его редакция отзывает. Вот и все дела. А вчера вечером он исчез, и теперь его жена с любовницей требуют, чтобы я его нашел. Причем любовница убеждена, что я имею к его исчезновению какое-то отношение!

- И что ты думаешь делать?

- Очень надеюсь на его скорейшее возвращение из запоя или от другой любовницы.

- А если он не вернется?

- Тогда родственники могут объявить его в розыск. Затевать самодеятельные поиски я пока не собираюсь. Думаю, даже если что-то и случилось, то какая-нибудь бытовуха!

Чем яростнее отрицал я всякую возможность того, что с Веригиным произошло что-то серьезное, тем отвратительнее себя чувствовал. Видимо, в глазах отца я выгляжу как оправдывающийся мелкий аферист.

- Всегда был против этой твоей работы, - сказал отец.

Его признание не стало для меня открытием. Я знал, что он будет против, когда Бегемот еще даже не открыл рот, дабы выложить свои посулы.

- Но сейчас об этом говорить поздно. Давай попробуем представить, что с твоим другом все-таки что-то случилось. И оценить ситуацию.

Честно говоря, за этим-то я и пришел к нему.

- Тут вот что непонятно, - начал я, - почему все закрутилось именно сейчас, а не сразу после выхода статьи?

- Ну, мало ли что могло быть, - не согласился отец. - Возможно, конкретные последствия появились только теперь. Это раз. Другой вариант - готовится новая операция, и надо заранее обеспечить ее безопасность и закрытость. А пока люди, стоящие за спиной твоего друга, не выявлены, такой гарантии быть не может. Третье - просто желание отомстить… Варианты могут быть разными. А в поведении твоего друга тебя ничего не насторожило? По-твоему, его использовали втемную или он все-таки кое-что знает?

- Боюсь, что знает. Мне показалось, он кого-то скрывал. Человека, который для него очень важен. Или человека, которого он очень боится.

- Именно этот человек и был нужен твоим заказчикам?

- Не обязательно. Их интересовало все, что связано с появлением этой публикации. Схема могла быть сложнее. И человек этот - не первое и не единственное лицо в этой схеме. За ним другие.

- Кстати, а какой была реакция на неудачное расследование у твоего нынешнего руководства?

Бегемот - мое нынешнее руководство! Звучит. А впрочем, так оно и есть. Надо смотреть правде в глаза.

- Никакой реакции. Предложено было забыть.

- То есть нужда в твоих услугах отпала. Вопрос: отпала именно в твоих услугах или отпала вообще?

- Мне это безразлично, - проворчал я. - Какая разница?

- Если что-то случилось, большая…

Тут и зазвонил мой мобильник.

- Валя, - сказала Лара, - он умер.

Как странно это прозвучало - умер. Что значит - умер?

- Его нашли на улице и сразу опознали, потому что все документы были при нем. И деньги. Они говорят - инфаркт.

- Кто - они?

- Милиция. Ты не мог бы заехать? Мне надо с кем-нибудь посоветоваться, что делать.

- Хорошо, я скоро буду.

Отец внимательно смотрел на меня.

- Бред какой-то - он умер на улице от инфаркта. Никаких следов ограбления.

- У него было больное сердце? - спросил отец.

- Не знаю. Никаких патологий, во всяком случае, не было. А так - курение, выпивки, стрессы на работе, нервы… Да, молодая любовница… И что теперь делать?

- По-моему, ты сам знаешь, что делают в таких ситуациях, - пожал плечами отец. - Прежде всего выясняют обстоятельства смерти, нет ли следов насилия… Все, как обычно.

Я уже был в дверях, когда он окликнул меня.

- Тебе придется в этом разобраться, - сказал он.

- Понимаю, - буркнул я.

Глава 16

Аутопсия

[16]

Если из окна моей прежней квартиры можно было вдоволь налюбоваться на вспоровшие небо трубы мусоросжигательного завода, то окна нынешней выходят на просторный двор, пребывающий в стыде и сраме запустения. И только чистейший первый снег, прикрыв все белой пеленой, на какие-то мгновения придает этой картине видимость природного явления.

Но тут же всегда вываливает со всех сторон с гиканьем и свистом толпа окрестных берендеев со свернутыми в трубы коврами на плечах. Несть им числа и нет перевода. И выпавший вечером снег, мягко прикрывший безобразные следы существования человеков, уже к утру обычно бывает истоптан ножищами берендеев, изгажен темными пятнами от выбитых на нем ковров. Очистившийся на миг морозный воздух опять становится душен от запаха их жилищ и тел, а безжалостный стук берендеевских палок, лупящих по коврам, носится по двору каждый вечер и не прекращается всю зиму.

Берендеи - словечко Веригина. Валит толпа веселых берендеев - его любимое выражение.

Кроме берендеев были еще в его лексиконе фаранги. Если берендеев он насмешливо и несколько брезгливо терпел, то фаранги были врагами. Берендеев, говорил он, еще можно чем-то пронять, они еще могут перемениться, испытать какие-то человеческие чувства. Набитые же под завязку жизненными благами фаранги с бычьими затылками и их телки - существа непоколебимые, не пробиваемые ничем, убежденные в своем праве жрать и пить больше других. Их морды за темными стеклами иномарок, замороженные тупым выражением бесконечного превосходства над остальными, были лицами другого народа, с которым нельзя договориться, у которого не стоит просить пощады. Ибо хотят они только одного - давить и опускать тех, кто слабее. На их презрение, считал он, можно отвечать только ненавистью. И эта ненависть не подлежит осуждению.

Выраженьице это, фаранги, он привез из Таиланда. Так тайцы, объяснил он мне как-то раз, называют приезжих из Европы и Америки, бледнолицых варваров с карманами, набитыми деньгами. Фаранг вечно пьян, высокомерен, глуп и желает лишь одного - ублажать себя, тупую скотину. Он уверен, что ему все позволено и все вокруг ему обязаны. А еще Женька рассказал, что тайцы никогда не были колонизированы, не знали над собой западного сапога и хлыста и поэтому поначалу отношение к чужеземцам-фарангам было у них, в общем, человеческое, по-тайски добродушное. Но эти, и прежде всего американцы, показали им, что на душе у настоящего фаранга, который смотрит на других, как на зверей в зоопарке. И это в лучшем случае.

Хуже фарангов в системе веригинского мироздания были лишь малолетние гаденыши, стаями толкущиеся у подъездов и грязных скамеек, наплевывая рядом с собой целые лужи гнилой слюны, а теперь научившиеся у приезжих азиатов часами сидеть на корточках, словно справляя нужду на глазах у всех. Они смотрят вокруг себя злобными, обиженными шакальими глазами и готовы за медный пятак убить любого. А могут убить и просто так, без всякого пятака.

Сам я человек невеселый, хотя и могу при необходимости изобразить радость жизни и беспечное довольство окружающим. Но Веригин был человеком и вовсе сумрачным. Приступы депрессии и неконтролируемого отчаяния накатывали на него постоянно, а со временем все чаще. Никаких особых поводов для этого не требовалось, вызвать их мог вполне обычный житейский пустяк, потому что какой-то темный ужас давил его сознание непрестанно. Его одиночество шло от невозможности объяснить причины этого ужаса перед жизнью, от стыда за него, от желания скрыть от других…

И вот теперь мне надо выяснить, что же с ним произошло. Тем более что меня подозревают в причастности к его смерти. А это значит, что мне надо реанимировать все мои навыки следственной работы, с которой я сбежал в свое время.

Моя карьера следователя, как я уже говорил, была недолгой. Я очень быстро почувствовал, что ловить и изобличать попавшихся под руку нарушителей закона, когда вокруг крадут и жаждут обогащения любой ценой абсолютно все, занятие не для меня. Я не такой уж моралист и чистоплюй, больше того, мое отношение к жизни и людям вполне хладнокровно, но я так и не смог обрасти необходимой шкурой равнодушия, без которой невозможно денно и нощно разбираться в диком месиве пороков и преступлений, с которым приходилось сталкиваться на службе. А высоких идеалов и стремления к мессианской деятельности, которые замещали бы отсутствие толстой шкуры, у меня тоже не обнаружилось. Я не смог убедить себя в том, что нынешние законы, многие из которых пекутся сейчас на потребу дня, должны быть превыше всего и пусть погибнет все ради торжества их духа и буквы. Увы, дух слишком быстро улетучивается, а оставшаяся буква далеко не всегда помогает торжеству моральных заповедей.

Когда я все это уже сформулировал для себя, случилась одна история…

Позвонил какой-то молодой человек и сказал, что он вернулся утром домой и нашел своих родителей убитыми. Картина, которая предстала перед нами, была страшной. Родителей парня убили гантелью. Убивали их во сне. Сначала мать, а потом отца. Они спали в разных комнатах хорошей трехкомнатной квартиры. Били прямо по лицам, от которых осталось только кровавое месиво. Окровавленная гантель валялась тут же. Сам пацан провел эту ночь у своей невесты.

Звали его Алеша… Алеша Грушин. Очень хорошенький, чистенький, застенчивый, с девичьими ресницами. Улыбка только у него была какая-то странная. Вроде бы приветливая и тихая, но в то же время будто с неким тайным смыслом.

Мы стали выяснять все, что можно, про семью Грушиных. И тут мне вдруг позвонил Веригин, и выяснилось, что он с Трушиными хорошо знаком. Мы встретились. Веригин выглядел оглушенным случившимся. С каким-то отчаянием и недоумением вспоминал, что буквально накануне Катя Грушина с сыном Алешей была у него в редакции. Отец Алеши был театральным актером, не слишком известным и не очень талантливым, но вполне крепким и успешным. В последнее время он увлекся писанием стихов и рассказов, которые понемногу стал печатать то тут, то там. А Катя была художником-любителем и работала в небольшом журнале в отделе искусства - писала статьи и рецензии. Как рассказал Веригин, у них было редкое по нынешним временам единение душ и интересов. Муж читал Кате свои стихи, она показывала ему свои картины.

Когда я спросил, были ли у них враги, Веригин пожал плечами - какие у таких людей могут быть враги? Единственное, что их как-то беспокоило, - невеста Алеши. Девочка была из актерской семьи, о которой ходили неприятные слухи.

- Витя, Катин муж, работал когда-то с отцом этой невесты в одном театре, они враждовали, потом даже здороваться перестали. Витя считал его грязным типом, - пояснил Веригин.

- Может, они запрещали Алеше с ней встречаться? Давили на него - не хотели, чтобы он на ней женился?

- В душе они, конечно, были против, но на Алешку не давили. Они на все бы согласились, ведь ради него они и жили… Сначала у них была девочка, которая умерла в семь лет в каких-то жутких мучениях. Они это еле пережили, чуть с ума не сошли. Долго не решались снова заводить ребенка. Так что, когда родился Алешка, они на него разве что не молились.

- А чего она к тебе в редакцию его привела?

- Знакомить. Он же на театроведческом учился, вот она его и учила ходить по редакциям. Принесла статью за его подписью. Я посмотрел и сразу понял, что статью написала она сама, но говорить ничего не стал. Единственное, что спросил, почему подпись такая странная - Алексей Барсов. Катя сказала, что они на семейном совете решили, что появление третьего Грушина в их достаточно узком мире как-то слишком. А мне почему-то показалось, что псевдоним - это идея Алеши. Они возражать не стали, хотя и обиделись на то, что он хочет быть как бы отдельно от них.

А после Веригина подъехали возбужденные опера и сказали, что в показаниях Алеши сплошное детское вранье и несовпадения. Он ушел от невесты после двенадцати ночи, а около часа его видели входящим в подъезд собственного дома. Потом он засветился около шести утра на улице, его вспомнила продавщица круглосуточной палатки - он покупал сигареты… Ну и невеста, когда на нее уже плотно наехали, призналась, что он у нее не ночевал.

- Ну и что все это значит? - тупо спросил я.

Ребята мне объяснили. Весьма доступно. Или этот Алеша спугнул убийцу, а потом сам убежал от страха из дома. Или он сам впустил его, а потом, когда все было кончено, убежал. Или…

- Или что? - не выдержал я. - Сам убил мать и отца? Спящих? Гантелью?

Вообще-то я хотел сказать это с сарказмом, но у меня что-то пересохло в горле. И еще я сразу понял, что это правда. Убил. Мать и отца. Спящих. Тяжелой черной гантелью. Бил по лицам…

Он сразу сознался. И рассказал, как все было. Пришел домой, дождался, когда родители заснут, а ложились они поздно, прокрался в чулан, где хранились гантели… В какой-то момент, когда он был у матери и бил второй раз, ему показалось, что отец проснулся. Чуть не уронил гантель от страха. Но отец спал. Потом все убрал, вышел из дома, погулял в парке, подремал на скамейке, вернулся домой и позвонил в милицию. Почему столько ждал? Чтобы люди видели утром, как он входит в дом. За что? Он чувствовал, что они настроены против его женитьбы и не дадут им спокойно жить. А без них они вдвоем с невестой так хорошо могли бы жить в трехкомнатной квартире!.. Да, в той самой, где он убил мать и отца. Невеста знала? Нет. Он ей ничего не говорил, не посвящал.

Я видел эту невесту, и никто не смог бы убедить меня, что она ничего не знала. Во время суда конвоиры перехватили записку, которую она ему пыталась сунуть. Держись, все будет хорошо, после экспертизы сможешь выйти на свободу, целую…

А еще была его бабушка, мать Кати. Которая всем говорила, что Алеша ни в чем не виноват, что его оклеветали, она будет жаловаться и добиваться справедливости. Что ж, ее можно было понять. Катя была ее единственной дочерью, муж давно умер, она была совершенно одинока. А жить дальше с мыслью, что твою единственную дочь убил ее сын, твой единственный внук, последний на этом свете родной человек, видимо, нельзя.

Вот на этом и закончилась моя карьера следователя. Началась с убийства родителями своего сына. А закончилась убийством сыном матери и отца. Круг замкнулся. Вот только что это означало?

Глава 17

Властное полномочие

[17]

Неожиданно прорезался домофон. Честно говоря, в такое время я уже никого не ждал. Оказалось - Анетта. Выглядела она чем-то встревоженной.

- Что случилось? - спросил я.

- По-моему, случилось у тебя, - ответила она. - Ты как, мальчуган?

Я только неопределенно пожал плечами.

- Мне все рассказали про твоего друга…

- Ты поэтому решила меня навестить в такое время? - удивленно спросил я, снимая с нее дубленку. - Бросила семью, детей?

- И поэтому тоже. Господи, в чем ты меня все время подозреваешь?

- Я? Тебя? Ни в чем я тебя не подозреваю, потому что я достаточно неплохо тебя знаю.

- Ого! Это уже интересно.

Анетта принялась готовить кофе, а я смотрел на нее и думал о том, как странны и неясны наши отношения. Она не была для меня просто любовницей или даже любимой женщиной, она еще была моим идейным противником - только очень умным и красивым. Но остаться без нее? Такое мне даже в голову не приходило.

Однажды мне приснился сон, который я уже не мог забыть. По прошествии некоторого времени мне даже стало казаться, что происходившее во сне на самом деле произошло в жизни, настолько реальны и пронзительны были чувства, которые я испытал.

Анетта тогда впала в творческий раж, она пропадала на работе сутками, что-то у них там решалось очень важное. И был некий человек по фамилии Янг, с которым она очень сблизилась. Как далеко они зашли в своих отношениях? Я не знал. Дело в том, что я всегда был в ней абсолютно уверен. Что, конечно, нельзя считать поведением человека вполне вменяемого. Почему женщина, которая с тобой обманывает своего мужа, не может обманывать и тебя тоже? Тем более женщина с пылкостью и склонностями Анетты! Но что есть, то есть. О том, что она изменит мне, я всерьез никогда не думал.

И вдруг этот сон.

В этой самой квартире подходит ко мне Разумовская. «Мальчуган, нам надо поговорить». А я сижу в кресле, у меня отчего-то легко на душе, настроение дурашливое. Я беру ее за руку, тяну к себе на колени, она, не упираясь, садится, что-то говорит. Я, не слушая ее, поглаживаю бедро, туго обтянутое джинсами, трусь щекой о голое плечо, и она, не отстраняясь, а наоборот, тоже прижимаясь ко мне, говорит и говорит что-то…

Неожиданно до меня доходит, что она говорит. А говорит она, что нам надо расстаться, что она уходит… Куда уходит? Я спрашиваю это все так же дурачась, мысли заняты совсем другим. Как куда? К Янгу. Неужели ты так ничего и не заметил? А сама прижимается еще теснее, крепче, и так все знакомо и близко - запах, дыхание, кожа… А почему к нему? Мы с ним близкие люди, у нас общие интересы.

Ее слова звучат как-то жалко, бессмысленно. Что значит - общие интересы? Какая-то банальная ерунда! И вдруг я с ужасом понимаю - она действительно уходит и ничего уже не поправишь!

Одновременно до меня доходит, что ей тоже тяжело, страшно, и у меня появляется желание пожалеть ее, успокоить. Первый поцелуй именно для этого, для успокоения, из жалости. А последующие - все более страстные, отчаянные, до вкуса крови на губах. И уже не расплести рук, не оторваться друг от друга. Еле добрались до дивана, катались в какой-то неистовой близости…

Потом долго лежали безмолвно, притворялись спящими, но оба знали, что не спят, просто боятся сказать хоть слово и понять, что ничего уже поправить нельзя. Ибо ничего уже не забудется и никогда не будет так, как было.

Мне часто хотелось рассказать Разумовской этот сон, но я так и не собрался. Да и зачем? Чтобы услышать, как она в ответ потешается надо мной? Скажет что-нибудь вроде: не волнуй зря свою предстательную железу, мальчуган, такие стрессы ей никак не на пользу…

Волна необъяснимого раздражения вдруг захлестнула меня.

- Премию-то получила уже? - ядовито спросил я.

- Какую?

- За успехи «апельсиновой» революции?

- Ты никак не успокоишься, - с искренним сочувствием покачала головой Анетта. И даже вздохнула от жалости. - Мальчуган, я уже не в том положении, чтобы получать премии, есть более цивилизованные и эффективные способы увеличить свой счет.

- Ну а дальше-то что? - не хотел успокаиваться я. Меня заклинило. Хотя время для таких разговоров уже было позднее.

- Ты о чем? - с материнским укором поинтересовалась Разумовская.

- Да все о том же! - с упрямством подростка, ошалевшего от буйства гормонов в неокрепшем организме, уперся я. - Неужели ты думаешь, что теперь там наступит царствие свободы и демократии?

- Где? Ты опять про Украину, что ли?

- Представь себе! А ты не думаешь, что теперь там наступит хаос, грызня победителей между собой, сведение счетов, политические преследования?

Глаза Разумовской как-то нехорошо застыли. Разозлилась, понял я. Ничего, полезно. Не все же других поучать.

- Дорогой мой, ты уже достал меня со своей Украиной, - холодно процедила она. - Ну, если тебе так хочется, изволь! Мне наплевать, что там будет. Это не мои проблемы. Какой бы бардак и разочарование там ни наступили. Надо лишь понять, что Украина ушла от России. А Россия без Украины для Запада - опасность гораздо меньшего масштаба.

- Для кого, господи! - заорал я. - Для кого мы опасны? Почему?

- Для цивилизованного мира. А украинцы больше не хотят быть такой опасностью и расплачиваться за это. Представь себе, им надоела так называемая русская доля, стала невыносима. А ты… Почему-то ты думаешь, что у тебя есть право упрекать их? Пойми, наконец, им надоели имперские тяготы и страдания. Им надоело российское изгойство. Им надоели имперские миражи, обязанности, жертвы… Им хочется тихой, нормальной европейской жизни. Как в какой-нибудь Словении! Или Словакии, черт их там разберет!

- Понятное дело. Тихо, чисто, сытно.

- Да как, скажем, в Братиславе, - с удовольствием бросила она мне в лицо это слово.

И я ее хорошо понял. Как в Братиславе, где теперь живет моя мать. Которая, уезжая, сказала мне: «Знаешь, я устала от этого города. Мы приехали сюда с отцом, когда тебе было всего два года, но он так и не стал моим городом. Я ничего здесь не люблю. Эти люди, эти машины, эти жуткие пьяные вопли по ночам… Я не хочу выходить на улицу. Все до сих пор чужое. Я их боюсь».

Анетта разлила забытый кофе по чашкам.

- Пей лучше свою каву, как говорят в твоем любимом Киеве, - примирительно пошутила она.

- В моем любимом Киеве кофе называют кавой только по телевизору, - огрызнулся я.

- Мальчуган, может, хватит, а? Устала я тебе растолковывать очевидное. Ну, хватит, а? Ну, сколько можно талдычить про горестную судьбу нашей нелепой родины? У меня уже голова вот такая! - рассмеялась она, видимо, вспомнив старый анекдот про мужика в концлагере, которого никак не брал газ.

- Просто у меня не получается танцевать на поминках. Понимаешь, не получается! - буквально проорал я.

- Тогда посиди в сторонке. Сиди и предавайся высоким мыслям. Думай о любви к родному пепелищу. Но ты же мешаешь другим труп похоронить, все мечтаешь его оживить. А он уже разлагается, от него зараза исходит, отравление воздуха, а ты все канючишь: ах, может, еще оживет! Вон у него в заднице зачесалось!

Когда Разумовская добирается до наставлений, выражений она не выбирает. И тут главное ее вовремя остановить, иначе она вывалит тебе на голову такое, что уже трудно будет забыть.

Анетта еще раз внимательно, как-то по-медицински оглядела меня. Видимо, прикидывала, достаточно ли крепко вправила мне мозги. Судя по вздоху облегчения, решила, что достаточно.

- Я поехала, мальчуган.

- Слушай, а чего ты вдруг приехала, а? - спросил я.

- Дурачок, хотела поддержать тебя. Представила, что ты переживаешь из-за своего пропавшего друга… Слушай, Валечка, не забивай себе голову ерундой, а? Не надо, мой хороший, я тебя очень прошу. Не волнуй зря свою предстательную железу, она мне очень дорога. Она очень маленькая, и все эти тревоги не пойдут ей на пользу. И не дай бог, поставят крест на столь излюбленных мной занятиях…

Она прижалась ко мне, и губы ее защекотали мое ухо. Она прижималась все сильнее, прямо, как в том самом сне, о котором я не хотел ей рассказывать.

- Ты о чем?

- Ну, я столько ерунды сегодня наслушалась… Что его похитили из-за какой-то дурацкой статьи и чуть ли не убили за нее… Бред какой-то. Кто сегодня убивает из-за статьи?

Действительно, кто убивает из-за такой ерунды? А можно сказать иначе - кого убивают из-за такой ерунды?

- Вот я и решила, что надо с тобой немного побыть, успокоить. А то вспомнишь свою молодость следователя, полезешь разбираться, начнешь переживать, мучиться, нервничать, что ничего раскопать не можешь. Ты же у меня такой добросовестный!

Разумовская в роли простой такой деревенской бабы, уговаривающей своего мужика не лезть в чужую драку. Это надо было видеть.

Я даже развеселился. Неожиданно вспомнилось:

Вянет лист. Проходит лето.

Иней серебрится…

Юнкер Шмидт из пистолета

Хочет застрелиться.

Погоди, безумный, снова

Зелень оживится!

Юнкер Шмидт! Честное слово,

Лето возвратится!

Когда Разумовская ушла, я подумал, что утром мне надо связаться с майором Прядко, моим старым приятелем по былым делам, а потом навестить своего самого большого друга Бегемота. Что-то я по нему соскучился.

Глава 18

Деликтная ответственность

[18]

Сережа Прядко делал хорошую карьеру - дослужился до майора и уже был начальником уголовного розыска райотдела милиции. Судя по всему, он должен был в ближайшее время перебраться еще выше. Потому ему сейчас нужны были хорошие показатели и совершенно не нужны всякие сомнительные дела, особенно если ими интересовалась пресса. Так что мой звонок его не обрадовал.

- И ты туда же, Валек! Карьеру мне хочешь испортить?

- А что, кто-то еще интересуется этой историей? - осторожно спросил я.

- Да вся ваша журналистская братия! Заколебали звонками! Все им какое-то покушение мерещится. Ты в Интернет поутру ходил? Газеты видел?

- Не успел. А что там?

- Ну, как же - все по полной программе: «Загадочная смерть журналиста», «У милиции и прокуратуры несколько версий», «Кому помешал журналист?»… Ну, и все в таком духе. Он что, в натуре твой дружбан был?

- Был, - подтвердил я. - А там действительно все чисто? Ты уверен?

- Реально, если бы не этот гам, твоя доблестная прокуратура сразу списала бы все на несчастный случай. Но раз тут такие страсти, раз пресса на политику намекает, еще потянет. Так что будем ждать заключения медэкспертизы. Как говорится, вскрытие покажет. Но на первый взгляд - сердечко не выдержало. У него как с ним было-то?

- Ну, что-то он чувствовал иногда…

- С похмелья небось! - тут же догадался Сережа. - Кстати, в протоколе указано, что ощущался запах алкоголя…

- Но никаких особых патологий у него не было.

- Валек, да сегодня вся наша жизнь сплошная патология! Тридцатилетние мужики загибаются. Хуже пенсионеров! Хотя… Этот твой друг вроде из успешных был?

- Как сказать.

- Ну да, богатые тоже плачут, - хмыкнул Сережа.

- Начальство-то не беспокоит? - на всякий случай, ненароком, эдак вскользь поинтересовался я.

- Ты что, наше начальство забыл? Оно свое дело туго знает - давай раскрываемость. Но я все сделаю по совести, Валек, обещаю. И если что не так… Слушай, у тебя что, какие-то подозрения есть? - тоже аккуратно, на всякий случай, ненароком поинтересовался Сережа. - Так ты не темни, говори прямо. Я приму к сведению, ты меня знаешь. Прокурорским намекну…

- Сережа, что мне темнить? А если бы твоего друга вот так на улице нашли мертвым? После того как он неизвестно где чуть ли не сутки пропадал? Ты что, не поинтересовался бы даже, что да как на самом деле?

- Наверное, поинтересовался бы, - согласился Прядко. - Только у моих друзей сердечко-то покрепче будет, не то что у вас, интеллигентов!

- По-ленински мыслите, товарищ, по-пролетарски, - похвалил его я. - Интеллигенция не мозг нации, а дерьмо.

- Ладно, нашел еще пролетария! - рассмеялся Сережа. - Я тебе не пролетарий.

- А кто же ты?

- Судя по зарплате - деклассированный элемент.

- Ну, это по официальной, - усмехнулся я.

- А ты по официальной - кто?

- Я? Пожалуй, обслуживающий персонал.

- Это халдей, что ли? Ладно, не клевещи на себя. Ты, Ледников, не халдей, ты другого роду-племени, и у тебя это на роже написано.

- Внешность обманчива.

- Зато начальство не обманешь. Оно тебя сразу раскусило. За то и не любили.

- Ну, я их, признаться, тоже не жаловал.

- Ладно, Валек, - посерьезнел Прядко. - Я обещаю сделать все, что можно. Но только если все будет по-честному - ты мне свою информацию, я тебе свою. Смотрю, на этом деле можно много очков заработать…

Ну что ж, благотворительностью Серега никогда не увлекался.

- Если, конечно, дело есть и мы не пустышку потянем, - уточнил он. - Ладно, звони, а то у меня тут народ набился.

Прядко отключился. Его обещание помочь много значило. Он, конечно, был не дурак попользоваться своими возможностями, своего не упускал, но до грязи не опускался. А самое главное, ему всегда было по-пионерски интересно, чем закончится кино и кто в фильме настоящий злодей.

Потом я полазал по Интернету, полистал газеты. Как всегда, правды в том, что писали о смерти Веригина, было примерно половина, остальное - слухи, преувеличения и прямое вранье. Но общий тон был приличный, без особого дерьма, все-таки репутация у Веригина в журналистском мире была хорошая, подлостей он никому не делал, никого не подставлял.

Об истории с «Крокетом» ни одного прямого упоминания я не нашел. Так что на этот хвост, похоже, еще никто не сел.

Мотаясь по Интернету, я по ходу дела краем глаза углядел, что оранжевые рати на Украине торжествуют - прямо как учила меня безжалостная Анетта. Там началась неизбежная революционная пошлость, смекнув, чья берет, ушлый служивый народец рванул наперегонки под оранжевые стяги, топча и топя друг друга. Все пошло, как по маслу. И какая теперь разница, кто это масло разлил - булгаковская Аннушка или моя несравненная Анетта?

Вот тут я и подумал, что давно уже не был на работе и не стоял пред очами моего любимого руководителя Бегемота. А не мешало бы посмотреть в его глазенки и задать ему пару наивных вопросов. Если с Веригиным что-то не так, то именно Бегемот мог поведать мне, кто был тот самый заказчик, с которого все и началось.

И я отправился на работу. Как честный труженик.

Тоненькой девочки-секретарши с порочной улыбкой в приемной не было, и я ввалился к Бегемоту без предупреждения.

- Я тебя жду, - деловито сообщил он.

Можно было подумать, что это он вызвал меня к себе. На расправу. Или для внушения. Ну что ж, можно сыграть и в эту игру. Поэтому я не стал задавать приготовленные по дороге вопросы, а, угрюмо насупившись, сидел и молчал. Бегемоту пришлось солировать. И надо признать, он неплохо приготовился.

- Старик! - задушевно начал он. - Мы с тобой тут ни при чем. Нам не в чем винить себя.

Ага, значит, игра будет называться «Мы с тобой». А раз «мы», то наше дело сторона.

- Я понимаю, - продолжил Бегемот, - что все сложилось так, будто наше расследование связано с его смертью, но… Валя, это видимость. Это самообман. С ним случилось бы то же самое, если бы мы не приняли заказ.

Я пожал плечами, что могло быть истолковано как угодно. Бегемот решил истолковать это как согласие. Он что-то еще ворковал о том, что от нас ничего не зависело, что у него самого сердце ни к черту… А я думал, как мне за него лучше приняться. Наехать и напугать? Или подыграть?

Напугать его надо, решил я, но не от своего имени…

- Ладно, Бегемот, успокойся, не надо меня уговаривать, этим я займусь сам. Помнишь, песня была такая: тихо сам с собою я веду беседу?

- Травы-травы-травы не успели! - чуть ли не во весь голос затянул он.

Я махнул рукой, и он послушно заткнулся.

- Дело в другом. Мне позвонил человек из милиции и сказал, что есть подозрения на насильственную смерть… Окончательный ответ даст экспертиза. Это раз. А еще есть два. У Веригина была подруга, которая как раз подозревает нас с тобой…

У Бегемота поскучнело лицо. Ну, мой милый, ты же сам предложил игру «Мы с тобой». Так что давай играть.

- Она что - ненормальная? - неуверенно поинтересовался Бегемот.

- Может быть, но Веригин ей все рассказал про Киев. Она знает, кто меня туда посылал.

- Мало ли кого я куда посылал, - вдруг осипшим голосом прохрипел Бегемот, покрываясь испариной.

Я смотрел на него и прикидывал, достаточно ли он напуган. По его морде судить об этом было непросто, но, во всяком случае, он был взволнован. Несколько секунд мы молчали. Я не видел смысла спешить ему на помощь. Пусть попотеет.

- Ну и что теперь? - наконец спросил он, откашлявшись.

- А теперь ты должен сказать мне, кто заказчик, а я постараюсь выяснить все обстоятельства дела, - сказал я.

Он опять замолчал.

- Ну давай-давай, - поторопил его я. - Это же не бог весть какая тайна. Просто у нас времени мало. Так что мне некогда обходить весь «Крокет», у них там одних членов совета директоров двенадцать гавриков.

- А чего мы с тобой хотим? - вдруг вполне деловито, а вовсе не испуганно поинтересовался Бегемот.

- А мы с тобой хотим знать правду, чтобы не оказаться в дураках, если дело закрутится всерьез и начнутся расправы над дураками, которых разводили втемную…

Это он понял. Но отпускать его было еще рано.

- Так что нам нужна правда, потому что знать ее в наших интересах, - повторил я. - Вот только…

- Что? - вскинулся он.

- Может, она тебе известна?

Он удивленно посмотрел на меня. А потом так отчаянно замотал головой, что по его щекам пошли волны. И я вдруг ему поверил.

- Итак? - спросил я.

- Там есть такой помощник генерального директора Литвинов. Он у них типа серый кардинал, особа приближенная и облеченная особым доверием.

- В общем - особист, - усмехнулся я.

- Ну, типа… Это он просил.

- Слушай, а на кой ты им понадобился? У них же там своя служба безопасности небось размером с КГБ?

- А мы им понадобились, - поправил меня Бегемот, - потому что у них там идет великая война между генеральным, замами, председателем совета директоров… В общем, все против всех и каждый за себя. Война такая давняя, что никому уже не известно, кто на чьей стороне. И службе безопасности в том числе. Так что, как установить, кто сплавил Веригину секретные документы, они не знают. Ведь та же служба должна была за этим следить. По-моему, они и в самой этой службе друг против друга воюют, тоже разбились на лагеря… Я, честно говоря, - выпучив глаза, перешел на страшный шепот Бегемот, - даже не знаю, этот особист Литвинов, он на самом деле за генерального? А может, против? Кого хочешь обманет и сдаст. Ты с ним, смотри, осторожно.

- Неужели он и тебя обманул? Тебя?

- А черт его знает! Я же не знаю, во что он играет. У него там сразу десять колод на руках. Но главное, не поймешь, чего он на самом деле хочет. Знаешь, он, по-моему, и сам себя обманывает!

- А может, это и есть самая большая мудрость? - скорее для себя, чем для Бегемота, сказал я. Когда-то у меня был начальник, который очень любил говорить: «А вот здесь нам надо отражать самих себя!». И делал он это с большим успехом. И сердце у него никогда не болело, до сих пор здравствует и процветает. А вот Веригину такое в голову не приходило.

Я встал. Бегемот зачем-то тоже. Оказывается, он решил проводить меня до двери.

- Ты сейчас куда?

- Попробую по-быстрому какую-то информацию про этот «Крокет» собрать для начала… А потом непосредственно к господину Литвинову, страшному и, судя по всему, неинтеллигентному.

Уже открыв дверь, я со всей возможной доброжелательностью сказал:

- Бегемот, мы с тобой друзья со школьной скамьи, ты же не будешь пытаться разводить меня втемную?

- Валек! - отшатнулся он. - За кого ты меня принимаешь!

- Да за того, кто ты есть, - засмеялся я. - И ни за кого другого.

И тут вдруг Бегемот хитро улыбнулся и сказал:

- Это я тебя знаю, Валек. А вот ты меня нет.

Лицо у него при этом было вполне вразумительное. А я вдруг подумал, что, вполне возможно, он и прав.

Между тем настал час обеда, и от Бегемота я отправился прямо в небольшой пивной ресторанчик, расположенный поблизости.

Там было тихо и совершенно пусто. Я оказался единственным посетителем.

Веселье тут начиналось где-то к вечеру. Уже после пяти чуть ли не на всех столиках появлялась табличка «Reserved», а сразу после шести набегали стайки менеджеров, референтов, секретарш и прочего бюрократического люда из близлежащих офисов, агентств, турфирм и филиалов банков - снимать напряжение трудового дня. Для хорошей пивнушки баб тут бывало многовато. Иногда по нескольку штук на одного захудалого менеджера. И вели они себя уж слишком радостно и шумно. Как будто доказывали что-то. В общем, по вечерам тут делать было нечего. Хотя иногда появлялся парнишка с электрогитарой и играл вполне приличный блюз.

Мне принесли лазанью к пиву, и тут же раздался звонок мобильника. Голос был уверенный, вежливый, но с каким-то оттенком издевательства и ощущения собственного превосходства.

- Здравствуйте, Валентин Константинович, извините, что беспокою, но мне стало известно, что вы ищете встречи со мной, вот я и решил облегчить вам поиски.

- А кто это? - по-простецки поинтересовался я.

- Меня зовут Юрий Алексеевич. Фамилия моя - Литвинов. Ну а место работы вам известно, насколько я проинформирован.

В его голосе было столько самоуверенного довольства, что я инстинктивно нахамил ему. Немного. Превентивно. На всякий случай.

- Видите ли, Юрий Алексеевич, я если и думал с вами встретиться, то только после разговора с Леонидом Ильичом Бучмой, а никак не до него.

Литвинов чуть помолчал. И хотя я его никогда не видел, ясно представил, как ядовито он усмехается про себя, предвкушая, как пошлет меня далеко-далеко…

- Леонид Ильич все равно отправит вас ко мне. С вами он говорить не будет. Вы только зря потратите время, добиваясь встречи с ним. Он человек очень занятой. Да и не о чем ему с вами говорить, Валентин Константинович, уж поверьте мне. И вам с ним тоже не о чем…

- А откуда у вас мой телефон? - спросил я. Спросил, просто чтобы выиграть немного времени. Ясное дело, кто на меня настучал, - мудила Бегемот. Сдал, скотина, едва я вышел за дверь.

- Господи, какие пустяки вас интересуют, - разочарованно вздохнул Литвинов. - Ну, извольте… У нас с вами масса общих знакомых. Например, господин Макогонов, возглавляющий ваше богоугодное заведение. Школьное прозвище - Мудила.

- Бегемот, - машинально поправил его я.

- Бегемотом он стал потом, насколько мне известно.

Так-так, сообразил я, намекаем на то, что подготовительная работа уже проведена, и проведена основательно.

- У нас есть и другие хорошие знакомые…

- Например?

- Например, Анна Юрьевна Разумовская… Весьма красивая и влиятельная женщина.

Не могу сказать, что тут я подавился лазаньей, которую продолжал вкушать во время разговора, но пауза с моей стороны последовала основательная.

- Валентин Константинович, вы меня слышите? - озабоченно спросил Литвинов.

- Еще бы! - наконец выдавил я. - Если вы еще скажете, что знакомы с моими родителями, что в детстве я сидел у вас на коленях, а вы давали мне конфеты…

- Ну-ну, не надо преувеличений, не такой уж я старикан. Нет, Валентин Константинович, лично с Константином Сергеевичем, вашим батюшкой, не знаком, к сожалению. Но наслышан, конечно, и очень наслышан. А матушка ваша, кажется, сейчас преподает в Братиславском университете? И там же проживает?

- Надеюсь, сведения из моей истории болезни вы зачитывать не собираетесь?

- Мог бы, но не буду.

Литвинов не пытался даже скрыть удовольствие, которое получал от нашего разговора. Он явно любил поиздеваться над людьми, продемонстрировать свое превосходство, но делать это тонко, с изяществом. Не обещая сразу переломать руки-ноги.

- Хорошо, - сказал я. - Давайте встретимся. Может, и мне удастся вас чем-нибудь удивить.

- А я не люблю сюрпризов, Валентин Константинович, - уже серьезно сказал он. - Говорите адрес, и через полчаса за вами подъедет наша машина. Джип «Тойота», цвет - черный.

Я назвал адрес и заказал еще пива. Как раз успею пропустить кружечку, собраться с мыслями.

Глава 19

Завещательный отказ

[19]

Доза самодовольства, которую излучал этот мужичок, превышала все, с чем мне в жизни приходилось сталкиваться до сих пор. Похоже, каждое произнесенное им слово самому ему доставляло искреннее наслаждение. Он любовался собой в любой позиции, в каждом положении.

Выглядел господин Литвинов так, словно прямо перед моим появлением его вынули из целлофанового пакета и ни одна пылинка еще не успела опуститься на него. Он сиял, благоухал и походил не на живого человека, а на какого-то свежеиспеченного гомункулуса. Пожалуй, он был лет на десять старше меня. А может, и больше, но слишком хорошо уж он сохранился и слишком много сил на это сохранение потратил.

Литвинов не стал вставать из-за стола, когда я вошел к нему. Я устроился за столиком для просителей и подчиненных, и какое-то время мы изучали друг друга. В принципе симпатичный мужичок, вот только, судя по всему, небольшого росточка. То есть с какими-то тайными страстями, подумал я, и непомерным самолюбием. А взгляд уверенный до наглости.

- Странно, Валентин Константинович, что мы раньше с вами не встретились, - наконец сказал он, закончив процедуру внешнего осмотра моей персоны.

- Я человек не тусовочный.

- Вы хотите сказать, что это я великосветский лев? - с веселой укоризной посмеялся он. - Ну что вы! Увы, я, что называется, трудоголик. Работа, работа и работа.

- И никакой личной жизни? - осведомился я несколько развязно.

- Какая может быть личная жизнь у семейного человека? То ли дело у других, у кого руки не связаны, - с некоторым нажимом сказал он. И едва заметно подмигнул мне.

Так-так, подумал я, еще один сигнал, что им про меня многое известно. Ладно, это мы учтем. Плохо другое, что я о нем ничего не знаю. Одна надежда на отца, которому я позвонил перед этим визитом. Может, он меня просветит?

- Так чем обязан знакомству, Юрий Алексеевич? Неужто счастливый случай?

- Да какой там случай! Случайно на джипе нашей службы безопасности сюда не привозят. Да и вообще мы с вами могли недавно в Киеве столкнуться… А может, и сталкивались, только не узнали друг друга по причине того, что не были представлены.

- Неужели ваша служба безопасности не снабдила вас моей фотографией?

Тут Литвинов вполне искренне расхохотался.

- Валентин Константинович, дорогой, неужели вы думаете, что я ездил в Киев, чтобы следить за вами? За кого вы меня принимаете?.. Осуществлять наружное наблюдение? Мне?

- А что прикажете мне думать? - развел я руками. - Мне ничего ни по поводу ваших полномочий, ни по поводу ваших целей не известно.

- Неужели этот мудила вам так ничего на сей счет не поведал? - весело поинтересовался Литвинов.

- Практически. Видимо, вы здорово законспирированы.

- Да ну, - беспечно махнул он рукой. - Какое там!

Ну, веселись-веселись, подумал я. Эта светская болтовня стала мне надоедать. К тому же он все время демонстрировал, что я тут перед ним выступаю в роли чуть ли не подследственного.

- Юрий Алексеевич, мы так, конечно, долго можем с вами мило болтать. Но я человек свободный, а вы - очень занятой. Я, как бывший следователь и журналист, все равно в ходе этой болтовни получаю информацию - по мелочам, по деталям, но получаю. А вы обо мне никакой информации не получаете…

- Да вы не гоните, Валентин Константинович, не гоните… Дьявол-то, он в деталях как раз и скрывается. Вот вам еще одна - ведь я в Анну Юрьевну влюблен был в свое время. И страстно, знаете, так. Волнительно и возвышенно. Что вы так на меня смотрите, я ведь не старик вовсе! Еще горит огонь желаний!

- И что же она? - только и сумел спросить я. - Не ответила взаимностью?

Признаться, на сей раз этот гомункулус меня удивил. Во-первых, известием о Разумовской. Такого поворота сюжета я не ожидал. А во-вторых, чего это он так разнагишался перед посторонним человеком?

- Она? А она ничего не знала об этом. Я так и не посмел открыться ей. А потом все закончилось само собой. Отмерло.

Литвинов смотрел на меня серьезно, но глаза его выдавали. Врет все, подумал я, притворяется, играет.

- А вы, Юрий Алексеевич, что же, такой влюбчивый? Живете страстями?

- Ну, страсти мне ведомы… А теперь, когда вы получили кое-какое представление обо мне, составили мой психологический портрет, перейдем к делу.

Тут он вроде бы опять подмигнул мне - мол, чего уж нам таиться, раз уж мы в одну женщину влюблены были.

- А дело наше такое. Ваш друг реанимировал скандал, который наша компания пережила полгода назад. Вернее, казалось, что пережила. Судя по тому, что вашему другу предоставили материалы сугубо служебного пользования, внутри компании есть люди, которые хотят, чтобы скандал вспыхнул снова. Согласитесь, мы просто обязаны их нейтрализовать, компания не может уподобиться библейскому дому, который рухнул только потому, что разделился внутри себя.

- Простите, а кто это мы? И что значит - нейтрализовать?

- Мы - это люди, сплотившиеся вокруг нашего генерального директора Леонида Ильича Бучмы.

- Сплотившиеся - это хорошо, - засмеялся я. - Давненько я не слышал таких выражений.

- Слишком по-советски звучит? А это я специально для вас употребил. Пусть, думаю, человек порадуется, посмеется, глядишь, расслабится… А я этим и воспользуюсь! Так вот мы хотели узнать, кто работает против компании внутри нее самой? Кто, преследуя собственные интересы и выгоды, готов вывернуть наружу все корпоративные потроха? Ваш друг Веригин интересовал нас меньше всего. В конце концов, он сыграл роль, как говорят ваши коллеги-журналисты, сливного бачка. И только. Просто нам хотелось нейтрализовать предателей. Признаюсь, несчастная мысль обратиться в вашу контору принадлежала мне. Я хорошо знаком со спонсором господина Макогонова. Кто же мог знать, что этот мудила поручит заняться данным делом другу господина Веригина?

- Нас всех подстерегает случай! - процитировал я.

- Что? - не понял Литвинов.

- Есть такие стихи, - объяснил я. - Жизнь без начала и конца, нас всех подстерегает случай!

- Ну да, стихи… А что касается случая… Скорее тут другое - господин Макогонов принадлежит к числу тех несчастных, у кого даже добрые намерения непременно оборачиваются глупостью и ерундой. Карма у него такая, как сейчас принято выражаться. Так вот. Ко времени вашего возвращения из Киева… А согласитесь, приятную поездку вы благодаря нашему заказу совершили, Валентин Константинович? - вдруг сказал он чуть ли не с завистью.

Черт его знает, может, он рассчитывал смутить меня, но я только расплылся в гнусной ухмылке:

- Еще бы!

По-моему, радости этим я ему не доставил. Что принесло мне некоторое удовлетворение.

- Словом, к вашему возвращению я осознал свою ошибку. К тому же из других источников мы узнали, кто распространяет информацию… Заказ мы, естественно, тут же сняли. Никакого интереса господин Веригин для нас уже не представлял. И вдруг - печальное известие о его нелепой смерти. А потом узнаем известие еще более печальное - вы в чем-то сомневаетесь, собираетесь что-то там расследовать и связать его гибель напрямую с нашей компанией.

- Кто это вам сказал?

- Да никто мне об этом не говорил! Но это же понятно. Ведь вы как думаете? Существует некая история с публикацией господином Веригиным компромата. Вы пытаетесь узнать, кто за ней стоит. В это время господин Веригин нелепо умирает. Кто виноват? Разумеется, тот, против кого был направлен компромат. Пионерская логика!

- Может быть, но мне не понятно, чего вы тогда так переживаете?

Тут он, наконец, не выдержал и встал из-за стола. Прошелся по кабинету. Нет, роста он был, конечно, небольшого, но и не карлик. Вполне справный мужичок. А туфли его выглядели так, словно никогда не ступали ни на что, кроме ворса ковра, который предварительно хорошо пропылесосили.

- Да поймите вы, не правды мы боимся! Правда для нас ничем не опасна. Нам не нужен шум. Поползут слухи, подозрения… Вы человек довольно известный, пишущий, подхватят другие журналисты, потому что умер их коллега. Начнут дергаться наши кураторы в правительстве и администрации президента, ведь мы компания наполовину государственная… А у них там свои недруги есть, желающие перехватить наши финансовые потоки. В общем, начнется суета и дрызготня, которая никому не нужна. И нашему любезному отечеству в том числе, потому что тут же напрягутся зарубежные партнеры и конкуренты. А прямые враги начнут скалить зубы… Вам же за отечество наше обидно?

- Бывает, - согласился я.

- Поймите, мы боимся не того, что вы там что-то нароете. Ничего вы не нароете. В лучшем случае узнаете, что у нашего генерального есть враги. Господи, вот новость! В Интернет прогуляйтесь, там все есть. Просто нам сегодня в силу политических и коммерческих обстоятельств абсолютно не нужен скандал. Он нам очень повредит. Вы же знаете, как реагирует рынок на такие вещи!

- Рынок реагирует нервно, - сказал я. - Знаете, когда я слышу такие выражения - рынок затаился, рынок выжидает, рынок испугался, - я представляю себе некую мерзкую, трусливую тварь, которая все время хочет кого-то сожрать, и если не жрет, то потому, что выжидает удобного момента. Но сытости она, подлая, не знает.

- А вы что у нас - социалист?

- Да что вы! Просто не думаю, что ради каких-то рыночных догм надо приносить в жертву собственных стариков и детей.

Литвинов снова уселся. На сей раз не в свое роскошное кресло, а на стул напротив меня. Теперь мы выглядели с ним как два шахматиста, но шахматной доски между нами не было.

- Юрий Алексеевич, - сделал я свой ход, - есть вопрос, на который мне очень важно получить ответ.

- Задавайте, - пожал он плечами.

- В статье, которую опубликовал Веригин, все - правда?

Литвинов разочарованно вздохнул. Видимо, я ляпнул, на его взгляд, какую-то глупость.

- Ну, какая такая «вся правда»? Неужели вы думаете, что люди, которые сливали ему информацию, сказали ему всю правду? Неужели вы думаете, что они знают всю правду? Так, полуфакты, полуслухи, которые никак всю правду не выражают и выразить не могут. Потому что она, как обычно, сложна и неоднозначна.

- Так сложна, что широкой публике ее лучше не знать?

- Представьте себе. Понимаете, то, что написал ваш друг в своем материале, это всего лишь детали, обрывки какого-то не самого высокого уровня знания и понимания происходящего. Потому что есть уровни совсем другие, куда более высокие, недоступные даже нам. И поверьте, когда видишь их, картина выглядит совсем иначе. Это уровень столкновения и взаимодействия совсем других сил. Ну представьте себе, противоборство воды и суши, света и тьмы, цивилизации и дикости… Я туда тоже не допущен. Но если вас интересует сие движение небесных сфер, то у вас есть знакомые, которые туда допущены.

- Например.

- Поговорите с Анной Юрьевной!

- Вы хотите сказать, что она…

- Ее призвали всеблагие как собеседника на пир! - почтительно произнес Литвинов. Почтительно, но с уловимой усмешкой. - Тоже стихи… Но всеблагие не какие-то там мистические, ирреальные духи, а вполне реальные люди, решающие сегодня, что у нас добро, а что зло, кому в свет, а кому во тьму…

- Знаете, Юрий Алексеевич, что подсказывает мне жизненный опыт?

- Что же?

- Он подсказывает мне, что и в недоступных нам противоборствах небес и земли, света и тьмы всегда находят себе место конкретные люди, во вполне реальной телесной оболочке, которые действуют исходя из каких-то собственных интересов и расчетов. Интересов вполне конкретных и материальных.

Литвинов некоторое время обдумывал мое высокомудрое замечание, а потом молча вернулся в свое руководящее кресло. Он сначала погрузился в него, а потом погрузился в какие-то свои мысли. Словно забыв обо мне. Молчание длилось и длилось и в конце концов показалось мне оскорбительным. Я сижу и послушно жду, когда господин соблаговолит обратить на меня внимание.

- Так на кой черт вы меня пригласили? - тоном трамвайного хама осведомился я.

И вообще, достал он меня этой Анной Юрьевной, скотина! Уж с ней-то я как-нибудь без этого гомункулуса разберусь. Хотя получается, что-то он о Разумовской знает такое, что мне не известно.

Литвинов посмотрел на меня с нескрываемым удовольствием. И холеные ручки свои развел в стороны.

- Помилуйте, Валентин Константинович, что это вы так рассердились? Уж я-то перед вами, как на духу! Мы просто хотели довести до вас нашу позицию. Честно и откровенно. История, в которую не по нашей воле оказался втянут ваш друг, закончена. Никто не ожидал, что она закончится так, но ничего переиграть мы с вами уже не можем. И вернуть вашего друга к жизни тоже. Поэтому нам бы не хотелось никаких продолжений, сюрпризов и неожиданностей. Вот, собственно, и все. Такова наша позиция. И мы будем ее защищать всеми доступными нам способами.

- Надеюсь, обойдемся без стрельбы? - буркнул я. - А может, вы предпочитаете автомобильные аварии? Или попросту - кирпичом по голове?

- Откуда я знаю, - рассеянно, как о чем-то неважном, пробормотал Литвинов, уткнувшись в ноутбук. - Это не моя епархия, я такими делами не занимаюсь. Мне поручено переговорить с вами, я свое дело сделал. Могу признаться, удовольствия мне это не доставило.

- А я думал, вы меня успокоите, - сказал я.

- Еще чего! Я не психотерапевт, - хмыкнул он. - Ваше душевное равновесие меня не слишком волнует.

- Но меня вот несколько настораживает ваше слишком пристальное внимание к деталям и обстоятельствам моей личной жизни. Оно чрезмерно для простого обмена мнениями.

- Ну, во-первых, по-моему, так сегодня принято работать. Чтобы говорить с человеком, надо знать, что это за человек. А во-вторых, я же вам честно сказал, что это не простой обмен мнениями. Нам не нужен скандал. Он может повлиять на положение компании. Пока никто из ваших коллег прямо не связал смерть господина Веригина с той самой публикацией. Но если вы начнете, другие подхватят, и пойдет потеха, которая может принести весьма серьезные убытки.

- И скажется на положении вашего руководителя?

- Ну, не надо преувеличивать, - укоризненно покачал головой Литвинов. - Сейчас, когда все так заняты провалом нашего отечества на Украине, не до него.

- Скажите, а господин Бучма в курсе происходящего?

- А разве это что-то меняет? - с некоторой даже обидой ответил Литвинов. - Вас не устраивает мой уровень?

- Мне просто любопытно узнать устройство вашей вертикали власти. Как складывается ваша иерархия? Ведь в каждой конторе она складывается по-своему и обычно не совпадает со штатным расписанием. Кстати, такой вопрос… А ваша служба безопасности занималась Веригиным?

Тут Литвинов сложил руки на затылке, потянулся и уставился в потолок. Ознакомившись с его рельефом, он снова посмотрел на меня. С сожалением.

- С вами трудно договариваться, Валентин Константинович. Вы не слышите собеседника. Странная особенность для следователя. Но я сделаю еще одну попытку… Так вот, я не возглавляю службу безопасности компании и не в курсе ее действий. Ее глава выходит непосредственно на генерального. И обычно результаты деятельности службы я, как и весь персонал, узнаю в виде его приказов и решений. И я никак не могу понять, какое отношение ее деятельность может иметь к смерти человека на улице от сердечного приступа?

- Результаты медицинской экспертизы еще не известны, - напомнил я.

- А вы ждете каких-то сенсаций? - с удивлением осведомился он.

- Я просто хочу знать точно, что случилось с моим другом, - сказал я. - Всего-навсего.

- Ну что ж, - сказал Литвинов, снимая трубку телефона. - Стороны изложили свои позиции и на сем расстались. До свидания.

Признаться, идя к двери, я ожидал каких-то слов, которые можно будет принять, как угрозу или предупреждение, но ничего не услышал. Господин Литвинов уже с кем-то говорил по телефону. Разумеется, снисходительно.

Глава 20

Обязательная доля

[20]

Лара была патологическая аккуратистка. Она постоянно что-то протирала, ставила на место, приводила в порядок, благо Веригин делал все, что мог, дабы этого порядка в их доме не было. Но делал он это без всякого умысла. Бедлам и беспорядок ему не мешали абсолютно, он их просто не замечал. А Лара так же бессознательно не могла видеть раскиданные вещи, засунутые куда придется книги, грязную посуду на столе или в раковине. Вот так они и жили.

Но на сей раз в квартире все сияло чистотой так, словно здесь вообще никогда не едят, не спят, не ходят в туалет, а только и знают, что убираются. Скорее всего, Лара таким образом просто успокаивала себя, а не старалась инстинктивно убрать с глаз все, что напоминало бы о Веригине. Но даже если это и не так, упрекать ее было не в чем. Каждый по-своему выбирается из положения, в котором оказалась она.

Однажды я занимался расследованием исчезновения жены немолодого уже мужика, человека пьющего, недоброго, но умного и наблюдательного. Так он мне сказал тогда, что женщине гораздо проще пережить смерть мужа, чем мужчине смерть жены. Мужика забыть - ничего не стоит. Вещи его личные, одежду продать или выкинуть, и ничего от него в квартире не останется, как будто и не было. А вот жена - совсем другое дело. Куда ни ткнешься, все о ней напоминает - каждая чашка, ваза, занавеска… Даже веник какой-нибудь поганый - и тот ее! Кстати, подозревали тогда мы в первую очередь его. Но тело жены мы в итоге не нашли. Я так и не решил для себя - его рук это дело или нет?

Лара была вся в черном, но выглядела скорее задумчивой, чем убитой горем. Обычно она выглядела, как всегда. Веригин иногда смеялся: сидит с таким видом, будто всемирную проблему решает, а спросишь, в чем дело, оказывается, думает, что завтра на работу надеть… Лара была совершенно лишена зависти, а самолюбие ее было совершенно неуязвимо. Она будто бы знала про себя некую тайну. И эту тайну никто и ничто не могло опровергнуть, рядом с ней все остальное в жизни было лишь прахом на ветру.

- Лара, тебе с поминками помощь нужна, ты скажи, что нужно и как, - сказал я без всякого энтузиазма.

Я не выношу похороны и все, что с ними связано. По-моему, во время этих мероприятий люди никак не могут скрыть своей радости по поводу того, что они, в отличие от покойника, живы и оттого их скорбь выглядит напускной и неискренней. И потом мне кажется, что на похоронах как будто распространяется какой-то заразный вирус, от которого уже невозможно излечиться. Мне скажут, что это блажь и химеры. Не стану спорить. Однако чувствую я себя всегда именно так. И ничего тут уже не переменить.

Не помню, сколько мне тогда было - лет пятнадцать? - но я вдруг принялся думать о смерти. Я вдруг ощутил ее неизбежность нестерпимо ясно, до холодной пустоты в груди, чуть ли не до слез. Нет, это не было обычное подростковое желание увидеть, как все будут убиваться над тобой, если ты вдруг ни с того ни с сего окажешься в гробу. Я просто вдруг стал ощущать оглушительную краткость моей жизни и невозможность избежать того, что называется смертью. Чаще всего это накатывало на меня ночью. И видимая в темном окне глухая серая стена соседнего дома с черным квадратом темного окна под самой крышей - почему-то там никогда не горел свет - вызывала во мне непреодолимый ужас, будто что-то страшное копилось и клокотало там…

А потом все прошло, мы переехали в новую квартиру, где вид из окна был замечательный - старенький запущенный стадиончик. По ночам оттуда доносились возбужденные пьяные голоса и неестественно веселый женский смех, обычно сменявшиеся чуть позже отвратительной руганью и глухими рыданиями…

- А поминок не будет, - сказала Лара. - Женя не хотел.

- В смысле?

Признаться, я ничего не понял.

- Представь себе… Летом, когда жара была, он почувствовал себя неважно и вдруг подошел ко мне и говорит: если со мной что-то случится, я не хочу никаких особых похорон, никаких поминок. Не хочу, чтобы на меня смотрели, когда я буду в гробу. Так что - сжечь, и как можно быстрее. Не хочу, чтобы тут пили, ели, несли про меня какую-нибудь чушь. И тебе этого не надо. И деньги на это тратить не стоит.

Она рассказывала спокойно, сосредоточенно, старательно, словно боясь что-то забыть или перепутать.

- В редакции хотят что-то устроить, но я, наверное, не пойду. Ты же знаешь, он там был чужим… Я ни в чем их не обвиняю, но идти туда не хочу, - все так же спокойно, но твердо произнесла Лара.

- Не знаю, - пробормотал я. - Может, и правильно…

Она на секунду подняла глаза. Взгляд у нее был твердый. Она не нуждалась в моем одобрении. Она уже все для себя решила. Вернее, она ничего не решала, для нее все давно уже было ясно.

Потом она снова подняла на меня глаза. И я увидел, что взгляд ее изменился. Теперь она смотрела на меня внимательно, словно прикидывая про себя - говорить мне что-то или не стоит. Я не представлял себе, о чем она думает, поэтому мог только ждать ее решения.

И она решилась.

- Валя, я хотела тебе сказать, что эта женщина… Кошкарева… она имеет какое-то отношение ко всей этой истории.

- Какой истории? - не понял я.

- С Женей. То, что случилось, произошло и по ее вине. Вернее, я не знаю, виновата ли она в чем-то или нет, но я знаю, что она принимала в этом участие.

- Погоди, что ты имеешь в виду?

- Я имею в виду ту публикацию и все то, что за ней последовало, - четко объяснила Лара.

Вот так, подумал я. Сначала дамочка налетает на меня коршуном и грозит вывести на чистую воду, а потом выясняется… А что, собственно, выясняется?

- Что значит - принимала участие? - решил уточнить я.

- Они вместе готовили эту публикацию.

- Почему ты так думаешь? - спросил я. Но я уже знал, что Лара говорит правду.

- Я слышала их разговоры, - вздохнув, сказала она. - Они советовались, кого стоит упоминать, кого нет… Какие документы использовать.

Вот теперь все становится понятно, подумал я. Понятно, почему Женька так скрывал свой источник и не выдавал союзника даже мне. Потому что источником, союзником, а может, и вдохновителем была его любовница. Всего-навсего. Но кто тогда она - только почтальон, посредник? Или…

- Ты не подумай только, что я из ревности… Просто это правда.

Конечно, правда. У правды всегда свой неповторимый, единственный вкус. Это я знал по своей следовательской работе. Ты путаешься в версиях, догадках, противоречивых фактах, а потом вдруг видишь - вот она, правда. Так это было на самом деле, и никаких иных доказательств тебе не нужно.

- Не знаю, нужно тебе это или нет, - тихо сказала Лара.

Она стояла у окна, кутаясь в черную шаль. Я подошел к ней и обнял за плечи. Лицо у нее было усталое. Усталое лицо немолодой женщины, которой жизнь давалась совсем не просто. А теперь судьба приготовила ей испытание и похлеще. И я ничего не мог для нее сделать. Не потому, что я какой-то урод и чудовище. Просто я ничем не мог ей помочь. Я даже не знал, когда мы теперь увидимся и увидимся ли вообще когда-нибудь. Мы почти не виделись, когда Женька был жив, что же будет теперь, когда его нет?

Глава 21

Время совершения преступления

[21]

Отец был не один.

Дверь мне открыл Александр Владимирович Панин, небольшого роста, но ладно скроенный мужчина с аккуратно подстриженными благоухающими усами. Выглядел он столь же начищенным и отглаженным, как и господин Литвинов. Но в его чистоплотности не было ничего от бросающейся в глаза порочности и самовлюбленности Литвинова. Это была опрятность и врожденная чистоплотность потомственного офицера, человека, убежденного, что в любой ситуации нужно и можно сохранить лицо и достоинство.

В свое время они начинали в Киеве вместе с отцом, но потом пути их разошлись - отец остался в прокуратуре, а Панина пригласили в КГБ. Когда страна, которой они приносили присягу, пропала во мгле истории, каждый по-своему отыскивал место в новой действительности. Отец продолжал службу на ниве законности, которая совершенно не вписывалась в идеологию народившегося в суете и разрухе вновь перевернувшегося государства Российского, а Александр Владимирович государеву службу покинул и вместе с другими дальновидными сослуживцами организовал некое агентство экономической безопасности.

Поначалу небольшое, оно разрасталось и разрасталось за счет бывших работников постоянно реформируемых спецслужб. Занималось агентство все больше разруливанием коммерческих споров. О его возможностях среди людей не слишком осведомленных ходили всевозможные легенды и слухи. Но я из своего опыта и разговоров с отцом знал, что возможности эти слишком преувеличены и мифологизированы. Агентство губила благотворительность. Им было трудно отказать своим бывшим коллегам советских времен, оказавшимся вдруг на мели и практически без средств к существованию. Но бывшие генералы и полковники, которых в агентстве становилось слишком много, плохо ориентировались в новых обстоятельствах жизни, не понимали, как надо действовать теперь. К тому же и связи их с новыми людьми в государственных органах стремительно таяли, потому как они не любили, да и просто не понимали друг друга.

В общем, агентству грозила типичная советская болезнь - вырождение, одряхление, закупорка вен… Но, к их счастью, в этот момент во главе его оказались несколько людей с фантазией, соображением, нюхом, но без советских предрассудков и догматов. Они сообразили, что участие в бандитских разборках не сулит теперь больших выгод. К тому же государство Российское каким-то очередным чудом и Божьим промыслом не рассыпалось окончательно в прах, а как бы из этого праха даже и восстало. И напрягши оставшиеся связи в верхах, агентство заключило некие договоренности с некими государственными органами. Оно при необходимости выполняет их заказы и деликатные поручения на альтруистических началах, а ему за это предоставляются либо гранты на выполнение аналитических разработок для того же государства, либо договоры со структурами, в которых есть государственное участие. И жить агентству с тех пор стало легче, веселее как-то.

Панин в большие начальники не лез, но дело знал, в советских шорах не задубел. За это его в агентстве ценили. Он довольно часто бывал у отца, когда ему требовалась какая-то помощь или совет, и, насколько я мог судить, помощь эта вполне неплохо оплачивалась. Несколько раз, когда я оказывался в поисках работы, Панин предлагал мне подумать об агентстве, но я пока отказывался - видимо, не прижало по-настоящему.

Отец с Паниным сидели на кухне за чаем с коньяком. Коньяка в бутылке оставалось лишь на самом донышке.

- Выпьешь? - поинтересовался отец. - Между прочим из Львова, самого что ни на есть центра оранжевой революции.

- Если это называется выпить, - хмыкнул я, критически оценивая уровень жидкости в бутылке. - А вы времени даром не теряли.

- Ты давай наливай, а то и этого не достанется, - сказал отец.

Он выглядел довольно оживленным, и я подумал, что он все-таки молодец. Выпил рюмку и налил себе чаю.

- Давай-ка, сынок, лучше попросим Александра Владимировича немного просветить нас на предмет компании «Крокет». Пусть он расскажет, що вона такэ и с чем ее едят.

Панин что-то о них знает, удивился я. Откуда?

- Они одно время с сией компанией работали, - объяснил отец. - И довольно плотно.

- Ну, ничего особенного не было, - запротестовал Панин. - Мне поручили собрать информацию, я собрал. Кстати, информацию весьма поверхностную, потому что команда была именно такая - в общих чертах. В кишки, было сказано, не лезть. И в шкафы со скелетами тоже.

- А что, были скелеты? - полюбопытствовал я.

- Смотря что иметь в виду, - пожал плечами Панин. - Трупами и убийствами я не занимался. Цель была - составить заключение о перспективах и направлениях развития.

В общем, как выяснил Панин, корпорация представляла собой конгломерат фирмочек и фирм, которые занимались всем, что под руку подвернется. От детских игрушек до бриллиантов. Был у них одно время и такой бизнес. Подвернулась возможность закупить неограненные алмазы - закупили. Решили создать свои ограночные мастерские, набрали за хорошие деньги мастеров-огранщиков, закупили станки. Потом алмазы кончились, да к тому же оказалось, что рынок бриллиантов такой специфический и капризный, что лучше туда не соваться. Плюс к этому они еще связались с контрабандистами, которые алмазы гранить вовсе не собирались, а просто гнали их за границу.

- История сама по себе глупая, - засмеялся Панин, - но характерная. Дает представление о нравах и образе мыслей руководителей компании. Брезгливостью и вкусом они не отличались.

А наверху о «Крокете» просто забыли.

- Ну да, зачем нам «Крокет»? - неведомо кого спросил отец. - А зачем нам свои самолеты? Зачем космос? Зачем наука? Мы нефть жрать будем и газом закусывать. Зачем людям деньги на производство давать - они же их сразу украдут!

- Ну да, есть такая философия, - согласился Панин. - Между прочим эти мужики из «Крокета», что не разбежались да не разъехались, днем подрабатывали, где и как могли, а вечерами приходили и двигали вперед науку и технику. Или наоборот - днем двигали, а вечерами добывали себе средства на пропитание. В общем, предприятие они на своем дурацком энтузиазме сохранили и даже умудрились какие-то открытия там совершать. Наверху немного зашевелились, когда американцы и китайцы вдруг заинтересовались разработками и технологией «Крокета».

- Представляю, что они там придумали! - покачал головой отец. - Какой выход из положения нашли.

- Да дело-то известное, вполне обычное, отработанное, - махнул рукой Панин. - Поставили во главе «Крокета» своего человека, в горячих делах проверенного и там же запачканного, предоставив ему особые полномочия и переменив устав компании. В результате все финансовые потоки и международная деятельность «Крокета» оказалась под его контролем. Ну и на сем о «Крокете» наверху благополучно забыли, отдав его в полное распоряжение Бучмы и его подручных. Среди которых самое важное лицо…

- Господин Литвинов, - с первого раза догадался я.

- Правильно, - не стал спорить Панин. - Человек незаурядный и непростой. Там, в окружении Бучмы, есть просто жулики и интриганы, этот не из них. Его мания величия палит изнутри, но просто растаскивать и продавать то, что плохо лежит, ему неинтересно.

- Ну да, чем круче «Крокет», чем больше к нему интереса, тем больше этот господин чувствует себя важной особой, - согласился отец. - Поэтому с банальными жуликами, чья цель украсть и смыться, Литвинову не по пути. В возрождении «Крокета» он видит и свой личный шанс продвинуться еще дальше.

- И здесь его интересы с интересами своего начальника сильно расходятся, - подтвердил Панин. - Бучме уже ничего, кроме покоя и благоденствия своего семейства, не нужно. Ну, еще подбросить дровишек на свои зарубежные счета, ну, еще дачку приобрести… Ему главное, чтобы все было тихо и незаметно. Но и думать, что он никакого сопротивления при малейшей опасности для себя не окажет, не надо. Он, собственно, давно уже только одним занимается - следит, кто да чем в его хозяйстве занимается. Разводит людей, стравливает, выживает ненадежных… За свое благополучие он на все пойдет. Потому службу безопасности холит и лелеет, для него люди оттуда в тысячу раз важнее любого академика или гениального конструктора.

Что ж, все это сильно похоже на правду, подумал я, вот только…

- Но тогда непонятно, чего он вдруг влез в эту аферу полгода назад, когда заключал сделку с сирийцами? - с сомнением сказал я. - За это могли крепко по башке настучать!

- Но ведь не настучали, - напомнил отец.

- Значит…

- Значит, получил гарантии, - спокойно сказал Панин.

- Какие?

- Что в случае чего его прикроют и в обиду не дадут.

- Но такие гарантии могут дать…

- Люди, которым он поверил.

- Или люди, которые могут его по-настоящему напугать, - добавил отец.

- Ну, допустим, - сказал я. - Тогда, в первый раз, пронесло…

- Но напуган он был страшно, - перебил меня Панин. - Он был в полной прострации. Мне говорили, что это был ходячий труп, который разговаривал сам с собой и чуть ли не плакал прилюдно. Но потом помаленьку оклемался.

- И тут опять появляется статья в «Эхе», - напомнил я.

- Я думаю, он был вне себя - от страха и ярости, - ответил на мой незаданный вопрос Панин.

- Но зачем и кому это было нужно - возвращаться к истории годичной давности? - подкинул нам с Паниным тему для обсуждения отец.

- Кто-то посчитал, что появилась возможность его добить окончательно, - предположил я.

- Это может быть кто-то внутри компании или кто-то со стороны, - добавил Панин.

- Хорошо, допустим, - согласился отец. Можно было подумать, что он ведет оперативное совещание. - И что господин Бучма предпринимает?

- Ему надо выяснить, кто сливает информацию. Откуда идет угроза? - высказался Панин.

Я промолчал, потому что добавить мне было нечего.

- Это понятно, - нетерпеливо сказал отец. И столь же нетерпеливо спросил: - Что он делает? Сам же он заниматься этим не будет?

- Он поручает разобраться самым доверенным лицам, - опередил меня с ответом Панин. - А самые доверенные - это Литвинов и служба безопасности…

Мы с Паниным старались проявить себя перед отцом, как первоклассники перед учителем. Вот что значит харизма!

- Совсем недавно этот самый Литвинов уверял меня, что действует вполне самостоятельно. И о том, чем занималась служба безопасности, он не имеет ни малейшего представления, - проинформировал я старших товарищей.

Товарищи мою информацию оценили по-своему.

- Пусть он эти сказки другим рассказывает. Трудно поверить, что Бучма не подключил свою службу к этому делу. Просто этот проныpa хочет себя обезопасить на всякий случай. А действуют они, конечно, сообща, - проворчал Панин.

Какое-то время мы помолчали. Судя по всему, каждый из нас оттачивал про себя свою версию случившегося.

- Там есть еще одна деталь, - на всякий случай решил я поставить их в известность. - Жена Веригина убеждала меня, что в работе с материалом самое активное участие принимала некая госпожа Кошкарева, бывшая в последнее время любовницей Веригина…

Отец с Паниным посмотрели на меня с тем любопытством, с каким нормальные мужики обычно реагируют на подобные сведения.

Потом отец насмешливо сказал:

- Конечно, жена о любовнице мужа! Что может быть объективнее?

А Панин сказал вещь куда более любопытную:

- Погоди-ка, погоди! Уж не Арину ли Дмитриевну Кошкареву ты имеешь в виду? Такая шустрая дамочка с белой челкой по самые глаза?

Тут пришла моя очередь посмотреть на него с изумлением.

- Александр Владимирович, вы-то ее откуда знаете?

- Милый мой, так она в этом самом «Крокете» как раз работала, когда я ими занимался. В центре по связям с общественностью. А курировал этот центр…

- Господин Литвинов, - негромко сказал отец.

- Погоди, а ты что, знал это? - уставился я на него.

- Догадался, - усмехнулся он.

- Все? Или будут еще сюрпризы? - повернулся я к Панину.

Но тот только развел руками.

И тут мне позвонил Сережа Прядко. И сказал, что экспертиза следов насильственной смерти не нашла - самый натуральный сердечный приступ. Правда, есть некоторые данные, которые могут свидетельствовать о том, что тело Веригина попало на улицу не сразу, а через какое-то время после смерти. И еще есть следы ушибов, но они вполне могут оказаться последствиями падения на улице.

- А что у тебя? - спросил для порядка Прядко.

Судя по всему, Сережа уже не верил, что из этого дела можно вытащить что-то еще. Так мне, во всяком случае, показалось.

- Пока одни соображения и ничего конкретного, - честно сказал я. Немного подумал и попросил: - Слушай, попроси экспертов проверить, нет ли следов жировой эмболии в сосудах легких?

- Господи, - вздохнул он. - Откуда ты слов таких понабрался? А это может что-то дать?

- Пока не знаю, но проверить стоит, - уклончиво сказал я.

- Ладно, записал эту алхимию, - устало сказал Сережа.

И отключился. Судя по голосу, у него был тяжелый день.

Отец внимательно смотрел на меня. А потом спросил:

- Дело Коккеля?

Я кивнул. Потому что вопрос все-таки оставался. И вопрос этот звучал очень просто: даже если Женька действительно умер в результате сердечного приступа, что этот приступ вызвало? Страх, эмоциональное потрясение или тупое физическое насилие? И были ли обнаруженные на его теле повреждения действительно следствием падения уже после смерти? Или они - результат пыток профессионалов, умеющих оставлять минимум следов?

В свое время я под влиянием отца увлекался изучением истории криминалистики. Он мне подсовывал всякие редкие книги, где были описаны всякие криминальные казусы и яркие дела. И потому я знал, что во все время существования криминалистики была обширная область судебной медицины, которая занималась исследованием того, как отличить повреждения, полученные человеком еще при жизни, от тех, что сознательно или случайно причинены ему после смерти. Естественно, многие из открытий чуть ли не столетней давности устарели и сегодня почти забыты, но один случай я вспомнил сразу, как только услышал про смерть Женьки.

Дело было в довоенной Германии. Некий коммерсант въехал на своем «опеле» в столб. Автомобиль загорелся, и тело водителя извлекли из него совершенно обгоревшим. У полиции было две версии: сердечный приступ и самоубийство. Но когда выяснилось, что коммерсант незадолго до этого застраховался на очень большую сумму, а сразу после его смерти жена предъявила претензии на страховые суммы, возникли подозрения, что все не так-то просто.

Страховая компания обратилась к известному судебному медику Коккелю. Тот провел вскрытие и установил, что мельчайшие кровеносные сосуды в легких погибшего человека закупорены светлыми, как вода, каплями. Это была так называемая жировая эмболия. А Коккелю было хорошо известно, что хирурги и патологоанатомы давно уже обратили внимание на то, что в результате ударов по телу, переломов костей, жестоких пыток наступает закупорка мелких сосудов легких частицами телесного жира, что ведет к прекращению кровообращения и смерти. Причем такая эмболия может развиться буквально в течение нескольких секунд. И в той или иной форме она всегда следствие внешнего насилия над жертвой.

Исходя из этого, Коккель пришел к выводу, что человек в автомобиле не умер от сердечного приступа и не покончил жизнь самоубийством, а был убит прежде, чем сгорел. И скорее всего, был убит именно самим коммерсантом, который задумал страховое мошенничество. За женой коммерсанта была установлена слежка, и вскоре ее муж действительно был задержан. Сначала коммерсант утверждал, что действительно в его машине был другой человек, но он его не убивал. Просто его случайный попутчик заснул, а когда они врезались в столб и машина загорелась, сам он выскочил и от страха убежал. Однако Коккель был уверен, что наличие эмболии опровергает его версию. Он убеждал полицию, что человек в автомобиле погиб до пожара и погиб в результате насилия. И в конце концов истина была установлена. Припертый к стене коммерсант сознался, что действительно сначала оглушил, а потом задушил случайного путника, которого подобрал по дороге, и только потом уже аккуратно въехал в столб и сам поджег машину.

А потом отец сказал:

- Я в Киеве одно время реабилитацией репрессированных занимался. Так, судя по делам, чуть ли не каждый второй из тех ответственных работников, кто попадал в НКВД, числился умершим в результате острой сердечной недостаточности.

Глава 22

Выморочное имущество

[22]

Весь следующий день, как и подобает истинной сове, я провел дома, не снимая халата. Бродил от компьютера к телевизору, в перерывах листал газеты и никак не мог понять, на кой черт мне нужна эта лавина бесконечной информации, которая не имела никакого отношения к моей конкретной жизни, единственной, неповторимой и короткой, как всхлип несчастного, которому ночью проломили голову в глухом переулке.

Накануне я пообещал Разумовской пойти с ней на торжество по случаю юбилея какого-то пиар-агентства и теперь проклинал себя за малодушие и уступчивость. Мыкаться среди толпы торопливо пьющего и едящего народа, встречать каких-то полузабытых и полузнакомых людей, говорить с ними, выслушивать глупости и недоумения по поводу смерти Веригина, а потом еще наткнуться на Бегемота… Вот радость! Но Анетта была неумолима, и я, естественно, сломался.

Куцый декабрьский денек за окном стремительно катился к своему бесславному концу. За ночь потеплело так, что от снега остались лишь грязные лужи. Похоже, что надвигавшийся Новый год придется встречать под дождем. В водосточных трубах что-то ухало, оседало, а потом вдруг срывалось и летело вниз с утробным грохотом.

Я поймал себя на том, что на самом-то деле все время думаю о загадочной роли госпожи Кошкаревой во всей этой истории. Именно она теперь оказывалась тут едва ли не главным действующим лицом…

Если смотреть с этой точки зрения, то становится понятным многое. И зачем Женька полез в эти дела. И почему сам работал с текстом от его появления до публикации. И почему был так скрытен со мной в Киеве. И почему оказался в западне, когда на него вышли с серьезными вопросами другие люди…

Что он мог им сказать, если им нужны были сведения об источнике?! Сдать Кошкареву? И надеяться, что с ней они будут вести себя, как джентльмены?

Но вот сама мадам Кошкарева, девушка вроде бы решительная и предприимчивая, почему она так себя ведет в этом сюжете? Чего ради она вдруг кинулась ко мне? Что ей от меня было нужно? Получить какую-то неизвестную информацию? Вынудить меня влезть в эту историю? Зачем?.. Почему после первого сумбурного разговора пропала и больше не звонит? Почему ей невозможно дозвониться?

Так, вдруг вспомнил я, а ведь мы с ней встретились, когда она еще не знала, что именно случилось с Веригиным. Что-то ее, конечно, уже терзало, какие-то нехорошие предчувствия и догадки мучили, но выглядела она хотя и встревоженной, но вполне боевитой дамой, способной постоять за себя.

И вот она узнает, что Женька мертв…

И что?

Господи, да что-что! Тоже загадка века! Она просто пугается. Натурально обмирает от страха. Потому что понимает наконец, куда она влезла и по каким правилам с ней теперь будут играть. Смерть всегда обрушивает ситуацию и прочищает мозги.

А еще она не знает, что сказал Женька своим похитителям до того, как не выдержало его сердце! Выдал ее? Назвал? Если нет, то для нее главное теперь не выдать себя, не проявиться по глупости или случайности. Если да, тогда ей самой надо ждать приглашения, от которого нельзя отказаться, или незваных гостей, которые придут уже по ее душу.

Разумовская, как и обещала, заехала за мной к шести. Я устроился рядом с ней в машине и заворчал, как старый муж. Куда, мол, нас черти тащат, и не лучше ли было посидеть дома…

Анетта лишь молча косилась на меня, больше занятая своими соображениями и выходками очумевших в пробках московских водителей.

Наконец она не выдержала:

- Так, мальчуган, или ты заканчиваешь этот вселенский плач, или я тебя торжественно переименовываю в старикана!

Шутка была не бог весть какая, но на меня подействовала. Я вообще человек впечатлительный.

Согласился ехать, так согласился, подумал я, чего теперь скулить, бормотать пошлости. Терпи молча, а то и постарайся получить удовольствие. А иначе турок ты, а не казак, как говаривал один из киевских начальников моего отца.

Прием был как прием. Таких в Москве каждый вечер десятки, а может, и сотни. Народу было много, об ограничениях в туалетах в пригласительных билетах не извещалось, и потому все выглядело, как говорится, демократично - рядом с мужчинами в смокингах и дамами с блистательными голыми плечами толклись девочки в джинсах, спущенных по самое не балуй, и молодые люди в пропотевших за день рубашках и подозрительных галстуках. Молодые девушки щеголяли, несмотря на зиму, в коротеньких топиках, обнажавших их нежные животики и пупочки. И пупки эти у многих выглядели как третий глаз - выражение одно и то же.

За едой и питьем выстроились жадные очереди, толкаться в которых мне совершенно не хотелось. Разумовская, холодная и неправдоподобно элегантная в своем прикиде а la «железная леди», взором Наполеона осматривала театр военных действий. Скучали мы недолго. К нам протолкался невысокий молодой человек с обритой головой и чрезвычайно самоуверенными глазами. За ним следовал официант с подносом, на котором позвякивали несколько бокалов с шампанским.

- Анна Юрьевна, как я рад! - без особого выражения восторга сказал обритый, лениво оглядывая меня и делая небрежный знак официанту, который высунулся с подносом из-за него.

Мы с Анеттой взяли по бокалу.

- Это Генрих, - туманно сказала Анетта. - Он виновник торжества, а также распорядитель. Генрих, мы тебя поздравляем и желаем дальнейшего процветания!

- Спасибо. - На свою улыбку лысый Генрих затратил минимум усилий и средств - едва губы растянул.

Голова у него была очень красивой формы - с округлым выступающим затылком. Обычно это считают свидетельством развитого эгоизма и самомнения. Такие люди, как правило, считают себя недостаточно оцененными и наделены волей к власти. Да и уши у Генриха были хоть куда - хорошей формы и совершенно пропорциональные всей голове, как это часто бывает у людей умных и тщеславных. В общем, уши на загляденье, их просто грех прятать под волосами.

- А вообще-то Генрих, несмотря на свое германское имя, совершенно русский человек, - вдруг довольно неприятным голосом сказала Анетта, обращаясь ко мне. - Представь себе, заработал денег, перед ним открылись новые возможности, а он немедленно впадает в меланхолию, начинает предаваться размышлениям о смысле жизни и ее тленности, дела его больше не интересуют, перспективы бизнеса тоже… В общем, обкушался. Пресытился, понимашь… Он-то считает, что думает о высоком, а на самом деле все это - дурацкая русская хандра и грех уныния. Может, и банальная обломовщина. Пресыщенность - признак конца, мой милый Генрих, - наставительно закончила она свою раздраженную речь. - Тут наступает саморазрушение, распад.

Звучало все это, как продолжение какого-то давнего спора. Лысый Генрих выслушал задиристые инвективы в свой адрес с покорностью и хладнокровием. Он был симпатичный мужичок, надо сказать. И даже нашел что ответить Разумовской.

- Пожалуй, пресыщенность действительно предел богатства. Но ведь возможен еще стиль. А стиль - это человек.

- Генрих, давай оставим стиль аристократам, лордам в двенадцатом поколении. Нам, вчерашним советским плебеям, не стоит соваться со своими рылами в их очень тесные ряды. Нас может выручить только тяжелый и неустанный труд. Который, как известно, создал из обезьяны человека.

- А я вот не верю в эти дарвиновские штучки, - невозмутимо ответил Генрих. И, кажется, даже лукаво подмигнул мне. - Мне нравится другая теория - божественного начала…

- Ну все, приехали! Можешь не продолжать, - оборвала его Анетта и обернулась ко мне: - Валентин Константинович, простите бога ради, но нам придется оставить вас одного. Это ненадолго. Потусуйтесь пока.

Тут она улыбнулась, наверняка вспомнив, что меня тошнит от этого слова. Таких слов, от которых меня тошнит и которые я сам никогда не употребляю, довольно много. Например, барсетка, стебаться, жрачка, фотка, сиськи… Вот мерзость-то!

- Генрих, я надеюсь, здесь есть помещение, где мы можем спокойно поговорить? - великосветским тоном осведомилась Анетта.

- Разумеется, - ответил тот, несколько даже брезгливо пожимая тянувшиеся к нему со всех сторон руки. - Пойдемте, Анна Юрьевна, уединимся, пока мне тут всю руку не отдавили.

Они направились куда-то в глубину зала. Генрих вдруг остановился, обернулся и с легкой улыбкой сказал мне:

- Увы, ничего личного, только дела.

И надо признать, эта пошлая фраза в его исполнении прозвучала довольно мило.

Когда они скрылись за какой-то тайной дверью, я еще раз оглядел шумное торжище. Тут, как и положено, не столько отдыхали, сколько приценивались, принюхивались, искали ходы, налаживали связи, делали предложения, по-шакальи сбивались в стайки и тут же разбегались в поисках новой добычи…

Начинающие девочки с блестящими, как у кукол, глазками и вываленными наружу упругими грудками, потасканные ветераны, чья слава пришлась на дремучие советские времена, сегодняшние невыдающиеся знаменитости, выпендривающиеся перед остальными, как второкурсницы перед первокурсницами, и настоящие распорядители и спонсоры всего этого бедлама, пробиравшиеся в толпе осторожно, словно боясь ненароком запачкаться…

Все это было вполне узнаваемо и весьма скучно. Если у тебя нет на таких мероприятиях конкретных дел и ты не ищешь себе нового места работы, то лучше всего забиться в угол, выпить в свое удовольствие и смыться пораньше, чтобы не видеть, как шикарно накрытые столы превращаются в кучи вонючего мусора, а табачный дым и испарения десятков тел, накачанных алкоголем, отравляют воздух до рези в глазах…

Мне вдруг показалось, что в толпе мелькнула лоснящаяся рожа Бегемота, и я тут же выбрался в коридор. Как выяснилось, правильно сделал, потому что в нескольких шагах от большого зала, где клокотало дежурное варево, оказался небольшой зал с фруктовым баром, почти пустой. Я положил себе на тарелку винограда, несколько ломтиков дыни и ананаса и устроился в углу.

Прошло совсем немного времени, и в зале появилась мадам Кошкарева. Кажется, она кого-то искала. И очень скоро выяснилось, что искала она как раз меня. Потому что именно к моему столику она и направилась.

Она села напротив, и какое-то время мы молчали. Выглядела она серьезной и сосредоточенной. Так выглядит человек, преодолевший первоначальный испуг и теперь старательно пытающийся отыскать разумный выход из создавшегося положения. Но испуг время от времени возвращается к нему, и, если ты работаешь с таким человеком, важно эти моменты не пропустить, потому как это самое подходящее время для того, чтобы давить…

- Угощайтесь, - радушно сказал я.

- Спасибо, - отозвалась она, но к фруктам даже не прикоснулась.

Она как будто чего-то ждала от меня. Но я не собирался спешить ей на помощь. Тем более что я пока не разобрался, чего же она от меня хочет.

- Я знаю, вы пытаетесь выяснить, что произошло с Женей, - наконец произнесла она.

Интересно, почему она так решила? Сама догадалась или шепнул кто? Такое впечатление, что меня очень стараются затолкать в эту историю. Причем не спрашивая, хочу ли этого я.

- Прошлый раз вы говорили что-то о милиции… - напомнил я. - Обращались?

Она молча покачала головой.

- Ага… Что так? Изменились обстоятельства или степень вашей информированности о происшедшем?

- Валентин Константинович, возможно, я была не права в прошлый раз… Или вела себя как-то не так… Но вы могли бы меня понять и не пытаться сегодня отплатить за это.

Какая милая девушка, всегда пытается бить первой.

- Арина, милая вы моя! - воскликнул я. - Какой реванш? Просто тогда я был уверен, что Женька жив, а вы уже знали, что он вляпался в историю… И весьма нехорошую. Но вместо того, чтобы сказать правду, вы принялись запугивать меня, орать, а потом и вовсе закатили истерику.

Какое-то время я помолчал, чтобы она осознала кое-что. А потом продолжил:

- Но сегодня у меня есть основания полагать, что и тогда, и теперь вы знаете что-то очень важное. А еще есть основания думать, что вы не хотите говорить мне правду, а лишь пытаетесь вытянуть что-то из меня? Честно говоря, я не знаю, что именно. Но будьте уверены, я вам ничего не скажу, пока вы мне не скажете, что известно вам… И сегодня вам уже будет трудно врать, потому что многое мне уже известно и без вас…

Она внимательно посмотрела на меня. Нет, эта девушка не будет хлюпать носом и ломать руки.

- По-моему, вы очень напуганы, - участливо сказал я. - И вряд ли вас так напугал я или мой не очень симпатичный начальник. Вы прекрасно понимаете, что мы для вас не угроза. А бояться вы можете одного - что люди, которым попал в руки Женька, теперь примутся за вас…

Она все так же молчала. Но уже почему-то с весьма уверенным видом. И даже принялась поклевывать виноград.

- Знаете, а может быть, вы мне будете задавать вопросы? - вдруг предложила Кошкарева. - А то я не знаю, что рассказывать?

И тут она посмотрела на меня чуть насмешливо. Ну-ну… Не хочет говорить лишнего, а из моих вопросов надеется понять, что мне известно, улыбнулся я про себя. Да, Веригин с ней, конечно, попал, девица хваткая…

Ну что ж, девушка крымского разлива, давайте попробуем сбегать наперегонки.

- Идея публикации материала исходила от вас?

- Для Жени - да.

- А кто заказал материал вам?

- Вы же теперь немного в курсе ситуации в «Крокете»… Там есть сильная оппозиция курсу господина Бучмы. Это весьма влиятельные в масштабах компании люди, которые хотели бы, чтобы ее деятельность в дальнейшем протекала уже без него. Борьба длится не первый год, силы примерно равны, все может решить благоприятный случай…

- Какой?

- Например, перемена настроений на самом верху… Даже не стратегическое изменение курса, а так, какое-то дуновение, чей-то каприз, чья-то обида… Этого достаточно, чтобы в «Крокете» слетели те или иные головы. Важно эти дуновения уловить. И вот оппозиции - а их, наверное, так можно называть - показалось, что ветры перемен наконец задули… И то, что не удалось сделать полгода назад, когда скандал этот возник первый раз, удастся сделать сегодня.

- Вам предложили по старой памяти, как бывшему сотруднику «Крокета», поучаствовать в реанимации скандала?

- Ну да, что-то в этом роде…

- Погодите, почему они обратились к вам, если вы работали под руководством Литвинова и были его человеком? А он в свою очередь ближайший человек Бучмы?

- Кто это вам сказал? Я вовсе не была человеком Литвинова! Я была сотрудником центра по связям с общественностью, а он был его куратором. Не начальником, заметьте, а куратором. То есть вдохновителем побед, которого мы видели только по большим праздникам.

- Верится с трудом, - усмехнулся я.

- Почему же?

- Я неплохо знаком с господином Литвиновым, - наврал я. - И сдается мне, он не должен был пропустить столь лакомый кусочек.

- Мерси, конечно, за комплимент, но вы о нем ничего не знаете, - спокойно, ничуть не обидевшись, возразила Кошкарева. - Он образец семьянина. Фотографии жены и детей в бумажнике и на самом видном месте в кабинете. Несколько звонков в день на дачу, отпуск только всей семьей, Новый год и Рождество тоже… Нет, здесь мне ловить было нечего. Если бы он закинул удочку, я бы, честно говоря, подумала, но… Ему интересна власть, а не женщины.

Кошкарева смотрела на меня выжидательно и спокойно. Наверняка ждала вопроса: «А как же Веригин?» Но я его не задал. Нарочно. Задал другой:

- То есть вы хотите сказать, что были идейным противником господ Бучмы и Литвинова?

- Ничего такого я сказать не хочу. Это не я, а Женя был их идейным противником, страдальцем за отечество. Просто мне предложили приличные деньги.

- Значит, вы за отечество не страдаете?

- Отечество? - усмехнулась она. - Это когда я жила в Крыму, в Севастополе, мне казалось, что у меня есть отечество… Где-то там, правда, за облаками, но есть. А теперь, когда я пожила в Москве, у меня его, как выяснилось, нет. Растворилось оно в тумане и мраке московской жизни. Плевали здесь все на отечество. Женька только переживал. Ну, может, еще в пустынях да пещерах несколько таких страдальцев скрывается. Я не имею в виду этих сумасшедших патриотов с белыми от злобы глазами. Я говорю о нормальных, образованных, терпимых и умных людях, которым не наплевать на свое отечество. Вот кого здесь днем с огнем не отыскать.

- Ну, это преувеличение, ну да бог с ним, речь не об этом… Я все никак не могу уразуметь, от меня-то вы что хотите?

- Но вы же хотите знать правду о Жене?

Я промолчал в ответ. А что мне было говорить?

- А правду вам никто не скажет, если вы не докопаетесь до нее сами, - продолжала убеждать меня Кошкарева. - А я могу вам помочь.

Ага, вот оно как получается! Мне хочется знать правду. Любой ценой. Но почему? Что мне даст эта правда? Я и так уже узнал много. И то, что мой друг жил с молодой любовницей. И то, что он сам написал и опубликовал материал по документам, которые она ему подсунула по чьему-то наущению.

И то, что он сделал это не бог весть за какие деньги. И то, что он ничего не захотел сказать мне… И все это была правда, вернее, часть правды. Что еще мне предстоит узнать? Узнать про Женьку, который уже умер? Чего я хочу этим добиться?

Ну а эта провинциальная дамочка, из-за которой Женька влез в историю, которая закончилась для него смертью, она чего добивается, предлагая мне на свой страх и риск заняться каким-то расследованием? Чего она хочет?

Я посмотрел на Кошкареву. Она уже доела виноград и теперь курила с сосредоточенностью, с которой способны курить только молодые еще женщины. На секунду она подняла на меня глаза, и я понял, что смотрит она на меня оценивающе и чуть ли не кокетливо. И если я попытаюсь сейчас сделать заход, она, скорее всего, ничуть не возмутится…

Господи, чего она может добиваться? Эта неглупая и решительная хищница? Она уже отошла от того первого ужаса, который накатил на нее, когда пропал Веригин, очухалась от второго приступа, когда узнала о его смерти, и теперь ее мучает третий страх - что пришла ее очередь. И своим злым и пронырливым умом она решила, что самое правильное - пустить гончих псов за другим зайцем. А на роль этого подставного зайца она, похоже, выбрала меня. И для того трубит на каждом углу, что я занимаюсь самостоятельным расследованием и представляю для них главную опасность… Что ж, неглупо. Но я-то тут при чем?

Я не был на нее в обиде. Эта девушка прошла хорошую школу и не она решала, что в ней преподают. Да и предметы ей выбирать приходилось не самой. Просто свой выбор я хотел сделать самостоятельно. Не надо меня науськивать.

Потушив сигарету, Кошкарева принялась за дыню. Она вкушала ее не торопясь, как-то со знанием дела, в ней чувствовался человек южный, понимающий толк во фруктах.

Вдруг я опять подумал, а что, если сейчас предложу ей куда-нибудь закатиться со всеми вытекающими из этого последствиями, она, скорее всего, согласится. Что же мы за люди такие! Прошло всего ничего после смерти моего друга, а я уже думаю, что можно было бы вполне развлечься с его любовницей, которая, судя по всему, не имеет ничего против…

А впрочем, люди как люди. Далеко не самые никудышные на этой развеселой ярмарке тщеславия, именуемой жизнью.

И тут, в самый нужный момент, разумеется, появилась Разумовская.

- Не помешаю? - осведомилась она, усаживаясь на диване рядом со мной.

А Кошкарева вдруг сказала:

- Здравствуйте, Анна Юрьевна.

- Добрый вечер, Арина, - спокойно ответила Анетта.

Я с изумлением, ничего не соображая, уставился на них. Оказывается, и они знакомы. Ничего себе дела!

Кошкарева встала.

- Простите, но мне придется вас покинуть, - торжественно известила нас она. - Я назначила тут встречу нескольким людям, пойду их искать.

Она направилась к выходу, а мы с Разумовской проводили ее глазами. Потом посмотрели друг на друга, и Анетта насмешливо показала мне язык.

- Что-то я узнаю про тебя слишком много нового в последнее время, - сказал я, качая головой. - С кем ни встречусь, все тебя знают.

- Тебя это беспокоит? - обворожительно улыбнулась она.

- Тревожит, - уточнил я. - Какие-то сомнения начинают одолевать, подозрения, нехорошие предчувствия…

- А может, все просто, мальчуган? - уставилась она на меня бесстыжими глазами. А потом, придвинувшись всем телом, страстно прошептала: - Желаю славы я, чтоб именем моим твой слух был поражен всечасно!.. Чтоб громкою молвою все, все вокруг тебя звучало обо мне…

- Свежо предание! - отбился я в том же духе.

- Эх ты, - притворно огорчилась Анетта. - А я так старалась! Но расскажи-ка ты мне лучше, чего хотела от тебя эта хищная особа?

- А ты ее, кстати, откуда знаешь?

- Она выполняла какие-то поручения от нашей конторы и очень рвалась познакомиться со мной. Ну и познакомились.

- А ты знаешь…

- Знаю.

- Что ты знаешь? - раздражаясь, спросил я. Откуда она могла знать то, что только что узнал я?

- Знаю, что она была любовницей твоего друга.

Вот так вот! Я даже не нашелся, что сказать.

Разумовская на секунду коснулась моей щеки прохладными пальцами. Такой ободряющий, материнский жест.

- Поехали отсюда, мальчуган. Что-то тут стало слишком шумно.

В зальчике с фруктами действительно уже стоял дым коромыслом. Ребята, сообразив, что к чему, натаскали сюда из большого зала выпивки, и пьянка здесь уже шла настоящая.

- И куда ж нам плыть? - спросил ее я. - В другой кабак?

- Домой, мальчуган, поехали-ка домой, - засмеялась Анетта. - Притомилась я что-то.

- Домой - это куда же?

- Ко мне домой. Я нынче одна, мы с тобой будем вдвоем, и никто нам не помешает…

Мы всегда как-то легко и просто говорили о ее семье - муже и сыне. Она при этом не испытывала никакой неловкости, я - никакой ревности. Как-то так устроилось, что они нам не мешали, да и мы старались доставлять им минимум неудобств. Кстати, однажды я вдруг услышал, что она и своего сына называет «мальчуган». Вот такая она, моя Анетта.

Глава 23

Наибольшее благоприятствование

[23]

Дома она, разумеется, по-американски сразу отправилась в ванную - смывать тяготы и грехи прошедшего дня. А я устроился на кухне.

Раньше несколько раз я бывал тут, даже ночевал, но никуда, кроме ванной, кухни и гостиной, не заходил, потому что чувствовал себя все-таки неловко, будто тать в ночи.

Я уже заваривал любимый «Earl Grey» Анетты, когда на мой мобильник позвонил Сережа Прядко.

- Валь, ты там как? Новости есть?

- Какие? - удивился я.

- Какие-какие! По делу этого твоего дружка…

- Ты меня об этом спрашиваешь?

- А кого мне еще об этом спрашивать? Ты знаешь, что тут у нас творится?

- Догадываюсь. Очередной сумасшедший дом.

- Вот именно! Наверху что-то переигралось, понимаешь? То мне говорили: давай бросай оперов на другие дела, да поскорее… А теперь вдруг требуют, чтобы они поработали еще, тщательно изучили все обстоятельства, особенно подозрительные… Ну, это не по телефону.

- А что случилось-то?

- Да не знаю я! Может, из-за того, что ваша журналистская шатия-братия подняла шум. А может, откуда-то сверху подуло. Я в такие высокие материи не вникаю. Так у тебя что-нибудь есть?

- У меня?

Я валял ваньку, пытаясь сообразить, что можно сказать Прядко, а чего пока не стоит.

- Валь, мы же с тобой договаривались, - укоризненно сказал Сережа. - Я с тобой, как с товарищем, а ты темнишь, жмешься… Я же чувствую!

Я понял, что перестарался. А Прядко вдруг сказал:

- Если хочешь знать, до моего сведения довели, что бывший сотрудник прокуратуры Ледников В.К. предпринимает некие усилия по этому делу… То ли для того, чтобы самостоятельно расследовать его, то ли для того, чтобы запутать и затруднить, насколько возможно, ход расследования, потому как он имеет к нему некое отношение… Вот так, друг ты мой ненадежный.

- Вот даже как! - Я был по-настоящему ошарашен.

- Да так. И мне дано указание хорошо поработать с тобой… Понимаешь? Тебе это надо?

Нет, мне этого было не надо. Оказаться под давлением Сережи Прядко - удовольствие сомнительное.

- Пытать будешь?

- Ну, не сразу, - хохотнул Прядко. - Действовать будем в рамках социалистической законности. Была такая, помнишь?

- Еще как.

- Валя, ты еще одно обстоятельство прими к сведению. Кое-что мы уже узнали. У него, у Веригина, любовница есть. Он тут в Киев мотался, вроде бы репортажи писать, но зачем-то туда в это же время приезжал один бывший сотрудник прокуратуры… Тебе его назвать?

- Так-так-так, - сообразил я. - Значит, если не пытать, то шантажировать будете…

- А ты не доводи до греха, - довольно резонно ответил он.

И добавил:

- Не маленький уже. Ты же знаешь, что начинается, когда начальство вмешивается.

- Да знаю. Когда увидимся для разговора?

- Да хоть сейчас.

Я обернулся и увидел Анетту. Она стояла в дверях в белоснежном махровом халате, весьма величественном на вид.

- Да нет, - сказал я Сереже, - сейчас не получится. У меня тут есть магнит попритягательнее, - добавил я специально для Анетты. И даже улыбнулся ей. - Давай завтра с утра.

- С самого утра, - полуофициальным тоном уточнил Прядко. - В девять ноль-ноль, а то знаю я твое утро. Давай.

Он отключился.

Я положил мобильник на стол и подошел к Анетте. Под своим величественным халатом она была еще мокрая. Но взгляд у нее был серьезный.

- Кто это был? - быстро спросила она.

- Сережа Прядко, он работает в милиции. Мы с ним когда-то сотрудничали.

- А что это за разговоры про пытки и шантаж?

- Да шутка это, неужели не понятно? - сказал я, пытаясь поцеловать ее в мокрую шею.

Она одним решительным движением выскользнула из моих рук и села за стол.

- Так что он от тебя хочет? - серьезно спросила она.

И тут я подумал, что Разумовская каким-то образом странно вовлечена в это дело. Вернее, не вовлечена, а имеет отношение. Что-то она знает, чего не знаю я.

Я уселся напротив нее, налил чаю ей и себе.

- Так чего он хочет? - нетерпеливо спросила она.

- А чего он может хотеть? Чтобы я рассказал ему что-нибудь про дело Веригина. Его начальство что-то стало душить.

- Господи, я же просила тебя! - раздраженно воскликнула Разумовская. - Я же просила тебя не лезть туда.

И я тоже разозлился. Надоело. Подумаешь, сотрудник секретных служб! Им, понимаешь, что-то известно, а ты должен им лишь внимать, раскрывши рот.

- Во-первых, - жестким голосом сказал я, - никуда я не лезу. Но погиб мой друг, и я хочу знать, что с ним действительно произошло. Тем более что меня могут обвинить в том, что я как-то к этому делу причастен.

- А ты-то тут при чем?

- А при том, что в Киеве я пытался раздобыть у него кое-какие сведения, связанные с публикацией серьезного компромата. Всего-навсего. А после этого все и случилось. Извини, но любой начинающий следователь свяжет эти два сюжета воедино. А Сережа Прядко не начинающий. Если его ткнут носом и скажут «Пошел!», он пройдет весь путь до конца. Поэтому я должен знать, куда оказался втянут волею пославшего меня в Киев Бегемота. А может, и не только его волею?

Разумовская слушала меня, уставившись в чашку, напряженно и не перебивая.

- Во-вторых, я не лезу туда, меня туда просто пихают. Я только и слышу со всех сторон - ты же занимаешься этим, ты же там раскручиваешь!.. Мне чего-то рассказывают, чего-то объясняют, вот я и пытаюсь сложить все воедино. Осколки в картинку. Считай, что это профессиональное любопытство. И в-третьих…

Тут я сделал паузу, рассчитывая, что она посмотрит на меня. Но она по-прежнему сидела, уставившись в чашку.

- У меня странное чувство, что ты каким-то образом ко всему этому причастна. И меня бесит, что ты высокомерно молчишь и помыкаешь мною, как ребенком. Туда не лезь, там горячо! Туда не суйся, там холодно! Я уже вырос из этого возраста. Я могу сам решить - нужно мне куда-то лезть или не нужно. А если ты оказалась в чем-то замешана, я должен знать, в чем именно…

- А зачем, мальчуган? - вдруг весело спросила она, оторвавшись от изучения содержимого своей чашки.

- Затем, чтобы спасти тебя, - серьезно сказал я. - Прийти на помощь.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

- Спасибо, мальчуган!

- Что ты смеешься? - взвился я. - Ты уже не веришь, что можно переживать за человека просто потому, что он тебе дорог!

- Да нет, я тебе искренне благодарна, - чуть ли не застенчиво ответила Разумовская. - Но… Полагаю, ты не думаешь, что я как-то причастна к смерти твоего друга.

- Я очень надеюсь.

- Мальчуган, я просто кое-что знаю об этой истории.

- Прямо как в кино - знаю, но не могу тебе рассказать. Для твоей же безопасности, - пробурчал я.

- Да нет, - засмеялась она. - Все не так трагично. Я не хотела тебе говорить какие-то вещи, потому что… Ты бы опять расстроился.

- Опять?

- Ну, ты же всегда расстраиваешься, когда выясняется, что наше дорогое отечество опять… - Она на секунду задумалась, подбирая нужное слово, и весело закончила: - В дерьме… Ты же очень переживаешь.

Переход от любви к проблемам отечества у нее получился довольно резкий. Но только переход, а не суть. Я от Разумовской про это самое отечество чего только не слышал. Поэтому я знал, что ей в таких случаях отвечать.

- Я просто в таких случаях не пляшу от радости. В отличие от некоторых. Итак, я слушаю.

Разумовская чуть помедлила, устроилась поудобнее. И приступила к занятиям.

- Ты знаешь, чем мы занимались в последнее время…

- Но ты же сама сказала мне в Киеве, что все уже сделано и теперь тебя не волнует, что будет на Украине дальше! Выходит, ты и в Москве работаешь по этим делам?

- Мальчуган, разве я похожа на русского мужика, который запивает на радостях, получив первый аванс? Мы всегда доводим дело до конца. Это наш принцип.

- Чего ж вам теперь еще не хватает?

- Помнишь, я тебе говорила, что в Киеве будет создан новый центр силы в противовес Москве? Но ничего же не складывается само собой. Это только у нас в сказках Емеля сидит на печи и раздает указания, а какая-то щука с золотой рыбкой, высунув языки, их выполняют. Новый центр - идея, которую нужно наполнить реальным, материальным содержанием. Там будут открыты филиалы нескольких центров и фондов, занимающихся продвижением демократических идей. Там будут постоянно действовать представители оппозиции из стран с тоталитарными режимами. Туда переедут известные российские журналисты, которым не дают работать здесь. Там откроются новые газеты, которые превзойдут российские по уровню свободы слова. Там произойдет решительное отделение украинской православной церкви от московского патриархата - с признанием, что четыреста лет назад объединение было незаконным. И Киев первым начнет всячески сотрудничать с католическим и протестантским миром.

- Но при чем тут «Крокет», о котором написал Веригин?

- Новую Украину надо подкрепить еще и экономически. Поэтому уже проведена определенная работа с российскими предпринимателями, в ходе которой им разъяснили, что вложения в украинскую экономику - вещь чрезвычайно выгодная и в глазах цивилизованного мира прогрессивная. Что такие вложения создают определенную репутацию, которая им позволит подправить свой имидж на Западе, в чем они очень сильно заинтересованы… «Крокет» и Бучма попали в зону наших интересов давно. И та сделка с сирийцами, вокруг которой возник шум полгода назад, лишь один из шагов к переносу производства, которым так гордится «Крокет», на Украину…

- Погоди, то есть вы уже полгода назад занимались этим делом?

- Полгода! - фыркнула Анетта. - Обижаешь, начальник!

- А если бы с «помаранчевой» революцией ничего не вышло?

- Никаких «если», мальчуган. Как говорили большевики, мы не ждем милостей от природы, взять их - наша задача. Неудача исключалась, неужели ты этого не понимаешь?

Не могу сказать, что все это было для меня таким уж открытием. Что-то я, разумеется, видел и подозревал. Просто не мог представить себе, что занимаются этим не какие-то там центры и резиденты, а моя милая Анетта…

Разумовская встала, подошла ко мне, встала за спиной, положила руки на плечи и стала ласково, но сильно массировать плечи и шею. Насмотрелась, что ли, голливудских фильмов, где они ублажают друг друга таким манером?

Я поднял голову и потерся затылком о ее грудь. Она поцеловала меня в нос.

- Значит, цель операции - перенести производство на Украину?

- Операции! - возликовала Анетта. - Ты уж говори прямо - диверсии! Так вот цель операции, если хочешь знать, гораздо благороднее. Речь идет о спасении уникальных технологий, которым в России осталось существовать всего ничего. Ведь твой доблестный друг не написал в своем материале главного, что технологии эти погибнут, потому что прежнее правительство не выделяло никаких средств на их поддержку и развитие, а настоящее только входит в тему. Что все в «Крокете» рушится. Потому что молодые сотрудники разбегаются, а старые кадры советских интеллигентов доживают последние денечки. Вот почему господин Бучма для того, чтобы жить, давно уже занимается лишь сдачей помещений в аренду. Так что еще немного, и эти технологии, нужные всему миру, просто погибнут… А мы их - спасем.

Она ходила за моей спиной, а я смотрел в окно, в котором она отражалась. Спорить с ней я не стал. О чем тут спорить? Многое из того, о чем говорила Анетта, я и сам давно знал, разве что сейчас прояснилась вся картина в целом.

- А что же вдруг случилось? - спросил я. - Если все так благородно и договорено, чего они вдруг так переполошились после статьи Веригина? Чего заскакали, как черти?

- Ты знаешь, для меня самой это загадка, - честно сказала Анетта. - Я пыталась успокаивать Бучму, но он дергался, как наскипидаренный. Случилось что-то, из-за чего он просто впал в беспамятство. Единственное, что мне пришло в голову, - на самом верху дергаются после поражения на Украине и ищут теперь виноватых… Вечная российская забава - снявши голову по собственной дурости, выяснять, кто виноват и что делать.

- То есть задергались и покровители Бучмы?

- Может быть, - согласилась Анетта. - Но точно я не знаю.

Я думал, сказать ли Разумовской о том, что документы Веригину дала Кошкарева… Почему-то говорить об этом мне не очень хотелось. Но тут вдруг мне стало неудобно - она выложила мне все как на духу, а я веду себя с ней, как вражеский агент - выспрашиваю, вынюхиваю.

Когда она очередной раз проходила мимо, я поймал ее за талию и усадил к себе на колени.

- Слушай, а ты что, прямо сама всю операцию разрабатывала и осуществляла?

- Дурачок, я занимаюсь аналитикой, определяю перспективные направления, подбираю людей, с которыми стоит работать… Физически я практикую только на тебе… - засмеялась она и обняла меня.

- Бедняга Веригин, - сказал я, - ему не повезло - он имел дело не с тобой. А ты знаешь, кто втянул его в эту историю?

Разумовская замерла, а потом резко отстранилась от меня. Взгляд ее заиндевел.

- Твоя знакомая - Арина Кошкарева, - тихо продолжал я. - Именно она преподнесла ему документы и уговорила на их основе написать и опубликовать текст. Говорит, хотела немного срубить деньжат по-быстрому…

Разумовская резко встала с моих колен. Походила молча по кухне, потом уселась напротив и уставилась на меня.

- Значит, Кошкарева… Ну да… Она же была его любовницей… А ты не мог мне сказать это раньше? Все в игрушки играем, мальчуган, в тайны следствия?

Прозвучало это грубовато, и я тоже нахохлился.

- Я сам узнал это только что. Поэтому не надо меня поучать.

- Я тебя не поучаю, а стараюсь просвещать. Значит, твоим дружком вертела эта провинциальная кошечка… А ей-то чего неймется? Ею-то кто крутит?

- По-моему, она пытается сыграть в свою игру, - примирительно сказал я.

- В свою? Да кто она такая, чтобы лезть в дела, которые ей не по чину! - зло взвилась Разумовская.

- Жить-то всем хочется.

- Вот сучка!

Видимо, в действительности все обстояло не так гладко, как в ее рассказе. Потому Анетта так и распалилась.

- Значит, твой благородный друг купился на предложение своей любовницы срубить по-быстрому деньжат и написать донос!.. И опубликовать его под чужой фамилией, потому что поставить свою фамилию у него духа не хватило!.. Или чего у него там еще не хватило?

- Почему донос?

- А я тебе сказала - почему. Потому что целью публикации было не правду написать, а конкретных людей замазать. И деньги за это получить.

- И за это можно запугать человека до смерти? Довести до разрыва сердца? - заорал я.

А проорав это, сообразил, что вдруг выложил то, что уже давно вертелось у меня в голове.

- Я не знаю, довели его или не довели, - непримиримо отрубила Разумовская. - Но если у тебя слабое сердце - не лезь в чужие дела, где все делается всерьез и по-настоящему. Ты или мужик, который знает, на что идет, или щенок, которого любовница натравливает на кого хочет. Это щенок не понимает последствий. А мужик знает, что за все приходится платить по счетам. Знает, лезть ему в драку или не стоит, потому что силенок не хватит для того, чтобы добиться своего!

- Ладно, - сказал я. - Давай заканчивать.

Спорить было не о чем. Можно было только орать друг на друга. А потом разойтись с чувством холодного отчуждения, которое будет уже непросто забыть.

Я встал и подошел к окну. Снаружи царила безнадежная, глухая темень. Судя по потекам на стекле, шел дождь со снегом.

- Поеду, - сказал я. - Завтра вставать рано.

- Оставайся, мальчуган, - каким-то странным, бабьим голосом сказала Анетта. - Мне тут одной будет не по себе как-то. Я тебе в гостиной постелю…

Она знала, что я не люблю общие кровати и предпочитаю спать один. Мы и с женой-то никогда не спали вместе.

- А утром позавтракаем вместе. Когда мы с тобой вместе завтракали?

- Не помню, - сказал я. - Может, и никогда.

- Вот видишь.

А я вдруг сказал:

- Только мне все равно надо выскочить на полчаса. Это тут недалеко, совсем рядом…

Анетта посмотрела на меня с настороженным недоумением. Кажется, она обиделась.

- Я вернусь, - сказал я, крепко взяв ее за плечи. - Я не собираюсь бежать от тебя.

Закрывая дверь, Анетта смотрела на меня все так же задумчиво.

А дело у меня было действительно минутное. Как я уже давно выяснил, рядом с Разумовской жил не кто иной, как гражданин Бучма, генеральный директор компании «Крокет». Вот я и решил воспользоваться столь удачным случаем и задать ему пару вопросов.

Консьержка, увидев удостоверение прокуратуры, которое мне, несмотря на все строгости, все же удалось оставить на память о работе в органах и которым я воспользовался впервые, кошкой метнулась к телефону и принялась звонить в квартиру Бучмы. Я не имел ничего против. Время было по московским меркам еще детское - начало одиннадцатого. К моему удовлетворению, Бучма сразу приказал пропустить меня, видимо, в последние дни он пребывал в несколько встревоженном состоянии, раз оказался готов и к такому, скажем, не самому обычному визиту.

Дверь лифта еще не закрылась, а он уже открыл дверь квартиры. Значит, стоял под дверью. Тоже симптом в мою пользу.

Я знал по фотографиям его лицо с маленьким, убегающим к кадыку подбородком, лицо человека, замученного комплексами и страхом попасть под влияние более сильной особи, но в натуральном виде оно оказалось совсем никудышным. Судя по всему, он был очень запуган и запутан, этот самый генеральный директор могущественной корпорации. Но мне было не до выражений соболезнования.

- Я сегодня один, семья на даче, так что мы можем и в столовой… - бормотал он.

А мне было все равно. Я мог задать свои вопросы и в коридоре.

- Вы поручали своей службе безопасности встретиться с журналистом Веригиным? - деловито и без всякого выражения спросил я. Этот совершенно официальный ровный тон мной был выбран, потому что на таких, как Бучма, он действует, как приказ, который не подлежит обсуждению. Человеку, говорящему подобным тоном, нет нужды представляться, за него это делает секретарша, чью роль на сей раз сыграла законопослушная консьержка.

- Да, - с трудом выдавил он. Но это была трудность чисто физического, а не умственного происхождения.

- Что они хотели добиться от него? И каким способом?

- Мы хотели узнать, как к нему попали наши служебные документы. А способы… Я не в курсе, я только сказал, чтобы узнали.

- Вы установили источники?

- Нет. Мне сказали, что ему стало плохо еще в машине, а в кабинете у него случился инфаркт. Хотели вызвать врача, «Скорую», но… Было уже поздно.

- Вывезти тело на улицу - ваше распоряжение? - негромко, так, чтобы ему пришлось напрягать слух, спросил я.

- Нет, что вы!

Из-за того, что его крохотный подбородок ходил ходуном, он еле говорил. Зато я был - само спокойствие. Мне бы еще синий прокурорский мундир! Он бы у меня сознался, в чем угодно.

- Я узнал все потом, потом… вечером… А может, и на следующий день…

- Объясните, почему вообще возникла мысль - разобраться с журналистом Веригиным? Ведь, насколько мне известно, его статья не вызвала особой реакции?

- Да-да… Мне тоже, мне тоже так казалось… сначала… Но Юра, Юрий Алексеевич Литвинов, он откуда-то узнал, видимо, по своим каналам, что та публикация только начало, за ней последуют другие… Что уже подключается телевидение… Он каждый день приносил все новые и новые сведения, и я уже не мог этого слышать, потому что обстоятельства тоже переменились… На меня давили… А Юра все время настаивал, что этот журналист нас опять подставит…

И тут он вдруг на какое-то мгновение неожиданно взял себя в руки и вполне доходчиво и четко сказал:

- Разумеется, ни о каком насилии не могло быть и речи. Задача была - выяснить у него источники информации и предложить закончить публикацию материалов на эту тему. Ввиду того, что эта акция дискредитирует страну и наносит ей ущерб…

Ну да, подумал я, откуда тебе знать, применялось насилие или не применялось? Какой-нибудь костолом мог просто проявить излишнее усердие…

- Был запасной вариант - предложить деньги. Почему нет? Если человек берет деньги от наших противников, то мы можем просто предложить ему больше. Но это не для протокола!

Вот оно как! Что ж, вполне логично. Взял у одних, возьмет и у других. Возразить мне было нечего.

Видимо, на внятно произнесенную небольшую речь ушли все силы Бучмы. Он опять съежился, сложился в какую-то тряпичную куклу и тяжело опустился в кресло.

Я смотрел на человека, который еще недавно раздавал доллары ящиками, распоряжался в числе нескольких таких же случайных людей необъятным государственным имуществом, можно даже сказать, менял судьбу страны, и у меня не было к нему ни одного вопроса. Буквально ни одного. И не потому, что он, судя по всему, скоро умрет от страха и болезней, а просто не было интереса. Что он мне может сказать?

Расстались мы холодно. Бучма сделал попытку встать, но так и не сумел. Я сам закрыл за собой дверь в его склеп. И отправился к Анетте. Жалел только о том, что пришлось воспользоваться удостоверением. Очень укорял себя за это и дал слово больше никогда этого не делать.

По дороге я размышлял об услышанном. Итак, Юра… Юрий Алексеевич Литвинов, весь из себя чистый, как после пылесоса, и благоухающий всеми мыслимыми дезодорантами и освежителями. Тот самый ухоженный чистоплюй, который уверял меня, что его мечта - притушить скандал любой ценой. Тот самый самодовольный павлин, который убеждал меня, что не имеет к грубой работе службы безопасности никакого отношения, потому как сам парит в чистых эмпиреях добра и экономических расчетов… Он тушил несостоявшийся скандал так старательно, что разжег его по новой со страшной силой - смерть и кровь лучшее горючее вещество в политике.

Но почему он так упорно подставлял под удар Женьку? Зачем? Ведь если он на стороне Бучмы, ему как раз был совершенно не нужен чрезмерный шум и наезды на журналиста, чреватые скандалом? Но это, если верить, что он был на этой стороне. А если нет? Может ли такой человек быть на чьей-либо стороне вообще? Он может быть только на одной стороне - своей собственной. Это очевидно. Значит, провоцировать и раздувать скандал вокруг «Крокета», натравливать Бучму и службу безопасности на бедного Женьку было нужно лично ему. Но зачем?

Я основательно вдохнул в себя холодного воздуха и двинул дальше.

У такого человека не может быть только один хозяин. Он не кладет свои яйца в одну корзину. Скорее всего, у него есть покровитель, на которого он работает, там, где происходит, как он выражается, противоборство света и тьмы. И там ему могли приказать прекратить шум вокруг «Крокета», найти, откуда идет утечка накануне решающих событий на Украине, и он стал стараться, очень стараться…

Я уже видел дом Анетты. До него оставалось всего несколько шагов.

И тут я до одури отчетливо вспомнил, как этот гомункулус изо всех сил доводил до моих мозгов очень простую вещь - Анна Юрьевна имеет к этой истории самое непосредственное отношение. И доводил ее с одной целью - чтобы я остановился, угомонился. Потому что тут замешана Анетта…

Не могу сказать, что меня прошиб холодный пот. Просто в моем мозгу моментально сложилась картинка, как выражаются телевизионщики. Анетта занимается проектом, в котором участвует и Литвинов… Возникает проблема, которую решают снять с его помощью… Кому-то приходит мысль, что нужно подключить меня, потому что я единственный, кому Женька может все честно рассказать… Так что мое появление в этой истории было не случайно, а по чьему-то точному расчету… И рассчитать это могла Анетта, ведь только она знала о наших отношениях с Женькой все. Но Женька мне ничего не сказал, потому что там была завязана женщина, Кошкарева… И тогда Литвинов решил действовать через службу безопасности…

А Анетта? Она знала об этом? А может, она и принимала решение?

У двери ее дома я постоял, успокаивая свое разгулявшееся воображение. Тихий переулок, заставленный машинами, был пуст и темен, и только в конце его с частотой пульса то вспыхивал, то гас свет рекламы какого-то казино. И когда вспыхивал, из темноты вдруг ясно проступало все - дома, машины, деревья, окна и рельефы стен…

Конечно, этот гомункулус мог просто приплести Анетту и специально, чтобы я не слишком дергался, но ведь она сама сегодня сказала, что занималась этим делом. И с ней в центре кадра картинка приобретает особую убедительность.

А еще она очень убеждала меня не лезть в это дело.

Последнее, о чем я думал, входя в квартиру Анетты, почему Женька все же сам не сказал мне ничего про Кошкареву? Ведь мы могли тогда что-то придумать, и все сложилось бы иначе. Но он почему-то не смог мне это сказать, и все сложилось так, как сложилось.

Среди массы недостатков, которыми я наделен, не только неумение спать с кем-либо в одной постели, но еще и неумение спать на новом месте. Поэтому я приготовился к бессонной ночи на чужом диване в гостиной.

Я лежал, уставившись в потолок, стараясь ни о чем не думать. И у меня ничего не получалось. Почему-то в голову лезли воспоминания каких-то далеких времен.

Учился я тогда в девятом классе и был влюблен. Девочка раньше училась в классе, который был на год старше нас, но потом пропустила год по каким-то загадочным причинам, о которых ходило много слухов, и оказалась в нашем классе. Наверное, это обстоятельство и то, что она выглядела куда взрослее наших подруг-одногодок, и поразило мое воображение. Она отвечала на мои не слишком уклюжие знаки внимания со снисходительностью взрослой женщины. Это распаляло меня все сильнее. Дело приобретало особо романтический характер из-за того, что у дамы моего сердца был ухажер из ее прежнего класса - здоровенный верзила-десятиклассник со странной фамилией Гак. Он считал ее «своей бабой», о чем ставил всех в известность при каждом удобном случае. Как и полагается таким персонажам, подобным мне в этой истории, я этому не верил и убеждал себя, что Гак просто трепло и хвастун.

Однажды я встретил свою любовь в сильно расстроенных чувствах. И когда замучил ее своими вопросами, она довольно зло сказала, что этот Гак уже достал ее, проходу не дает, все время лапает, даже на глазах у других, а ей он на самом деле противен, но как от него отвязаться…

Уже по тем выражениям, в которых она описывала происходящее между ней и этим Гаком, можно было понять, сколь разные мы люди и сколь отличаются друг от друга миры и представления, в которых мы обитаем. Но я был одурманен полудетской влюбленностью и ринулся во двор, где обычно толклись, покуривая и попивая пиво, старшеклассники. Гак был там - гоготал вместе с такими же, как он сам, придурками над их идиотскими шуточками…

Я подошел к нему и, не слишком соображая, что делаю и зачем, сказал, задыхаясь, что-то вроде: «Если ты, сука, еще раз…»

Гак с изумлением уставился на меня. Мы никогда не общались и не сталкивались с ним. Но что-то он про меня знал. Потом уже я понял, что это моя любовь рассказывала ему обо мне, и выглядел я в этих рассказах надоедливым дурачком, папа которого большой человек в Генеральной прокуратуре… Кстати, этот факт ей весьма льстил. Но на Гака, что делает ему честь, никак не подействовал. Впрочем, возможно, он просто не представлял себе, что отец мог при желании с ним сделать. Я вообще-то представлял, но как-то весьма расплывчато.

Гак, осмотрев меня с ног до головы, как-то обидно осклабился, поднял руку и потянулся к моему лицу. Медленно и страшно. Его грязная огромная пятерня неотвратимо тянулась к моим глазам… Ни о чем уже не думая, я нырнул под нее и бросился на Гака. Кое-что к тому времени я уже умел, потому что ходил на платные занятия по айкидо, но Гак был слишком здоров и тяжел для меня…

Досталось нам обоим. Помню, мы оба оказались на земле, в крови, Гак, как молотом, долбил меня своим кулачищем по голове, я отбивался, а в какой-то момент поймал его руку и завернул из последних сил так, что он взвыл от боли и на секунду отпустил меня.

Я с трудом встал на четвереньки, потому что подняться на ноги уже не мог, в глазах плавали черные круги. Но и Гак тоже не мог подняться. Мы стояли друг против друга на четвереньках, то ли как два барана, то ли как два козла, ничего не соображая.

Но тут набежали учителя…

И все-таки мне досталось больше, и «Скорая» отвезла меня в больницу - как выяснилось, с сотрясением мозга и закрытым переломом предплечья.

Отец с матерью примчались, когда мне уже наложили гипс. Я видел их, как в тумане, потому что мне сделали обезболивающий укол и я пребывал в состоянии парения и умиления…

Когда ко мне вернулась способность соображать, я, разумеется, тут же стал рисовать себе обольстительные картины нашей предстоящей встречи с любимой девушкой, конечно же, потрясенной моим героизмом.

А еще я представлял себе, как отец скажет мне что-то вроде того, что я, мол, накажу этого ублюдка так, что мало не покажется. А я благородно скажу: не надо, отец, это была честная драка… Так как в больнице мне пришлось провести несколько недель, я представлял себе эту картину в самых разных мизансценах, включая видение Гака, который в ужасе просит меня спасти его от тюрьмы, и любимую девушку, которая стоит рядом и говорит мне: да плюнь ты на него, Валек! Пойдем лучше! И мы с ней уходим прямиком в эмпиреи…

Но отец ничего такого, когда приезжал в больницу, не предлагал. Разговор у нас состоялся только тогда, когда голова моя окрепла и меня выписали домой.

- Ну, и чего ты добился? - жестко спросил отец.

И я, привыкший за время болезни к всеобщему чрезмерному сочувствию, растерялся.

- Ты что, не видел, что он в два раза тяжелее тебя? Если бы он попал в тебя пару раз по-настоящему, изо всей силы, ты мог бы просто умереть, ты понимаешь это? Или ослепнуть, как мне сказал врач. Ты это понимаешь?

Ничего я не понимал.

- Ты, прежде чем лезть в драку, подумай - у тебя шансы-то есть? Ты же не самоубийца. Ну, тебе своей жизни не жалко, ты о матери подумай, обо мне. Запомни - лучше в драки вообще не вступать. Это занятие для дураков, поэтому они их так любят. Умный и сильный сделает все, чтобы боя не было. Вас что, этому в айкидо не учили?

Я ничего не ответил. Но обидно было очень. Однако чуть позже я нашел что сказать.

- А если тебя оскорблять будут, унижать?

- Ты должен запомнить: дурак оскорбить тебя не может. Никогда. Оскорбления дурака - это дерьмо на асфальте. Ты же не лезешь в него руками? Ты просто обходишь его стороной. И потом, кто тебя оскорбил? Этот здоровенный придурок? Да он про тебя знать не знал!

- Он мою девушку оскорбил! - краснея, проговорил я. Этой темы мы с отцом еще никогда не касались.

- Ах, вот оно что! Ну, давай разбираться. Во-первых, почему ты решил, что эта девушка твоя? Я был в школе…

- Зачем? - в отчаянии спросил я. Мысль, что отец был в школе, своим обычным насмешливым взглядом изучал ее!..

- Меня попросил приехать ваш директор. Сам я, кстати, не собирался. Я видел эту девушку. Валя, она не твоя девушка. Она вообще не из тех, за кого стоит драться. Совсем не тот случай. Это как раз с твоим соперником она пара, они как раз стоят друг друга. А тебе между ними делать нечего. Вы с ней разные люди, и никогда ничего серьезного между вами не будет. И не было.

Ужас был в том, что отец был прав, и он высказывал мысли, которые и мне самому приходили в голову, однако я боялся в них всерьез углубиться. И все-таки было страшно обидно. Твои самые тайные мысли, в которых даже боишься себе признаться, выкладывают на всеобщее осмеяние!

- Во-вторых, ты уверен, что он ее тогда оскорбил? - безжалостно продолжал отец. - А я думаю, она тебе просто наврала. С не очень умными женщинами такое часто бывает. И на самом деле ей нравится, когда он тискает ее в углах. А вполне возможно, не только тискает, - безжалостно закончил отец.

Ну, тут я чуть не задохнулся, поняв, что он имеет в виду.

- И в-третьих, то, с чего мы начали. Ты сам полез в драку, не имея шансов победить. Что очевидная глупость. Мало того, ты даже не задумался, что тебе это даст? Кроме сотрясения мозга, ты не получил ничего. В школе мне сказали, что она, эта якобы твоя девушка, с ним как встречалась, так и встречается… Кажется, это так называется.

Тут я, все дни болезни смаковавший упоительные детали нашей встречи с потрясенной моим героизмом подругой, окончательно скис. Отец оказался прав в каждом своем слове. И это сразу выяснилось, как только я вернулся в школу. Мы только посмотрели друг на друга, и стало ясно, что я подставлял свою голову под грязные кулачища Гака вполне напрасно. И сегодня я бы ничуть не удивился, если бы узнал, что моя красавица давно уже носит удивительную фамилию Гак…

Смешно, конечно, но Разумовская час назад втолковывала мне то же, что отец тогда. Не уверен, что достанет сил, не лезь в драку с большими дядями. Даже если сильно влюблен. Тебе же хуже будет.

Глава 24

Трупные пятна

[24]

Телефон разбудил меня так рано, что я никак не мог сообразить, кому это нужно. Оказалось, Сереже Прядко.

- Ледников, ты давно не выезжал на место происшествия? - весело поинтересовался он.

- В смысле? - не понял я.

- В смысле на место преступления? - все так же весело сказал он. Почему-то все никак не мог угомониться.

- А что такое?

- Давай руки в ноги и выезжай.

- Куда?

- Запоминай адрес…

Очумелый, я несколько раз повторил адрес, который он продиктовал. Почему-то Люсиновская улица…

- Слушай, ты можешь сказать, в чем дело! Чего ты развеселился-то?

- Ну вот, - огорчился Прядко. - Стараешься сделать человеку с утра приятное, а он на тебя еще и орет. Труп у меня, понимаешь? Труп, на который тебе будет очень любопытно взглянуть. Давай гони, а то прокурорские примчатся, поздно будет - не подпустят!

И Сережа отрубился.

Какое-то время я сидел, ничего не соображая. И даже не сразу понял, что я не у себя дома, а в квартире Разумовской. Видимо, я слишком орал, разговаривая с Прядко, потому что в дверях появилась заспанная Анетта.

- Что случилось? - встревоженно спросила она.

- Не знаю, - пробурчал я, хватая джинсы. - Мне надо ехать.

- Куда?

- На место происшествия.

- Какого происшествия? Ты можешь сказать ясно?

- Господи, да не знаю я, какого! Но раз Прядко говорил про труп, значит - на место убийства.

Разумовская на миг застыла. Она выглядела искренне встревоженной, но я-то знал свою Анетту… И потому словно видел, как лихорадочно заработал, застучал, осмысливая услышанное, ее мозг. Как она деловито прикидывает: кто? когда? почему? А что, если…

- Кто? - коротко спросила Разумовская.

- Он не сказал.

- Странно, - задумалась она. - Почему этот твой Прядко не сказал, кто убит?

- Потому что Сережа - профессионал, который хочет с моей помощью выйти на след. Он знает, что я что-то знаю. Он хочет меня немного помариновать, - объяснял я, натягивая свитер. - Хочет, чтобы я помучился в догадках и сомнениях. Чтобы по пути не придумал, как мне себя вести и что отвечать. Ему нужно, чтобы все было неожиданно.

- И ты не догадываешься, кто это?

- Догадываюсь, - сказал я. - Скорее всего, это Кошкарева.

Разумовская задумчиво посмотрела на меня. Нет, она не стала падать в обморок и шептать «этого не может быть». Она просто задумалась.

А потом сказала:

- Странно.

- Почему?

- Потому что… смысла нет. Никакого.

Теперь пришла моя очередь задумчиво молчать.

Но в голове у меня гудело от недосыпа, поэтому ни до чего интересного я не додумался.

- Ладно, - сказал я. - Мне пора.

- Так мы с тобой и не позавтракали, - вдруг печально сказала Анетта. - Опять.

И что-то вдруг сжало мне сердце, такой искренней и глубокой показалась мне ее грусть. И так это было не похоже на ту Анетту, к которой я привык.

Но было еще что-то, что не давало мне покоя. Я подошел к ней и взял за плечи.

- Дорогая, - сказал я. - Ты действительно не имеешь к этому отношения? Мне не надо спасать тебя?

Она посмотрела мне в глаза и просто покачала головой. И я увидел, что это правда.

На улице я поймал машину и неожиданно быстро добрался до Люсиновской. Когда я вышел из лифта, увидел двух молодых милиционеров, тихонько куривших у открытой двери квартиры. Я попал по адресу.

Квартира была, видимо, совсем недавно отремонтирована и обставлена и потому выглядела какой-то необжитой. И что-то мучительно напоминала. Так выглядят выгородки в мебельных магазинах, вдруг сообразил я. Вроде бы нормальная комната, а на самом деле макет.

Прядко сидел на богатом кожаном диване желтого цвета, по-хозяйски раскинув руки, с явным удовольствием ощущая ласковую упругость подушек, благородную шелковистость кожи. Он окинул меня профессиональным взглядом опера, которому нужно быстро обработать подозрительного лоха. Во взгляде были и угроза, и легкое презрение. И еще его взгляд был такой откровенно оценивающий. В общем, многообещающий был взгляд. Но меня он не напугал. Ибо я был чист перед ним. Больше того, я был чист перед всеми. Если не считать самого себя.

- Ладно, - сказал я. - Не пугай. Не на того напал.

- Ну, как знаешь, тебе жить, - непререкаемым тоном хозяина положения сказал Прядко.

А может, он вел себя так просто потому, что не выспался, ведь ему пришлось вставать даже раньше меня.

- Куда идти? - спросил я.

- На кухню, - мотнул он головой в глубь квартиры. - Там…

В просторной кухне, как и все комнаты, напоминавшей интерьер магазина, на полу лежал Юрий Алексеевич Литвинов. Как всегда элегантный. В надраенных до блеска туфлях. Казалось, что это он сам улегся на полу и долго устраивался так, чтобы не задрались брюки, не сбился галстук, не рассыпался пробор в волосах. И только лужица черной крови возле затылка свидетельствовала о том, что дело обстояло совсем иначе. Но и лужица была какая-то очень аккуратная, словно искусственная…

- Знаешь его? - раздался строгий голос у меня за спиной.

Я обернулся. Это был Прядко. Он стоял, засунув руки в карманы, и сверлил меня все тем же взором опера, только куда более суровым.

- Виделись несколько дней назад, - честно сказал я.

- Ну, пошли - расскажешь, - безапелляционно приказал Прядко.

Сережа уже устроился на столь полюбившемся ему диване, когда его позвали на кухню. Чертыхнувшись, он вернулся на кухню, и я сразу воспользовался моментом - достал мобильник и позвонил Разумовской.

Она ответила моментально, видимо, ждала моего звонка, хотя я и не обещал ей звонить.

- Это Литвинов, - сказал я.

И поймал себя на том, что жду ее реакции настороженно и внимательно. Прямо так, как Прядко ждал моей.

- О господи, - сказала она.

И добавила:

- Бред какой-то!

Я ничего не сказал, потому что послышались шаги Прядко. Я сунул мобильник в карман. Бояться было нечего, но и лишних вопросов не хотелось.

Сережа опять развалился на диване.

- Слушай, а что это за квартира? - спросил я. - Странная какая-то…

- Корпоративная квартира компании «Крокет», - наставительно объяснил Прядко. - У них несколько таких хат. Селят сюда нужных людей, подальше от чужих глаз. Иногда тут живут сотрудники, если возникает надобность. Иногда ребята просто заезжают сюда расслабиться по полной программе. Есть человек, который следит, чтобы здесь всегда был порядок. Очень удобно.

- А что с этим?

- Эксперты работают, - пожал плечами Прядко. - Травма черепа, несовместимая с жизнью. Ладно, Ледников, давай рассказывай все, что тебе известно, а то на меня сейчас начальство навалится. Мало мне твоего друга журналиста, так еще этот… манекен.

Сережа точно определил Литвинова, он действительно иногда жутко напоминал манекен из самого дорогого магазина.

И я рассказал ему все, что знал про «Крокет». Во-первых, он был мой друг, хотя и прирожденный опер, который оставался им в любой ситуации. Во-вторых, он мог мне сильно помочь. А в-третьих, у меня не было причин скрывать от него информацию.

Я только ни разу не упомянул Разумовскую. Впрочем, и Кошкареву на всякий случай тоже. А что делать? Сережа тоже играл со мной с лишними козырями в рукаве.

- Ну что ж, - повеселел Прядко. - Теперь есть с чем явиться пред светлые очи начальства. История, конечно, темная, да еще и политическая, но пусть сами решают. Посмотрю, как они повертятся, когда увидят, что тут каждый шаг для карьеры весьма опасен. Слушай, а хочешь, мы с тобой к этому Бучме съездим, а? Возьмем его тепленьким, посмотрим, с чем его едят? Что-то он должен знать! - Сережа опять стал прирожденным опером, понимающим, что ситуацию нужно крутить, пока не мешают и клиенты растеряны.

- Думаю, не стоит, - охладил его я. Но признаваться в том, что сам уже нанес такой визит, на всякий случай не стал. - Тут разные люди замешаны. И потом, то, что он знает, он нам никогда не скажет. У него чин такой, что нам не подступиться, пока у нас не будет всех козырей на руках. Или пока кто-то наверху не даст отмашку.

- Ну, это мы посмотрим, - бодро сказал Прядко.

И я знал, что он не просто хорохорится передо мной. Если Сережа Прядко решит посмотреть кино про убийство до конца, он разобьется, но посмотрит. Вот только кино бывает разное.

Когда я уже уходил, Сережа сказал, как бы неожиданно вспомнив:

- Да, Валь, помнишь, ты просил узнать насчет этой… Как ее? Амбивалентности, что ли?

- Эмболии, - поправил я.

На самом-то деле я видел: Сережа просто выискивал момент, когда сообщить мне это известие и попытаться по моей реакции выяснить, что сие означает.

- Ну да, - весело согласился он. - Эмболии. Так вот, следов ее в организме твоего друга не обнаружено. Ты как - разочарован?

- Наоборот, - честно сказал я. - Слава богу, что хоть так.

- Кстати, а что это отсутствие значит?

- Значит, его не пытали.

- Да, повезло мужику, - усмехнулся Сережа.

Нормальная реакция. Ждать от него другой было глупо.

Завтракал я у отца. Выглядел он неважно - вялый, осунувшийся, занятый какими-то своими внутренними болями и проблемами. Но выслушал меня внимательно. А я рассказал ему все. Только о Разумовской опять не сказал ни слова. Честно говоря, не было желания услышать от него какое-нибудь высокомудрое заключение, из которого последует, что она мне просто врет.

- Какая-то нелепая история, - сказал отец. - Как будто кто-то на пустом месте раздувает истерику, всех пугает… И всем становится страшно.

- Ну да, на пустом месте, а два трупа у нас уже налицо.

- Труп трупу рознь. Может быть, банальное, нелепое совпадение. Лет тридцать назад в Киеве пропал довольно крупный чиновник. Отмечал с сослуживцами какие-то достижения на даче, а ночью пропал. Там такое началось! КГБ, МВД, прокуратура… Шпионаж, диверсия, государственная измена! А потом выяснилось, что пошел он ночью проветрить пьяную голову и попал под случайную машину. В машине два мужика тоже пьяные были. Сбили, перепугались до смерти и бросили труп в заброшенный канализационный люк. Мы там носились, как очумевшие, столько мероприятий и экспертиз провели, что тошно уже было. Ну а нашли случайно через полгода…

Отец с легким изумлением покачал головой, будто только что об этом узнал.

- Может, и с Литвиновым так? Никакого удара тупым тяжелым предметом не было? Случайно упал, ударился головой об стол. Полы нынче на кухнях скользкие…

- Ну, это бы экспертиза сразу установила. Никаких других следов крови не обнаружено, только та, что под головой.

- Ну, не знаю, - пожал плечами отец. - Пусть еще раз внимательно все осмотрят. А то ты не знаешь, как они сейчас работают!

Спорить я не стал. На отца накатила хандра, и в таком состоянии он становился человеком тяжелым.

Потому он перебрался в кабинет, а я стал мыть посуду. Закончив, тоже отправился в кабинет.

Там я постоял у окна, полюбовался на парящий золотой купол церкви, на сей раз на фоне позднего зимнего рассвета.

- А что до идеи твоих знакомых… - проговорил вдруг отец, доселе молчаливо сидевший в кресле.

- Какой идеи? - не понял я.

- Ну, ты же сам мне только что рассказал, что у тебя есть знакомые, которые работают над планом превращения Украины в альтернативный центр… Чего ты хочешь от иллюминатов?

- Ты, я смотрю, модных бестселлеров начитался. Господи, да при чем тут иллюминаты?

- Да при том, что, как сказано в Библии, отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно. Плевал я на все бестселлеры, но я же явно вижу: иллюминатов давно уже нет, а дело их, как говорится, живет. Нынешние вершители судеб тоже считают, что у них есть право и возможности «двигать историю» в нужном направлении. А сами знать ничего не знают о тех, кем намерены двигать. И знать не хотят. Слушай, я тут потрясающую цитату нашел! Дай-ка вон папку на подоконнике…

Я взял синюю папку и протянул ему. Он вынул из нее пару листов бумаги.

- Вот послушай… «Среди его жителей трудно найти хотя бы одного, чье смирение не было бы притворным и чьей душе не было бы свойственно тщеславие и хвастовство. Они презирают иноземцев и по отношению ко всему, что не принадлежит им, проявляют презрение и высокомерие. Каждый из них в своей душе убежден, что весь свет ничтожен в сравнении с их городом. На всей обитаемой части Земли они не почитают никакой другой страны, кроме своей, и убеждены также, что и для Аллаха нет другой страны и других поклоняющихся, кроме них.

Они надменно и высокомерно влачат полы своих одежд, но не отрекаются от неверного мнения ради божественной сущности, считая, что высшая слава и состоит в том, чтобы влачить свои одежды, и не думают о том, что попадут в ад… Чужеземец не встречает у них никакого снисхождения, его обрекают на двойные расходы. Все жители Багдада относятся к нему не иначе как с лицемерием, будто бы трясут дерево, стремясь получить пользу или выгоду. Кажется, что приверженность к этому скверному занятию является у них условием мира и доброго согласия. Недружественное отношение его сыновей к чужеземцам как бы затмевает прекрасную природу их неба и их вод и уменьшает веру в слышанные здесь предания и увещевания».

- Что-то я не понял - это про что?

- Это описание вечного города Багдада и его жителей… XII век… Как сказано?

- А кто автор?

- Абу-ль-Хусаин Мухаммад ибн Ахмад ибн Джубайр аль-Кинани! - с удовольствием провозгласил отец.

- Мне встать? - осведомился я.

- Сиди, - махнул он рукой. - Был в Испании такой арабский мыслитель и путешественник. XII век…

- А при чем тут Багдад?

- А при том, что американцы, прежде чем лезть в Ирак, могли бы и почитать такие сочинения. Как и перед тем, как создавать на Украине альтернативный центр. Ведь украинцы - народ самостийный.

- А зачем им? - махнул я рукой. - Я тут с американской журналисткой разговаривал. Говорю: нехорошо бомбить другие страны и народы по собственному усмотрению и капризу, это на преступление похоже. А она в ответ: я за Буша не голосовала и даже допускаю, что американская политика может быть неидеальной, но… Но, говорит, вы должны понимать, что американская политика рождается из добрых, а не злых намерений! Представляешь? Какая-то младенческая наивность. Состояние сознания - доисторическое! Как будто ничего не было до них, а слова «Благими намерениями вымощена дорога в ад» никогда не были произнесены. И вообще, бесчисленных примеров того, как «добрые, а не злые» намерения оборачивались чудовищными злодействами…

- Да, - уклончиво сказал отец. - Но с другой стороны, вероятно, как раз духовная неискушенность и вот такая прямолинейность и лежат в основе американского духа. Который, заметь, торжествует во всем мире. Сомневающиеся и размышляющие редко оказываются на вершине. Тоже, между прочим, исторический опыт. Впрочем, бог с ними. Давай я тебе лучше про самостийную оранжевую Украину пару цитат зачитаю…

Отец покопался в папке и достал несколько листков.

- Ну, слушай, что не самые глупые люди когда еще писали: «Ограничение поля единой культуры может быть желательно только для бездарных или посредственных творцов, желающих охранить себя против конкуренции…

Такие люди и будут главным образом оптировать против общерусской культуры и за вполне самостоятельную украинскую культуру. Они сделаются главными адептами и руководителями этой новой культуры и наложат на нее свою печать - печать мелкого провинциального тщеславия, торжествующей посредственности, трафаретности, мракобесия и, сверх того, дух постоянной подозрительности, вечного страха перед конкуренцией…»

Он посмотрел на меня и значительно поднял палец.

- «Новое государство - это множество новых возможностей: депутатских кресел, дипломатических постов, министерских портфелей.

Скромный гимназический учитель в новой столице может рассчитывать на звание академика, ротный командир - на место начальника Генерального штаба…

Искусственная выделка нации, при неизбежном на первых порах безлюдье, всегда на руку слабым, неудачникам, в масштабе прежнего большого государства не преуспевшим…»

Я хотел тут кое-что возразить, но отец строго посмотрел на меня, и я прикусил язык.

- Ты слушай, слушай… «Эти же люди, конечно, постараются всячески стеснить или вовсе упразднить саму возможность свободного выбора между общерусской и самостоятельно украинской культурой. Они постараются запретить украинцам знание русского литературного языка, чтение русских книг, знакомство с русской культурой».

Какое-то время мы обдумывали услышанное, а потом он спросил:

- Ну как?

- Ибн Джубайр отдыхает, - честно сказал я. - Даже покруче будет. А это кто?

- Николай Сергеевич Трубецкой… Вот такие мрачные прогнозы оставил он нам, и я молю Бога, чтобы эти предсказания остались только на бумаге. Знаешь, я сам, когда они отделились, думал: а вдруг они какую-то новую идеологию родят, которая и нам, русским, что-то новое откроет?

- Может, еще и откроют, - заметил я. - Ведь истинному христианину, как мне представляется, куда ближе предсказания одного из двенадцати апостолов - святого Андрея Первозванного. Побывав на Киевских холмах, он пророчествовал: «Поверьте мне, на них воссияет благодать Божья!» Отец кинул на меня быстрый взгляд, бросил папку на стол и, нервно побарабанив по ней пальцами, продолжил:

- Очень хочется верить апостолу Андрею, но пока наши с тобой братья едва ли не самым важным событием в своей истории сделали голодомор. И это страна с таким богатым прошлым! Знаешь, это не от провинциальной ментальности, как некоторые пытаются представить. Ведь провинциализм - это не форма жизни, это форма мышления.

Вспомни, сколько мыслителей и державников дал этот край государству Российскому. А оттого, что кому-то уж очень надо вбить клин между двумя братскими народами. Советская власть преподнесла им подарок, от которого и избавиться нельзя, и жить сложно. Слишком большая страна, слишком много противоречий. Помнишь, Петр Первый с поляками за что воевал? За Киев с местечками. Вот тогда была и вся Украина! По большому счету, некоторым украинцам и сейчас больше и не надо. Прекрасно бы они жили на этом пространстве. Хрущи над вышнямы гудуть… А под киевскими каштанами долго теперь не будет мира. Ибо есть еще и другие люди - они мотор общества. И здесь беда в них самих, там теперь никто не хочет быть вторым. Все великие. А значит, согласно закону всех революций, должны уничтожать друг друга… И мир у них пока черно-белый. В этом все горе. Они еще не научились жить по-европейски.

- К сожалению, это и наша беда, - добавил я.

И тут позвонил Прядко. И сообщил, что Литвинова, как выяснилось, ничем не били. Он сам ударился об острый угол мраморной крышки кухонного стола, там нашли волосы и кусочки кожи… Никаких сомнений у прокуратуры в этом нет.

- А он один был?

- Скорее всего, - ответил Прядко. - Он приехал туда уже поздно вечером. Зима, темно - никаких свидетелей.

- А отпечатки пальцев?

- Милый, там дни рождения и юбилеи отмечали. Там пальчиков - на любой вкус и больше. Может, и твои есть.

- Не понял?

- Шутка это, Ледников. Так что отпечатков вагон и маленькая тележка, только что с ними делать? Куда засунуть?

- Ну и что ты предлагаешь?

- Предлагаю разделение труда. Мы еще немного покрутимся, в том числе и по установлению возможных свидетелей. А ты будешь, как белый человек, думать, размышлять… Тем более что-то у тебя там в загашнике есть, а, Валек? Кое-какие соображения? Чует мое сердце, - засмеялся Прядко.

- Да ты, куркуль, тоже темнишь. А давай махнем не глядя, как на фронте говорят?

- Да ты же обманешь, что я, тебя не знаю, - буркнул Прядко. - Подсунешь какую-нибудь дрянь, дохлятину?

- А у тебя-то что за золото с бриллиантами?

- А у меня данные наблюдений, анализов, ответы на запросы, - похвастался Прядко, как турецкий барышник, впаривающий бедному туристу дерьмовую куртку из искусственной кожи.

- Товар хоть куда, - засмеялся я. - Только если бы там что-то реальное было, ты бы мне не названивал…

- Ушлый ты!

- Кстати, а что твое начальство? Давит?

- По-моему, ждет указаний. Но сдается мне, несчастный случай им будет в самый раз. В общем, надумаешь что - сообщи.

Я отключил мобильник, вздохнул и потянулся. Отец меня не торопил.

- Опять ты прав, - сказал я. - Падая, ударился об острый угол мраморного стола виском.

Отец пожал плечами:

- Поживешь с мое… Меня другое интересует. Мы можем все-таки понять, кому господин Литвинов в своей чудной конторе мешал? Кто были его враги?

- По логике - воевал он с противниками своего босса Бучмы…

- А на кой им его трогать? Чтобы на них все пальцем показывали? Слишком глупо. Вот если…

- Что?

- Если он, как говаривал товарищ Сталин, был двурушником.

- В смысле?

- Вдруг увидел, что позиции босса зашатались, и решил завести шашни с оппозицией. То есть стал играть против своих, сдавать какие-то секреты, продавать тайны. И это вдруг выяснилось.

- Каким образом? - послушно спросил я.

Отцу явно нравилось наставлять меня на путь истинный, у него заметно улучшилось настроение, и я, как мог, помогал ему, задавая бессмысленные вопросы.

- Ну, такие вещи легко вычисляются, когда появляются сомнения. Если у них серьезная служба безопасности… Отслеживается круг допущенных к особо секретным сведениям или документам и… И если вычислили, могли и толкнуть. И хорошо толкнуть. И вообще, почерк не почерк, а что-то общее в этих двух историях - с твоим другом и Литвиновым - есть. Вроде бы несчастный случай, а сомнения гложут. А если так, если сомнения наши не беспочвенны. Ты эту даму своего друга давно видел?

- Вчера. А что?

- А то, что если мы с тобой не преувеличиваем и не придумываем ничего, если общее в двух смертях есть, то… В принципе пришла ее очередь, - спокойно сказал отец. - Так что позвони-ка ей и скажи, чтобы на всякий случай была поосторожнее. Только слишком не пугай.

- Да она и так напугана, без меня. Она девушка сообразительная.

Я взялся за телефон. Мобильник Кошкаревой не отвечал - отключен. Я позвонил по домашнему. Тоже молчание. На работе, как мне сказали, она тоже не появилась. Кстати, и вчера ее тоже не было…

Я положил трубку, доложил обстановку, и мы с отцом погрузились в задумчивое молчание.

Глава 25

Абсолюция

[25]

От: Arina

Дата: 8 января 2005 г. 16:07

Кому: lednikov@mail.ru

Тема: Объяснительная записка

Здравствуйте, Валентин Константинович! Думаю, вы со своим аналитическим умом следователя уже догадались, кто вам пишет.

Да-да, это я, Арина Кошкарева, та самая, на которую вы смотрели, как на авантюристку и искательницу приключений крымского разлива.

В чем-то вы, вероятно, и правы, но не на сто процентов. Во мне есть и что-то иное.

У меня, кстати, о вас остались самые добрые воспоминания, и мне очень жаль, что наше знакомство оказалось столь нелепо связанным с этим ужасом…

Не знаю, что именно вы подумали о моем исчезновении из Москвы, но почему-то мне очень хочется, чтобы вы знали правду. Хотя я и отдаю себе отчет, что лучше бы мне сидеть тихо и не возникать. Но мне кажется, вам можно доверять и вы меня не сдадите.

Итак, я не в Москве. Я бежала из столицы нашей бывшей родины, потому что оказалась в положении, когда ничего нельзя ни объяснить, ни доказать. К тому же мне совершенно очевидно угрожала опасность. Причем с нескольких сторон. Что мне оставалось делать? Броситься к вам за помощью? Но чего ради вы стали бы меня защищать? У вас есть свои заботы, да и Анна Юрьевна вряд ли бы это одобрила…

Что привело меня несколько лет назад в Москву? Ясное понимание, куда движется незалэжная держава Украина, и столь же ясное понимание, что перспективы у меня в ней смутные и нерадостные. К тому времени я уже была сыта по горло нравами и правилами жизни на курорте. Ехать в Киев? Я журналист, пишущий и думающий по-русски, что мне там делать? Да, там есть русскоязычные издания, но в них нужно из кожи лезть, чтобы непрерывно доказывать свою украинскость и преданность Украине. Возможно, люди, там работающие, ничего такого и не ощущают, но я-то ощущаю. И я не виновата в том, что у меня российское, а не украинское восприятие мира. Я не впадаю в тихий экстаз при слове «европейский выбор», у меня какое-то задиристое, а не холопское отношение к американцам… Все-таки мой отец был военным летчиком, а мама преподавала в школе русский язык и литературу. И я с детства знала слова Суворова: «Мы - русские, какое счастье!» Про Пушкина и Достоевского уже не говорю.

В общем, я продала все, что осталось от папы с мамой, и отправилась покорять Москву с уверенностью, что никогда уже на Украину не вернусь.

В Москве все сложилось вполне нормально. Сняла квартиру, устроилась сначала в газету, потом на телевидение. Бегала по тусовкам и мероприятиям - заводила знакомства среди влиятельных людей. Я видела, что при известном терпении и ловкости здесь можно добиться многого. Москва - город жестокий, но и возможностей здесь достаточно, если знаешь правила игры и соблюдаешь их.

И вот в один прекрасный день мне поручили сделать материал про компанию «Крокет», и я предстала пред светлые очи господина Литвинова…

Кстати, я при нашей последней встрече вам солгала. Помните, вы сказали, что этот господин вряд ли мог пройти мимо меня? А я в ответ сказала, что ничего не было? Так вот - было. И было между нами очень многое…

Он «положил на меня глаз» - вот, кстати, выраженьице, от которого меня просто тошнит. И предложил встретиться. Я, надо сказать, прекрасно знала, что такие встречи и предложения на моем пути покорения Москвы неизбежны, и потому спокойно согласилась. К тому же он был вполне ничего себе - респектабельный, элегантный, сдержанно-остроумный. Правда, слишком уж на манекен похож. Мы встретились в ресторане, поговорили. Я, разумеется, сразу поняла, что к чему, и доложила о своей «нелегкой» жизни. Да еще и поканючила на всякий случай. Но в меру. Все сработало.

Через пару дней он пригласил меня в свой кабинет и предложил все сразу - работу в их отделе по связям с общественностью, бесплатное проживание в служебной квартире на Люсиновской, московскую прописку. А в обмен для начала ободряющее похлопывание пониже талии. И взгляд, обещающий многое.

Все было ясно. В ответ на эти щедрые авансы я должна была стать его любовницей. Никаких принципиальных возражений у меня не было. К тому времени я была девушкой и опытной, и свободной. И уже знала расценки на этом рынке.

Вот так начался наш роман. Мне он даже поначалу нравился. Это потом я вдруг почувствовала его гнетущую тяжесть. Дело в том, что Литвинов был по натуре тираном. Властвовать, торжествовать над другими, заставлять их чувствовать себя вечно и непрестанно обязанным ему, великому и неповторимому, было его страстью. Даже в постели он требовал, чтобы я каждый раз восторгалась его достоинствами. Достоинства были, не скрою, но не такие, чтобы я каждый раз исполняла ритуал искреннего благодарения и восторга.

А тяжесть становилась все невыносимее…

Однако я понимала, что если он догадается об этом, то расплатиться придется по самому большому счету. Да и красивая жизнь с хорошими деньгами затягивала.

А потом появился Женя. Человек, совершенно противоположный Литвинову. Во всем. Вот уж для кого свобода другого человека была вещью совершенно не подлежащей ни сомнению, ни обсуждению. Он никогда ничего от меня не требовал, ни на чем не настаивал. С ним я отдыхала от Литвинова, как отдыхают в отпуске на море от осточертевшей работы.

У нас с Женей появились совместные планы. У него была куча проектов, но он не выносил организаторской работы. Я готова была взять ее на себя. О Литвинове мы с ним никогда не говорили. Иногда мне, правда, казалось, что он знает о нем, а потом это ощущение проходило.

В общем, я решилась. Литвинов был за границей, а я сняла квартиру и съехала с Люсиновской. Когда он вернулся, я пошла к нему, чтобы сказать, что все закончено и я ухожу с работы.

Он выслушал меня внимательно, но спокойно. А потом вдруг сказал:

- Ты думаешь, тебе будет с ним на Таганке лучше, чем нам с тобой на Люсиновской?

То есть он все знал и за нами с Женей следили по его приказу.

Он был в каком-то бешенстве. Я уже слишком хорошо знала его и хорошо представляла себе, о чем он думает. Что-то вроде того, что вот эта крымская тварь предпочла ему, замечательному и великолепному, щедрому и неотразимому, какого-то безвестного журналиста!.. Как булгаковского прокуратора, его душил самый страшный гнев - гнев бессилия. И вот эта детская обида - что не он бросил, но его посмели бросить!

- Трахнуть тебя, сучку, прямо здесь, чтобы запомнила, - вдруг прошипел он.

Тут я просто рассмеялась - нашел чем пугать.

И грубо ответила:

- Если тебе это поможет, могу отпустить по старой памяти.

Он позеленел. А я просто ушла.

Честно говоря, я очень боялась, что он будет мстить, но прошел месяц, другой, и ничего не случилось. Мы с Женей занимались проектом собственного сайта, искали деньги. Он, кстати, иногда говорил, что если дело раскрутится, то надо будет обязательно привлечь Ледникова. Про Литвинова я и не вспоминала.

Так прошло полгода. И тут на меня вышли знакомые люди из «Крокета» с предложением опубликовать материал о скандале в компании, показали документы. Почему-то меня не насторожило, что они хотели публикации именно в «Эхе». Деньги были не такие уж и большие, но на них было вполне возможно прокатиться вдвоем на недельку в Европу. Да и немного насолить Литвинову, ближайшему человеку Бучмы, захотелось по ходу дела…

Женя поначалу отказывался, потом, убедившись, что документы подлинные, согласился. Но при условии, что он сам на основе этих документов напишет текст, такой, какой считает нужным, а документы останутся у него. Заказчики, мои бывшие коллеги, не возражали…

Как я и ожидала, публикация не вызвала никакого шума, и мы спокойно отправились в тур по Скандинавии. Когда вернулись, Женя уехал в Киев, писать про оранжевую революцию.

Он вернулся раньше, чем должен был, страшно встревоженный и подавленный. Рассказал мне о вашей встрече. Я пыталась, как могла, его успокоить, но он говорил, что Ледников просто так в Киев не примчался бы. Больше всего он переживал за меня, говорил, что ищут именно меня, источник сведений, а сам-то он никому не нужен…

Я пыталась выяснить, что случилось, связалась с людьми, которые предоставили мне документы. Мне сказали, что ситуация странная и необъяснимая. Бучма в истерике, топает ногами и рычит на службу безопасности, хотя никаких оснований для этого вроде бы нет, потому что наверху нашу публикацию проигнорировали…

Я пыталась сообразить, что происходит. Наконец кое-что выяснила - истерика Бучмы вроде бы как-то связана с событиями в Киеве. Еще до выборов разрабатывалась многоходовая акция, в результате которой технологии и секреты «Крокета» оказывались на Украине. А так как проигрыш России во время президентских выборов оказался оглушительным, а Украина оказывалась целиком под американским влиянием, раскрытие этих тайных замыслов могло дорого обойтись и Бучме, и его покровителям…

Впрочем, думаю, вам это все известно гораздо лучше, чем мне, Анна Юрьевна ведь тоже имела отношение к этому проекту. Она мне, кстати, очень нравится, возможно, она тот идеал, к которому я всегда стремилась и стремлюсь…

Поэтому, когда Женя пропал, у меня были все основания считать, что он не загулял и не прячется где-то сам. Я бросилась к вам. Для этого, согласитесь, у меня тоже были все основания. Во-первых, ваша контора занималась этим делом. А во-вторых, Анна Юрьевна, по моим расчетам, знала очень многое. Я даже не могла себе представить, что вас, Валентин Константинович, ни о чем не поставили в известность…

Конечно, я перепугалась, не знала, куда деваться и что делать. И тут позвонил Литвинов. Очень участливым и сочувствующим голосом сказал, что знает, что произошло, просит принять искренние соболезнования, и предложил встретиться вечером на Люсиновской - ему есть что сказать мне…

Это было как раз во время той презентации в «Мариотте», где мы с вами встретились. Помните, потом еще подошла Анна Юрьевна?

В общем, прямо оттуда я поехала на Люсиновскую. Он уже был там.

Едва увидев его, я поняла, что совершила глупость. Поняла по его торжествующему и презрительному взгляду, по высокомерной ухмылке, с которой он смотрел на меня. А когда он демонстративно запер дверь и положил ключ в карман, мне стало страшно…

Затем он стал растолковывать мне, что к чему.

Опущу многословные объяснения того, какая я неблагодарная тварь, которая даже не подозревает, сколь глубокую рану я нанесла его чувствительной душе, которую он так опрометчиво распахнул передо мной…

А потом он спросил, знаю ли я, что произошло на самом деле? И рассказал. Это именно он сам внушил оппозиционерам в «Крокете», что есть возможность свалить его босса Бучму сейчас! Представляю ли я, почему с компроматом обратились именно ко мне? Да потому что это он направил заказчиков ко мне. Зачем? Да потому что знал, что я с этими документами буду делать и к кому побегу. К хахалю своему…

А потом, когда материал был опубликован, он стал каждый день накручивать Бучму, пугать его новыми разоблачениями, убеждать, что надо обязательно выяснить, кто передал материалы… Как выяснить? Очень просто! Надо, чтобы ребята из службы безопасности поговорили с журналистом, пусть раскроет свои источники.

- Я Бучме каждый день твердил, что в газете готовятся новые публикации, - хохотал Литвинов. - А он верил, трясся от страха и впадал в лютую ненависть к этому журналюге!

И в какой-то момент Бучма не выдержал и отдал приказ решить вопрос. И ребята из службы безопасности пригласили Женю «потолковать»…

- И ты знаешь, что было потом? - торжествующе прошипел Литвинов. - Ты думаешь, они его били, пытали? Нет, они даже не успели толком его ни о чем спросить… Он просто обделался от страха и откинул копыта!.. Вот такой герой! Просто обделался от страха! Потом труп вывезли на машине поближе к его дому, чтобы подумали, что это произошло по пути домой, и оставили… Вот так вот все и было. И ничего геройского. А ты наверняка думала, что он прошел через пытки, но не назвал твое имя? Да и на кой нам твое имя, если я сам направил людей к тебе?

Я как-то сразу поняла, что так и было. Женя не выносил насилия, ему, например, становилось плохо, когда он слышал об изнасилованиях женщин и детей. И я представляю, что он испытывал, когда они запихнули его в машину, а потом приволокли на служебную квартиру…

- Значит, это ты все устроил? - спросила я.

- Я, милая моя, - с гордостью ответил он. - Своими собственными руками.

- И давно ты это придумал?

- Давно. Ведь я с самого начала знал, что ты не сдержишь свою сучью натуру и в какой-то момент изменишь мне… Я знал, что тогда я накажу вас обоих. Жестоко! Надо было только придумать, как сделать это чужими руками.

- Ты хочешь сказать, что дело было только в твоей ревности? - Я никак не могла поверить ему. - А вовсе не в операции по выводу технических секретов за рубеж?

- Нет, дело было не в ревности. Неужели ты думаешь, что я похож на этого доверчивого дурака Отелло? Дело было в ненависти. Вы со своим хахалем нанесли мне смертельное оскорбление. А я такие вещи не прощаю! Ты должна была дождаться, когда я брошу тебя сам, когда ты надоешь мне. Это бы произошло довольно скоро. Но я бы тогда нашел, чем заплатить тебе в благодарность за все, что было между нами. И я заплатил бы. Заплатил очень щедро. Но ты меня предала, грязная сучка! Тварь! Ты решила, что ты можешь делать со мной что захочешь! Ты - со мной! А теперь…

Но я знала, что теперь.

Теперь я единственный человек, кто знает всю правду. А значит, меня не должно быть. Все просто. Он не оставит в живых такого свидетеля. То есть мне надо спасать свою жизнь. Но как?

Я посмотрела на него и по всем признакам, которые уже хорошо знала, поняла, что его душит похоть, что ему надо трахнуть меня в последний раз, совершить обряд обладания, поставить меня на колени. А еще я поняла, что это мой единственный шанс. Мужчина без штанов становится уязвим и расслаблен. В конце концов, если он вывалит свое самое уязвимое достоинство наружу, у меня будет шанс вырубить его на какое-то время…

- Так что теперь? - спросила я.

- Теперь? Ты хочешь знать, что теперь? - Он даже глаза прикрыл от удовольствия. - А теперь я поимею тебя так, как еще никто тебя не имел. Для начала…

К этому я уже была готова и только сказала:

- Пойдем в спальню?

Мне надо было его немного успокоить. Уж очень он был взведен. Прямо до отказа.

- Нет, дорогуша, никуда мы не пойдем… Раздевайся! Прямо здесь. Снимай с себя все!

И тут я все поняла. Ему надо не просто овладеть мною. Он хочет меня изнасиловать. Зверски, оскорбительно. Ему надо унизить меня и надругаться. До этого мгновения я была уверена, что сам он меня убивать не станет, но бешенство просто душило и мутило его…

Уже ничего не соображая, я бросилась из кухни. Куда? Ведь входная дверь была заперта…

Он тоже, видимо, уже плохо соображая, рванулся за мной, схватил за свитер, я отчаянно дернулась, и он упал…

Я выскочила в коридор, подбежала к двери с намерением барабанить в нее что есть сил, бить ногами, кричать, как можно громче… Но в квартире стояла такая тишина, что она меня буквально оглушила.

Я долго еще стояла, прижавшись спиной к двери, вслушиваясь в каждый шорох. И ничего не слышала. Ни звука.

Прошло какое-то время, прежде чем я нашла в себе силы отлепиться от двери. Осторожно, с трудом делая каждый шаг, я двинулась к кухне. А вдруг он просто затаился там и готов опять на меня накинуться. Но тишина стояла такая, что я поняла - что-то случилось…

Наконец я добралась до кухни. Слыша, как колотится мое сердце, заглянула…

Он лежал и не шевелился. И не дышал. Мраморный угол стола был в крови.

С трудом переставляя ноги, я прошла в гостиную и плюхнулась на диван. Что мне было делать? Звонить в милицию? А когда они приедут, доказывать, что я не верблюд? Где гарантии, что они мне поверят? Особенно после того, как подключатся люди из «Крокета», сам господин Бучма и его покровители? Что они со мной сделают? Что захотят, то и сделают.

Не скрою, у меня вдруг мелькнула шальная мысль позвонить вам, но я тут же от нее отказалась. Что вы могли для меня сделать? Чем помочь? Кто я для вас? Какая-то залетная бабенка, которая вовлекла в темную историю вашего друга и стала причиной его смерти!

И тут я вдруг подумала: да, я виновата в смерти Жени, но зато я отомстила, я своими руками уничтожила того, кто эту смерть задумал и осуществил. И никто другой не смог бы этого сделать, потому что доказать что-либо невозможно.

А может, подумала я, просто уничтожить все следы и уехать домой? И жить как ни в чем не бывало, а если что, говорить, мол, знать ничего не знаю. Я стала торопливо вытирать своим платком угол стола, о который ударился Литвинов, но мне и самой уже было ясно, что это глупость. Захотят - найдут и докажут. Окажется, что кто-то меня видел, кто-то чего-то знает. Все-таки я не зря столько лет проработала в отделе расследований, кое-что понимаю.

И в какой-то момент я совершенно ясно поняла - надо бежать. Бежать из Москвы, бежать из России! Никто меня теперь здесь не хватится, никому я тут не нужна.

Я заставила себя подойти к его телу, аккуратно достала ключи, к счастью, для этого не надо было его переворачивать, и ушла, оставив ключи в двери.

На такси я быстро добралась до дома, собрала какие-то вещи, деньги и тут же помчалась на Киевский вокзал. Взяла билет на первый же поезд до Киева и уже утром была там…

Вот так все это было. Надеюсь, вы не будете меня разыскивать. Зачем? Ведь Женя действительно умер. Его не били, не пытали, даже не запугивали. Я думаю, он просто умер от стыда и ужаса, надвинувшихся на него. Он очень боялся, что вы узнаете, как по-дурацки повел себя он в этой истории. Ему было стыдно передо мной - он боялся, что не выдержит напряжения, что не знает, как защитить меня, и не сможет защитить, если за меня примутся.

Так что не надо разыскивать убийц и виноватых. После смерти Литвинова их нет. Разве что я…

Но тогда вам надо обвинять и Анну Юрьевну, которая рассчитывала эту партию и принимала в ней активное участие. И даже самого себя, потому что вы влезли в нее по чужой воле, а для Жени ваше участие на стороне врагов оказалось страшным ударом.

Вам это нужно? Терзать себя? Разоблачать Анну Юрьевну?

А представьте себе, что сделают из Жени наши с вами коллеги-журналисты, если эта история получит известность? Влез в грязную историю за бабки, а потом помер от страха. На его имени с удовольствием потопчутся. И никому вы не докажете, что все было иначе, не так.

Конечно, подставил его Литвинов, но он и поплатился за это. Перед Женей я виновата, но зато, повторяю, я и отомстила за него. Правда, теперь мне предстоит жить с мыслью, что я убила человека. Да, не нарочно, да, он хотел надругаться надо мной и уничтожить, но все-таки…

Не хочу убеждать вас, что муки совести меня грызут непрерывно и приводят в отчаяние, вовсе нет, но какое-то время, чтобы пережить все это, мне необходимо.

А там, глядишь, пыль уляжется, все забудется, и я снова появлюсь в Москве, по которой вдруг начала скучать. Все-таки Москва, хотя она и не принесла мне счастья, мне как-то ближе…

Почему-то не хочется, чтобы вы думали обо мне плохо…

Да, подумал я, выключая компьютер, ярко выраженная уздечка носика, которую я сразу отметил, не подвела. Верный признак. Девушка лихая до невозможности. Как ловко она расставила позицию - все виноваты, и она не больше других. Но самое грустное, что это - правда. Это так и есть. На самом деле.

Я сам уперся в это признание чуть ли не сразу, когда узнал о смерти Женьки. Любой исход расследования приводил к ужасному для него выводу - он сам влез в грязное дело, запутался в нем и не мог выбраться без потерь. И помочь ему я не смогу, потому что могу только докопаться до правды, а правда ему не поможет. Правда - вовсе не спасение от бед, она всего-навсего приговор. А за приговором следует наказание.

Мой бедный друг, он связался с людьми, возможностей и мотива действий которых даже не представлял. Собственно, я тоже. Я даже не мог себе представить, что людьми в этой истории движут не только страхи и интересы, но и страсти, чувства. Мы все уже привыкли к тому, что за всем стоит борьба за бабки, акции, влияние, должности, и всегда ищем только их, а тут - любовь, ревность, стыд…

Я с такими материями давно уже не работал, поэтому даже смерть Литвинова не направила мои мысли, куда следует, я продолжал копаться в корпоративных интригах и разборках, хотя передо мной была трагедия любви и ревности. Кто бы мог подумать! Если бы я хоть раз задумался о том, что Женька влюбился в эту сообразительную и беззастенчивую дамочку по-настоящему, что Литвинов ревнует до умопомешательства! Но я, увы, мог представить себе что угодно, только не это.

Да что там какой-то Литвинов! Я не мог поверить, что Анетта просто переживала за меня, когда уговаривала не лезть в эту историю, а вовсе не боялась, что я чего-то нарою и докопаюсь до следов ее участия! Стыдно, мой милый, нехорошо.

Глава 26

Филиация

[26]

Летом родители, задерганные работой, жизнью, вдруг осложнившимися между ними отношениями, отправили мальчика в детский лагерь, где он оказался среди таких же, как он, взвинченных подростков. Лагеря тогда уже воспринимались, как место, куда попадают лишь дети из самых скромных советских семей, чьи родители не имеют возможности устроить им летний отдых покруче и поприличнее. И мальчик очень остро ощущал эту ущербность и даже переживал. Ему казалось, что его бросили, забыли, и пока он тут, в стае пугающе незнакомых и непонятных ему детей, пытается приспособиться к новым порядкам и правилам, сами родители живут своей жизнью, не думая о нем!

Это были новые, странные, не известные доселе мысли и ощущения. Они вдруг открыли ему какие-то новые стороны жизни, о которых он раньше и не подозревал, но о которых он теперь не мог не думать…

Нельзя сказать, что кто-то его там особо обижал, но он вдруг оказался одиночкой среди сразу разбившихся на группки и стайки подростков, ревниво и безжалостно защищающих свои права. И очень скоро он остро и ясно почувствовал свою отделенность от других, свою необъяснимую непринадлежность к ним.

Они жили в тесных дощатых так называемых палатах, и кровати их, разделенные лишь узкими допотопными тумбочками, были тесно придвинуты друг к другу. Там же в углу палаты была небольшая комнатка, где спала вожатая их отряда, веселая и не видевшая ни в чем особых проблем студентка старшего курса пединститута. По ночам вожатые и воспитатели, как водится, собирались в домике администрации, где выпивали, веселились и крутили необременительные романы.

Однажды мальчик никак не мог заснуть, мешало вдруг овладевшее им до нервной дрожи возбуждение, духота, комары, сосед, почему-то метавшийся на койке рядом, вскрикивающий и скрипящий зубами во сне…

Мальчик тихо выскользнул из палаты. Ночь была ветреная. Шум деревьев был каким-то особенно гулким и таинственным. Из домика администрации доносились звуки музыки и неразборчивые, но возбужденные голоса. Мальчик чувствовал, что жизнь его непоправимо меняется, надвигается что-то новое, с чем он еще не знает, как справляться.

А потом появилась вожатая, веселая и простодушная, как всегда.

- Ледников, а ты тут чего? - удивилась она. - Не знаешь, что ночью выходить из палаты нельзя?

Мальчик лишь смущенно пожал плечами.

- Спать не хочется? - как-то не по-вожатски, а по-товарищески спросила она.

- Хочется, - соврал мальчик. - Только этот Бахрамов зубами скрипит.

- Бывает, - беспечно согласилась вожатая, от которой явственно пахло духами и вином. - Только спать-то надо.

Она потянулась, закинув руки, и ее сильная молодая грудь напряглась под тонкой майкой.

- Ну что мне с тобой делать? - понарошку задумалась она. - Я этого Бахрамова, знаешь, и сама боюсь, когда он зубами скрипит.

И вдруг легко и радостно решила:

- А давай-ка я тебя к себе положу, хочешь? Там этого Бахрамова не слышно.

Мальчик не знал, что ответить. А она легко, по-мальчишечьи толкнула его кулачком в плечо.

- Давай, Ледников, пошли, а то уже скоро и ложиться будет незачем.

В ее комнатке стоял складной диван, который она быстро разложила. Потом застелила его простыней, бросила две подушки и два куцых одеяла и сказала:

- Давай ложись к стенке, закрывай глаза и спи. А я пойду умоюсь.

Она взяла полотенце, подмигнула ему и ушла.

Мальчик холодными руками приподнял одеяло и забрался под него. Дрожь не проходила. Он уперся лбом в стенку и закрыл глаза.

Она вернулась минут через десять, когда он еще не спал. Ему показалось, что она что-то чуть слышно напевает. Потом что-то шуршало за его спиной, диван скрипнул и прогнулся, и она легла рядом с ним. А вдруг она догадается, что я не сплю, испугался мальчик. Испугался так же, как тогда, на даче, когда услышал, что в соседней комнате творится что-то жуткое и непонятное…

Но на сей раз страх его быстро прошел. Он лежал тихо, не шевелясь, но всем телом ощущал исходящее от ее тела тепло, вдыхал ее запах, слушал ее дыхание и головокружительно отчетливо понимал, как его жизнь наполняется новым смыслом и этот смысл станет едва ли не самым важным и необходимым в его жизни…

- Мальчуган, ты меня слышишь? Ты где, мальчуган?

Анетта… Моя страстная и бесстрашная Анетта! Какое счастье, что с ней можно увидеться прямо сейчас, закатиться в какое-нибудь уютное местечко, а потом отправиться прямо домой, чтобы убедиться в очередной раз, что нет в жизни ничего важнее любимой женщины, рядом с которой меркнет и забывается, уходит в тень все остальное…

Голос Разумовской вернул меня в действительность.

Я стоял на Сухаревской площади, раскаленной летним пеклом. Вокруг рычали стада обезумевших машин, куда-то летящих, будто решая вопрос жизни и смерти, рядом на травке отдыхали уже никуда и никогда не спешащие бомжи, а напротив был Институт скорой помощи, где днем и ночью страдают, умирают и возвращаются в жизнь люди.

Здесь я, моя Анетта!

Правда, на сей раз меня занесли в эти места вовсе не служебные дела в конторе Бегемота. С ним я порвал сразу же после гибели Женьки Веригина. Пусть его участие в той истории было вынужденным и не решающим, видеть эту морду я уже не мог. Потому что сразу вспоминал Женьку и его жуткую смерть. А еще потому, что не хотел иметь ничего общего с делишками, которые обстряпывал Бегемот. Наша нынешняя жизнь, конечно, малоаппетитная штука, но у Бегемота была способность превращать все, к чему он прикасался, в помойные отбросы. Заниматься его перевоспитанием я не собирался и потому решил проблему проще - никаких дел, ничего общего, ни при каких условиях, ни за какие деньги.

А Женьки нет, и помнит его все меньше и меньше людей. Те же, кто был его недоброжелателями и врагами, не протянули долго. Вслед за Литвиновым покинул сей беспокойный мир и его босс Бучма - сначала чуть не помешался от страха, а потом не перенес инсульт. Новое начальство аннулировало все сделки, о которых писал Женька, и никто не знает, что ждет «крокетовское» хозяйство теперь. Прокуратура практически одновременно прекратила дела в отношении Веригина и Литвинова. Об этом мне не без радости сообщил Сережа Прядко. Что ж, у этих дел действительно не было никаких иных перспектив.

Отец, узнав об этом, только поморщился. Зато он вдруг заметно взволновался, когда позвонила мать и сообщила, что она хочет приехать в Москву, хотя за неделю до этого говорила мне, что раньше чем через год не появится…

А на Украине, о которой мы так спорили с Женькой, революция захлебнулась в угарной суете и дрязгах вчерашних победителей. Роль Анетты в этом процессе мной была, конечно, слишком преувеличена. Боже мой, что она могла значить в грандиозной исторической драме, когда один народ разделился внутри себя в желании переменить судьбу! К тому же она давно уже подвизалась на каком-то ином поприще. И в ответ на мой шутливый вопрос, к кому все же она заброшена - от нас к ним или от них к нам? - Анетта, потрепав меня по голове, сказала:

- Мальчуган, неужели ты до сих пор ничего не понял? Я птица вольная и ни в какие сомнительные игры ни с какими спецслужбами не играю. Зарабатываю деньги сама по себе, там, где хочу. Поэтому не думай о глупостях. Думай лучше о нас с тобой. Ведь я давно тебе сказала: мы будем вместе всегда. Что бы ни творилось вокруг.

Любопытно все же, что она тогда имела в виду? И почему мы все-таки будем вместе всегда? Ведь все повороты колдовского круга, когда влечение души породило дружбу, разума - уважение, а тела - желание, мы с ней давно прошли. Вся необъяснимость нынешней ситуации в том, что два разных человека, даже оказавшись по разные стороны баррикад, вопреки всему не отвергли друг друга. А просто крутят роман и, судя по всему, продолжат его, что бы ни творилось вокруг. Может, плутовка-судьба и принуждала нас к любви, но нам хватило сообразительности понять, что это принуждение - не насилие, а благо. А может, при виде друг друга мы вовсе теряли всякую сообразительность, и даже принуждение представлялось нам тогда полной и сладостной свободой? И кто разберет - это исторический атавизм или примета нашего компромиссного времени? А может, как считали римляне, просто так угодно Юпитеру. Ибо, обращая свои взоры к нему, они говорили: «Amare et sapere vix Deo conceditur» - «Любить и разум сохранять едва ли могут сами боги!»

1

Действия лица, выражающие его волю установить правоотношение, но не в форме устного или письменного волеизъявления, а поведением, по которому можно сделать заключение о таком намерении.

2

Сделка, совершенная под влиянием обмана, насилия, угрозы. Заключается с целью, заведомо противной основам правопорядка или нравственности, и признается ничтожной.

3

Установленный законом, сделкой или назначаемый судом срок определяется календарной датой или истечением периода времени, который исчисляется годами, месяцами, неделями, днями или часами.

4

Провоцирующее, легкомысленное поведение потерпевших, послужившее поводом для совершения преступления.

5

В Древнем Риме частноправовая власть отца семейства. В принципе эта власть была неограниченной, но фактически ограничивалась религией и общественным мнением.

6

В некоторых странах письменное показание или заявление, даваемое под присягой при невозможности личной явки свидетеля.

7

Договор, по которому одна сторона (агент) обязуется за вознаграждение совершать по поручению другой стороны (принципала) действия от своего имени, но за счет принципала, либо от имени и за счет принципала.

8

В средневековом суде способ выяснения правоты или виновности тяжущихся сторон путем «Суда божьего» - огнем, водой, раскаленным железом, поединком с обвинителем…

9

Система правовых отношений, сложившаяся вследствие упадка юриспруденции в IV веке и сильного упрощения классического римского права, прежде всего в Западной империи.

10

Лица, защищающие свои права и охраняемые законом интересы в деле, возбужденном по иску других лиц.

11

Косвенный умысел (наряду с прямым) как форма вины. Преступление признается совершенным с косвенным умыслом, если лицо осознавало общественную опасность своих действий (бездействия), предвидело возможность наступления общественно опасных последствий. Не желало, но сознательно допускало эти последствия. Либо относилось к ним безразлично.

12

Установленный судом факт длительного отсутствия гражданина на месте его постоянного жительства. Последствия признания лица безвестно отсутствующим определяются законом.

13

Надпись на векселе или документе о сроке оплаты.

14

Действия без поручения или заранее обещанного согласия заинтересованного лица в целях предотвращения вреда его личности. Такие действия должны совершаться исходя из действительных или вероятных намерений заинтересованного лица.

15

В криминалистике и судебной медицине кровь, засохшая на следоносителе. Оценивают форму отдельного следа и его общую конфигурацию, что позволяет реконструировать происхождение следов и механизм совершения преступления.

16

Вскрытие трупа для установления причины смерти.

17

Требование уполномоченного субъекта определенного поведения и действий, обращенное к гражданам и юридическим лицам.

18

Внедоговорная ответственность за причинение имущественного вреда в результате деликта - гражданского правонарушения. Наступает при нарушении общей, вытекающей из закона обязанности любого лица не причинять вред другому.

19

Возложение на наследника по завещанию исполнения каких-либо обязательств в пользу одного или нескольких лиц - отказополучателей. Отказополучателем могут быть лица как входящие, так и не входящие в круг наследников по закону.

20

Часть наследства, которая переходит к определенным наследникам независимо от содержания завещания.

21

Момент, в который преступник путем действия или бездействия совершил уголовно наказуемое деяние.

22

Имущество, которое не имеет собственника (например, в случае его добровольного отказа от имущества) или собственник которого неизвестен.

23

В международном праве - один из важнейших принципов регулирования экономических отношений между различными государствами. Означает предоставление другому государству, его гражданам и юридическим лицам прав, преимуществ, привилегий и льгот.

24

Появляющееся после смерти окрашивание кожи. Пятна являются достоверным признаком смерти и отправным моментом для установления времени наступления смерти.

25

Судебный акт, освобождающий подсудимого от наказания.

26

В Конституционном праве приобретение гражданства в силу рождения. Когда ребенок либо приобретает гражданство родителей независимо от того, где он родился, - по «праву крови». Либо приобретает гражданство государства, на территории которого он родился, независимо от гражданства родителей, - по «праву почвы».

Content

Александр Григорьевич Звягинцев
Принуждение к любви
(Валентин Ледников - 4)

Глава 1 Конклюдентные действия

Глава 2 Злонамеренное соглашение

Глава 3 Исчисление сроков

Глава 4 Виктимное поведение

Глава 5 Потестас

Глава 6 Аффидевит

Глава 7 Агентский договор

Глава 8 Ордалия

Глава 9 Вульгарное право

Глава 10 Третьи лица

Глава 11 Эвентуальный умысел

Глава 12 Безвестное отсутствие

Глава 13 Ависта

Глава 14 Действия в чужом интересе

Глава 15 Следы крови

Глава 16 Аутопсия

Глава 17 Властное полномочие

Глава 18 Деликтная ответственность

Глава 19 Завещательный отказ

Глава 20 Обязательная доля

Глава 21 Время совершения преступления

Глава 22 Выморочное имущество

Глава 23 Наибольшее благоприятствование

Глава 24 Трупные пятна

Глава 25 Абсолюция

Глава 26 Филиация

1