Андрей Борисович Гальперин

Из глубины

"Севан" выскочил из тумана неожиданно. Семен опустил багор и с досады плюнул.

— Глуши, отловились. Инспекция…

Из рубки выскочил перепуганный Шрам, и беспомощно уставился на рыбу, сваленную кучей на палубе.

— Молдаван, может это… Того… За борт смайнаем?

— Фиг… Не успеем. — Гиба остановил барабан лебедки и вытер руки об грязные клеенчатые

штаны… — Малым ходом подошли, собаки… Слили нас, Семен. Бля буду, Рыжий слил… Хрен бы они нас по такому туману нашли…

— Все, поздно трещать… Попали яйца в клещи…

Баркас вяло покачивался на легкой зыби. Семен, косо глянул на полупустые ящики с сетями, пнул ногой только что выпотрошенного катрана, и сложив ладони рупором, заорал:

— Игнат Тимофеевич! Добро пожаловать, мать вашу…

"Севан" приблизился, глухо стукнули кранцы, молодой незнакомый матрос перепрыгнул на борт

баркаса и закрепил конец. Пожилой мужчина, в форме рыбинспектора, хитро улыбаясь в пышные усы, осторожно шагнул на планширь.

— Сеня, Сеня… Так и накручиваешь себе срок… Ведь предупреждал я тебя…

— А мне, Игнат Тимофеевич, понимаете, семью кормить надо… Деток малых… Теща, вот,

приболела… — Молдаван подал инспектору руку и помог спуститься на баркас.

— Знаю, Семен, знаю… У всех дети… У всех теща… Улов я вижу у тебя сегодня знатный…

— Какие нынче уловы, Игнат Тимофеевич? Так, чтоб с голоду не помереть…

— Угу… Катранчика ловим, Семен? Камбалка, смотрю, попадается… Может и колючий есть, если поискать?

Семен вытрусил из мятой пачки сигарету, прикурил и уселся прямо на мокрые сети.

— А и поищи, Тимофеич, поищи. На то тебе и власть дана. Но честно скажу — голый я. Нема колючего, выбрали всего. У кума своего, спроси, у Рыжего. Он-то про белугу и осетра все знает. На Чонгаре барыги за его сети лбами асфальт оббивают, в молитвах. А я сегодня, между прочим, только пол-лавы сетей достал. И, гадом буду, аханы мои твой кум пересыпал, отрезал и смайнал к Нептуну. Так что ни рыбы, ни сетей, ни денег…

Инспектор, благодушно улыбаясь, пошурудил багром в куче выпотрошенной рыбы, заглянул в ящик с солью, сунул нос под палубу, дошел до бочек с соляркой, где лежал кучей сваленный брезент, откинул рваный, в бурых пятнах край и поморщился. Из-под брезента показался серый изогнутый плавник.

— Ты чего это, Волошин, сдурел? Чего сразу не выбросил?

Рыбаки закурили, мрачно поглядывая на мертвого дельфина. Молдаван подошел к инспектору и склонился над брезентом.

— А чего выбрасывать? Не целый ведь. Мне собак кормить надо, а тут им жратвы на неделю.

— Да? Странно как-то. Хотя, погоди… — Инспектор оглядел рваные раны на животе животного. — Совсем свежий, а брюшина разорвана. На сети не похоже…

— Да в ахан, Тимофеич, гадом буду! В самый край, где сети оборваны! Вот гляди, — Молдаван ткнул пальцем в ровные порезы в районе хвоста.

— Ну да хрен с ним, Семен. Ты мне лучше вот что скажи… — Тимофеич задернул брезент и подошел к набранным сетям. — Бирок на сетях нет. Лицензия у тебя на ската. Не на камбалу. И не на катрана. Но, я не вижу лисы, ни кота. А вижу дохлого дельфина. Что скажешь, браконьер?

Гиба и Шрам молча сидели на вонючих ящиках, Молдаван всмотрелся в их угрюмые злые лица и невесело рассмеялся.

— Что скажу? Да хрена ли мне говорить вообще, Тимофеич? Денег заплатить тебе у меня нет. Половину сетей сегодня я потерял. Мужики вон, второй месяц по другим бригадам по ночам сети перебирают, что бы семьи кормить. Валера даже пить бросил, потому как не за что. Что мне тебе сказать?

— Ох не то ты говоришь, Семен. Не то… — Туман поредел, южак потянул легкую зыбь, в серо-голубой вышине как-то одновременно тупо заорали чайки. На "Севане" копошился незнакомый матрос. Тимофеич поиграл желваками, глядя на окровавленный брезент. — И деньги мне твои не нужны. Я тебя, барбоса криволапого, с малых лет знаю. Отца твоего знал, вместе рыбачить начинали. Хороший мужик был, добрый. Знаю я, что никогда ты в нерест на лов не выходил, и "пистона"* ты на борт никогда не брал, значит совесть есть у тебя, никуда не делась. Уважаю тебя за это. Сети потерять — горе тебе. То, что рыбу берешь без разрешения, горе мне. У тебя бригада голодная и семьи их, у меня отчет и план годовой, по поимке таких как ты.

Инспектор, кряхтя перекинул ногу через борт, перехватил леера и шагнул на "Севан".

— Что же мне делать с тобою, Семен?

Молдаван, пряча глаза, пожал плечами.

— Лады, Волошин… Три тонны ската сдать государству должен? Должен. Значит сыпь по саям и лови лису. Поймаешь что другое — твое дело, хочешь выпускай, хочешь — сам, знаешь, не маленький. Но, прихвачу еще раз на глубине — накажу. Завтра придешь в контору, возьмешь бирки на сети. А хвостатого… — Тимофеич поскреб щеку, словно раздумывая. — Хвостатого тащите сюда. Заберу его на станцию, ученым отдам. Собакам каши сваришь, по миру не пойдешь…

В одиннадцатом часу тяжелое желтобрюхое солнце перетащило себя через хребет, и тут же просочилось длинными жгучими лучами сквозь прорехи в покрывале виноградных листьев и заплясало по двору ехидными длинноухими зверьками. Утренний туман уполз куда-то в горы, ему на смену, переваливаясь и клубясь нездоровым маревом, потянулась июльская жара. Сразу стало невыносимо душно, захотелось куда-нибудь скрыться, в гроты, в пещеры, туда куда прячется от солнца туман.

Николай отложил толстую монографию в мятом картонном переплете, смахнул бисеринки пота со лба и вдруг понял, что свежая, только что надетая белая итальянская рубашка самым отвратительным образом напиталась потом и прилипла к спине. Это было неприятно. Николай встал с плетеного кресла, с отвращением стянул мокрую рубаху и направился в дом. Проходя мимо летней кухни он на мгновенье задержался. За перегородкой из желтого ребристого пластика гремела посудой Маша.

"Так. Сейчас в душ, потом переодеться, забрать Машку и на море. На море. Там спасение. И хрен с ним, с обедом, с работой, пропади она пропадом".

Но, уже в полусумраке комнаты Николай явственно осознал, что никакого моря до самого вечера не будет. Во-первых, лоботрясы с испытательной станции должны были привезти результаты анализов. Во-вторых, Вера с Игорем ушли с соседскими детьми в Балку, и их возвращения необходимо дождаться обязательно. В-третьих, сегодня должен приехать Максим сотоварищи, близкие родственники и прочая, и этот момент тоже пропустить нельзя никак, ибо встречать старость потом придется в живописных развалинах.

Николай, бурча нехорошие слова в адрес крымской жары, академиков и пенсионного фонда, стянул штаны, потом отыскал полотенце и купальные шлепанцы и направился в душ.

Старательно обходя ярко-желтые пятна разлитого солнца, Николай вышел во двор и услышал, как где-то под горою, там где начинался подъем к его дому натужно взвыл автомобиль.

"Едут, тунеядцы… Сейчас будут доказывать, что они были правы, а дядя Коля, который все свою жизнь просидел голой задницей в холодной воде — нет… Ну я им задам…"

Николай поддернул обширные семейные трусы в веселый сиреневый цветочек и трусцой кинулся к белой будочке летнего душа.

Инспекторский "уазик" недовольно дребезжа подвеской вкарабкался на гору, проехал вдоль узкой коротенькой улочки и замер в тени старого ореха, подняв облако желтой пыли. Игнат Тимофеич выбрался из машины, отряхнул штанины от вездесущей пыли и шагнул в открытую калитку. Навстречу ему вытирая на ходу руки кухонным полотенцем, уже спешила Мария. Инспектор снял форменную фуражку, с которой не расставался даже в самую страшную жару и приветливо улыбнулся хозяйке дома. Мария закинула полотенце за плечо, сложила на груди полные руки и улыбнулась в ответ.

— Привет, Игнат! А я уж думала, что это Колины аспиранты пожаловали. Давай, проходи на веранду, Коля сейчас в душе, я пока тебе морса налью. Холодного нет, свет как вчера вечером отключили, так до сих пор и нет его… Но морс в подвале стоял, прохладный…

Инспектор чмокнул хозяйку в щеку и прошел в глубь двора.

— Тараторка, ох и тараторка… Расскажи лучше, как внуки?

— Ох, Игнат… Растут, растут не по дням, а по часам. — Мария наполнила из трехлитровой банки большую фарфоровую кружку и протянула инспектору. — Как сам-то? Так и бобылем и мучаешься?

Инспектор принял кружку и кивнул в знак благодарности.

— Чего прямо мучаюсь? Хозяйство небогатое, сама знаешь, куры да две козы. А в остальном… Я, как Полину похоронил, на других женщин и смотреть-то боюсь. Да и куда мне, старику. — Тимофеич глотнул из кружки и довольно причмокнул. — Ну, Мария, где внуки? Давай, хвастайся столичными богатырями!

Хозяйка присела напротив, на самый краешек стула и сложила на коленях полные смуглые руки.

— Эх, Игнат… На море они, в балку пошли с Савеловыми пацанами. Все неделю просились…

— В балку, говоришь… — Инспектор слегка нахмурился. — Ну, если с Савеловыми, то ладно. Надеюсь, на глубину не полезут?

— Бог с тобою, Игнат. Уже проинструктировали. А вот и Коля.

В глубине двора показался хозяин дома. Доктор наук подтягивал на ходу трусы и шумно отфыркивался. Заметив инспектора, он остановился, смущенно огляделся и чуть прикрикнул на жену:

— Машка, елки-палки… Предупредить не могла, что ли… Я бы хоть халат нацепил.

Инспектор ухмыльнулся и разгладил усы.

— Ну, что ты, Коль, меня засмущался? Поди ж ты… В такую жару, не то что в трусах, но и совсем голышом бегать нужно. Что, кстати, приезжие академики и делают. На пляже, под горою. И жены ихние тоже. А ты прямо рыбинспектора засмущался…

Николай натянул штаны, задумчиво повертел в руках белую, в голубую полоску рубашку с коротким рукавом, приготовленную заботливой женой, отложил ее в сторону, и натянул цветастую футболку старшего сына. Потом шагнул на веранду. Инспектор поднялся навстречу хозяину и они крепко обнялись, похлопываю друг друга по спине.

— Что-то давненько тебя не видать, Игнат. И на станцию ты не заезжаешь, и в поселке тебя не встретишь. Только и гляжу, как твой джаггернаут за угол заворачивает.

— Эх, Коля, работа у меня такая, километры да мили накручивать. Ты как? Все науку двигаешь?

Мужчины расселись по креслам, Мария разлила по кружкам морс и поспешила на кухню. Николай, глядя на инспектора, весело прищурился и сказал:

— Да сдвинь ее попробуй… Вон, академики твои, голозадые, что под скалой резвятся — те двигают. Конечно. В основном в сторону Бельгии, Голландии да Монако. Там движение науки очень хорошо подкрепляется конвертируемой валютой и прочими почестями. А у нас — только народо, понимаешь, хозяйственное значение присутствует. И выражается оно в премиях квартальных и в грамотах. Бюджет-с, понимаешь, ли…

— Так и тебе в академики самая дорога. Тоже будешь по голландиям ездить…

— Угу… — Николай весело рассмеялся. — Конечно. Меня даже в Киев не пускают, не то что в Голландию. Ну рассказывай, старший инспектор рыбнадзора, с чем на этот раз пожаловал, потому как просто в гости ты уже лет десять как ходить перестал.

— А чего мне сейчас по гостям шастать? Вон, пока Полина жива была, ходили с нею. И в гости, и в кино, бывало. И в Феодосию в ресторан ездили, в "Асторию"… — взгляд инспектора потемнел. — Да чего уж там… Я тебе, Коля, гостинец привез. Не очень радостный, но глянь все-таки…

Николай серьезно посмотрел на инспектора.

— Давай, посмотрю, что там у тебя.

Тимофеич усмехнулся и сказал:

— Да нет, Коль. У меня не с собою. Я твоим лоботрясам отдал, они в рефкамеру бросили.

— Да? И что там?

— Дельфин. Афалина. Небольшой, трехлеток.

Николай в недоумении потер лоб и уставился на инспектора:

— Гм. Игнат, скажи, а зачем ты мне привез мертвого дельфина? Я ведь дельфинами не занимаюсь, ты же знаешь. Я с моллюсками работаю. Мидию выращиваю, устрицу. Рапана изучаю…

— Да знаю я, Коль. Только ведь, я ни с кем из ученых, кроме тебя, и не общаюсь. Так, здороваюсь, при оказии, и все. Ты глянь все равно, может кому из знающих покажешь.

— А что с ним, с дельфином этим особенного? И откуда он у тебя?

— Откуда? Да из сетей, откуда еще. У браконьеров изъял. А интересен он тем… — Инспектор прервался и задумчиво пожевал губами.

— Ну и чем?

— Вот, понимаешь ли… Как сказать… Выпотрошен он странно как-то…

Николай насупился и внимательно посмотрел на Тимофеича. Инспектор замялся, пряча глаза, по лбу его стекали крупные капли пота. Николай серьезно проговорил:

— Слушай, Игнат. Я не понимаю, о чем ты… У меня работа сейчас в самом разгаре — мне результаты надо в госкомиссию сдавать со дня на день. Конечно, покажу Владе твою афалину, она даже рада будет… Вот только самому глядеть на выпотрошенных браконьерами дельфинов у меня времени нет.

Инспектор не поднимая глаз, смял в руках форменную фуражку.

— Ты посмотри, Коля, сам… Один раз. Может мне привиделось, сказать кому — боюсь, засмеют. У этого дельфина дыра в брюхе. Ровная. Полукругом. И следы.

— Какие следы, Игнат?

— От зубов, Коля, по-моему, там следы от зубов.

— Ты посмотрел?

— Посмотрел.

— Ну, скажи!

— Нет. Ерунда все это, Коля. — Павел помешал ложкой в чашке с остывшим чаем, прикурил сигарету и разогнал рукою клубы дыма. В полумраке кабинета огонек сигареты прочертил замысловатую дугу. Откуда-то издали доносились приглушенные звуки музыки. Николай сидел на столе и бесцельно перебирал сложенные стопкой листы отчетов. Павел прищурился и внимательно посмотрел на друга.

— Слушай, Коль… Брось ты эту затею. Лаборанты вон уже шушукаться начинают.

Николай вздохнул, потер седые виски и спросил:

— Ты мне все-таки скажешь?

— Нет. Не скажу.

— Почему?

— Потому, что я ученый. А выводы, которые ты можешь сделать из моих слов приведут тебя к псевдонаучному заключению. К тому же, ты не специалист.

— Ты специалист. Поэтому я и обратился к тебе.

— Я специалист на отдыхе, Коля. Я сейчас должен есть плохо прожаренный шашлык и пить теплое вино. А вместо этого, сижу здесь. Единственно, из большого к тебе уважения.

— Вот и скажи мне, из большого уважения. Ты ведь знаешь что это, правда?

Павел затушил сигарету и неодобрительно покачал головой.

— Ладно, Николай Ионович. Я тебе скажу. Но не вздумай на меня ссылаться. У меня лауреатская работа сейчас, мне только проблем этих недоставало.

Николай улыбнулся, спрыгнул со стола и уселся в кресло напротив друга. Павел подкурил еще одну сигарету и неторопливо начал:

— По определенным признакам, в частности по явным заглублениям и отметинам на ребрах можно сделать определенный, весьма осторожный вывод. Возможно, я повторю, возможно что это действительно следы зубов крупного пресмыкающегося. Есть некоторые сходства с прикусом аллигатора, но характер раны, её полукруглая форма характерны более для укуса крупной змеи. Ты доволен?

Николай потер руки и спросил:

— Это не след зубов, например, акулы?

— Нет, определенно нет. Но, тем не менее, Коля. Все это ерунда. Нет в Черном море никаких морских змеев, и ты знаешь это не хуже меня. Не существует лох-несских чудовищ, мегалодонов и ихтиозавров. Где вообще взяли этого дельфина?

— Браконьеры достали.

— Ты говорил с ними? Может это просто розыгрыш какого-нибудь умника?

— Говорил, Паша, говорил. Браконьеры напрочь лишены чувство юмора такого рода. Вот багром под ребра подцепить, или пивной кружкой башку проломить — это по-ихнему.

— Ну и что они тебе сказали?

— Ничего толком. Место могут указать только приблизительно. Глубины там восемьдесят-сто метров. Они подняли сеть, край которой был оборван. Возле самого края и находился этот дельфин. Они считают, что сети оборвали конкуренты…

— Ты же считаешь по другому… Слушай, я не специалист, но восемьдесят метров для афалины — по-моему глубоковато. Ты еще кому-нибудь показывал?

— Да все уже видели. Рефкамера вот на ладан дышит. С этими отключениями электроэнергии… Чувствую, пропадет экземпляр.

Павел вздохнул, выпил холодный чай и поморщился.

— Еще раз прошу тебя, Коля. Брось эту ерунду. Я могу ошибаться, и следы эти могут быть от чего угодно. Любое стечение обстоятельств.

Николай задумчиво покивал и тихо проговорил:

— Понимаешь, Паша… В пятьдесят девятом году, когда я был еще совсем пацаном, один местный грек, Статырос, вышел в море по тихой погоде на баркасе проверить крючья. И вернулся через двое суток. Ослабевший, едва живой. И без ноги. Ему спасли жизнь, хотя он и потерял очень много крови. После этого он прожил еще лет двадцать. Я часто видел, как он часами стоит на скале, опершись на костыли, и высматривает что-то в море. Он так и не сказал никому, где потерял ногу. Вот еще. Три года назад в Феодосии ушел на море и не вернулся майор, спортсмен-пловец, кандидат в мастера спорта. Его нашли у нас, в балке, спустя неделю. Без обеих ног. Я тебе могу еще назвать на вскидку с десяток случаев, когда люди пропадали без вести в районе Карадага.

— В любом курортном городе, Коля, тебе могут назвать сотни подобных случаев. И морские чудища здесь не причем. А причем — катера, лодки с моторами и водка. Ты ведь биолог, мне ли тебе рассказывать, какова вероятность того, что в окрестностях заповедника болтается монстр. Один, понимаешь, о популяции я вообще молчу. Да ведь это Черное море, Коля… Исхоженное вдоль и поперек. Выглянь сейчас — и ты увидишь как минимум два судна на траверзе. Это не Богом забытый архипелаг в Тихом, и не глубины Атлантики. Здесь все как на ладони. Водись в наших краях какой-никакой неведомый зверь — он был бы давно замечен, отловлен и классифицирован. Так что, брось заниматься ерундой и пошли ко мне. Коньяку может выпьем…

— Спасибо, Паша, не пью я. Ты же знаешь. Как в армии каким-то пойлом отравился — с тех пор ни капли… Да и голова что-то разболелась. — Николай потер виски ладонями. — Но ведь должно быть этому какое-то объяснение. Должно быть. Может тварь не такая уж и большая. И популяция голов в двести. Метаболизм замедленный, режим питания — один-два раза в полгода. Ареал обитания ограничен. Скажем — подводные гроты… Ведь может быть такое? Паша, ведь это возможность открыть новый вид. Новый, понимаешь?

— Да-да… Попасть в учебники и энциклопедии… Понимаю, амбиции. Тебе надоело возится со своими моллюсками? Коля, у тебя работа в завершающей стадии. Ты доказал возможность выращивания дальневосточной устрицы, последний шаг — и ты на коне! Если ты сейчас раструбишь повсюду о своей находке — простыми смешками за спиной дело не обойдется. Если слухи дойдут до пердунов из академсовета — тебе припомнят все. Все, Коля. И статью твою припомнят, и высказывания все неосторожные, и брата твоего, сбежавшего в славный город Сиэтл, припомнят. И тогда — конец твоей карьере.

Павел замолчал, встал с кресла и направился к выходу. Николай тяжело вздохнул и поднялся следом. На столе резко зазвонил телефон. Николай нашарил в темноте трубку.

— Алло… Свирин слушает.

Павел остановился у дверей, прикурил сигарету и прислушался к квакающим звукам из трубки. Николай дослушал, и пробормотал:

— Сейчас еду, конечно… Еду…

Он швырнул трубку на стол и бросился к дверям. Павел посторонился и с тревогой глядя на друга спросил:

— Коля, что-то случилось?

Николай остановился на пороге и пробормотал:

— Внучка, Верочка… Потерялась. Не могут найти…

К обеду дождь прекратился, но по разбитой дороге стекал вниз неиссякающий поток грязной воды вперемешку с мусором. Павел остановил машину и задумчиво посмотрел вверх. Ехать почему-то не хотелось, но оттягивать дальше он уже не мог. Отпуск подходил к концу, впереди его ждала длительная командировка в одну из жарких стран Азии, и другой возможности в ближайший год-два могло и не представится. Павел закурил, положил руки на руль и надолго задумался. Из оцепенения его вывел гудок клаксона. Павел глянул в зеркало. Сзади моргал противотуманками микроавтобус. Павел включил зажигание и пополз на первой в гору. "Опель" нещадно кидало на выбоинах, видно было, что дорогой этой уже давно никто не пользовался по назначению. У облезлых грязно-зеленых ворот он остановил машину, вышел и постучал в калитку. Старый орех над его головой задумчиво шуршал пожелтевшей листвой, роняя вниз холодные капли. На стук никто не отозвался. Павел толкнул калитку и вошел в грязный замусоренный двор. В распахнутых воротах гаража громоздились какие-то ящики, старые матрасы, пустые бутылки. Машины в гараже не было. Павел поднялся по ступенькам к дому и громко постучал в дверь. Потом повернулся к открытой форточке и крикнул:

— Коля! Ты дома?

Внутри послышались шаркающие шаги. Заскрипели половицы, занавеска на двери отдернулась, показалось небритое полное лицо с набрякшими мешками под слезящимися глазами. Щелкнул засов.

— А… Это ты… Заходи.

Павел сделал шаг назад. Сутулый неопрятный толстяк в потертых вельветовых штанах так мало напоминал его бывшего коллегу, что Павел даже прикусил губу.

— Коля? Что с тобою?

Николай хмуро ухмыльнулся, поскреб нечистую щетину и махнул рукой, приглашая в дом.

— Заходи, Паша, заходи. Я тут это… Немного засрался… Все руки не доходят порядок навести.

Вслед за другом Павел осторожно вошел в дом. В нос ему ударил кислый смрад перегара. В доме царил полный бардак. Повсюду громоздились целые штабеля бутылок, среди мусора валялись книги и дурно пахнущие объедки. Николай кряхтя уселся на грязную постель. Перед ним на табурете стояла початая бутылка водки, тарелка с какой-то серой кашей и стакан.

— Выпьешь?

Павел отрицательно покачал головой, наклонился и поднял с пола книгу и глянул на переплет. Потом повернулся к Николаю.

— И давно ты так?

— Что так?

— Ты ведь не пил раньше. И где Мария?

Николай махнул полстакана водки, поковырялся вилкой в каше и сипло проговорил:

— Машка к сыну уехала. В Красноярск. Не хочу, говорит, жить с забулдыгой. И ну ее…

Павел скинул со стула старые газеты и присел.

— Понятно. Из всего этого я могу сделать вывод, что ты все-таки сунулся в Москву со своим чудовищем. И поперли тебя отовсюду, как могли… Так?

— Эх, Паша… Какие, мать его, чудовища-мудовища… Ну сунулся… А работу мне зарубили и так. Аспирантик там еще какой-то меня подсидел… А еще и Верка… Внучка моя… Ну, ты же помнишь… Так и не нашли ее. Хоронили пустой гробик. Я тогда на поминках и запил по-черному. Видишь — до сих пор остановится не могу. "Волгу" продал… Да и дом, продам к ебене-фене… Не нужен он мне. На работу вот устроился, в пансионат, сторожем. Там и жить буду.

— Ты ведь ученый, Коля… Доктор наук. Бросай пить, а я похлопочу — пойдешь ко мне, в институт, я тебе должность какую-нибудь подберу. Пойдешь? — Павел внимательно посмотрел на друга. Николай хрипло засмеялся. Смех перешел в глубокий кашель.

— Не-а… Паша, не надо хлопот. Не стою я этого. Как был все жизнь бездарем — так и помру. Эдик вон из Америки письмо прислал. На английском! Ты понял, падла какая… Братец, хер ему за шиворот… Может Коля, тебе денег прислать? Может шмоток? Мудила… Сынок вот, тоже все переживает… И зять, е-мое, и тот переживает… А я не хочу никуда, Паша. Не хочу. Оставьте вы все меня в покое. Дайте уже мне сдохнуть…

Павел поднялся, отряхнул брюки и не прощаясь вышел во двор. Николай проводил его глазами, потом ткнулся небритой щекой в грязную наволочку и зарыдал.

Барабан лебедки скрипел тонко и нудно. Груза грохотали по пайолам, Гиба со Шрамом в четыре руки откидывали пустые сети. Молдаван подхватил багром небольшого лисенка и швырнул его в полупустой ящик. Затем хмуро оглядел кучку выпотрошенной рыбы и сказал, обращаясь к Гибе.

— Валер, сколько там еще лавы?

Гиба глянул на смычку и зло бросил:

— Два конца еще. Полный голяк. Опять пустые.

Молдаван облокотился об борт и глянул в воду.

— Не пойму ни фига… Погода что надо… Юго-запад вторую неделю дует. Бля, где же рыба?

Рыбаки подняли груза, Шрам остановил лебедку. Гиба снял перчатки и закурил.

— Сука, я уже в магазин полторы сотни должен. Слушай, Семен, нет здесь рыбы, к проливу пошла. Может все-таки на маяке высыпимся?

— Ага… Там еще и сети снимут… Пойдем южнее, возьмем лесочные, на пиленгаса посыплем.

Молдаван продолжал хмуро пялиться в воду. Баркас плавно покачивался на легкой волне. Шрам выглянул из рубки и прокричал:

— Ну, что? Снимаемся?

Молдаван кинул бычок в воду, проводил его взглядом и замер. В зеленой глубине под баркасом медленно извивалась черная тень.

— Эй, Семен! Ну что, двигаем?

Молдаван, не отрывая взгляда от скользящего под баркасом чудовища, медленно встал и пошатываясь двинулся в рубку. Облокотившись об штурвал, он поднес дрожащими пальцами незажженную сигарету ко рту и попытался затянутся. Потом, словно опомнившись, бросил сигарету под ноги, вдавил пальцем кнопку пускача и крутанул штурвал.

Баркас подпрыгнул, на корме загремели бочки. Семен стиснул зубы так, что потемнело в глазах. В дверь сунулся ошарашенный Гиба.

— Ё! Что это было, Семен?

Молдаван оглянулся назад. В белой пене, взбитой винтом, мелькнула красная полоса.

— Ничего, Валера, ничего… Уже ничего…

Глоссарий:

"Катран" — черноморская акула, является промысловой рыбой

"Кот", "лиса" — морской кот, морская лиса, разновидности скатов, обитающих в Черном море, также являются объектом промысла.

"Колючий" — так черноморские браконьеры называют рыб осетровых пород, осетра, белугу, севрюгу. Лов этих рыб запрещен, вплоть до уголовного наказания

"Пиленгас" — рыба семейства кефалевых, обитает в прибрежной зоне. Является промысловой.

"Пистон" — маленький осетр, до килограмма.

"Ахан" — морские сети, с ячеей от 80 до 120 мм, высотой 2.5–3 метра.

"Лава" — связанные между собой аханы. Длина лавы обычно составляет километр.

"Сай" — песчаная или галечная банка, идущая вдоль береговой линии, с глубинами до 20–30 метров.

Content

Андрей Борисович Гальперин
Из глубины

Глоссарий: